Архитекторы элитного комплекса «Апейрон», затерянного среди заснеженных пиков Швейцарских Альп, спроектировали здание так, чтобы оно напоминало внутренности гигантской морской раковины. Стены были облицованы матовым био-пластиком цвета слоновой кости, от потолочных панелей лился мягкий свет, имитирующий рассветное солнце. Воздух здесь всегда был по-горному свеж и отдавал едва уловимым ароматом перечной мяты, который подавался через систему вентиляции для мягкой стимуляции нейронов.

Куратор Элизабет Коваль шла по длинному коридору жилого сектора для персонала. Она любила это время суток, когда алгоритмы системы еще только просыпались, а графики на ее рабочем планшете представляли собой ровные линии. Девушка поправила съехавшие на переносицу очки в тонкой оправе и ускорила шаг. Униформа сидела на ней идеально, хоть и казалась немного безликой: бирюзовый костюм-туника из ткани, которая адаптировалась под температуру тела, и бесшумные белые кроссовки на ортопедической подошве. Юная Элизабет не отличалась яркой внешностью — русые волосы, собранные в тугой пучок на затылке, не тронутая загаром кожа, которая почти никогда не видела настоящего солнца из-за постоянной работы в лабораториях, и светло-карие внимательные глаза, которые всегда смотрели чуть ниже лиц собеседников.

Сотрудница «Апейрона» уткнулась в экран планшета, перепроверяя сводку ночных показателей своих подопечных из сектора «Б».

— Палата 412, Мистер Харрис. Фаза глубокого сна — 4 часа 12 минут, кортизол снижен на 14 %. Угу, отлично. Палата 201…

Увлекшись цифрами, Элизабет не заметила, как из-за поворота коридора бесшумно выкатился сервисный дроид — невысокая цилиндрическая машина, развозящая свежие полотенца. Девушка вздрогнула, резко шагнула в сторону, чтобы избежать столкновения, и ее стилус выскользнул из пальцев. Он со звонким стуком упал на глянцевый пол и откатился прямо под колеса дроида.

— Ох, извиняюсь, — пискнула Элизабет, хотя машине было вовсе не до ее извинений. Девушка неуклюже присела на корточки, пытаясь дотянуться до стилуса. В этот момент из-за угла вывернули несколько старших лаборантов из сектора геномики. Они бросили на нее мимолетный удивленный взгляд, и Элизабет почувствовала, как к щекам приливает предательский жар. Она ненавидела быть в центре внимания, ненавидела привлекать чужие взгляды. Любое социальное взаимодействие, выходящее за рамки рабочих инструкций, казалось девушке хаосом, с которым ее нервная система не справлялась.

На левом запястье раздалась короткая предупреждающая вибрация, и Элизабет мгновенно замерла. Она подняла руку и посмотрела на литой браслет из черного гипоаллергенного металла. Трекер «Нейро-Синтез», гордость клиники. Крошечный диод на гладкой поверхности браслета, который обычно светился безмятежным зеленым цветом, сейчас мигал пульсирующим желтым.

Внимание! Пульс: 84 удара в минуту. Фиксируется микро-выброс адреналина. Рекомендация: протокол стабилизации.

Элизабет не испугалась браслета, напротив, она испытала к нему почти детскую благодарность. Внешний мир был непредсказуемым, люди в нем были громкими, жестокими и требовательными. Девушка всегда чувствовала себя там потерянной деталью, которая не подходит ни к одному механизму. Но здесь, в «Апейроне», система понимала ее лучше, чем она сама. Браслет не осуждал ее за неловкость, он просто констатировал факт и предлагал решение. Элизабет закрыла глаза, все еще сидя на корточках посреди коридора. «Вдох на четыре счета. Раз. Два. Три. Четыре…» Холодный воздух комплекса наполнил легкие девушки. «И задержка на семь». Она представила перед собой идеально ровный график синусоиды. Линия поднимается, линия опускается. «Выдох на восемь…» Открыв глаза, Элизабет снова посмотрела на трекер. Желтое мигание замедлилось, а затем диод снова вспыхнул спокойным зеленым цветом. Пульс 62, токсины стресса нейтрализованы. Элизабет с облегчением выдохнула, подхватила стилус и поднялась на ноги. Теперь она была готова к утренней планерке.

Кабинет директора Альдо Сфорцы находился на самом верхнем ярусе комплекса. В отличие от стерильного минимализма нижних этажей, здесь царила атмосфера не в меру дорогого и удушливого уюта. Когда Элизабет вошла, планерка уже началась. Пятеро младших кураторов-физиологов сидели в эргономичных креслах полукругом. Сфорца, как он очень любил делать, сидел на краю своего массивного стола из темного дерева. Мужчина выглядел не как безжалостный руководитель клиники для миллиардеров, а скорее как добрый философ, познавший дзен. Ему было около пятидесяти, густые волосы уже тронула благородная проседь, мягкие черты лица и лучистые морщинки вокруг глаз всегда располагали к себе людей. Вместо медицинского халата на Сфорце был надет кашемировый свитер темно-песочного цвета. От него сегодня пахло молочным улуном и непоколебимой уверенностью.

— Присаживайтесь, Лиззи, — Сфорца тепло улыбнулся девушке, делая приглашающий жест рукой в сторону. Его голос был бархатным, глубоким и обволакивающим, он никогда не повышал тон. — Мы как раз говорили о прибытии новой группы.

Элизабет спешно скользнула в свободное кресло с краю, старательно сливаясь с обивкой. Ее браслет ровно светился зеленым, рядом с Альдо Сфорцей, архитектором этого предсказуемого мира, она всегда чувствовала себя в безопасности. Мужчина обвел взглядом своих молодых сотрудников, в его глазах читалась отцовская забота.

— Вы посмотрели их карты, коллеги, — негромко произнес директор, беря со стола прозрачную чашку с горячим травяным настоем. Кофе, как и алкоголь с сахаром, в «Апейроне» относился к токсинам первого класса и был строго запрещен как для пациентов, так и для персонала. — Что вы увидели? Цифры, банковские счета, громкие фамилии в списке Форбс?

Сфорца выдержал паузу. В кабинете стояла абсолютная тишина, нарушаемая лишь тихим гудением климат-контроля.

— Я скажу вам, что увидел я — глубоко больных, истощенных людей. Этот мир жесток, он требует от них принимать решения, от которых зависят судьбы тысяч сотрудников. Он требует от них быть машинами! Но они ведь люди, а не машины. Их биология не справляется, а нейронные связи сгорают в огне эмоций. Страх банкротства, гнев на конкурентов, разрушающая привязанность к тем, кто тянет их на дно… Эмоции, мои дорогие коллеги, это эволюционный рудимент. Токсин, который заставляет человеческое сердце биться быстрее, изнашивая мышцу, а мозг — принимать иррациональные решения.

Элизабет завороженно слушала. Каждое слово директора отзывалось в ней глубоким пониманием. Она не понаслышке знала, как эмоции могут разрушать. Ее отец был эмоциональным человеком: азартным, вспыльчивым, ведомым страстями. Это привело их семью к колоссальным долгам и разрушило здоровье матери.

— Мы не пластические хирурги и не фитнес-тренеры, — мягко продолжил Сфорца, отпивая из чашки. — Мы дарим этим людям абсолютную свободу. Берем их воспаленные, кричащие от боли умы и помещаем их в тишину. «Нулевой токсин» — это возвращение к базовым настройкам. Мы вычищаем из них тревогу, стресс и пресловутую окситоциновую зависимость. Делаем людей неуязвимыми! Помните об этом, когда кто-то из ваших пациентов будет умолять вас о звонке семье или куске шоколада. Их слезы — это просто химическая ломка, а вы их проводники к полной тишине.

Планерка завершилась на возвышенной ноте. Кураторы, вдохновленные речью, начали тихо подниматься со своих мест, направляясь к выходу, о чем-то беседуя друг с другом. Элизабет прижала планшет к груди, готовая вернуться в свою лабораторию анализа крови, где ее уже дожидались не требующие общения пробирки.

— Лиззи, — мягкий голос Сфорцы остановил у самых дверей. — Задержись на минутку, пожалуйста.

Сердце девушки предательски екнуло. Браслет на руке остался зеленым, но на самой границе восприятия Элизабет почувствовала укол тревоги. Она медленно обернулась, натянув на лицо неестественную улыбку. Сфорца дождался, пока стеклянные двери закроются за остальными сотрудниками, и отложил чашку с чаем в сторону. Он посмотрел на Элизабет с таким искренним восхищением, что ей захотелось зарыться глазами в пол, как страус, прячущий свою голову.

— Я анализировал сводки твоего трекера за последний месяц, — сказал директор, облокотившись о край стола и скрестив руки на груди. — Ни одного красного сигнала. Ни одного нарушения протокола. Феноменально! Твоя эмоциональная амплитуда самая стабильная во всем комплексе. Ты словно рождена для «Апейрона», Элизабет!

— Спасибо, мистер Сфорца, — неуверенно ответила она, перебирая пальцем планшет. — Я просто следую правилам.

— Правила могут сдерживать порывы, но они не могут изменить суть. Ты по-настоящему понимаешь ценность покоя. Именно поэтому я хочу поручить тебе кое-что важное… и, возможно, сложное.

Элизабет напряглась каждой клеточкой своего тела. «Сложное» пугало уже заранее. Ведь это равнялось слову «риск». А она была полной противоположностью своего отца, и рисковать в своей жизни никогда не любила, да и, в целом, даже не пыталась.

Сфорца тяжело, почти печально вздохнул, стирая с лица улыбку.

— Сегодня ночью к нам доставили особенного пациента, прямиком в VIP-сектор, в седьмую палату. Его имя Залман Левин.

Куратор несколько раз моргнула. Левин? Неужели кто-то из «Levin Global», корпорации, занимающейся разработкой нейро-процессоров и квантовых вычислений? Их фамилия последние годы звучала в новостях чаще, чем имена президентов.

— Его отец, Исаак Левин, мой давний друг, — пояснил Сфорца, глядя в окно на заснеженные вершины. — И он в отчаянии. Залман… сложный мальчик. Гениальный, возможно, один из самых блестящих умов поколения, но абсолютно дезадаптированный. Он видит паттерны там, где их нет, страдает от сенсорных перегрузок и совершенно не способен к социальному взаимодействию. Залман саботирует работу совета директоров своими странными выходками. Его отец умолял меня взять его на курс «Нулевого токсина», вычистить этот когнитивный шум из его головы. Сделать из него человека, способного управлять империей, а не городского сумасшедшего.

Элизабет сжала планшет так сильно, что побелели костяшки ее пальцев.

— Но я младший куратор, сэр. Я работаю с легкими стадиями выгорания. Почему не доктор Вейн или…

— Доктор Вейн заходил к нему час назад, — мягко перебил ее директор, вздохнув. — Залман довел его до желтого сигнала за четыре минуты, просто перечисляя статистику смертности от врачебных ошибок. Этот пациент токсичен для окружающих, он провоцирует и выводит из равновесия. Мне нужен куратор, который станет для него глухой стеной. Зеркалом, от которого будут отскакивать все эти его странности. Мне нужна ты, Элизабет, и твоя идеальная кардиограмма.

Сфорца посмотрел на нее в упор с мольбой наставника, просящего о помощи, во взгляде, а Элизабет опустила глаза на свой зеленый браслет. Девушка до дрожи в коленях боялась непредсказуемых и странных людей. Вся ее жизнь была выстроена таким образом, чтобы избегать конфликтов. Но отказать Альдо Сфорце, человеку, который подарил ей эту тихую гавань, она не могла.

— Я поняла, сэр, — голос куратора дрогнул, но Элизабет заставила себя уверенно кивнуть. — Беру седьмую палату на себя.

— Знал, что на тебя можно положиться, дорогая, — Сфорца облегченно улыбнулся. — Инструкции и его досье уже загружены в твой планшет. Прошу, верни этому мальчику его разум.

* * *

Путь в VIP-сектор лежал через прозрачную галерею, соединяющую два крыла клиники. За бронированным стеклом бушевала альпийская метель, снежные хлопья беззвучно разбивались о невидимую преграду, но внутри галереи поддерживалась идеальная температура в двадцать один градус по Цельсию. Элизабет шла медленно, чувствуя, как с каждым шагом тяжелеет ее рабочий планшет. Сектор для особых гостей, или, как его неофициально называли сотрудники, «Золотая клетка», разительно отличался от остальной клиники. Здесь исчезал белый больничный свет, коридоры тонули в мягком полумраке, пол был устлан звукопоглощающим ковролином графитового цвета, а вместо дверей палаты скрывались за матовыми панелями из смарт-стекла. Здесь всегда пахло сандалом и дорогим деревом, а не перечной мятой. Тишина в крыле казалась не умиротворяющей, а давящей, словно находишься на дне океана.

Элизабет остановилась у панорамного окна, чтобы перевести дух, и открыла присланное Сфорцей досье. Экран планшета мигнул, высвечивая фотографию пациента. Девушка невольно задержала дыхание. Люди с такими громкими фамилиями обычно смотрели с обложек журналов о бизнесе, излучая агрессивную уверенность и хищный оскал успеха. Залман Левин явно не вписывался в такие привычные стандарты. Он выглядел вполне себе обычным человеком, если не считать выбеленные до состояния альпийского снега, чуть вьющиеся волосы, небрежно торчащие в разные стороны. Прическа говорила о своем «владельце» больше, чем абсолютно нечитаемый взгляд. На фотографии Залман смотрел не в объектив, а куда-то сквозь него, словно фотограф был лишь раздражающим препятствием на пути его мыслей. Элизабет пролистнула экран ниже, к медицинской карте. То, что она увидела, заставило ее нахмуриться.

Зависимости: отсутствуют. Результаты анализа крови в процентном содержании: алкоголь — ноль, никотин — ноль, запрещенные вещества — ноль.

Зачем отправлять в «Апейрон» человека, которому не нужен детокс? Девушка вчиталась в примечания, оставленные психологами корпорации Левиных:

«Пациент демонстрирует критическую социальную дезадаптацию и одержимость неструктурированными паттернами. Отмечается игнорирование корпоративной субординации. Месяц назад сорвал слияние компаний на три миллиарда долларов, аргументировав это тем, что у генерального директора партнера „асимметричная мимика, указывающая на семидесятипроцентную вероятность скрытой психопатии и склонности к растратам“. Отказывается присутствовать на заседаниях совета директоров, ссылаясь на то, что акустика в зале заседаний резонирует на частоте, разрушающей его мыслительный процесс».

Дальше шли диагнозы, пестрящие терминами «гиперфокус», «сенсорная перегрузка» и «нетипичная нейронная активность». Было очевидно, что отец Залмана прислал его сюда не лечиться. Он прислал сюда своего сына на перепрошивку. Сфорца должен был стереть эту «нетипичность» и вернуть Исааку Левину послушного и удобного наследника. Идеального бизнесмена с отполированным мозгом.

Элизабет сглотнула подступивший к горлу ком. Она привыкла работать с изможденными трудоголиками, истеричными женами политиков и выгоревшими брокерами. У них были понятные алгоритмы срывов, они плакали, кричали, требовали адвокатов, а потом ломались под действием седативных препаратов клиники и становились тихими. Но Залман Левин был абсолютно другим. Он был хаосом, закованным в строгий костюм логики.

— Протокол 4А, — тихо прошептала Элизабет самой себе, поправляя съехавшие очки. — Дистанция полтора метра, нейтральный тон и никаких оценочных суждений. Он просто пациент.

Девушка подошла к панели палаты номер семь. Смарт-стекло было непроницаемо-черным, сохраняя приватность жильца. Элизабет поднесла запястье с браслетом к сканеру, и система тихо пискнула, распознавая ее биометрию. Стекло мгновенно стало прозрачным, а затем тяжелая дверь бесшумно отъехала в сторону. Куратор шагнула внутрь и сразу же поежилась. В палате было прохладно, вернее даже сказать, откровенно зябко — термостат был скручен на шестнадцать градусов, хотя стандартный протокол требовал двадцати двух. Палата представляла собой роскошный двухуровневый лофт. Огромная кровать с шелковым бельем идеального жемчужного оттенка стояла нетронутой, плазменные панели умного дома были выключены. Залман Левин не спал, и даже не сидел на диване, хотя все жители «Апейрона» в это время обычно отдыхают. Мужчина находился в центре комнаты, сидя на паркете.

Элизабет замерла у входа, не решаясь сделать еще один шаг. Картина перед ней была настолько странной, что ее мозг на секунду отказался ее анализировать. Залман сидел на полу по-турецки, скрестив ноги, на нем были стандартные серые брюки от униформы клиники и простая черная футболка, которая обтягивала широкие плечи. Он не обратил на звук открывшейся двери никакого внимания, так как был полностью поглощен своим занятием. На небольшом кофейном столике перед ним были рассыпаны десятки двухцветных капсул — тех самых мощных нейро-ингибиторов, которые доктор Вейн должен был заставить его выпить еще час назад. Залман методично, с пугающей сосредоточенностью, выстраивал из них сложную геометрическую структуру. Его длинные изящные пальцы брали капсулу за капсулой, балансируя их друг на друге под самыми странными углами. Одно неверное движение или лишний вздох, и вся конструкция рухнула бы, но руки Залмана даже не дрожали.

Куратор Коваль прижала планшет к груди, после чего робко прочистила горло.

— Мистер Левин?

Звук ее голоса разрезал тишину палаты. Залман не вздрогнул, да даже не моргнул, но его пальцы, занесшие очередную сине-белую капсулу над вершиной пирамиды, на долю секунды замерли. А затем он просто разжал пальцы. Капсула ударила по несущей грани структуры, и пирамида мгновенно осыпалась пластиковым дождем, разлетаясь по столу и паркету с тихим шуршанием. Залман вздохнул и медленно опустил руки на колени. Мужчина нехотя повернул к Элизабет голову, и его ровный голос, лишенный привычных интонационных подъемов и спадов, тут же заполнил комнату.

— Шарниры сервисного дроида в коридоре издают звук на частоте четыреста пятнадцать герц. Это резонирует с частотой вибрации вентиляционной решетки. Идеально аритмичный шум, и это раздражает. Но знаете, что раздражает еще больше? Когда вот так вот, без спроса, заявляются в мое личное пространство, куратор Элизабет Коваль.

Девушка опешила.

— Откуда вы знаете мое имя? Я ведь еще не представилась.

— На вашем бейдже написано, — спокойно, как о погоде, сообщил Залман, а Элизабет поджала губы от такой банальной констатации факта. Действительно, откуда еще ему это было знать.

— Мистер Левин, я ваш новый врач-куратор, — девушка все же сама решила озвучить требуемую информацию, пытаясь придать голосу уверенность и отрешенность, по всем заветам Сфорцы. — Вы нарушили протокол утреннего приема медикаментов. Эти препараты необходимы для снижения когнитивной нагрузки и…

— Эти препараты представляют собой синтетический аналог галоперидола, смешанный с бета-блокаторами, — Залман перебил ее так же ровно, без малейшей агрессии. — Они должны подавить активность префронтальной коры моего мозга на двадцать процентов. Доктор Вейн сказал, что это поможет мне расслабиться. Но это ведь ложь, прием этой ерунды попросту сделает меня идиотом.

Мужчина плавным движением поднялся с пола. Оказалось, что он очень высокий. Элизабет пришлось задрать голову, чтобы смотреть на него, хотя тот все еще упорно избегал зрительного контакта глаза в глаза. Когда Залман шагнул к ней, девушка рефлекторно отступила на шаг назад, упершись спиной в прохладное смарт-стекло закрытой двери. Пациент палаты номер семь остановился ровно в полутора метрах от нее — точно по протоколу, словно тоже имел о нем представление. Залман склонил голову набок, разглядывая Элизабет так, как ученый разглядывает редкую бактерию в чашке Петри.

— Почему прислали вас? — в его голосе промелькнула едва уловимая тень любопытства. — У доктора Вейна был ярко выраженный комплекс неполноценности, его было так легко сломать. А вот вы не такая, вы прячетесь…

— Ничего я не прячусь, — фыркнула Элизабет, вцепившись в планшет так, что пластик жалобно скрипнул. — Я здесь, чтобы помочь вам пройти курс. Альдо Сфорца считает…

— А, этот эстетствующий фанатик, который боится энтропии, — задумчиво произнес Залман, после чего поднял руку и указал пальцем на запястье куратора. — Заковал вас в наручники и убедил, что ничего не чувствовать — это благо. Дайте угадаю… мистер Сфорца подослал ко мне свою лучшую сотрудницу, демонстрирующую самые идеальные показатели? Куратор Коваль, но вы ведь едва ли не паникуете сейчас. Боитесь меня? Или, что статистически более вероятно, боитесь того факта, что я вижу вас насквозь?

На левом запястье девушки раздалась предательская вибрация, и Элизабет скосила глаза вниз. Ее идеальный трекер «Нейро-Синтез», который молчал месяцами, прямо сейчас пульсировал ярко-желтым светом.

Пульс: 92 удара. Скачок адреналина. Рекомендация: немедленный выход из зоны стресса.

Судорожно выдохнув, Элизабет попыталась применить свою дыхательную гимнастику, которая всегда выручала в стрессовых ситуациях. Она подняла глаза и впервые встретилась взглядом с Залманом, который смотрел прямо на нее. В эту самую секунду Элизабет поняла одну вещь: Альдо Сфорца катастрофически ошибся. Этот человек не был сломанной машиной, которую нужно починить. Залман Левин был черной дырой со своей особой гравитацией, которая искажала пространство вокруг него. И он собирался втянуть ее в этот хаос, разорвав на части все ее идеально выверенные алгоритмы.

— Ваша сердечная мышца работает вхолостую, куратор Коваль, — насмешливо поцокав языком, тихо произнес Залман, и уголок его губ едва заметно дрогнул, складываясь в микроскопическое подобие улыбки. — Система фиксирует стресс, но вы не убегаете. Отчего же?

Браслет на руке Элизабет завибрировал снова, угрожая перейти в красный спектр, и девушка неосознанно завела руку за спину, словно пытаясь спрятать громогласного свидетеля ее сбившегося дыхания. Легенда об идеальной кардиограмме куратора Коваль была вдребезги разрушена.