Практически целые сутки Элизабет провела в напряжении, в ее голове то и дело роились мысли, одна другой хлеще. Девушка вспоминала глаза-рентгены Конрада Вейна, его абсолютно неуместную фразу про лед, и буквально каждую минуту ждала, что старший физиолог потребует у нее каких-либо объяснений. Но доктор поступил гораздо хитрее: он просто начал присутствовать в расписании куратора Коваль.

Утром Элизабет открыла свой рабочий планшет и обнаружила, что напротив трех из пяти процедур пациента из палаты номер семь появилась небольшая красная пометка: «Контролирующий супервизор: К. Вейн». Это был классический метод «Апейрона». Здесь за сотрудниками, позволившими себе какую-то вольность, не вписывающуюся в устав центра, начинали наблюдать с такой интенсивностью, что человек со временем ломался сам. Элизабет поняла, что ее микроскопическая трещина в броне незамедлительно привлекла к себе внимание. И теперь ей предстояло доказать системе, что она все еще безупречна.

Куратор Коваль потратила десять минут, чтобы затянуть волосы в самый тугой пучок, на который была способна. Она смотрела в зеркало и повторяла про себя, как заклинание: «Никаких излишних разговоров. Никаких отклонений от устава. Ты — куратор, работающий с пациентами. Все остальное — токсин». В десять тридцать утра она шла по коридору к малому Атриуму, где должна была состояться обязательная еженедельная групповая сессия. Доктор Вейн словно из ниоткуда материализовался рядом с ней.

— Надеюсь, вы подготовили свои графики, Элизабет, — произнес старший физиолог, не глядя на нее. Его руки были заложены за спину, а походка излучала хозяйскую уверенность. — Групповая терапия — это тонкий процесс. Нам важно показать новым пациентам, каких результатов добились те, кто уже прошел экватор курса «Нулевой токсин».

— Все данные синхронизированы с главным экраном зала, доктор Вейн, — сухо отчеканила Элизабет. Ее браслет ровно светился зеленым, девушка потратила половину ночи на дыхательные практики, чтобы снизить свой базовый кортизол до минимума.

— Замечательно. И, да, Элизабет… — Вейн чуть замедлил шаг перед прозрачными дверями Атриума и скосил на нее глаза. — Постарайтесь сегодня не переутомляться. Вы выглядите слишком… бледной. Клинике нужны стабильные кураторы.

— Я в полном порядке, — куратор Коваль выдержала его взгляд, даже не моргнув. — Спасибо за заботу.

Они вошли в зал. Малый Атриум был спроектирован так, чтобы вызывать чувство абсолютного покоя. Кресла-реклайнеры из белой эко-кожи были расставлены идеальным кругом, в центре находился небольшой био-камин, в котором горело синтетическое пламя, не выделяющее тепла, но создающее гипнотический визуальный эффект.

Пятеро VIP-пациентов уже заняли свои места. Среди них был Маркус Гейл, тот самый логистический магнат, который теперь спал по восемь часов и пил смузи из сельдерея, лица еще троих Элизабет видела в финансовых сводках. Пятым был Залман. Он сидел в кресле, но не откинувшись на спинку, как остальные, а с идеально прямой осанкой. Его руки покоились на подлокотниках, пальцы были переплетены в сложный геометрический замок. Мужчина смотрел на искусственный огонь в камине с явным скепсисом.

Когда Элизабет вошла, он поднял глаза и их взгляды встретились на долю секунды. Девушка почувствовала, как внутри все предательски сжалось, вспоминая вчерашнюю ледяную воду в купели и его горячие руки. Но она мгновенно отвела взгляд, сделав лицо непроницаемым. Элизабет прошла мимо него, обдав холодом, и села на стул рядом с доктором Вейном, открыв свой планшет. Залман едва заметно нахмурился, считав ее реакцию. Закрытая поза, избегание зрительного контакта, учащенное моргание… Он перевел взгляд на Вейна, сидящего рядом с куратором, и его глаза потемнели.

— Доброе утро, господа, — Конрад Вейн начал сессию своим профессиональным баритоном. — Сегодня мы поделимся нашими победами над хаосом.

Первые двадцать минут прошли по стандартному сценарию «Апейрона». Маркус Гейл долго и восторженно рассказывал о том, как вчера смог посмотреть новости о падении акций своей компании и не почувствовать ровным счетом ничего. Другая пациентка хвасталась тем, что забыла, когда в последний раз плакала. Это был пугающий парад людей, которые гордились своей внутренней пустотой. Элизабет методично ставила галочки в их картах, стараясь не вслушиваться.

В какой-то момент Вейн наклонился вперед, опершись локтями на колени, и посмотрел на Залмана.

— Мистер Левин, — произнес старший физиолог, в его голосе появилась покровительственная насмешка. — Вы с нами уже четыре дня, мои поздравления! И вы наш… самый нестандартный гость. Скажите, вы уже начали ощущать благотворное влияние «Нулевого токсина»? Ваш разум уже не цепляется за те хаотичные паттерны, которые ваш многоуважаемый отец просил нас вычистить?

В зале повисла напряженная тишина, остальные пациенты перевели взгляды на Залмана. Элизабет сжала стилус так сильно, что пластик жалобно заскрипел. Она знала, что Вейн делает это специально, он провоцировал Залмана. Ждал, что тот сорвется, начнет говорить о векторах и энтропии, чтобы потом с полным правом отправить его в изолятор на медикаментозное стирание. И Вейн краем глаза следил за Элизабет, ожидая, что она бросится защищать своего пациента.

Залман молчал несколько долгих секунд, после чего перевел взгляд с искусственного огня на доктора Вейна.

— Вы используете термин «вычистить», доктор, это подразумевает наличие грязи. Мой отец считает мой способ мышления грязью, потому что он не приносит прямых дивидендов. А вы просто боитесь того, чего не можете измерить своими примитивными алгоритмами.

Старший физиолог снисходительно улыбнулся.

— Мы можем измерить все, мистер Левин. И ваши алгоритмы, это просто химический дисбаланс. Гипертрофированная нейронная активность, которая мешает вам стать нормальным для общества человеком. Мы здесь, чтобы упростить ваш код, сделать вас понятным и эффективным. Неужели вам хочется оставаться «поломанным»?

Это был удар ниже пояса. Элизабет почувствовала, как по ее венам прокатывается волна обжигающего гнева. Вейн сидел здесь, в своем дорогом костюме, и называл этого невероятного человека «поломанным», просто потому что не мог его понять! На ее запястье диод предупредительно мигнул желтым. Вейн тут же скосил глаза на руку девушки, его губы тронула торжествующая полуулыбка. Но Залман тоже увидел этот сигнал. Он видел и то, как напряглись побелевшие костяшки пальцев Элизабет, и он не позволил Вейну выиграть эту партию.

Залман не стал спорить. Мужчина откинулся на спинку кресла и сложил руки домиком на уровне груди.

— Я не боюсь упрощения кода, доктор Вейн. Знаете, не так давно я проводил один эксперимент. Я понял, что даже в абсолютно закрытой системе, где температура искусственно занижена до критических пределов, можно найти аномальный источник тепла. Представляете?

Элизабет замерла, воздух в ее легких на мгновение перестал циркулировать.

— И что же это за источник? — Вейн приподнял бровь, думая, что пациент снова ушел в свои околонаучные дебри. — Очередная ваша метафора?

— Что вы, это физический факт, — голос Залмана стал глубже и бархатистее. Он продолжал смотреть на Вейна, его интонация была гипнотической. — Этот источник тепла пытается замаскироваться под окружающую среду, чтобы система его не уничтожила, тратит всю свою энергию на то, чтобы казаться холодным. Но когда ты соприкасаешься с ним… то понимаешь, что ради сохранения этого тепла стоит нарушить любые законы термодинамики.

Старший физиолог закатил глаза и хмыкнул, записывая что-то в свой планшет.

— Романтизация энтропии, мистер Левин, все с вами понятно. Типичный симптом вашей стадии. Мы скорректируем вам дозировку лекарств.

Но Элизабет не слышала Вейна. Ее сердце колотилось где-то в горле. Залман только что, при всех, глядя в глаза доктору, признался девушке в том, что она для него — нечто большее, чем просто куратор. И он сделал это на языке, который Вейн посчитал «симптомом». Диод на руке Элизабет мигал желтым с пугающей скоростью. Девяносто пять ударов. Ей нужно было срочно что-то сделать, иначе Вейн все поймет! Нужно было ответить Залману на его языке, чтобы успокоить систему и показать доктору, что она все контролирует.

Элизабет глубоко вдохнула, закрыла глаза на секунду, а затем повернулась к Залману. Ее лицо сейчас было маской из непроницаемого льда.

— Но вы забываете главное правило закрытых систем, мистер Левин, — Элизабет произнесла это так ровно и профессионально, что Вейн заинтересованно посмотрел в ее сторону. — Любые аномальные источники тепла рано или поздно вычисляются алгоритмами. Их изоляция — лишь вопрос времени. Если источник не хочет быть уничтоженным, ему придется адаптироваться и не привлекать внимания.

Залман медленно перевел взгляд на девушку. В его глазах вспыхнуло восхищение. Она поняла его шифр и приняла правила игры. Элизабет тем самым словно сказала ему: «Вейн следит за нами. Будь осторожен, иначе нас обоих уничтожат».

— Адаптация требует времени, куратор Коваль, — Залман чуть склонил голову, пожимая плечами. — Но вы абсолютно правы. Разумный исследователь не станет привлекать внимание к анализируемому источнику на открытом пространстве. Он найдет… слепую зону.

Групповая терапия закончилась через десять минут. Конрад Вейн, удовлетворенный тем, что Элизабет «поставила пациента на место», покинул зал в хорошем настроении. Девушка осталась одна, собирая планшеты. Ее руки дрожали, но браслет, обманутый небольшой словесной дуэлью, светился зеленым. Уже абсолютно бессмысленно было спорить с тем фактом, что Залман Левин превратил ее страх в самое захватывающее интеллектуальное противостояние в ее жизни.

Остаток дня прошел как в тумане. Элизабет избегала VIP-сектора, поручив вечерний обход палаты номер семь Саре, сославшись на необходимость заполнения архивов. Она знала, что Вейн проверит логи, и хотела показать ему идеальную статистику. В девять вечера, когда клиника погрузилась в мягкий мелатониновый свет, Элизабет сидела за терминалом в ординаторской. Девушка открыла личную почту на планшете, чтобы в очередной раз проверить баланс счета, с которого уходили деньги в хоспис Сиэтла. Но вместо банковской выписки на экране мигало единственное сообщение. Отправитель был скрыт, а само письмо состояло из одной строчки, написанной зеленым шрифтом, похожим на системный код.

«Вектор 007. Координаты: Сектор D, минус второй уровень. Серверная 4. Время: 23:00. Вероятность визуального контроля: 0 %».

Элизабет на мгновение замерла после чего устало выдохнула. Залман! Он взломал внутренние сервера клиники. Снова. Девушка судорожно оглянулась по сторонам. В ординаторской никого не было. Элизабет быстро удалила сообщение, но координаты уже отпечатались в ее памяти пылающими цифрами. Что Залману Левину понадобилось среди ночи в серверной? И зачем он отправил письмо с этими координатами на ее рабочую почту?

Сектор D находился в самом низу комплекса, глубоко под землей. Там располагалось «сердце» Апейрона — квантовые компьютеры, которые обрабатывали терабайты данных с браслетов пациентов, камер наблюдения и медицинских сканеров. Доступ туда имели только инженеры высшего звена, и кураторам, а уж тем более и пациентам, там делать было абсолютно нечего. Это было безумие! Если ее поймают там ночью, увольнением она не отделается — это тянуло на промышленный шпионаж! Но любопытство девушки в итоге взяло верх над осознанностью.

В без пяти минут одиннадцать вечера Элизабет, одетая в темную толстовку поверх униформы, бесшумно спускалась по технической лестнице. Она миновала посты охраны, используя служебные коридоры для прачечных дроидов. С каждым шагом вниз температура воздуха падала, а тишина сменялась нарастающим низкочастотным гулом. Дверь в серверную номер четыре была массивным куском бронированной стали. Элизабет подошла к панели доступа. Ее ключ-карта младшего куратора не должна была здесь работать, но когда она приложила запястье к сканеру, диод на панели мигнул зеленым, и тяжелая дверь с тихим шипением отворилась. Похоже, Залман не остановился на одном лишь взломе рабочих почт, но еще и переписал коды доступа.

Элизабет шагнула внутрь, и дверь мгновенно закрылась за ее спиной, отрезая ее от остального мира. Помещение было огромным. Ряды черных металлических стоек уходили вдаль, мигая тысячами синих и зеленых индикаторов. Здесь было холодно, не больше пятнадцати градусов, повсюду стоял монотонный гул систем охлаждения. Для обычного человека это место казалось бы неуютным и давящим на мозги, но Элизабет знала, что для Залмана этот ровный гул кулеров был лучшей мелодией на свете.

Она пошла вдоль рядов, кутаясь в толстовку.

— Мистер Левин? — тихо произнесла девушка, оглядываясь по сторонам. — Залман? Вы здесь?

— Температура пятнадцать целых и две десятых градуса, уровень влажности — сорок процентов. Идеальные условия для работы процессоров, не так ли? — Элизабет резко обернулась и опустила глаза. Залман сидел на полу, в узком проходе между двумя работающими серверами. В синем свете индикаторов его черты лица казались высеченными из темного мрамора. Встретившись взглядом с девушкой, он добавил, чуть тише: — И для нас.

— Как вы сюда попали? — Элизабет подошла ближе, ее голос дрожал от адреналина. — Какой кошмар, если доктор Вейн проверит камеры…

— Камеры в Секторе D сейчас транслируют зацикленную запись пустого коридора, которую я скопировал из архива за прошлую неделю, — спокойно ответил Залман, после чего похлопал ладонью по полу рядом с собой. — Садитесь, Элизабет. Не бойтесь, здесь нет ни доктора Вейна, ни Сфорцы.

Элизабет неуверенно опустилась на прохладный пол рядом с ним.

— Зачем вы… точнее, зачем мы здесь? — спросила она, отрешенно глядя на мигающие лампочки серверов.

— Потому что здесь находится слепая зона, — Залман кивнул на левое запястье девушки. — Эти серверы генерируют колоссальное электромагнитное поле. Оно не отключает браслеты «Нейро-Синтез», но создает помехи в передаче данных. Пакеты информации уходят на главный пульт с задержкой в сорок минут и приходят в виде усредненных значений. Хотите проверить?

Залман медленно протянул руку, после чего взял ее ладонь, переплел свои длинные пальцы с ее пальцами и положил их сцепленные руки себе на колено. Элизабет едва не задохнулась от такого внезапного жеста. Браслет на ее руке мгновенно вспыхнул ярко-желтым светом. Девяносто ударов, сто, сто пять! Девушка инстинктивно попыталась вырвать руку, ожидая воя сирен, ожидая, что двери откроются и ворвется охрана.

— Т-с-с, — Залман удержал ее ладонь, его голос был низким и обволакивающим, как гул кулеров. — Смотрите.

Желтый диод продолжал мигать, словно лампочка на дискотеке. Пульс Элизабет зашкаливал от близости, от страха, от того, как большой палец мужчины медленно и успокаивающе поглаживал ее кожу. Но сирена не выла и охрана не бежала. Система была слепа.

— Видите? Данные не уходят, — прошептал Залман, глядя на ее светящееся запястье. — Алгоритм Сфорцы думает, что мы находимся в состоянии абсолютного покоя.

Мужчина поднял глаза на Элизабет. В полумраке серверной они были невероятно близко друг к другу.

— Вам больше не нужно прятать свой источник тепла, Элизабет. Здесь вы можете звучать на своей настоящей частоте. Пусть этот трекер горит желтым, да пусть хоть горит красным, если захотите. Я не дам системе вас услышать.

Элизабет осознала, что она не считает свои вдохи и выдохи. Куратор Коваль позволила своему сердцу биться так быстро, как оно этого хотело. В окружении холодных машин и мигающих лампочек, в самом центре стерильной клиники, она почувствовала себя пугающе живой. Гул кулеров в серверной обволакивал их, создавая непроницаемый кокон из звука и прохладного воздуха. Рука девушки все еще покоилась в руке Залмана. Желтый свет от ее браслета отбрасывал на их сплетенные пальцы тревожные блики, но страх постепенно уходил, сменяясь пьянящим, почти головокружительным чувством свободы. Элизабет посмотрела на Залмана. В этом полумраке, лишенном клинической белизны, он казался другим. Исчезла та пугающая напряженность, с которой он ходил по коридорам «Апейрона». Здесь, среди машин и терабайтов информации, он был в своей стихии и был абсолютно расслаблен.

— Вы рискуете всем, делая это, Залман, — тихо произнесла Элизабет, нарушая тишину. — Взлом камер, задержка пакетов данных… Если Сфорца обнаружит следы вашего кода в системе безопасности, он не просто отправит вас в «Детокс». Он передаст вас отцу с диагнозом, который позволит запереть вас в психиатрической клинике до конца жизни! Вы же понимаете это?

Залман не отнял руки. Он чуть повернул голову, разглядывая лицо девушки, словно читал карту звездного неба.

— А что такое риск? По своей сути, это вероятность наступления негативного события, умноженная на масштаб последствий, — спокойно, как преподаватель на лекции, ответил он. — Вероятность того, что Сфорца найдет мой код, стремится к нулю. Его программисты используют базовые алгоритмы шифрования третьего поколения. Я вас умоляю, Элизабет, это как пытаться защитить банк амбарным замком. А что касается последствий…

Пациент седьмой палаты сделал короткую паузу, и его большой палец медленно прошелся по внутренней стороне ее запястья. Элизабет невольно вздрогнула от этого прикосновения. Пульс снова подскочил, заставляя браслет мигать еще интенсивнее.

— Мой отец уже считает меня сумасшедшим. Для него сумасшествие — это все, что не конвертируется в прибыль. Я не хочу становиться нормальным по его стандартам. И уж точно не позволю Альдо Сфорце переписать мою личность, чтобы я стал удобным. Так что, с математической точки зрения, я не рискую ничем, чего бы у меня уже не отняли.

Элизабет почувствовала, как у нее сжимается сердце. Она всегда думала, что богатые и гениальные люди вроде него неуязвимы, что их жизнь, это череда побед. Но Залман Левин был так же заперт в клетке чужих ожиданий, как и она сама. Разница была лишь в том, что ее клетка была построена из страха и долгов, а его — из миллиардов долларов и неспособности мира принять его уникальность.

— Доктор Вейн не отстанет, — Элизабет перевела тему, потому что обсуждать его уязвимость ей было слишком больно. — Будет искать повод. Сегодня на терапии он ведь специально пытался вас спровоцировать. И будет делать это снова.

— Не нужно меня пугать этой предсказуемой переменной с узким кругозором, — криво ухмыльнувшись, Залман хмыкнул. — Доктор Вейн действует по алгоритму хищника, который ищет слабую жертву. Он считает, что вы — легкая мишень.

Элизабет опустила глаза.

— И он прав. Я куратор, который не справляется. Я реагирую на вас, нарушаю дистанцию… Рано или поздно мой браслет или мое лицо выдадут меня. У меня не получается лгать так искусно, как это делаете вы.

— Вы недооцениваете себя, — Залман чуть подался вперед, синий свет индикаторов серверов отразился в его глазах. — Вы годами лгали всему миру, притворяясь идеальной и безэмоциональной. Обманывали систему «Апейрона» каждый день, пряча свою боль из-за брата за зеленым диодом. Да вы гениальная лгунья, Элизабет! Может вы пытаетесь спрятать не боль, а нечто иное? Я… могу понять. Новые уравнения всегда сбивают с толку.

Элизабет затаила дыхание.

— Что за новые уравнения? — ее голос сорвался на шепот. Залман смотрел на девушку долгие несколько секунд, в этом взгляде было нечто глубокое и пугающее, отчего у куратора Коваль по спине пробежала дрожь. Вздохнув, мужчина отвел взгляд в сторону.

— В физике существует понятие квантовой запутанности, — голос Залмана опустился до низкого вибрирующего баритона, который пробирался прямо под кожу Элизабет. — Это явление, при котором две частицы оказываются связанными так сильно, что изменение состояния одной мгновенно отражается на состоянии другой. Даже если они находятся на разных концах вселенной.

Залман отпустил ее руку, но лишь для того, чтобы поднять ладонь и едва ощутимо, самыми кончиками пальцев коснуться щеки девушки. Элизабет инстинктивно подалась навстречу этому прикосновению, прикрыв глаза. Ее браслет вспыхнул оранжевым, что уже предшествовало красной сирене. Но здесь, в слепой зоне, это не имело никакого значения.

— Вы вошли в мою палату четыре дня назад, куратор Коваль, — прошептал Залман, его пальцы медленно скользнули по ее скуле, заправляя непослушную прядь волос ей за ухо. — С тех самых пор моя система не может вернуться в состояние равновесия. Когда ваш пульс учащается, мой мозг фиксирует это как сбой в собственной работе. Когда доктор Вейн пытается причинить вам вред, у меня едва ли не возникает иррациональная потребность уничтожить его физически.

Он наклонился еще ближе, от чего Элизабет зажмурилась, боясь даже открыть глаза.

— Это не просто выброс окситоцина, который так ненавидит Сфорца, — продолжил Залман, его губы оказались в миллиметре от уха девушки. — Окситоцин — всего лишь химическая реакция, длящаяся несколько минут. То, что происходит между нами… это изменение фундаментальных законов моей личной физики. Хочу сказать, вы стали моей гравитацией, Элизабет.

Куратор Коваль все же открыла глаза. В ее груди бушевал шторм, который не смог бы подавить ни один дыхательный протокол в мире. Этот человек с сознанием машины, человек, который не понимал концепции счастья, только что практически признавался ей в своих чувствах на языке квантовой механики. И это было самое красивое признание, которое Элизабет когда-либо слышала. Она подняла руки и неуверенно, дрожащими пальцами коснулась его плеч. Ткань его футболки была мягкой, а мышцы под ней — твердыми как камень. Залман замер. Для него, страдающего от сенсорных перегрузок, любое прикосновение обычно было сродни удару тока. Но сейчас он не отстранился, а ждал. Позволял ей нарушить его границы.

— Законы гравитации работают в обе стороны, Залман, — прошептала Элизабет, глядя в его глаза. — Вы тоже притягиваете меня. И я… очень боюсь того, что произойдет, когда эти частицы столкнутся.

— Столкновение неизбежно, — снова наклонившись ближе к девушке, едва слышно произнес Залман. — Вопрос лишь в том, сколько энергии выделится в процессе.

Он не стал больше ждать. Его руки обхватили лицо Элизабет, большие пальцы легли на скулы, а затем он поцеловал ее. Как человек, который долго изучал объект, анализировал каждую переменную, и теперь, наконец, получил доступ к самому ядру. Залман целовал Элизабет с той же пугающей концентрацией, с которой он делал все в своей жизни. Исследовал ее вкус, температуру ее губ, то, как ее дыхание сбивается и становится рваным. Элизабет ахнула прямо в его губы, ее руки инстинктивно скользнули по его плечам, зарываясь в светлые, чуть вьющиеся волосы на затылке. Мир вокруг перестал существовать. Не было никакого «Апейрона», не было долгов, не было Сфорцы и его проклятых идеальных алгоритмов. Были только горячие губы Залмана, его сильные руки, прижимающие ее к себе, и этот безумный электрический разряд, пробивающий насквозь.

Трекер на запястье куратора Коваль истерично взорвался ярко-красным светом.

Пульс: 130 ударов. Уровень окситоцина: критический. Уровень адреналина: критический. Статус: Эмоциональный срыв.

Но в слепой зоне серверной этот красный свет был просто красивой гирляндой, освещающей их лица. Система уже буквально кричала о помощи, но ее крик тонул в гуле мощных кулеров. Залман оторвался от губ девушки, тяжело дыша. Впервые за все время их знакомства Элизабет увидела, что его собственный контроль дал трещину. Зрачки были расширены так сильно, что радужки почти не было видно. Залман посмотрел на ее мигающий браслет и хрипло усмехнулся.

— Ого, да вы горите, куратор Коваль.

— На себя посмотрите, мистер Левин, — пробормотала Элизабет, прижимаясь лбом к его лбу, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. — Что мы будем делать? Если Вейн… Или, что хуже, Сфорца…

Залман закрыл глаза на секунду, восстанавливая аналитические способности своего мозга.

— Вейн не проблема, он всего лишь симптом. А вот болезнь — это сам «Апейрон».

Мужчина отстранился чуть назад, удерживая Элизабет за плечи.

— Альдо Сфорца создал эту систему, чтобы контролировать мир через тех, кто им управляет, — Залман кивнул в сторону работающих серверов. — Миллиардеры, политики… они приезжают сюда и добровольно отдают ему ключи от собственных мозгов. Он стирает их привязанности, делает их безжалостными, идеальными машинами для зарабатывания денег. А взамен получает их лояльность и инвестиции. Это фабрика социопатов, Элизабет. И я не позволю им сделать то же самое со мной.

Мозаика в голове Элизабет начала постепенно складываться. Она видела, какими пустыми становились пациенты. И помнила, как Вейн и Сфорца всегда радовались этой пустоте.

— Но вы заперты здесь, — с ужасом прошептала девушка. — Ваш отец подписал контракт на сорок дней! Если вы попытаетесь уйти до завершения курса, алгоритм активирует протокол распада…

— Алгоритмы пишут люди. А значит, и переписать их могут другие люди, — Залман бросил взгляд на черную стойку главного квантового компьютера, возвышающуюся в центре зала. — Но на это тоже требуется время. А еще мне нужен доступ к терминалу более высокого уровня, чем тот термостат в моей ванной. Я могу взломать их сеть, могу отключить все браслеты.

Элизабет вздрогнула.

— Если вы отключите браслеты, система рухнет. Пациенты начнут чувствовать все то, что в них подавляли неделями. Это будет полнейший хаос!

— Это будет жизнь, Элизабет. Та самая жизнь, которую Сфорца называет «токсином», — Залман посмотрел ей прямо в глаза. — Но я не смогу провернуть это все в одиночку. В течение дня мой доступ ограничен палатой и зонами отдыха. Мне нужен кто-то, кто может перемещаться по клинике. Кто-то, чьи отпечатки пальцев есть в базе данных персонала.

Залман не просил ее о помощи напрямую, он давал девушке выбор. Элизабет посмотрела на свой красный браслет. Если она согласится, то станет соучастницей саботажа грандиозных масштабов. Если их поймают, ее отправят в тюрьму, и Ганс останется без поддержки. Но если она откажется… Залмана рано или поздно отправят в «Детокс». Они выжгут химией этот невероятный мозг, сотрут его уникальность и сделают из него очередного Маркуса Гейла — пустую оболочку, радующуюся зеленой лампочке на руке. Элизабет вспомнила, как отец ломал мебель в их доме. Да, хаос эмоций разрушает жизнь. Но стерильная пустота «Апейрона» убивает ее еще быстрее!

Элизабет подняла взгляд на Залмана. Ее страх никуда не делся, он все еще бился пульсом в висках. Но сейчас этот страх не парализовывал ее, а наоборот, придавал ей силы.

— Мне понадобится план этажей, — голос девушки был тихим, но полным уверенности. — И мне нужно знать, что мы будем делать с доктором Вейном. Завтра у нас совместный осмотр. Если он вдруг решит, что мы…

— Дадим ему то, что он хочет увидеть, — Залман хищно улыбнулся. — Подарим иллюзию победы. Вы будете идеальным куратором, Элизабет, холоднее жидкого азота. А я буду самым проблемным пациентом. Пусть он смотрит в другую сторону, пока мы будем закладывать взрывчатку под фундамент их со Сфорцей идеального мира.

Элизабет кивнула. Еще пару дней назад она и подумать не могла, что будет среди ночи сидеть на полу серверной, сжимая руку наследника одной из самых солидных международных компаний, и ее браслет будет отчаянно полыхать красным огнем. Тайная игра перерастала в настоящую войну, и Элизабет Коваль, идеальная куратор из сектора «Б», глядя в глаза мужчины напротив, была готова эту войну начать.