Ранним утром, когда «Апейрон» еще пребывал в энергосберегающем режиме и коридоры сектора для персонала были абсолютно пусты, Элизабет уже бесшумно скользила по глянцевому полу, кутаясь в теплую кофту. Ее путь лежал на минус первый этаж, в зону, которую сотрудники между собой называли «Шлюзом». Там располагались Капсулы Связи: три небольших, полностью звукоизолированных помещения, напоминающих гладкие белые яйца. Это было единственное место в центре «Апейрон», откуда раз в неделю персоналу разрешалось совершать звонки во внешний мир. Все разговоры записывались искусственным интеллектом службы безопасности на предмет утечки корпоративных тайн.

Элизабет подошла к центральной капсуле, приложила запястье с браслетом к сканеру и шагнула внутрь. Девушка опустилась в жесткое кресло перед терминалом и ввела двенадцатизначный код доступа. Экран мигнул, устанавливая зашифрованное соединение с сервером на другом конце земного шара. Спустя несколько секунд на мониторе появилось уставшее лицо главврача специализированного хосписа в Сиэтле.

— Доброй ночи, Элизабет, — голос доктора прозвучал с легким металлическим искажением из-за системы шифрования. — Хотя у вас уже, должно быть, утро… Всегда путаюсь в этих часовых поясах.

— Здравствуйте, доктор Арис, — Элизабет нервно сцепила руки на коленях, сжав пальцы так крепко, что побелели костяшки. — Как там Ганс?

Главврач поправил очки и опустил взгляд в свои записи.

— Стабильно. Мы скорректировали дозировку иммунодепрессантов. Вчера Ганс провел в кресле почти два часа, смотрел документальный фильм про космос, который вы ему прислали.

Элизабет слабо улыбнулась, почувствовав, как в груди разливается болезненное тепло. Ганс был ее младшим братом. Юноше было пятнадцать, но из-за редкой генетической мутации, разрушающей миелиновые оболочки нейронов, выглядел он на десять. Его тело медленно, но неотвратимо отказывалось ему подчиняться, запирая такой живой и активный дух в неподвижной оболочке.

— Но есть небольшая динамика в показателях дыхательной мускулатуры, — доктор Арис поднял глаза, и улыбка Элизабет мгновенно угасла. Положительной динамики можно было и не ожидать. — Жизненная емкость легких снизилась на четыре процента за месяц. Это ожидаемо при его диагнозе, Элизабет. Мы подключили ночной респираторный аппарат поддержки, пока только на время сна.

Куратор Коваль перестала дышать. Четыре процента! Звучало как ничтожная цифра, какая-то погрешность, но для Ганса это означало еще один шаг к полной зависимости от машин. Перед глазами девушки вспыхнули воспоминания, которые она так отчаянно пыталась запереть в самых темных уголках сознания.

Ее отец, Ричард Коваль, состоял из одних только эмоций, был рабом своих спонтанных порывов. Запойный игрок на бирже и в казино, он жил на адреналиновых качелях. Элизабет помнила эйфорию в глазах отца, когда тот выигрывал — он подхватывал ее на руки, кружил по комнате, покупал необоснованно дорогие игрушки, клялся, что вот теперь они заживут как короли. Но за эйфорией всегда следовал крах. Очередная проигранная ставка, обвал акций, долги… И тогда Ричард превращался в монстра, сотканного из гнева и отчаяния. Он крушил мебель, рыдал на полу кухни, умолял мать Элизабет о прощении. Этот бесконечный эмоциональный шторм в итоге разрушил их семью: мать слегла с тяжелым инсультом, не выдержав стресса, а отец просто исчез, оставив их с колоссальными долгами за медицинские счета Ганса.

Для Элизабет эмоции никогда не были благом. Любовь, азарт, страх, привязанность — все это было хаосом. Стихией, которая выжигает все на своем пути.

— … счет за аренду респиратора уже направлен в ваш банк, — туманом донесся до нее голос доктора Ариса, пробиваясь сквозь пелену воспоминаний. — Я знаю, что сумма существенная, Элизабет, но ваша страховка от «Апейрона» покрывает почти девяносто процентов. Вы делаете для Ганса даже больше, чем можно вообразить.

Девушка хотела ответить, что Ганс заслуживает большего, но внезапно ее запястье обожгло резкой вибрацией. Она опустила взгляд. Диод на черном металле браслета «Нейро-Синтез» пульсировал ярко-желтым светом.

Пульс: 98 ударов. Скачок кортизола. Риск нарушения протокола.

Паника ледяной рукой сжала горло. Если пульс перевалит за сто и продержится там хотя бы несколько минут, система зафиксирует эмоциональный срыв и Элизабет получит штрафной балл. Три штрафных балла — и увольнение. А увольнение означало отключение Ганса от аппаратов жизнеобеспечения.

— Доктор Арис, простите, мне пора на смену, — куратор Коваль почти выкрикнула это, ее голос сорвался. — Я оплачу счет сегодня же. Передайте Гансу, что я его люблю.

Она ударила по сенсорной кнопке отбоя, и экран погас. Элизабет сползла с кресла прямо на холодный пол Капсулы Связи. Желтый свет браслета заливал ее лицо, отсчитывая удары сердца, которое билось как сумасшедшее. 101 удар. Красный спектр был уже совсем близко. Девушка закрыла глаза, глубоко вдохнув. «Я не мой отец. Я контролирую себя. Я идеальный механизм», — повторяла Элизабет про себя как мантру. Она представила стерильно-белые коридоры «Апейрона», математически выверенные порции еды, ровные графики на планшете…

Спустя бесконечно долгую минуту борьбы с собственной биологией, Элизабет заметила, как браслет на ее руке наконец успокоился. Диод моргнул, вернувшись к безмятежному зеленому цвету. 72 удара в минуту, токсин стресса нейтрализован. Куратор Коваль открыла глаза и прижала браслет к губам в жесте искренней благодарности. Внешний мир был полон боли и непредсказуемости, но здесь, под куполом Альдо Сфорцы, ее заставляли держать себя в руках. Этот кусок металла на запястье был ее спасением, ее якорем, который не давал ей утонуть в пучине отчаяния. Элизабет поднялась, поправила униформу, стерла с лица все следы тревоги и вышла из капсулы. Для нее начинался новый, идеально структурированный день.

В семь часов утра все население «Апейрона», как персонал, так и пациенты первой фазы «Нулевого токсина», собиралось в Атриуме на утреннюю калибровку. Атриум представлял собой настоящий архитектурный шедевр. Это был гигантский геодезический купол в самом сердце комплекса. Сквозь прозрачные панели из смарт-стекла лился мягкий утренний свет. Внутри купола был разбит сад, в котором росли генетически модифицированные деревья с идеально симметричными кронами. Они не сбрасывали листья, не выделяли пыльцу, способную вызвать аллергию, и не имели запаха. Это была природа, лишенная своей дикой сути, которую подчинили логике и порядку. Элизабет заняла свое место в амфитеатре, среди других младших кураторов. Вокруг нее в мягких креслах постепенно рассаживалась мировая элита. Здесь были женщины, чьи лица не сходили со страниц глянцевых журналов, и мужчины, чьи подписи решали судьбы целых государств. Сейчас все они были одеты в одинаковые свободные костюмы пастельных тонов, а на их запястьях мерцали зеленые огоньки трекеров. В воздухе стояла почти благоговейная тишина.

Через пять минут в центре зала, на небольшом возвышении, появился Альдо Сфорца. Ему даже не нужно было использовать микрофон — акустика купола была выстроена так, что его бархатный баритон долетал до каждого уголка зала без искажений. На генеральном директоре «Апейрона» был простой светло-серый джемпер и брюки. Он выглядел как само воплощение спокойствия и мудрости.

— Доброе утро, друзья, — произнес Сфорца, обводя зал своим теплым взглядом. — Сегодня я хочу поговорить с вами о свободе.

Пациенты устраивались поудобнее, ловя каждое его слово. Элизабет подалась вперед, чувствуя, как внутри разливается покой. Она обожала эти утренние сессии.

— Всю вашу жизнь вам внушали, что эмоции делают вас людьми, — Сфорца медленно прохаживался по сцене, заложив руки за спину. — Поэты писали стихи о страсти, сценаристы снимали фильмы о том, как гнев помогает вершить месть, а привязанность спасает от одиночества. Но посмотрите на себя. Только взгляните на то, к чему вас привели эти так называемые дары эволюции.

Сфорца сделал жест рукой, и над сценой вспыхнула голограмма. Это был трехмерный скан человеческого мозга, который пульсировал рваными пятнами багрового и оранжевого цвета.

— Вот это мозг человека, охваченного стрессом и эмоциональной перегрузкой, — пояснил директор. — Микро-воспаления в миндалевидном теле и разрушенные нейронные связи в гиппокампе. Когда вы испытываете гнев на вашего бизнес-конкурента, организм впрыскивает в кровь кортизол, который разъедает ваши сосуды, словно кислота. Когда вы испытываете любовь и привязанность, гипофиз вырабатывает окситоцин, а это банальнейший наркотик, друзья мои. Он заставляет вас цепляться за токсичные отношения, заставляет вас страдать, когда вас покидают. Делает вас слабыми, зависимыми и уязвимыми.

Элизабет смотрела на багровые пятна на голограмме, и невольно думала о своем отце. Мистер Сфорца был абсолютно прав во всем.

— Методика, применяемая в «Апейроне», это не наказание, в рамках которого мы запрещаем вам подобные всплески, — голос Альдо стал тише, почти интимнее. Голограмма над ним плавно сменила цвет. Багровые пятна исчезли, сменившись ровным свечением синего и белого спектра. — Мы лишь возвращаем вам контроль, вычищаем химический шум из ваших голов. Без адреналина вы принимаете безупречные деловые решения. Без окситоциновых привязанностей становитесь самодостаточными и перестаете быть рабами своих гормонов. Вы превращаетесь в архитекторов собственной жизни. Тишина внутри вас — это ваша абсолютная броня!

По залу прокатился согласный шепот. Несколько пациентов на передних рядах кивали, закрыв глаза, словно впитывая эту философию каждой клеткой тела. Элизабет смотрела на Сфорцу с искренним благоговением. Для нее он был не тираном, навязывающим свои жесткие правила, а гениальным врачом, который изобрел самую действенную вакцину от боли. Альдо Сфорца создал этот безопасный купол, где никто не кричал, никто не бросал тарелки в стены, и где пульс всегда бился ровно.

После окончания калибровки Элизабет с новыми силами приступила к своим обязанностям. Рутина захватила ее, девушка двигалась по белоснежным коридорам сектора «А», выполняя свою работу с точностью швейцарских часов. Быт клиники был чудом инженерной мысли. Забор крови на утренний анализ происходил без единого укола, Элизабет просто прикладывала к предплечьям пациентов небольшой цилиндр лазерного микро-перфоратора, который за секунду собирал нужные данные на молекулярном уровне, не причиняя ни малейшего дискомфорта. Куратор Коваль измеряла уровень мелатонина, корректировала состав питательных капельниц, а также проверяла фазы быстрого сна. Она общалась с десятком пациентов. Все ей лишь отстраненно улыбались, никто не пытался завести с ней разговор о погоде, никто не жаловался на жизнь. Пациенты «Апейрона» были спокойны, почти блаженны в своей искусственно поддерживаемой пустоте. Это был стерильный рай, и Элизабет чувствовала себя в нем идеально. Так продолжалось ровно до обеда. До того момента, пока по расписанию не наступило время проконтролировать физическую активность пациента из палаты номер семь.

* * *

Сектор Физической Оптимизации разительно отличался от обычных тренажерных залов, к которым привыкли миллиардеры в своих элитных пентхаусах. Здесь не было огромных зеркал на стенах, агрессивной мотивирующей музыки или запаха железа и пота. Мощные скрытые ионизаторы делали воздух кристально чистым, а приглушенный свет не раздражал сетчатку. Около десятка пациентов монотонно крутили педали на смарт-велотренажерах или шагали по беговым дорожкам. Оборудование было синхронизировано с их браслетами: как только пульс человека приближался к предельной границе стрессовой зоны, сто двадцати ударам, умный тренажер автоматически снижал сопротивление. Идеальная нагрузка, никакого преодоления себя, только поддержание ресурса.

Элизабет вошла в зал, держа планшет наготове. Ей нужно было отследить сорокаминутную кардио-сессию Залмана Левина, чтобы закрыть дневной норматив. Девушка окинула взглядом ряды тренажеров, но нужного пациента там не было. Нахмурившись, она прошла чуть дальше, в зону функционального тренинга, которая обычно пустовала. То, что она там увидела, заставило ее остановиться и просто наблюдать, забыв о протоколах.

Залман находился в центре просторного татами, одетый в стандартную черную футболку и свободные джоггеры. То, что он делал, было похоже на завораживающий танец. Или на то, как если бы гениальный инженер пытался на практике протестировать пределы прочности собственного тела. Залман двигался невероятно медленно, перетекая из одной сложной асимметричной позы в другую. В одно мгновение он балансировал на одной ноге, вытянув тело параллельно полу, в следующее — плавно, без единого рывка, опускался в глубокий выпад, скручивая корпус. Каждое его движение было наполнено колоссальным статическим напряжением, но внешне выглядело текучим, как вода. Элизабет подошла ближе и заметила, что глаза Залмана не закрыты. Он смотрел на свои руки, на то, как напрягаются связки и перекатываются мышцы под кожей, с таким восхищением, словно видел этот механизм впервые в жизни. Девушка нехотя прочистила горло, привлекая к себе внимание, и пациент палаты номер семь пружинисто оттолкнулся от пола и выпрямился, стряхивая напряжение. На его лбу блестела испарина, а грудь тяжело вздымалась.

— Это, конечно, впечатляет, мистер Левин, — Элизабет постучала стилусом по планшету. — Но в вашем расписании на этот час значится аэробная нагрузка. Беговая дорожка. Нам нужно поднять ваш пульс до ста десяти ударов, чтобы запустить процесс очищения клеток.

Залман повернул голову и посмотрел на ряды беговых дорожек, где ровным, безвольным шагом вышагивали пациенты «Апейрона». На его лице отразилось искреннее отвращение.

— Предлагаете мне стать генератором впустую потраченной энергии, Элизабет? — он подошел к девушке чуть ближе, вытирая руки полотенцем. — Беговая дорожка оскорбляет саму суть движения. Человек тратит колоссальный ресурс, чтобы оставаться на одном месте. В этом нет созидания и какой-либо цели.

— Цель — ваше здоровье, — возразила Элизабет, стараясь звучать как строгий куратор, хоть и получалось это у нее скверно. — Это медицинский протокол.

— Нет, это бессмыслица, — мягко, но непреклонно отрезал Залман, небрежно бросив полотенце на скамью. — Если я собираюсь расходовать свою энергию, я хочу, чтобы она во что-то трансформировалась. В идею, в понимание того, как работает гравитация, в новую нейронную связь. А шагать в никуда, уставившись в белую стену? Извините, мой мозг отказывается обслуживать этот абсурд.

Элизабет почувствовала, как внутри закипает раздражение, смешанное с остатками утренней паники. Ей так хотелось, чтобы он просто подчинился, чтобы перестал усложнять и без того незадавшийся день.

— Мистер Левин, я не прошу вас строить космический корабль, — Элизабет свела брови к переносице, едва сдерживаясь от того, чтобы бросить всю эту затею с пациентом палаты номер семь, как и доктор Вейн. — Я прошу вас просто пойти и походить по ленте сорок минут. Иначе система…

— … И я ведь просил обращаться ко мне Залман, а не мистер Левин, — перебил ее мужчина, опустив голову. — Что-то случилось? Ваш ритм сегодня сломан.

Залман не повысил голос, но его тон изменился. Он перестал смотреть на тренажеры и перевел взгляд на Элизабет. Это был взгляд настройщика, который слышит фальшивую ноту в идеальном инструменте. Девушка замерла.

— Что вы сказали?

— Вы звучите иначе, — Залман разглядывал лицо куратора Коваль с пугающей внимательностью. — Вчера вы были осторожной и закрытой. А сегодня… вы как камертон, по которому ударили чем-то тяжелым.

— Со мной все в порядке, — Элизабет инстинктивно прикрыла ладонью свой зеленый браслет, словно защищаясь. — Мои показатели в норме.

Залман напрочь проигнорировал ее жест. Он сделал еще один медленный шаг к ней, дистанция сократилась до непозволительного минимума.

— Вы пытаетесь дышать ровно, но ваши плечи напряжены так, будто вы держите на них бетонную плиту, — Залман говорил негромко, почти интимно, словно они обсуждали великую тайну. — Система Сфорцы видит ваш зеленый диод и считает, что вы абсолютно спокойны. А вот я вижу, что вы тратите все свои силы прямо сейчас, чтобы буквально не рассыпаться на части.

Слова ударили Элизабет под дых, выбивая воздух из легких. Перед ее глазами снова всплыло бледное лицо доктора Ариса на экране, вести об угасающем Гансе и аппарате искусственной вентиляции… Девушка запирала внутри себя страх того, что она не справится, что не сможет оплатить счета, что ее эмоции, как и эмоции отца, все лишь разрушат, и запирала этот страх так тщательно, так отчаянно… А этот человек, которого она знала всего день, просто подошел и одним взглядом разобрал весь ее защитный механизм на детали. Глаза Элизабет предательски защипало. Она в панике опустила взгляд в пол, кусая губы изнутри до солоноватого привкуса. Только не здесь. Только не сейчас. Браслет на ее запястье коротко завибрировал, моргнув желтым.

Залман замолчал. Он увидел, как пальцы Элизабет судорожно вцепились в пластик планшета. Для него человеческие эмоции всегда были чужеродным хаосом, обычно он отворачивался от них, чтобы не перегружать свой мозг излишней информацией. Но прямо сейчас, глядя на эту тихую девушку, которая из последних сил цеплялась за свою дурацкую зеленую лампочку, он почувствовал нечто совершенно новое. Залман был творцом, а не разрушителем, и он понимал: если надавит сейчас еще немного, система куратора Коваль просто не выдержит.

Тем временем, Элизабет уже сжала челюсти, готовясь к тому, что Залман продолжит препарировать ее слабость, готовясь защищаться. Но вместо этого мужчина отступил на шаг назад, примеряя на себя задумчивое выражение лица.

— Кажется, я понял концепцию беговой дорожки.

Элизабет удивленно подняла глаза, все еще часто моргая.

— Что, простите?

— Это не генератор впустую потраченной энергии, а самая банальная медитация для тех, кто не умеет медитировать. Идеальное повторение одного и того же действия для отключения аналитических центров. Это вполне приемлемо для моего расписания.

Залман развернулся и молча направился к ближайшей пустой дорожке, после чего встал на нее, нажал кнопку старта и ровным шагом пошел вперед. Элизабет стояла на месте, чувствуя, как колотится ее сердце. Девушка посмотрела на свой планшет, график Залмана выровнялся. Пульс медленно полз к отметке в сто ударов. Он выполнял ее приказ, но Элизабет знала правду. Он сделал это не потому, что подчинился правилам клиники. Залман увидел, что она на грани срыва, и дал ей единственное, что сейчас было нужно Элизабет — предсказуемость и покой. Подарил ей возможность не быть сильной в этот момент. Куратор Коваль смотрела на его прямую спину, после чего безынтересно бросила взгляд на трекер, когда желтый диод плавно сменился зеленым. Этот зеленый свет успокоил Элизабет не благодаря гениальной системе Альдо Сфорцы, а благодаря этому странному мужчине, живущему по собственным правилам, который решил не ломать ее идеальный мир. По крайней мере, сегодня.

Сорок минут кардио-сессии прошли в абсолютной тишине. Элизабет стояла у панорамного окна, изредка бросая взгляды на экран своего планшета. График Залмана был безупречен, его пульс держался на отметке в сто пять ударов в минуту, дыхание оставалось ровным, а движения на ленте тренажера были гипнотически ритмичными. Он не смотрел на нее, он вообще ни на что не смотрел, погрузившись в то самое состояние «отключения аналитических центров», о котором говорил. Когда таймер на экране тренажера высветил нули, лента плавно остановилась. Залман сошел с нее, взял свое полотенце и, не говоря ни слова, направился к выходу из зала. Он не ждал дежурной похвалы своего куратора и не пытался завести светскую беседу, просто выполнил свою часть негласного договора и оставил Элизабет наедине с ее собственными, внезапно запутавшимися мыслями.

Остаток дня слился для куратора Коваль в одно бесконечное серое пятно. Элизабет выполняла свои обязанности на автопилоте. Провожала пациентов на гидромассаж, где струи воды, обогащенной магнием, расслабляли их мышцы до состояния желе. Проверяла температуру в крио-капсулах, следила за графиком приема витаминных комплексов. Но каждый раз, когда она смотрела на этих пустых людей с их идеальными зелеными браслетами, она вспоминала слова Залмана: «Вы предлагаете мне стать генератором впустую потраченной энергии?». Эти миллиардеры, политики и акулы бизнеса… они все сейчас шли по своим невидимым беговым дорожкам. Тратили сотни тысяч долларов, чтобы Альдо Сфорца забрал у них цель и оставил только механическое движение. И были этому беспредельно счастливы.

К восьми вечера смена Элизабет наконец подошла к концу. Девушка сидела в ординаторской сектора «Б», заполняя вечерние отчеты. Она методично вбивала данные в систему, стараясь использовать максимально сухие, клинические формулировки. «Пациент 007. Физическая активность: норма выполнена. Резистентность к протоколам: снижена. Эмоциональный фон: стабильный».

— До сих пор не могу поверить, что ты еще не написала заявление о переводе, — раздался за ее спиной насмешливый голос. Элизабет вздрогнула и обернулась. В дверях ординаторской стоял доктор Конрад Вейн — старший физиолог клиники, тот самый, которого Залман вчера своим поведением довел до ручки. По помещению пронесся аромат травяного успокоительного сбора, кружку с которым он держал в руках.

— Добрый вечер, — Элизабет вежливо кивнула, сохраняя нейтральное выражение лица. — Зря вы так, мистер Вейн, пациент Левин вполне кооперативен, если следовать инструкциям.

Старший физиолог фыркнул, подходя к кулеру с водой.

— Кооперативен? Элизабет, да этот парень — ходячая проблема. Сегодня утром я обсуждал его с Альдо. Знаешь, что он сделал в душевой? Раскрутил лейку и перенастроил давление воды так, чтобы струи создавали звук, резонирующий на частоте «белого шума». Сантехники полдня пытались вернуть все обратно. Он самый обыкновенный псих!

Элизабет почувствовала, как внутри нее шевельнулось совершенно неуместное желание защитить Залмана. Она не был психом, он просто был слишком сложным для «Апейрона», и девушка понимала это, как никто другой.

— У Залмана Левина ярко выраженная сенсорная гиперчувствительность, — Элизабет постаралась, чтобы ее голос звучал профессионально и отстраненно. — Он адаптирует среду под свои когнитивные нужды. Это всего лишь защитный механизм, а не агрессия.

Вейн посмотрел на нее с легким снисхождением.

— Ох, ты слишком добра, Лиззи. Альдо думает, что сможет отформатировать эту его «проблемность» и сделать из него нормального наследника корпорации. Но я тебе так скажу: нельзя починить материнскую плату, если она сгорела. Левин испортит тебе статистику, попомни мое слово. Следи за своими показателями, когда ты рядом с ним. А то еще, чего доброго, заработаешь себе штрафные баллы.

— Обязательно буду следить, доктор Вейн. Спокойной ночи, — Элизабет отвернулась к монитору, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Девушка дождалась, пока шаги старшего физиолога стихнут в коридоре, и только тогда шумно, с облегчением выдохнула. Ее браслет мерцал зеленым, но на самой верхней границе нормы. «Нельзя починить то, что сгорело». Слова Вейна эхом отдавались в голове. Альдо Сфорца не хотел лечить Залмана, он хотел его стереть, уничтожить ту часть его личности, которая видела красоту в физике и понимала чужую боль лучше, чем профессиональные психологи. И Элизабет, как куратор, должна была стать исполнителем его идей.

Устало потерев переносицу, куратор Коваль выключила терминал, подхватила планшет и вышла из ординаторской. Вместо того чтобы пойти в жилой блок, ноги сами понесли ее в Атриум. Ночью центральный купол клиники выглядел иначе. Мощные прожекторы за стеклами имитировали мягкий лунный свет, идеально симметричные деревья отбрасывали на дорожки тени. Здесь не пели ночные птицы, не стрекотали цикады, а воздух был абсолютно неподвижен. Элизабет подошла к одному из деревьев и протянула руку. Листья были плотными, совершенно лишенными запаха. Девушка задумчиво провела кончиками пальцев по прожилкам. Она снова вспомнила утренний звонок в Сиэтл.

Вся ее жизнь была одним сплошным контролем. Элизабет с самых малых лет боялась сказать лишнее слово, боялась улыбнуться слишком широко, боялась разозлиться на отца, который сломал им жизнь. Она надела на себя эту форму, нацепила этот браслет и убедила себя, что тишина станет ее спасением. И стоя сейчас в этом стерильном искусственном лесу, Элизабет неожиданно задала себе вопрос: а живет ли она вообще? Залман сегодня приобщил само понятие беговой дорожки к физической метафоре стагнации. Трата энергии для создания иллюзии движения… Слеза скатилась по щеке Элизабет, разбившись о матовый пластик планшета.

Она была на этой беговой дорожке годами. Бежала изо всех сил, изматывая себя идеальностью, чтобы оплачивать счета Ганса, чтобы соответствовать стандартам Сфорцы, чтобы не стать похожей на своего отца. Бежала, задыхаясь от невидимого напряжения, но за все время так и не сдвинулась с места. Элизабет все еще была той испуганной маленькой девочкой, которая пряталась в шкафу, пока отец крушил мебель в гостиной. А Залман это увидел и не осудил ее. Не прочитал лекцию о том, как нужно бороться со стрессом, как это делал Альдо Сфорца. Он просто сказал: «Я вижу, что вы тратите все свои силы, чтобы не рассыпаться на части». Дал ей право быть уязвимой.

Элизабет бережно стерла слезу тыльной стороной ладони. Сейчас она игнорировала предупреждающе вибрирующий трекер на запястье, позволяя себе грустить о брате, позволяя ненавидеть этот идеальный пластиковый мир вокруг. И, самое странное, позволяя себе испытывать щемящую благодарность к человеку с глазами цвета голубого циркона, который оказался единственным по-настоящему живым существом во всем «Апейроне».