Стоя перед зеркалом в своей ванной комнате, Элизабет привычным жестом зачесала русые волосы назад, чтобы скрутить их в тугой пучок на затылке. Устав «Апейрона» гласил: «Внешний вид куратора должен быть строгим, сдержанным, не содержащим отвлекающих внимание деталей». Никаких ярких заколок, распущенных волос или заумных причесок. Но сегодня, когда Элизабет уже занесла руку со шпилькой, она вдруг остановилась. Вчера вечером, в искусственном саду Атриума, она позволила себе побыть собой и мир не рухнул. Альдо Сфорца не материализовался из воздуха, чтобы отчитать и уволить ее. Куратору Коваль становилось все сложнее заставлять себя прогибаться под правила этого места.

Медленно опустив руки, девушка кончиками пальцев подцепила две тонкие пряди у самых висков и аккуратно высвободила их из тугого захвата. Они мягко упали, обрамляя лицо Элизабет, делая его чуть менее строгим и чуть более… живым. Это был ее микроскопический бунт. Никто из пациентов даже не заметит этой разницы, но для Элизабет, чья жизнь состояла из подчинения алгоритмам, эти две выпущенные пряди значили многое.

Куратор Коваль поправила воротник туники, глубоко вдохнула и вышла в коридор. Где-то глубоко под ребрами порхало странное чувство. Девушка не боялась идти на работу, она ждала ее. Если говорить точнее, ждала момента, когда дверь палаты номер семь снова отъедет в сторону. Однако утренняя планерка в кабинете директора быстро вернула ее с небес на стерильную землю «Апейрона».

Альдо Сфорца не сидел на краю своего стола, как обычно. Сегодня он стоял у панорамного окна, заложив руки за спину. Элизабет слегка поежилась от непривычной прохлады в кабинете.

— Прошлой ночью система зафиксировала два критических выброса кортизола в секторе «В», — голос Сфорцы был тихим и мягким, но эта мягкость проехалась по присутствующим, словно бритва. — Пациент из триста двенадцатой палаты впал в истерику из-за воспоминаний о судебном процессе. Пациентка из триста восемнадцатой попыталась разбить зеркало в ванной.

По рядам младших кураторов пробежал напряженный шепот. Элизабет инстинктивно вжала голову в плечи, когда Сфорца медленно обернулся к подчиненным.

— Оба пациента переведены в изолятор на протокол «Детокс-3». Они проведут следующие трое суток в медикаментозном сне, пока мы будем вручную стабилизировать их нейронные связи. Это отбросит их курс обновления на две недели назад. Но знаете, что огорчает меня больше всего, коллеги?

Генеральный директор «Апейрона» прошелся вдоль первого ряда кресел.

— То, что их кураторы попытались их успокоить. Я читал логи аудиозаписей. Куратор Дэвис, — Сфорца посмотрел на бледного молодого человека в углу, — вы сказали своему пациенту: «Я понимаю вашу боль, все будет хорошо». Когда вы говорите пациенту «я вас понимаю», вы легализуете его стресс. Даете его боли право на существование, заражаетесь его эмоциями. Мы не гладим наших пациентов по голове, а выключаем их реакции. Любое проявление сочувствия с вашей стороны, это нарушение протокола. Это токсин, который вы сами впрыскиваете в нашу закрытую систему!

Он обвел взглядом остальных. Его глаза на секунду задержались на Элизабет, отчего у девушки внутри похолодело.

— В следующий раз, когда чей-то пульс выйдет из-под контроля, вы не будете держать их за руки, а сразу нажмете кнопку вызова санитаров тишины. Тот, кто проявит несанкционированную жалость, покинет «Апейрон» в тот же час. Без выходного пособия и медицинских страховок для семей. Вы меня поняли?

— Да, мистер Сфорца, — хором ответили кураторы.

Элизабет вышла с планерки с колотящимся сердцем. Зеленый диод на ее запястье уже казался не защитой, а прицелом снайперской винтовки. Сфорца напомнил ей о ставках. Если девушка потеряет работу, счет за аппарат жизнеобеспечения Ганса так и останется неоплаченным. Ее крошечный бунт с прической вдруг показался глупым и опасным ребячеством. Нужно было собраться. Никаких лишних разговоров с пациентами. Никаких послаблений! Элизабет заставляла себя принять тот факт, что Залман Левин — это переменная, которая может стоить ей жизни брата.

В десять утра Элизабет уже стояла в предбаннике Сектора Гидротерапии, в котором царил аромат эвкалипта и морской соли. Акустика в этом крыле была выстроена так, что шаги тонули, а звук переливающейся воды создавал эффект обволакивающего белого шума. Девушка сверилась с расписанием на планшете. «10:00–11:30. Пациент 007. Протокол Флоатинг». Дверь мужской раздевалки бесшумно открылась, и Элизабет подняла глаза от экрана, чуть не выронив при этом планшет из рук.

Залман вышел в коридор. На нем не было привычной серой униформы или черной футболки. Из одежды на мужчине присутствовали только стандартные плавательные шорты клиники темно-графитового цвета. Элизабет, как физиолог, повидала за свою короткую карьеру больше сотни полуобнаженных тел на осмотрах и привыкла воспринимать их как набор мышц, костей и жировой ткани. Но то, что она увидела сейчас, заставило ее судорожно сглотнуть. Тело пациента из седьмой палаты не было телом бодибилдера или фитнес-модели, одержимой зеркалами. Оно выглядело как анатомический рисунок Леонардо да Винчи. Жилистое, функциональное, лишенное единой капли лишнего веса. Каждая мышца на его плечах, груди и прессе была прорисована четко и глубоко, выкованная не железом, а тем самым колоссальным статическим напряжением, за которым Элизабет наблюдала вчера в спортзале. В этом мужчине была опасная, сжатая, как пружина, грация хищника, который никуда не спешит, потому что знает, что в любой момент может сорваться с места со скоростью звука.

Залман подошел к замершей на месте куратору Коваль. Капли воды из душа блестели на его ключицах, от него исходил жар.

— Доброе утро, Элизабет, — голос прозвучал ниже обычного из-за влажной акустики коридора. Залман скользнул взглядом по лицу Элизабет и на долю секунды остановился на тех самых двух свободных прядях волос у ее висков. Уголок его губ едва заметно дрогнул вверх. — Изменили аэродинамику своей прически? Полагаю, это непрактично для вашей работы. Но вам очень идет.

Щеки Элизабет мгновенно вспыхнули. Браслет на ее руке тихо пискнул, мигнув предупреждающим желтым. Девушка тут же отступила на шаг назад, выставляя планшет перед собой, как щит. Слова Сфорцы все еще набатом громыхали в ее голове.

— Доброе, мистер Левин, — сухо и официально, как механический дроид, пробормотала Элизабет. — Пожалуйста, следуйте за мной в процедурную номер четыре.

Залман уловил эту перемену мгновенно. Искра интереса в его голубых глазах погасла, сменившись привычным анализом. Он понял, что дверь, которую Элизабет едва приоткрыла для него вчера, снова была захлопнута и заперта на все замки. Кивнув, Залман просто молча последовал за ней.

Они вошли в четвертую процедурную. Помещение было погружено в полумрак, в самом центре комнаты располагалась капсула для флоатинга — массивное обтекаемое устройство из белого пластика, напоминающее гигантское яйцо пришельца или футуристичный саркофаг. Верхняя крышка была откинута. Внутри, подсвеченная мягким голубым светом, покоилась вода. Элизабет встала у панели управления, стараясь не смотреть на обнаженный торс Залмана, который остановился в метре от капсулы.

— Процедура сенсорной депривации направлена на глубокую перезагрузку центральной нервной системы, — Элизабет начала по памяти зачитывать текст из методички. — В капсуле находится раствор английской соли высокой концентрации. Вода удержит ваше тело на поверхности. Температура раствора — ровно тридцать шесть и шесть десятых градуса по Цельсию, идеально совпадает с температурой вашей кожи. Когда крышка закроется, внутри наступит абсолютная темнота и тишина, вы перестанете чувствовать границы своего тела. Это позволит вашему мозгу перестать обрабатывать внешние раздражители и погрузиться в тета-ритмы, после чего…

— Нет, — перебил ее Залман. Элизабет осеклась и посмотрела на него. Мужчина стоял совершенно неподвижно, но его взгляд был прикован к черному провалу внутри капсулы. Мышцы на его предплечьях напряглись так, что под кожей проступили вены.

— Что значит «нет»? — осторожно спросила куратор Коваль, чувствуя, как внутри снова начинает зарождаться тревога. — Мистер Левин, это базовая процедура первой фазы. Раствор абсолютно безопасен.

— Мой мозг не работает в тета-ритмах по расписанию, Элизабет, — металлические нотки в голосе Залмана зазвучали громче. — Температура тела, абсолютная тьма, невесомость… и вы называете это отдыхом? Лишая меня одновременно зрения, слуха и осязания?

Залман сделал шаг назад от капсулы, словно от края пропасти.

— Мое сознание цепляется за эту чертову реальность через анализ переменных, — начал объяснять он, и Элизабет впервые услышала в его интонации не просто упрямство, а самую настоящую панику. — Я знаю, что существую, потому что чувствую давление пола на стопы, слышу частоту работы вентилятора, вижу, как свет преломляется на стекле вашего планшета. Если вы поместите меня в воду, которая по температуре не отличается от моего тела, я просто потеряю физические координаты. Если вы выключите свет и звук, моему мозгу нечего будет обрабатывать. Без входящих данных он решит, что система отключена, что энтропия победила. Это не расслабление, а имитация небытия. Я не лягу в этот саркофаг. И точка.

Элизабет судорожно сглотнула.

— Пожалуйста, послушайте. Я понимаю, что это звучит пугающе, но…

Девушка тут же вздрогнула, едва не хлопнув себя ладонью по губам. «Я понимаю». Слова Сфорцы ударили ее током. «Легализация стресса и заражение эмоциями». Элизабет нервно повела плечом и попыталась взять себя в руки.

— Мистер Левин, процедуру нельзя отменить, система мониторинга ждет ее запуска. Если через пять минут датчики не зафиксируют погружение, протокол будет нарушен, и браслет выдаст сигнал тревоги.

— Ну и пусть, — Залман скрестил руки на груди, его челюсти напряженно сжались. — Я скорее позволю им вкачать в меня ингибиторы, чем добровольно соглашусь на имитацию собственной смерти.

Черный трекер на запястье мужчины вдруг пискнул и налился пульсирующим желтым светом. Паника Залмана перестала быть просто словами, она стала физиологическим фактом. Его кортизол взлетел. Одновременно с этим Элизабет услышала за дверью процедурной тяжелые шаги. «Санитары тишины!» Охрана сектора гидротерапии совершала утренний обход. Если они пройдут мимо и увидят через матовое стекло желтые всполохи браслета Залмана (и ее собственного, который уже начал предательски теплеть), они войдут и увидят сопротивляющегося пациента. Директор Сфорца был предельно ясен этим утром. Залмана отправят в «Детокс» на три дня, и его мозг, такой сложный и красивый, зальют химией. А саму Элизабет уволят за некомпетентность.

Шаги в коридоре становились все ближе, у девушки оставались секунды на принятие решения. Быть правильной и послушной Элизабет Коваль, которая действует по инструкции? Нажать кнопку и отойти в сторону? Она посмотрела на Залмана, на то, как этот человек с ужасом смотрит на черную воду в капсуле, потому что больше всего на свете боится потерять связь с реальностью. И алгоритм Элизабет сломался. Девушка отшвырнула планшет на кресло, сделала резкий шаг вперед и схватила Залмана за руку. Элизабет не помнила, когда в последний раз прикасалась к кому-то вот так — без медицинских перчаток и лазерных сканеров, просто голая ладонь к руке. От этого прикосновения ее собственный браслет мгновенно сошел с ума, заливая стену желтыми вспышками. Девяносто ударов, девяносто пять. Залман вздрогнул от ее касания, его глаза метнулись к ее лицу.

— Что вы делаете?

— Даю вам координаты, раз уж просите, — выдохнула Элизабет. — Идемте, и быстро!

Куратор Коваль потянула его за собой, Залман абсолютно не сопротивлялся этому. Элизабет провела его через боковую техническую дверь процедурной, которая соединяла помещения сектора гидротерапии. Шаги санитаров в коридоре прогремели мимо главной двери ровно в тот момент, когда девушка захлопнула техническую створку за их спинами. Они оказались в смежном помещении, это был зал крио-терапии. Здесь не было полумрака, комната была залита ослепительно белым светом, а температура воздуха была градусов на десять ниже, чем в зоне флоатинга. В центре зала находился открытый купель-бассейн, выложенный стальной плиткой. Вода в нем была абсолютно прозрачной и от нее шел легкий пар.

— Вам нужны границы вашего тела? — Элизабет тяжело дышала, все еще сжимая горячее запястье мужчины, хотя ее собственный пульс барабанил в ушах, грозясь перейти в красную зону трекера. — Нужен контраст? Пожалуйста, вода в этом бассейне — ровно четыре градуса по Цельсию. Охлажденная и циркулирующая. Вперед, полезайте туда.

Залман перевел взгляд с ее покрасневшего от адреналина лица на поверхность ледяной воды и не стал задавать вопросов. Он понял физику ее предложения мгновенно. Мужчина шагнул к бортику и, не раздумывая ни секунды, опустился в крио-купель по металлическим ступеням. Ледяная вода поочередно сомкнулась на его бедрах, животе и дошла до груди. Залман со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы, его плечи дернулись. Шок от четырехградусной воды был колоссальным. Но Элизабет видела, как безумное напряжение в его глазах мгновенно растворяется.

Холод дал ему то, чего Залман просил. Он очертил каждую молекулу его кожи, выдернул его из страха небытия в пульсирующую и обжигающую реальность. Диод на его черном браслете, скрытом под прозрачной водой, перестал мигать желтым. Биология взяла верх — ледяной шок принудительно сжал сосуды, замедляя кровоток. Цвет трекера сменился на зеленый. Подойдя к бортику бассейна, Элизабет облегченно выдохнула: пациент номер семь был стабилизирован.

Но вот ее браслет продолжал пульсировать. Элизабет стояла на краю бассейна, дрожа всем телом. Девяносто восемь ударов, девяносто девять. Она нарушила все! Пошла против приказа Сфорцы, утаила бунтующего пациента… И прямо сейчас этот пациент, смотрящий на нее снизу вверх из ледяной воды, вызывал в ней такую бурю эмоций, которую невозможно было подавить никакой дыхательной гимнастикой. Сирена должна была взвыть с секунды на секунду.

И тогда Залман сделал то, чего не предписывал ни один протокол. Он поднял свою ледяную руку из воды и властно обхватил запястье Элизабет, прямо поверх ее мигающего браслета.

— На колени, Элизабет, — скомандовал он. Это была не просьба, а приказ, не терпящий возражений. Сломленная паникой, Элизабет даже не успела обдумать такое внезапное предложение и послушно опустилась на колени прямо на скользкий кафель у бортика бассейна. Залман потянул ее на себя, руки девушки соскользнули в прозрачную, обжигающе холодную воду. Залман перехватил ее ладони под водой, сжимая их своими большими пальцами.

Четыре градуса по Цельсию ударили Элизабет по нервным окончаниям, словно разряд тока. Она ахнула и попыталась выдернуть руки, но Залман держал крепко. Хватка у него была железной, при этом вовсе не причиняла боли.

— Смотрите на меня и дышите, — лицо мужчины оказалось в считанных сантиметрах от лица Элизабет. С его мокрых волос капала вода. — Рефлекс ныряльщика, знаете ведь?

Элизабет смотрела в его завораживающие глаза, и едва улавливала смысл его слов. Холод от воды пробирался вверх по венам, замораживая панику.

— Когда конечности млекопитающего погружаются в ледяную воду… — Залман говорил гипнотически ровно, его бархатный голос отражался от кафельных стен зала, — парасимпатическая нервная система принудительно замедляет частоту сердечных сокращений, чтобы сберечь кислород для мозга. Ваш страх — ничто перед лицом физики.

Куратор Коваль чувствовала, как его ладони поглаживают ее заледеневшие пальцы под водой. Это был самый абсурдный, самый нелепый и невероятно интимный момент в ее жизни. Она стояла на коленях у бассейна, сжимая руки миллиардера-гения, задыхаясь от близости его тела. Элизабет должна была сейчас буквально гореть от смущения, ее сердце должно было разорваться! Но физика, как и обещал Залман, сработала. Ледяная вода сковала сосуды, кровь отхлынула от конечностей к внутренним органам. Физиологический рефлекс подавил эмоциональный всплеск. Элизабет опустила взгляд на свое левое запястье, погруженное в воду: желтое мигание замедлилось. Девяносто ударов, восемьдесят, семьдесят пять. Мгновение, и диод вспыхнул зеленым светом. Они все-таки обманули систему. Заперли огонь в ледяную клетку.

Несмотря на спокойствие трекеров, пациент номер семь и его куратор все еще оставались в этом положении. Элизабет на коленях у бортика, склонившись над ледяной гладью, и Залман, стоящий по грудь в четырехградусной воде. Его руки по-прежнему сжимали ее ладони на глубине полуметра, сплетая их пальцы в замок. Холод был невыносимым, он ломил кости, но Элизабет не пыталась вырваться. Парадокс заключался в том, что этот лед дарил ей единственное в мире чувство безопасности. Пока ее руки находились под водой, ее браслет оставался зеленым. Система «Апейрона» была слепа к тому, что происходило между ними, списывая замедленный пульс куратора на рабочий процесс в крио-зоне.

Элизабет прерывисто выдохнула, и облачко пара сорвалось с ее губ.

— Мы… не можем долго так сидеть, — голос девушки дрожал сейчас не от страха, а от холода, сковывающего мышцы. — Рефлекс ныряльщика временен, мистер Левин, вы получите переохлаждение. У вас есть максимум пять минут до того, как начнется гипотермия.

Залман даже не моргнул. Его голубые глаза изучали ее лицо с напряженной концентрацией.

— Пять минут — это триста секунд, Элизабет. Более чем достаточно для обмена переменными.

Он чуть сжал онемевшие пальцы девушки под водой.

— Вчера кто-то сломал ваш ритм. Судя по вашей реакции на сказанное мною, смею предположить, что это человек, ради которого вы каждый день надеваете эту уродливую форму и играете роль бесчувственной детали в механизме Сфорцы. Чью энтропию вы пытаетесь контролировать, рискуя собой, Элизабет?

Девушка опустила глаза. Вода искажала очертания их сплетенных рук, делая их похожими на бледный коралловый риф. Она никогда и никому в клинике не рассказывала о своей семье. Даже Саре, с которой обедала каждый день. В «Апейроне» личные трагедии считались признаком слабости. Здесь ценилась только стерильная эффективность.

Но Залман не был частью «Апейрона». Он был такой же аномалией, как и она сама. И прямо сейчас, замерзая ради нее в ледяной купели, этот человек заслуживал правды.

— Ганс, — выдохнула Элизабет, имя слетело с ее губ вместе с еще одним облачком пара. — Его зовут Ганс, он мой младший брат. Ему пятнадцать.

Девушка замолчала, собираясь с силами. Холод помогал. Он замораживал слезы, которые в любой другой ситуации уже текли бы по ее щекам.

— У него нейродегенеративное заболевание, редкая мутация. Миелиновые оболочки его нервов разрушаются. Ганс находится в специализированном хосписе в Сиэтле. Вчера утром врач сказал мне… — голос Элизабет сорвался, но она заставила себя продолжить. — Сказал, что объем его легких падает. Моего брата перевели на частичную искусственную вентиляцию.

Залман слушал молча. Он не пытался перебить девушку сочувствующими охами, как это обычно делают люди. Мужчина воспринимал информацию, как сверхмощный процессор, не оценивая ее, а принимая как факт.

— Мой отец… — Элизабет сглотнула, чувствуя горечь этого слова. — Был игроком. Он оставил нас с долгами, которые нормальный человек не выплатит и за три жизни. Поэтому я здесь. Эта клиника — единственное место в мире, которое платит достаточно, чтобы покрывать счета Ганса. Моя зеленая лампочка на этом чертовом браслете — это кислород в его легких. Если я нарушу протокол, если Сфорца уволит меня… Ганс задохнется.

Куратор Коваль наконец подняла на Залмана глаза. В них плескалась многолетняя усталость.

— Вы вчера сказали, что я прячусь, Залман. И были правы. Я прячусь, потому что если я позволю себе эмоции… если позволю себе сломаться, сломается и он.

Тишина, повисшая после ее слов, была плотной, как стекло. Элизабет ждала неловкости, дежурных фраз о том, что ей нужно держаться… Но Залман Левин никогда не действовал по человеческим шаблонам. Он не высказал ничего наподобие «мне так жаль». Вместо этого мужчина чуть склонил голову, и в его взгляде появилось нечто сродни благоговению. Тому самому благоговению, с которым он смотрел на идеальную архитектуру ужина в «Апейроне» или на безупречную геометрию падающих снежинок.

— Вы конвертируете свое время и нервную систему в кислород для другого человека, — медленно произнес Залман, словно пробуя эту мысль на вкус. — Заперли себя в вакууме, чтобы продлить цикл жизни системы, которая не может поддерживать себя сама. Одна эта идея вызывает у меня восторг.

Элизабет замерла, ее сердце пропустило удар.

— Это не слабость, — продолжил Залман, и его глаза загорелись тем самым внутренним огнем. — Альдо Сфорца считает привязанность ошибкой эволюции, но он идиот, который не видит дальше своих амбиций. Закон сохранения энергии гласит, что энергия не возникает из ниоткуда и не исчезает в никуда. Ваша любовь к брату — колоссальный источник энергии. Самая эффективная ее трата, которую я когда-либо видел. Думаете вас возможно сломать, Элизабет? Да вы самый сильный механизм в этом здании, не побоюсь это озвучить.

Слова Залмана, странные и лишенные привычной человеческой сентиментальности, пропитанные физикой и логикой, вдруг ударили Элизабет в самое сердце.

Никто и никогда не говорил ей, что ее жертва — это красиво. Никто не называл ее сильной за то, что она боится. Залман просто взял ее самую уродливую травму и объяснил ее через закон сохранения энергии, превратив ее в нечто великое и осмысленное. Живое тепло разлилось в ее груди, несмотря на ледяную воду, сковывающую руки. Элизабет слабо улыбнулась. Это была первая искренняя улыбка, которую она адресовала Залману.

— Спасибо, — прошептала девушка, силясь улыбнуться. Залман смотрел на ее улыбку так, словно только что решил уравнение тысячелетия. А затем он вздрогнул, его зубы непроизвольно лязгнули. Триста секунд истекли. Губы пациента номер семь начали приобретать легкий синюшный оттенок. Гипотермия брала свое.

— Вам нужно выйти, скорее! — Элизабет мгновенно превратилась в строгого куратора, хотя ее голос теперь звучал совсем иначе, мягко и заботливо. Она попыталась вытащить руки из воды, но Залман не отпускал ее еще несколько секунд. Он провел большими пальцами по костяшкам ее онемевших пальцев, и этот жест был настолько личным, что по спине Элизабет пробежал жаркий озноб. Только после этого Залман разжал хватку.

Элизабет отшатнулась от бортика, судорожно вытирая ледяные покрасневшие руки о свою тунику. Девушка подбежала к стойке и схватила большое подогретое махровое полотенце, тем временем Залман тяжело поднялся по металлическим ступеням. Вода потоками стекала с его идеального тела. Кожа пациента номер семь была бледной, покрытой мурашками от холода, но глаза его сияли. Элизабет спешно накинула полотенце ему на плечи. Она была так близко, что чувствовала холод, исходящий от кожи Залмана.

— Ваша процедура окончена, мистер Левин, — тихо произнесла девушка, стараясь не смотреть на капли воды, стекающие по его ключицам.

— Что ж, ваш эксперимент прошел успешно, — ответил он, кутаясь в полотенце. Голос Залмана дрожал от холода, но тон был уверенным. — Я чувствую границы своего тела, куратор Коваль.

Они вернулись в коридор гидро-сектора через ту же техническую дверь. Элизабет шла на шаг впереди, сжимая в руках планшет. Ее руки все еще горели от недавнего обжигающего холода, а внутри порхали взявшиеся из ниоткуда бабочки. Коридор казался пустым, и Элизабет уже почти выдохнула с облегчением, когда из-за поворота, ведущего в зону соляриев, вышел старший физиолог Конрад Вейн. Куратор Коваль мгновенно подобралась. Залман за ее спиной замедлил шаг, превратившись в обычного отстраненного пациента. Вейн остановился, скрестив руки на груди, его колючий взгляд скользнул по фигуре Залмана, завернутого в полотенце, а затем остановился на Элизабет.

— Доктор Вейн, — Элизабет приветственно кивнула, стараясь звучать ровно. Вейн ничего не ответил. Он молча, с профессиональной дотошностью разглядывал ее, затем посмотрел на ее запястье. Зеленый диод светился безупречно ровно, система не фиксировала никаких нарушений. Но глаза живого человека — это не датчики Сфорцы. Вейн был врачом с двадцатилетним стажем, он видел перед собой не графики, а физиологию. Он видел раскрасневшееся лицо Элизабет, ее расширенные, блестящие зрачки, которые не имели ничего общего с тусклым светом коридора. Видел две пряди русых волос, выбившиеся из идеального пучка и прилипшие к влажной от пота шее. И он видел ее руки, которые все еще дрожали мелкой, предательской дрожью, вцепившись в планшет. Это не реакция куратора, который просто провел пациента через скучную процедуру флоатинга. Это реакция взволнованной до порозовевших щек женщины, чья нервная система только что пережила бурный всплеск адреналина.

Конрад Вейн перевел взгляд с Элизабет на Залмана. Миллиардер смотрел на доктора с привычным высокомерием, но тот уловил едва заметное напряжение в его плечах.

— Выглядите уставшей, Элизабет, — голос старшего физиолога прозвучал обманчиво мягко. — Процедура прошла успешно?

— Абсолютно, доктор, — девушка заставила себя дежурно улыбнуться ему. — Пациент номер семь завершил цикл. Мы возвращаемся в палату.

Вейн кивнул, медленно отступая в сторону и давая им пройти.

— Замечательно. Только будьте осторожны, куратор, смена температур может сыграть с организмом злую шутку. Иногда кажется, что ты контролируешь лед, а потом оказывается, что ты уже провалился под него.

Элизабет ничего не ответила. Она прошла мимо него, чувствуя, как взгляд Вейна прожигает дыру между ее лопаток. Когда они с Залманом завернули за угол, пальцы куратора Коваль стиснули планшет еще сильнее. Вейн определенно начал что-то подозревать. Его, в отличие от трекеров «Нейро-Синтеза» одурачить было не так просто. А значит, обратный отсчет до катастрофы уже был запущен.