Воздух в палате номер семь стал густым, как сироп. Элизабет стояла, вжавшись спиной в гладкую поверхность смарт-стекла, и смотрела, как на ее запястье пульсирует желтый диод трекера. Девяносто два удара в минуту, еще восемь ударов, и система классифицирует ее состояние как паническую атаку. Залман Левин при этом вовсе не пытался ее напугать. В его голубых глазах читалось лишь любопытство исследователя, который наблюдает, как подопытная мышь пытается найти выход из лабиринта.

Пальцы Элизабет до боли вцепились в края рабочего планшета. Инструкции, нужно срочно вспомнить инструкции… Глава четвертая устава «Апейрона»: «В случае нетипичного поведения пациента, куратор обязан сохранять визуальный контакт и применять техники саморегуляции, демонстрируя стабильность».

— Я на работе, мистер Левин, — голос Элизабет предательски дрогнул на первом слове, но к концу фразы она заставила его звучать почти ровно. Девушка демонстративно закрыла глаза и сделала глубокий вдох через нос. «Я врач-физиолог. А передо мной стоит просто избалованный наследник с легкой формой эксцентричности». Элизабет задержала дыхание на семь долгих секунд, чувствуя, как холодный воздух кондиционера остужает ее легкие. «Выдох на восемь…» Когда куратор открыла глаза, браслет на ее руке мигнул желтым в последний раз и сменил цвет на зеленый. Восемьдесят ударов, семьдесят пять, шестьдесят восемь. Вот теперь норма.

Залман проследил за изменением цвета диода и едва заметно приподнял бровь.

— Принудительная активация парасимпатической нервной системы посредством контроля диафрагмы? — монотонно констатировал он. — Как скучно. Вы купировали естественную реакцию организма на новизну.

— Естественная реакция организма на новизну, это стресс, мистер Левин. А стресс — это токсин, — Элизабет сама удивилась тому, как уверенно прозвучали слова из методички Альдо Сфорцы в ее исполнении. Девушка чуть отстранилась от двери, выпрямила спину и посмотрела на россыпь сине-белых капсул на столе и полу. — Согласно расписанию, десять минут назад вы должны были принять базовый нейро-стабилизатор. Вы отказались сделать это при докторе Вейне.

Залман проследил за ее взглядом, после чего он небрежно наклонился, и его длинные пальцы подхватили одну из капсул со стола.

— Доктор Вейн сказал, что это лекарство от тревожности, но я не испытываю тревожности, куратор Коваль. Мой мозг работает на оптимальных частотах. Зачем мне глотать ингибиторы? Чтобы стать таким же медленным, как эта пародия на сервисных дроидов, что катается здесь по коридорам?

Элизабет почувствовала укол раздражения. Снобизм миллионеров был ей знаком, но в устах Залмана он звучал не как оскорбление, а как логически обоснованный факт. Девушка шагнула вперед, сокращая дистанцию на полметра.

— Это не ингибиторы. Доктор Вейн, вероятно, попытался упростить терминологию, чтобы не перегружать вас в первый день.

Залман перевел взгляд с капсулы на Элизабет.

— Упростить? — он произнес это с таким искренним непониманием, словно девушка предположила, что тот не умеет читать.

— В этих капсулах нет подавляющих веществ, — куратор Коваль открыла файл на планшете, радуясь возможности спрятаться за медицинскими терминами. — Это базовый адаптационный комплекс. Магний в хелатной форме, L-теанин и легкая доза триптофана. Они не замедляют мозг, а снижают чувствительность рецепторов к искусственному освещению и синтетическим запахам клиники. Если вы их не выпьете, к вечеру у вас начнется мигрень из-за контраста между альпийским воздухом снаружи и фильтрованным кислородом внутри. Это физика, мистер Левин, если уж вам нравится говорить на таком языке. Базовое сопротивление материалов, в данном случае — вашего тела.

Залман ненадолго замер, капсула в его пальцах перестала вращаться. Он смотрел на Элизабет долгие пять секунд, и в какой-то момент в его глазах словно что-то щелкнуло. Мужчина медленно поднес капсулу к носу, принюхался, а затем слегка потер пластиковую оболочку пальцами, оценивая плотность.

— Магний и теанин, — задумчиво повторил он. — Хм… Снижение сенсорной нагрузки на зрительный нерв без изменения когнитивных функций префронтальной коры.

— Да-да, именно так, — Элизабет затаила дыхание, боясь спугнуть этот хрупкий момент взаимопонимания со столь сложным пациентом. Залман скучающе пожал плечами.

— Почему доктор Вейн так и не сказал? Использовать термин «лекарство от тревожности» для адаптационного комплекса, это терминологическая небрежность.

К полнейшему шоку Элизабет, он просто закинул капсулу в рот и проглотил ее даже не запивая водой. Затем Залман методично собрал оставшиеся таблетки и высыпал их в утилизатор, встроенный в стену.

— Конфликт исчерпан, — сообщил он, поворачиваясь к девушке спиной и направляясь к огромному панорамному окну. Залман приложил ладонь к стеклу, за которым бушевала метель, и полностью потерял к Элизабет интерес. — Можете зафиксировать в своем планшете, что пациент из палаты номер семь успешно интегрировал магний в свой кровоток.

Куратор Коваль стояла посреди палаты, хлопая ресницами. И что, все? Никакого бунта? Она ожидала истерик, бросания мебели, звонков адвокатам и угроз ее увольнения — всего того, чем обычно промышляли новые VIP-гости в первый день «детокса». Но Залману всего только и нужно было, чтобы с ним говорили на языке сухих фактов.

Элизабет торопливо поставила зеленую галочку в протоколе, стараясь внешне не выдать своего облегчения.

— Процедура био-сканирования назначена на два часа дня, мистер Левин. Обед будет доставлен в палату через час. Приятного вам… пребывания.

Залман лишь продолжил гипнотизировать взглядом падающие снежинки, даже не заметив, как девушка пулей вылетела из палаты. Едва матовая дверь смарт-стекла с тихим шипением закрылась за ее спиной, Элизабет привалилась к стене коридора и выдохнула так шумно, словно только что пробежала марафон. Ее руки все еще немного дрожали, но браслет светился ровным зеленым. Что ж, с этой задачей она справилась. Дальше дело должно пойти проще.

Остаток утреннего обхода показался куратору Коваль настоящим благословением. Чтобы сбросить остаточное напряжение после общения с живой черной дырой по имени Залман Левин, Элизабет направилась в сектор «А» — к пациентам, которые находились на третьей неделе курса «Нулевой токсин». Это была та часть работы, которую она искренне любила. То, ради чего она вообще пошла в медицину.

Палата номер двести пятнадцать принадлежала Маркусу Гейлу, пятидесятилетнему генеральному директору логистической компании, который три недели назад прибыл в «Апейрон» с предынфарктным состоянием, дергающимся глазом и уровнем кортизола, способным убить лошадь. В первые дни Маркус швырял планшеты в стену и кричал, что его империя рухнет без его ежеминутного контроля. Когда Элизабет вошла к нему сейчас, Маркус сидел на террасе-солярии, залитой мягким искусственным светом, имитирующим средиземноморское солнце. На нем был свободный льняной костюм клиники, мужчина пил через трубочку густой зеленый смузи из сельдерея и спирулины, а его лицо сейчас выглядело на десять лет моложе. Ушли глубокие морщины со лба, исчезла серая тень под глазами.

— А, доктор Коваль! Мой дорогой ангел-хранитель, — Маркус расплылся в широкой улыбке, отставляя стакан в сторону. — Заходите, заходите. Только взгляните на мои показатели!

Гендиректор с гордостью вытянул левую руку, демонстрируя свой трекер.

— Семьдесят ударов в минуту, Элизабет. Вы можете в это поверить? Семьдесят! — в голосе миллионера звучало почти детское восхищение. — Вчера вечером я попытался вспомнить лицо своего конкурента, который отнял у меня тендер на прошлой неделе. И знаете что? Ни-че-го! Никакого скачка давления или желания разбить стену кулаком. Я просто подумал: «Да ну и черт с ним!» Это же магия какая-то!

Элизабет тепло улыбнулась, проверяя его данные на своем рабочем экране.

— Это не магия, мистер Гейл, всего лишь нейропластичность и правильная диета. Вы спите по восемь часов, ваш мозг успевает выводить токсины. Поэтому ваши показатели идеальны.

— Эта клиника спасла мне жизнь, — Маркус откинулся на спинку плетеного кресла, прикрывая глаза. — Альдо Сфорца чертов гений! Если бы я продолжал жить так, как жил, через полгода меня бы хватил удар прямо на совете директоров. Сейчас я чувствую себя… пустым. Но в хорошем смысле, как чистый лист.

— Я рада это слышать, Маркус, — искренне ответила Элизабет.

Выйдя от него, девушка чувствовала, как внутри разливается приятное тепло. Вот оно, доказательство того, что строгие правила «Апейрона» — это спасательный круг для людей, которые тонут в собственном стрессе. Система работает на ура, Сфорца знает, что делает. А Залман Левин… он просто еще один пациент, который пока не понял, как сильно ему нужен покой.

В полдень Элизабет спустилась в столовую для персонала. Как и все в «Апейроне», процесс приема пищи был оптимизирован до совершенства. Никаких бургеров, жареной картошки или жирных соусов, вызывающих скачки инсулина. На витринах под стеклом лежали идеальные порции: запеченный лосось на пару, салаты из микрозелени, киноа и прозрачные бульоны. Элизабет взяла свой привычный поднос, состоящий из салата с эдамаме и отварной куриной грудки, и села за столик в углу, где обычно обедали младшие кураторы. Рядом с ней опустилась высокая, энергичная брюнетка из сектора гидротерапии.

— Слышала, тебе достался наследничек из VIP-блока? — девушка с энтузиазмом проткнула вилкой кусок лосося. — Левин-младший. Говорят, он со странностями. Еще бы, давно не видела, чтобы нашего Вейна кто-то выводил из себя!

Элизабет усмехнулась, перемешивая салат.

— Он просто очень буквально воспринимает мир, Сара. С ним нужно разговаривать языком химических формул, и тогда он вполне себе покладист.

— Ну-ну. Посмотрим, что ты скажешь после психометрического теста, — Сара многозначительно покрутила вилкой. — Сфорца требует, чтобы к вечеру ты заполнила его первичную шкалу субъективного счастья. Я проводила этот тест с брокерами, и они хотя бы плачут и говорят, что их никто не любит. А этот Левин, судя по слухам, вообще не понимает концепции счастья. Даже интересно будет почитать потом его ответы.

Куратор Коваль замерла, кусок курицы так и остался висеть на вилке. Она совсем забыла про первичный опросник! Это был обязательный протокол первого дня. Сорок вопросов, оценивающих эмоциональный интеллект и уровень эмпатии пациента. Но это были вопросы, составленные психологами для нормальных людей. Девушка представила, как задает Залману вопрос: «Как часто вы испытываете чувство щемящей нежности при виде маленьких животных?» Элизабет откинулась на спинку стула, отложив вилку на тарелку. Что-то подсказывало ей, что кардиограмма этого дня будет безнадежно испорчена.

К трем часам дня солнце начало садиться за заснеженные вершины, окрашивая прозрачные стены галерей «Апейрона» в оттенки лавандового и розового. Элизабет, впрочем, не обращала внимания на пейзаж. Она стояла перед панелью смарт-стекла палаты номер семь, переминаясь с ноги на ногу и прокручивая на планшете список из сорока вопросов первичного психологического скрининга. Вопросы казались ей сейчас до абсурда нелепыми. «Оцените по шкале от одного до десяти свое желание обнять близкого человека после тяжелого рабочего дня». «Как часто вы испытываете беспричинную радость, слушая любимую музыку?» Элизабет вздохнула, приложила запястье к сканеру и шагнула внутрь, когда дверь отъехала в сторону. В палате Залмана Левина царила полная тишина. Сам пациент обнаружился лежащим на полу, прямо по центру пушистого графитового ковра. Он закинул ногу на ногу и неотрывно смотрел в потолок.

— Мистер Левин? — Элизабет остановилась в двух метрах от Залмана, невольно понизив голос. Ей показалось, что он спит с открытыми глазами или находится в трансе. От такого эксцентричного человека можно было ожидать чего угодно.

— Знаете, поизводителя этих потолочных панелей называли мастером своего дела, пластик на первый взгляд кажется на сто процентов бесшовным, — ровно произнес Залман, не отрываясь от предмета своего интереса. — А вот я уже нашел три небольших деформации, образующие неправильный треугольник… Это разрушает мою веру в швейцарское качество.

Элизабет моргнула и посмотрела на потолок. Он был абсолютно, да просто безупречно гладким! Покачав головой, девушка решила абстрагироваться от навязываемой смены темы и вернуться к своим обязанностям.

— Мистер Левин, нам нужно провести психометрический скрининг, — куратор Коваль откашлялась, призывая на помощь весь свой профессионализм. — Это займет около пятнадцати минут. Вы могли бы… принять вертикальное положение?

Залман нехотя поднялся с пола, отряхнул невидимую пылинку со своих серых брюк и посмотрел на Элизабет сверху вниз.

— Психометрия? Пф, лженаука, основанная на субъективных показателях, которые невозможно измерить. Но если вы так настаиваете на потере моего времени, что ж, прошу. Отвечу на ваши антинаучные вопросы.

Девушка внутренне подобралась, нажала кнопку старта на планшете и зачитала первый вопрос:

— Вопрос номер один. Как часто за последний месяц вы испытывали чувство немотивированной агрессии по отношению к обслуживающему персоналу или подчиненным? Варианты ответов: никогда, редко, часто, постоянно.

Залман скрестил руки на груди.

— Никогда. Если подчиненный совершает серьезную ошибку, я не испытываю агрессии, а сразу увольняю его. Мне не нужны бракованные сотрудники.

Элизабет поставила галочку, стараясь не задумываться над тем, как пугающе это прозвучало.

— Вопрос номер два. Оцените по шкале от одного до десяти, где один — совершенно не согласен, а десять — полностью согласен: «Я часто чувствую глубокую эмоциональную связь с природой».

Мужчина наклонил голову, рассматривая Элизабет так, словно у нее внезапно выросла вторая пара глаз.

— Что еще за «глубокая эмоциональная связь с природой»? Я осознаю, что мы все состоим из углерода, водорода, кислорода и азота, рожденных в ядрах мертвых звезд. Я понимаю фотосинтез и гравитацию, но я не испытываю ни малейшего желания обниматься с деревьями, куратор Коваль. Какой же бред, ставьте единицу. Природа — это физика, а физике плевать на мои эмоции.

Элизабет подавила нервный смешок. Ей нужно было сохранять невозмутимое лицо, но ответы Залмана Левина, один за другим, с треском ломали шаблоны опросника. Из плюсов было то, что пациент отвечал довольно быстро, не брал время на размышление, как многие из тех, кто проходил этот тест, поэтому совсем скоро они уже подошли к завершающим тестирование вопросам.

— Хорошо, вопрос тридцать восемь, — Элизабет прочистила горло. — «Как вы реагируете на критику со стороны близких людей?» Варианты: обижаюсь, злюсь, принимаю к сведению, впадаю в депрессию.

— Я не реагирую на критику, — Залман пожал плечами с абсолютным спокойствием. — Если она обоснована фактами, я корректирую свое поведение. Если же нет, игнорирую ее как белый шум. И у меня нет «близких людей», куратор Коваль. Близость подразумевает сокращение дистанции, а это всегда ведет… к непредсказуемым последствиям.

Залман вдруг сделал шаг к ней навстречу, отчего Элизабет рефлекторно отступила на полшага назад, потупив взгляд в планшет. Мужчина ухмыльнулся и слегка наклонился вперед, его лицо оказалось на уровне ее лица. Он не пытался напугать девушку, казалось, что пациент просто с интересом изучал ее. Голубые, как небо над заснеженными Альпами, глаза скользнули по оправе очков Элизабет, по плотно сжатым губам.

— Вы покраснели, куратор Коваль, — монотонно констатировал Залман, но в его голосе промелькнула искра какого-то странного удовлетворения. — Кровообращение в капиллярах ваших щек усилилось. Это из-за того, что я нарушил дистанцию в полтора метра, прописанную в вашем уставе?

Браслет на руке Элизабет предупреждающе ругнулся, мигнув желтым светом. Девушка почувствовала, как по ее шее ползет горячая волна. От Залмана пахло не каким-то дорогим парфюмом, а всего лишь дурацким мылом клиники с нейтральным pH, но как только она вдохнула этот аромат, перед глазами едва ли не поплыло.

— Пожалуйста, мистер Левин, соблюдайте дистанцию, — Элизабет постаралась, чтобы голос звучал строго, но он вышел едва ли не дрожащим. — Иначе система зафиксирует скачок кортизола и вызовет санитаров.

Залман не сдвинулся ни на миллиметр.

— Система глупа, — тихо произнес он. — Она измеряет следствие, а не причину. Думает, что ваш пульс учащается из-за страха. Но вы не боитесь меня, вы боитесь того, что я заставляю вас осознать.

— И что же вы заставляете меня осознать?

— То, что вы живая. Вы тратите так много энергии на то, чтобы быть незаметной мышкой в этом лабиринте для подопытных имени Сфорцы. Но стоит лишь к вам подойти ближе, и вы начинаете светиться, как фосфор в темноте.

Слова ударили Элизабет наотмашь. Никто обычно не видел ничего сквозь ее защитный панцирь невротичной правильности. И никогда в жизни никто не говорил ей, что она «светится». Девушка тревожно уставилась на свой трекер, желтый диод мигал все быстрее. Девяносто два удара, девяносто четыре…

— Мистер Левин… Залман, отойдите, — Элизабет выдавила это из себя почти умоляюще. Пациент седьмой палаты смотрел на ее лицо еще секунду, словно вычисляя уравнение с множеством неизвестных, а затем, к ее огромному облегчению, отошел назад. Желтое мигание прекратилось, диод неохотно вернулся к зеленому цвету. Элизабет сделала судорожный вдох, чувствуя себя так, словно только что вынырнула из-под воды.

— Запишите ответ на следующий вопрос, куратор, — спокойно скомандовал Залман, поворачиваясь к ней спиной и направляясь к столу, на котором лежали какие-то разобранные схемы. — Можете указать, что мой уровень эмпатии равен абсолютному нулю по шкале Кельвина.

Вот как, значит он еще и подготовился к тесту заранее и уже видел вопросы? Элизабет дрожащими пальцами попыталась найти нужную строку в опроснике. Буквы плясали перед ее глазами.

— Тогда последний вопрос, — пробормотала девушка, желая только одного: сбежать из этой палаты и запереться в туалетной кабинке, чтобы продышаться. — «Как вы оцениваете свое текущее чувство безопасности в клинике „Апейрон“?»

Залман едва слышно усмехнулся, безынтересно разглядывая схемы.

— Какая еще безопасность… Это лишь иллюзия, созданная Альдо Сфорцей для того, чтобы богатенькие дурачки добровольно отдавали ему ключи от своих мозгов. Запишите так, куратор Коваль. Я нахожусь во враждебной среде. И единственная переменная в этой системе, которая не пытается меня перепрограммировать, это вы.

Элизабет замерла, стилус завис над экраном планшета. Она посмотрела на напряженную прямую спину Залмана. В его словах не было и намека на флирт, он действительно видел в ней союзника. Не потому, что она была сильной или смелой, а потому, что Элизабет была такой же неправильной деталью в идеальном механизме Альдо Сфорцы, как и он сам.

Молча поставив финальную галочку в анкете, куратор Коваль опустила напряженные плечи.

— Опросник завершен, мистер Левин, — Элизабет развернулась на негнущихся ногах и пошла к двери. — Ужин принесут в семь часов вечера. Отдыхайте.

Девушка почти выбежала из палаты. Когда матовая дверь закрылась, отрезая ее от Залмана, Элизабет прижалась к прохладному стеклу спиной. Зеленый диод на запястье успокаивающе мерцал, но Залман был прав — система глупа, ведь внутри у девушки все еще дрожала тугая струна. «Вы светитесь, как фосфор в темноте». К чему это вообще было сказано? Обычно люди видели в Элизабет удобную функцию: подай планшет, проверь капельницу у пациента и заполни отчет. Залман Левин знал ее меньше суток, но уже умудрился вскрыть ее главную тайну — то, сколько усилий она тратит на поддержание своей идеальной маски. Элизабет отлипла от стены, убрала очки в карман и почти бегом направилась в ординаторскую. Ей нужно было спрятаться в цифрах, ведь раньше они всегда ее спасали.

* * *

Ординаторская сектора «Б» представляла собой стерильно-белое помещение с рядами рабочих станций, отделенных друг от друга матовыми звукопоглощающими перегородками. В это время дня здесь было пусто, большинство кураторов вели пациентов на вечернюю гидротерапию. Элизабет рухнула в свое эргономичное кресло, активировала голографический экран настольного терминала и синхронизировала с ним свой планшет. База данных «Апейрона» приветливо мигнула логотипом в виде буквы «А» и знака бесконечности.

— Автоматический анализ первичного психометрического скрининга пациента, код 007, — негромко продиктовала Элизабет, запуская программу. Алгоритм зашуршал данными, на экране побежали зеленые строки кода, анализируя ответы Залмана. Элизабет устало потерла переносицу, она знала, что сейчас произойдет. Наверняка программа начнет ругаться на такого «токсичного» пациента и пропишет ему конские дозировки препаратов. Спустя три секунды экран тревожно вспыхнул оранжевым.

«Профиль пациента нестабилен. Уровень социальной интеграции: критический минимум. Выявлена крайняя степень резистентности к протоколам. Рекомендация системы: немедленный перевод в изолятор для медикаментозного подавления (Протокол Детокс-3)».

Элизабет замерла, глядя на мигающую оранжевую надпись. Протокол Детокс-3? Бред какой-то, его обычно назначали лишь особо буйным пациентам. Она видела, как это происходит. Санитары тишины заходят в палату, фиксируют пациента в кресле и вводят ему коктейль из тяжелых транквилизаторов и нейро-блокаторов. На три дня человек превращается в послушное, пускающее слюни растение, чей мозг искусственно перезагружают, стирая любые острые углы личности. Для агрессивных брокеров в состоянии психоза это было настоящим спасением. Для Залмана Левина, чей мозг был тончайшим, невероятно сложным механизмом, это стало бы лоботомией. Сфорца попросту убьет в нем того, кто замечает микротрещины на потолке и измеряет эмоции по шкале Кельвина! Палец Элизабет завис над сенсорной кнопкой «Подтвердить рекомендацию». Этого требовал устав. А еще этого требовал ее идеальный, послушный характер. Девушка вспомнила его слова: «…единственная переменная, которая не пытается меня перепрограммировать, это вы».

— Отмена автоматической рекомендации, — произнесла Элизабет в микрофон терминала. — Переход в режим ручного редактирования.

Куратор Коваль начала править анкету, нервно закусив губу. Это было должностным преступлением. Если Альдо Сфорца проведет аудит ее логов, девушку уволят с волчьим билетом и колоссальным штрафом, который ее семья не выплатит до конца жизни. Но ее пальцы уже летали по виртуальной клавиатуре. Она сглаживала углы Залмана на бумаге, чтобы защитить его в реальности, переводила его колючую правду на стерильный язык «Апейрона». Спустя двадцать минут потных ладоней и учащенного сердцебиения, система моргнула зеленым светом.

«Профиль принят. Назначена стандартная программа терапии».

Элизабет откинулась на спинку кресла, чувствуя себя так, словно только что взломала Пентагон. Она, эталонная трусиха и непревзойденная отличница, только что обманула систему безопасности самой дорогой клиники в мире ради человека, который напугал ее до икоты.

В семь часов вечера наступило время ужина. Обычно еду VIP-пациентам развозили бесшумные сервисные дроиды. Кураторы могли присутствовать только в том случае, если у пациента наблюдались расстройства пищевого поведения. У Залмана Левина в карте такого диагноза не было, но Элизабет, движимая иррациональным импульсом, перехватила поднос у дроида на входе в сектор. «Я просто должна убедиться, что он не разберет дроида на атомы, раз его так раздражают звуки его шарниров», — оправдала девушка себя, шагая по мягкому графитовому ковру к палате номер семь. Дверь послушно отъехала в сторону. Свет в палате был приглушен, система в это время автоматически готовила пациентов к выработке мелатонина. Залман сидел за обеденным столом из матового стекла. Перед ним лежал планшет со схемами, которые он продолжал изучать. На появление Элизабет с подносом мужчина отреагировал лишь коротким безынтересным взглядом.

— Ужин, мистер Левин, — Элизабет подошла к столу и аккуратно поставила перед ним прямоугольный поднос из эко-пластика. Она собиралась сразу же уйти, но Залман внезапно отложил планшет и с неподдельным интересом уставился на еду. Элизабет замерла, невольно наблюдая за его реакцией. Ужин «Апейрона» был шедевром молекулярной диетологии. На белоснежной тарелке лежал идеальный, выверенный до миллиметра куб паровой белой рыбы. Рядом располагался прямоугольник из спрессованного киноа, а вместо обычного горошка гарнир представлял собой одинаковые по размеру зеленые сферы из овощного пюре, заключенные в альгинатную оболочку. Обычные миллионеры из сектора плакали над этой едой уже на третий день, умоляя дать им бесформенный кусок прожаренного стейка с хаотичными подтеками соуса.

Залман же смотрел на тарелку так, словно увидел настоящее произведение искусства.

— Ха, эвклидова геометрия на тарелке, — с ухмылкой пробормотал он, беря в руки вилку с таким изяществом, словно это был скальпель. — Никакого хаоса текстур, непредсказуемых хрящей или асимметричных волокон. Это весьма эстетично, хочу сказать.

Элизабет не сдержала легкой улыбки.

— Альдо Сфорца считает, что хаотичный вид пищи перегружает зрительную кору мозга перед сном.

— В кои-то веки я даже соглашусь с этим поехавшим, — Залман аккуратно отделил от рыбного куба небольшой кусочек. — Нормальная еда в ресторанах, куда меня таскал отец, это был просто сенсорный кошмар. Разная температура на краях тарелки и в центре, соусы, которые смешиваются в неконтролируемые химические реакции, хруст, который резонирует в челюсти и отдается в барабанных перепонках… Ужин обычно выматывал меня больше, чем расчет орбитальной механики.

Пациент палаты номер семь отправил идеальный рыбный кубик в рот, прожевал с закрытыми глазами и удовлетворенно кивнул.

— Отличный набор микронутриентов. Мне нравится.

Элизабет смотрела на Залмана, и внезапно часть ее страха перед ним испарилась. За этой маской пугающего интеллекта скрывался человек, которому физически было больно жить в обычном мире, громком и хаотичном. Его гениальность имела огромную цену, вся его нервная система была оголенным проводом. И сейчас, с восторгом поедая эти безвкусные геометрические фигуры, он выглядел почти… уязвимым?

— Вы, кстати, можете садиться во время разговора, куратор Коваль, — вдруг произнес Залман, не поднимая глаз от тарелки, после чего методично подцепил вилкой зеленую сферу горошка. — Ваше нависание над столом нарушает аэродинамику помещения, так как вы перекрываете поток воздуха из вентиляционного отверстия под потолком.

Элизабет моргнула, вырванная из своих мыслей. Ну, спорить было бесполезно, это она уже успела понять. Девушка молча обошла стол и робко опустилась на стул напротив Залмана, сложив руки на коленях. Хотя она уже давно должна была покинуть палату — ее задачи здесь на сегодня были более, чем исчерпаны. Повисла тишина, нарушаемая лишь тихим звоном вилки Залмана о тарелку. Элизабет никогда не сидела с пациентами во время еды, устав предписывал держать дистанцию. Но сейчас, глядя, как этот наследник корпорации с оборотом, исчисляемым миллиардами, с серьезным видом расправляется с киноа, она чувствовала странный покой.

— Вы исправили мои ответы в психометрическом тесте, — Залман произнес это абсолютно будничным тоном, прервав тишину. От неожиданности Элизабет вздрогнула так сильно, что ударилась коленом об стол, ее браслет мгновенно мигнул желтым цветом.

— Ч-что? Откуда вы…

— Я взломал внутреннюю сеть клиники через термостат в ванной еще в обед, — пожал плечами мужчина, невозмутимо отправляя в рот очередную сферу. — У них тут примитивная архитектура безопасности. Защита от внешних вторжений превосходна, но они не ожидали, что кто-то будет ломать их изнутри, используя чип из системы климат-контроля. Я видел ваш лог в базе данных, куратор Коваль. Вы искусственно улучшили мои показатели, чтобы алгоритм не отправил меня в изолятор.

Элизабет сидела ни жива ни мертва. Сердце колотилось уже где-то в горле.

— Если вы расскажете кому-то… Если Сфорца узнает… — прошептала она в панике, представляя, как рушится ее жизнь и исчезают деньги на лечение брата. Залман наконец отложил вилку и поднял на нее глаза. В тусклом свете палаты они казались темнее, чем обычно.

— Я никогда не нарушаю логические цепочки, — его голос стал чуть тише, утратив привычную металлическую резкость. — Вы совершили иррациональный поступок, чтобы сохранить мою когнитивную целостность. В теории игр это называется кооперацией. С математической точки зрения, теперь я должен защищать вас. Так что ваша тайна, Элизабет Коваль, в абсолютной безопасности.

Он сказал это так просто и непреложно, словно озвучил закон всемирного тяготения. Элизабет уставилась на Залмана, не в силах вымолвить ни слова. Защищать? Ее? Всю жизнь девушка тянула проблемы своей семьи на себе, стараясь быть идеальной, чтобы не сломаться. А этот странный, едва ли не инопланетный мужчина, который абсолютно не понимает концепции счастья, только что пообещал ей защиту, используя терминологию теории игр.

Браслет на запястье куратора Коваль перестал мигать желтым, он засветился ровным зеленым светом. Но Элизабет и сама понимала — это не от того, что она успокоилась, а от того, что рядом с этим человеком девушке впервые за долгое время показалось, что ей не нужно все время быть правильной.

— Спасибо, мистер Левин, — очень тихо, почти одними губами произнесла она. Залман чуть склонил голову, принимая благодарность.

— Залман, — поправил он. — «Мистер Левин» это мой отец. Человек, который продает кремниевые долины и измеряет успех в дивидендах. А я просто Залман.

Элизабет мельком взглянула на часы и тут же всполошилась. Если кто-нибудь узнает, что она все это время была в палате пациента… Девушка тут же подскочила, хватая пустой поднос.

— Хорошего вам отдыха, до завтра.

— До завтра, — уже будучи у дверей, Элизабет услышала тихий голос Залмана, и едва сдержала непрошенную улыбку.

Поздней ночью, когда весь комплекс был погружен в фазу глубокого сна, Элизабет лежала в своей кровати в секторе для персонала. Комната была крошечной, но функциональной. Над кроватью тускло светился ночник. Элизабет долго не могла уснуть. Она вытянула левую руку и посмотрела на свой трекер «Нейро-Синтез». Зеленый свет мягко освещал кожу. Альдо Сфорца всегда говорил, что этот браслет — их свобода, инструмент, который делает их неуязвимыми для боли и стресса. Элизабет верила в это до сегодняшнего дня. Она пряталась за этим зеленым светом от мира, который пугал ее своей неопределенностью. Но сегодня, глядя на Залмана, на то, как он яростно отстаивает свое право видеть мир сложным, иррациональным и многогранным, Элизабет впервые почувствовала укол сомнения. Девушка коснулась холодного металла браслета кончиками пальцев, и зеленый цвет вдруг показался ей не успокаивающим, а стерильным и мертвым. Цветом воды в стоячем болоте.

Элизабет перевернулась на другой бок, закрыла глаза и попыталась применить дыхательную гимнастику, чтобы уснуть. Вдох на четыре, задержка на семь… Но в голове, нарушая все алгоритмы, упрямо крутилась колючая интонация: «Вы светитесь, как фосфор в темноте, куратор Коваль».

Ее пульс был безупречен. Но вот ее мысли уже вышли за пределы закрытой системы «Апейрона».