Элизабет сидела в кожаном кресле пассажирского салона «AgustaWestland», ее тело все еще неконтролируемо тряслось. Климат-контроль в роскошной кабине поддерживал идеальные двадцать два градуса, поэтому трясло девушке далеко не от холода. Это был сокрушительный адреналиновый откат после того, как они с Залманом шагнули за порог стеклянных дверей «Апейрона». Пытаясь привести эмоции в порядок, девушка смотрела в иллюминатор. Там, внизу, среди черных неприступных скал, сиял геодезический купол клиники. С высоты птичьего полета он сейчас казался крошечным, безобидным светящимся шаром, забытой где-то в горах елочной игрушкой. Никто бы не поверил, что внутри этого шара прямо сейчас рушится целая империя. Вертолет заложил вираж, и купол скрылся за снежной пеленой. «Апейрон» окончательно исчез из виду.

Ощутив неприятное жжение на руке, Элизабет медленно перевела взгляд на левое запястье, где все еще находился литой браслет «Нейро Синтеза». Зеленый диод на нем продолжал светиться, транслируя в пустоту фальшивую норму. Этот кусок металла был символом ее рабства и животного страха. И хотя система Сфорцы была ослеплена, физическое присутствие «наручников» этой тюрьмы вызвало у нее сейчас физическую дурноту. Элизабет сунула дрожащую руку в карман своих форменных брюк и нащупала лазерный микро-перфоратор. Тот самый, которым она выжгла замок на кабинете Вейна. Девушка достала прибор и щелкнула тумблером, переводя его на максимальную мощность. Тонкий невидимый луч активировался с тихим гудением. Она поднесла дуло к черному полимеру на своем запястье, собираясь разрезать его, но пальцы Элизабет дрожали так сильно, что она рисковала прожечь себе кожу до костей.

Внезапно теплая мужская ладонь мягко накрыла ее руку. Залман, сидевший в соседнем кресле, осторожно забрал у девушки лазерный перфоратор. Его лицо было бледным от усталости, а под глазами залегли глубокие тени, но взгляд оставался абсолютно сфокусированным и невероятно нежным.

— Позволь мне, — усиленный акустикой звукоизолированного салона, его голос прозвучал особенно бархатисто. Залман придвинулся ближе, так, что их колени соприкоснулись, после чего взял ее левую руку в свои израненные, покрытые ссадинами ладони. Он перевернул запястье девушки внутренней стороной вверх, обнажая гладкий пластик браслета. Когда Залман нажал на спуск перфоратора, Элизабет не смотрела на луч, она смотрела только в бездонную черноту его зрачков, в которых сейчас отражалось теплое освещение салона. Раздался тихий треск плавящегося полимера, запахло жженым пластиком. Залман действовал с хирургической точностью, контролируя каждый миллиметр невидимого лезвия, чтобы не обжечь Элизабет.

Спустя секунду натяжение на ее запястье исчезло. Тяжелый браслет с зеленым диодом с глухим стуком упал на ворсистый ковер вертолета, и Элизабет судорожно выдохнула. Ощущение было таким, словно с ее груди сняли свинцовую плиту. Девушка инстинктивно потерла покрасневшую кожу на запястье, где годами оставался след от металла.

— Я даже не знала, насколько он был тяжелым, — прошептала Элизабет, и на глаза снова навернулись слезы от накативших эмоций. Залман не сказал ни слова, лишь протянул ей свою левую руку с точно таким же трекером. Элизабет взяла перфоратор, ее руки больше не дрожали. Она прижала дуло к браслету Залмана и нажала кнопку. Пластик поддался, и второй символ «Апейрона» улетел на пол, ударившись о первый. Залман поднял ботинок и с хрустом опустил его на оба браслета, раздавливая микросхемы в пыль. Зеленые диоды мигнули в последний раз и погасли навсегда.

— Вот и все… Наша связь с империей Альдо Сфорцы окончательно разорвана, — Залман отбросил лазерный перфоратор на соседнее сиденье, развернулся к Элизабет и одним плавным движением притянул ее к себе. Он потянулся к спинке кресла, стянул оттуда толстый мягкий плед из темного кашемира и укутал им Элизабет по самые плечи, пряча девушку от остатков пережитого холода. Элизабет закрыла глаза и уткнулась носом в изгиб его шеи. Они летели в полном молчании, слова сейчас были не нужны. Им обоим требовалось время, чтобы просто осознать факт своей свободы. Залман гладил Элизабет по волосам, перебирая рассыпавшиеся по плечам русые пряди. Его сердце под тканью пижамы билось мощно и ровно, теперь этот ритм не контролировался никакими алгоритмами.

Спустя сорок минут полета тональность винтов изменилась. Вертолет пошел на снижение. Элизабет открыла глаза и выглянула в иллюминатор — внизу, раскинувшись морем золотых и неоновых огней, сияла Женева. Город жил своей шумной, хаотичной жизнью. Автомобильные фары чертили красные и белые линии на мокрых от снега улицах. Темная гладь Женевского озера отражала свет фонарей. После ослепительно-белой пустоты «Апейрона» это буйство красок и огней казалось Элизабет сенсорным взрывом.

Вертолет мягко коснулся посадочной площадки на крыше одного из высоких и фешенебельных отелей города. Дверь кабины отъехала в сторону, впуская внутрь холодный городской воздух. У трапа их уже ждал консьерж в безупречной униформе, почтительно склонивший голову. Он не задал ни единого вопроса о том, почему наследник многомиллиардной корпорации и его спутница выходят из вертолета перепачканные сажей, в рваной медицинской одежде. Деньги Левина гарантировали абсолютную слепоту и глухоту персонала.

Элизабет и Залман спустились на зеркальном лифте на последний жилой этаж. Двери открылись прямо в пентхаус. Девушка переступила порог и замерла, пораженная контрастом. Если «Апейрон» был храмом клинического минимализма, где все кричало о контроле, то этот пентхаус был одой чувственности, теплу и порочной роскоши. Стены были обшиты темным ореховым деревом, на полу лежал пушистый ковер цвета бургундского вина, в котором ноги утопали по щиколотку. Огромные панорамные окна от пола до потолка открывали захватывающий вид на ночную Женеву, но главное находилось в центре огромной гостиной. Там, в массивном портале из черного камня, горел настоящий живой огонь. Дрова тихо потрескивали, выбрасывая в воздух крошечные снопы искр. Запах настоящего древесного дыма смешивался с ароматом кожи, из которой были сделаны диваны. Это не шло ни в какое сравнение с голограммой Сфорцы, которую нельзя было почувствовать.

— Добро пожаловать в реальный мир, — тихо произнес Залман, закрывая за ними двери и отсекая их от остального человечества. Он подошел к интеркому на стене и нажал кнопку.

— Обслуживание номеров. Мне нужен ужин, — голос мужчины звучал так буднично, словно он так и заказывал еду каждый день, а не сбежал только что из психиатрической тюрьмы. — Принесите пасту с трюфелями, две пиццы, шоколад, и три бутылки лучшего красного вина, которое есть в вашем погребе. Никакой зелени, никаких паровых овощей. Доставьте это до дверей.

Элизабет, скинувшая свои форменные кроссовки и стоявшая на мягком ковре, не сдержала нервного смешка.

— Пицца? Паста? Шоколад и вино? О боже, Сфорца бы прямо сейчас упал в обморок от такого количества токсинов!

— Сфорца пусть теперь страхом своим питается, а мы будем питаться углеводами, — Залман повернулся к девушке, в его глазах заплясали отсветы каминного пламени. — Сегодня мы нарушим каждую диетическую рекомендацию, которую нам пытались вдолбить в головы.

Еда прибыла через двадцать минут. Тележка, оставленная коридорным у дверей, была уставлена серебряными клошами, от которых исходил умопомрачительный аромат расплавленного сыра, чеснока, жареного теста и пряных трав. Залман закатил тележку в номер. Он не стал накрывать на огромный обеденный стол, вместо этого мужчина сгрузил тарелки прямо на толстый ковер перед пылающим камином, бросив туда же несколько декоративных подушек. Элизабет опустилась на пол, поджав под себя ноги. Она все еще была в своей форменной тунике, воротник которой был расстегнут, а на коленях виднелись грязные пятна от пола бельевой.

Залман откупорил бутылку выдержанного «Шато Марго». Рубиновая густая жидкость полилась в два широких хрустальных бокала. Он протянул Элизабет один бокал.

— За гравитацию, — произнес Залман свой первый тост на свободе, глядя на нее сквозь темно-красное вино.

— За разрушенные замки, — с улыбкой ответила Элизабет и чокнулась с ним. Хрусталь издал мелодичный чистый звон. Элизабет поднесла бокал к губам и сделала первый глоток. Алкоголь, запрещенный в «Апейроне» под страхом немедленного карцера, коснулся ее языка. Вино было терпким, бархатистым, с привкусом ежевики и дубовой бочки. Оно обожгло горло горячей дорожкой и мгновенно, с первого же глотка, ударило в голову, расслабляя напряженные до предела нервы. Воистину, вкус хаоса. Вкус самой жизни.

Они с Залманом ели прямо руками, сидя на полу у огня. Элизабет не помнила, когда в последний раз ела пиццу. После месяцев прозрачных бульонов и молекулярных желе, этот горячий, тягучий сыр казался ей пищей богов. Девушка откусывала от куска, запивала его тяжелым вином, и с каждой минутой ее тело все больше обмякало, наливаясь приятной пьянящей слабостью. Залман ел так же жадно, он не анализировал температуру на краях тарелки, а просто наслаждался моментом, глядя на то, как Элизабет смеется, слизывая крошки с губ.

Когда с едой было покончено, и уже вторая бутылка вина наполовину опустела, Залман поднялся с пола.

— Пойду смою с себя это машинное масло, пока оно не въелось в кожу окончательно, — сказал он, демонстрируя свои перепачканные сажей руки и порванную пижаму. — Я буду в душе. Чувствуй себя как дома, Элиза.

Залман скрылся за дверями огромной ванной комнаты, откуда вскоре донесся шум воды, а Элизабет осталась в гостиной одна. Девушка сделала еще один глоток вина, чувствуя, как алкоголь приятно туманит мысли. Она медленно поднялась на ноги и прошлась по пентхаусу. Роскошь этого места подавляла. Оригиналы картин на стенах, вазы, которые стоили больше, чем она зарабатывала за год, антикварная мебель… Элизабет подошла к огромному зеркалу в тяжелой позолоченной раме, висящему у камина, и замерла. Оттуда на нее смотрела чужая женщина. Ее униформа была измята, на плече виднелось темное пятно от сажи. Под глазами залегли темные круги от бессонной ночи и стресса допроса, волосы висели неопрятными прядями. Элизабет выглядела как беженка, случайно оказавшаяся в королевском дворце.

Эйфория от побега и вкусного вина внезапно дала трещину, Элизабет обхватила себя руками за плечи. Адреналин окончательно покинул ее организм, оставив после себя уязвимость. В «Апейроне» разница между ними стиралась, там они с Залманом были просто узниками системы, двумя заговорщиками, борющимися с общим врагом. Там она была его Королевой, потому что только она могла защитить его. Но сейчас они были в реальном мире. В мире Залмана Левина, наследника многомиллиардной корпорации, человека, который одним кликом выкупает больницы и летает на частных вертолетах. А кто она? Бывшая медсестра с долгами отца, которая теперь еще и находится в федеральном розыске за саботаж, ведь Сфорца наверняка уже подал заявление. Что они будут делать завтра? Как Элизабет впишется в эту реальность из темного дерева и золота? Что, если Сфорца был прав, и для Залмана она была лишь удобным ключом к выходу, который теперь потерял свою функциональность? Мысль была болезненной и тяжелой. Синдром самозванца ударил по ней с такой силой, что у Элизабет перехватило дыхание. Она отступила от зеркала, обессиленно падая на диван, чувствуя себя сейчас неуклюжей, грязной и совершенно неуместной в этом прекрасном месте.

Шум воды в ванной прекратился. Дверь открылась, и в гостиную вошел Залман. Элизабет инстинктивно вжалась в спинку кожаного дивана, не в силах отвести от него взгляд. Он смыл с себя сажу, грязь и запах «Апейрона», его волосы были влажными и зачесанными назад. Кожа, распаренная горячей водой, приобрела здоровый теплый оттенок. На Залмане не было ничего, кроме белого махрового полотенца, низко повязанного на бедрах. Это было то самое тело, совершенную архитектуру которого Элизабет имела возможность изучать собственными руками в стенах «Апейрона». Широкие плечи, глубокий рельеф грудных мышц, идеальные линии пресса, сбегающие под полотенце. Капли воды блестели на ключицах Залмана в отсветах камина.

Но что-то в его облике разрушало эту глянцевую идеальность. Костяшки на обеих руках представляли собой кровавое месиво, кожа была содрана до мяса от ударов по стальной решетке вентиляции. На шее виднелась царапина. Залман остановился посреди комнаты, его глаза, безошибочно считывающие малейшие изменения в паттернах поведения людей, мгновенно зафиксировали напряженную позу Элизабет, ее скрещенные на груди руки и опечаленный взгляд. Оценив тот факт, что девушка сидела напротив большого зеркала, Залман за долю секунды вычислил причину ее паники.

Он медленно, чтобы не спугнуть девушку, подошел ближе.

— Твоя частота дыхания снова сбилась, Элиза? — голос мужчины был мягким, глубоким и невероятно интимным. Он остановился в шаге от нее. — Что ты увидела в этом зеркале?

Элизабет опустила глаза на свои форменные носки.

— Младшего куратора из сектора «А», которая забралась слишком высоко, — горько усмехнулась девушка. — Залман… посмотри на это место. Посмотри на себя, а потом посмотри на меня. В клинике мы были на равных, но здесь… это твой мир. А я даже не знаю, как пользоваться половиной приборов в этой комнате. Сфорца сказал, что я…

— Сфорца — мертвец, который еще не понял, что умер, — жестко перебил ее Залман. Он подошел вплотную, его влажная горячая кожа почти касалась ее мятой униформы. Мужчина поднял свои израненные руки и осторожно взял лицо Элизабет в ладони.

— Послушай меня очень внимательно, — произнес Залман, заставляя ее смотреть прямо в его глаза. — Мой мир — это не стены из красного дерева, не вертолеты, и не нули на банковских счетах корпорации моего отца. Мой мир был абсолютно пустым и холодным до тех пор, пока в мою палату не вошла испуганная девушка в очках набекрень и с мигающим браслетом на руке.

Он чуть наклонился, его губы оказались в миллиметре от ее губ.

— Мой мир зародился именно в тот день, Элиза. Ты не просто вписалась в него. Ты и есть этот мир.

Элизабет судорожно вздохнула. Последние остатки страха и неуверенности растворились в теплоте его дыхания. Она опустила взгляд на руки Залмана, держащие ее лицо. На содранную кожу костяшек и застывшую кровь, которая еще недавно сочилась из царапин.

— Твои руки, — прошептала девушка, перехватывая его запястья. — Тебе больно?

— Я не чувствую боли, когда смотрю на тебя, — честно ответил он, но Элизабет лишь закатила глаза. Залман слишком долго изображал героя, но у всего должна быть мера. Девушка мягко, но настойчиво потянула его за руки в сторону ванной комнаты, мужчина послушно последовал за ней.

— Садись, — кивнула в сторону Элизабет, подходя к навесному шкафчику. Залман сел на край огромной мраморной ванны, пока девушка доставала белоснежную аптечку, укомплектованную по высшим стандартам отеля. Она встала между его раздвинутых колен, задумчиво перебирая содержимое аптечки. Залман был почти обнажен, от него исходил влажный жар, а она стояла перед ним, полностью одетая, и занималась тем, что умела лучше всего — лечила. Элизабет достала ватные диски, антисептик и специальную заживляющую мазь, после чего взяла его правую руку в свои ладони. Ее прикосновения были невесомыми. Девушка аккуратно стирала остатки засохшей крови с его костяшек, обрабатывая ссадины холодной жидкостью. Залман не сводил с нее глаз. Он наблюдал за тем, как Элизабет прикусывает нижнюю губу от сосредоточенности, за тем, как прядь волос падает ей на лицо, и она машинально сдувает ее. Для него, человека, который всю жизнь избегал чужих прикосновений, это было откровением. Ему нравилось быть уязвимым перед ней. Нравилось позволять девушке заботиться о нем.

— Нет, серьезно, о чем ты думал, когда ломал стальную решетку голыми руками? — бубнела Элизабет, нанося прозрачную мазь на глубокую царапину. — Ты мог сломать пальцы! Как бы ты тогда писал код такими руками?

— Все, что нужно, я уже написал, — Залман продолжал следить за каждым ее движением. — А решетку я бы выломал даже зубами, если бы потребовалось. Вейн стоял слишком близко к тебе, моя симпатическая система потребовала немедленного устранения угрозы.

Элизабет слабо улыбнулась, переходя к его левой руке.

— Эта твоя система абсолютно безрассудна.

Она закончила обрабатывать раны. Осторожно, чтобы не причинить боль, девушка поднесла его забинтованные костяшки к своим губам и оставила на них легкий трепетный поцелуй. Залман втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Маскулинный контроль, который он пытался сохранять, пока она обрабатывала его раны, рухнул в одно мгновение от этого невинного, но такого глубокого жеста. Залман перехватил руки девушки, он потянул Элизабет на себя, заставляя ее сделать шаг вперед, сводя к минимуму пространство между ними двумя. Его руки легли на воротник ее туники.

— Ты сняла мой браслет, Королева, — тихо, глядя ей в глаза, произнес Залман. — Позволь мне снять с тебя все остальное. Я хочу полностью стереть «Апейрон» с твоей кожи. Навсегда.

Элизабет посмотрела в его потемневшие глаза, и ее сердце пропустило удар. Это был первый раз, когда им не нужно было никуда спешить, не нужно было прислушиваться к шагам охранников «Апейрона». В их распоряжении была целая ночь, огромный пентхаус, настоящий огонь в камине и безграничная свобода.

— Стирай, Залман, — выдохнула Элизабет, откидывая голову назад. — Стирай все.

Залман не заставил себя просить дважды. Его пальцы, забинтованные белой марлей, легли на верхнюю пуговицу форменной туники девушки. Обычно выверенные до миллиметра движения сейчас были слегка дергаными, демонстрирующими сдержанное нетерпение. Залман расстегнул первую пуговицу, вторую, третью… Когда ткань разошлась, обнажая серебряный кулон, все еще висящий у Элизабет на шее, мужчина осторожно снял его через голову и отложил на мраморную столешницу раковины. Символ их бунта был сейчас не к месту. Тяжелая ткань с тихим шуршанием упала на пол ванной комнаты, следом отправились и форменные брюки. Элизабет осталась перед Залманом в одном хлопковом белье, девушка стояла в ярком свете ламп ванной комнаты, обхватив себя руками за плечи. Несмотря на всю смелость ее слов считанные секунды назад, нагота перед этим мужчиной в таком освещении заставила Элизабет смутиться, ее кожа покраснела. Она не считала себя идеальной моделью с обложки глянца, и если полумрак придавал ей уверенности, то эти лампы, представляющие ее словно флакон селективных духов на полке парфюмерного магазина, вгоняли в краску.

Залман увидел, как Элизабет тревожно опускает глаза и пытается прикрыться. Для него это было недопустимо. Он не хотел, чтобы она пряталась, ни сейчас, ни когда-либо еще. Мужчина плавно поднялся с края ванной и подошел к ней вплотную, не давая шанса отступить. Его сильные руки легли на запястья Элизабет и мягко, но непреклонно развели их в стороны, заставляя девушку раскрыться перед ним.

— Ты прекрасна, — голос Залмана обволакивал ее, как бархат. — Каждая линия, каждая погрешность, которую ты считаешь недостатком. Не прячь от меня то, что я считаю совершенством.

Он наклонился и коснулся губами левого плеча девушки. Элизабет тихо ахнула, закрывая глаза, пока Залман медленно прокладывал дорожку из поцелуев от плеча к шее, задерживаясь на пульсирующей венке. Его легкая щетина дразняще царапала чувствительную кожу, вызывая волну мурашек, бегущих вдоль позвоночника.

— Идем, — прошептал он Элизабет на ухо, отстраняясь, после чего взял девушку за руку, переплетая свои пальцы с ее, и повел из ослепительно-яркой ванной комнаты в полумрак гостиной. Здесь царили глубокие тени, разгоняемые лишь красно-золотыми отсветами живого пламени в камине и далекими огнями ночной Женевы за окном. Ворс бордового ковра приятно щекотал ступни. Воздух был напоен запахом дров и терпкого вина.

Залман остановился перед самым камином, где на полу все еще валялись разбросанные подушки. Он повернулся к Элизабет и притянул ее к себе. Теперь, когда между ними не было преграды в виде ее формы, контраст их тел стал еще более очевидным. Элизабет сама потянулась к мужчине, ее руки скользнули по его плечам, зарываясь в слегка влажные волосы на затылке. Поднявшись на цыпочки, девушка встретила его поцелуй. Залман целовал ее глубоко, тягуче, исследуя вкус ее губ, отдающий нотками вина. От этой пьянящей нежности у Элизабет подкашивались ноги. Пальцы девушки сжались на плечах Залмана, когда его руки заскользили по ее спине. Ладони очертили изгиб талии, спустились к бедрам. Залман изучал ее как величайшую драгоценность, боясь пропустить хоть один дюйм.

Одним легким движением он подхватил Элизабет под бедра. Девушка инстинктивно обхватила его талию ногами, и он плавно опустился вместе с ней на толстый ковер перед камином. Элизабет оказалась лежать на спине, утопая в подушках, а Залман навис над ней, опираясь на руки. Отблески пламени играли на его рельефных мышцах, делая мужчину похожим на античного бога, сошедшего с пьедестала. Залман не спешил, он словно поставил себе цель довести Элизабет до безумия, не прибегая к грубой силе. Его пальцы нащупали лямки ее белья, игриво оттягивая их в сторону.

— Ах, да… В прошлый раз ты ведь так и не дала мне договорить, — ухмыльнувшись краем губ, тихо произнес Залман, заглядывая в глаза Элизабет. — Твоя терморегуляция не имеет ничего общего с тем, как красиво ты горишь… Элиза.

Не давая ей возможности толком прочувствовать сказанное им, Залман наклонился к ее лицу, но не стал целовать девушку в губы, хоть она и прикрыла глаза в ожидании поцелуя. Вместо этого он опустил голову ниже и нашел пульсирующую ложбинку между ее ключиц. Залман начал медленно и методично покрывать ее тело поцелуями, спускаясь все ниже. Элизабет же извивалась под его влажными и горячими губами, ее пальцы лихорадочно бегали по спине и затылку мужчины. Дарящие чувственное тепло ладони Залмана скользнули ниже, очертив линию талии девушки, и замерли на бедрах. Он потянул вниз тонкую полоску кружева, последнюю преграду, разделявшую их, и она исчезла, словно ее и не было.

В отблесках камина, раскинувшись на бордовом ковре, Элизабет казалась воплощением самой стихии — живым пламенем, сотканным из игры света и тени. Залман застыл, не в силах отвести взгляд, в его глазах читалось священное благоговение, смешанное с острым, почти мучительным голодом. От этого безмолвного обожания внутри Элизабет что-то томительно и нежно сжалось, волной прокатившись по телу. Все ее существо тянулось к нему, искало единения.

Приподнявшись на локтях, девушка встретила потемневший взгляд Залмана. Там, где раньше жили цифры и сложные расчеты, теперь в языках пламени пылало ее отражение.

— Твоя очередь, Залман, — голос Элизабет прозвучал тихо, но в нем слышался призыв, обращенный к белому полотенцу на его бедрах. Губы мужчины тронула полуулыбка, от которой так часто замирало ее сердце. Он выпрямился, одним движением сбросив с себя лишнее, и Элизабет замерла. Строгая красота линий тела Залмана завораживала. От мысли, что этот человек, привыкший повелевать реальностью, сейчас беззащитен перед бурей чувств к ней, Элизабет ощутила головокружительный прилив нежности и невысказанной власти. Она протянула к нему руки, и Залман опустился рядом, заключая ее в кольцо своих объятий. Между ними не осталось расстояния, только тепло, говорящее громче любых слов. Девушка прильнула к нему, ощущая надежность и покой в этой близости, биение его сердца отдавалось в ее груди гулким эхом, а каждое прикосновение рождало волны трепета, пробегающие по коже.

Элизабет распахнула глаза от внезапно накативших новых ощущений. Залман смотрел на девушку сверху, и в этом взгляде читалось бесконечное узнавание, словно он видел саму ее душу. Он медленно сократил последнее разделявшее их пространство, и Элизабет тихо выдохнула, почувствовав, как все ее существо наполняется им — его жаром, пульсом, всей его сутью. Это было похоже на возвращение домой, которого она никогда не знала. Все тревожное, все мысли об «Апейроне», интригах Сфорцы и возможных проблемах, растворились без следа. Остался только Залман Левин — бережный, но неотвратимый, как сама судьба. Его руки, упертые по обе стороны от ее головы, дрожали от внутреннего напряжения. Мужчина замер, давая Элизабет время вместить в себя это новое ощущение, и дышал тяжело, словно сдерживал целую вселенную, готовую обрушиться на них.

— Ты… невероятна, — прошептал Залман, касаясь лбом ее плеча.

— Прошу, только не останавливайся, — отозвалась девушка, прижимаясь ближе, пальцами скользя по его спине, приглашая его продолжить путь, который они начали вдвоем. Для Залмана это стало ответом, которого он ждал. Он начал движение, медленное, подобное ритму волн, накатывающих на берег. То отступал, то возвращался, и каждый раз это вызывало у Элизабет тихий стон, срывающийся с губ. Она обвила Залмана ногами, стараясь стать еще ближе, раствориться в нем до конца. Тишину пентхауса нарушал лишь треск поленьев, их сплетенное дыхание и музыка двух сердец, бьющихся в унисон. Для Залмана, чей разум вечно жонглировал формулами и парадоксами, этот миг стал единственной доступной тишиной. Он не думал о законах физики, он постигал ее — тепло и трепет, ее сбивчивый пульс, который теперь расшифровывал безо всяких приборов. Залман склонился, укрывая Элизабет собой, и принялся благоговейно целовать ее плечи, шею, линию подбородка, словно ставил невидимую подпись на самом бесценном договоре.

— Элиза… — имя девушки срывалось с его губ, когда их ритм становился все более всепоглощающим. Элизабет перестала ощущать границы реальности, отсветы камина слились в одно золотое сияние за ее закрытыми веками. Внутри росло и ширилось чувство невероятной полноты, это было слияние на каком-то запредельном уровне, с человеком, который познал каждую ее грань, каждую трещинку, и все равно смотрел с неприкрытым обожанием. Пальцы Элизабет сжались на плечах Залмана, она выгнулась навстречу, готовая шагнуть за край. Залман угадал этот миг по тому, как затрепетало все ее существо, уловил ее безмолвный ритм и, подстраиваясь под него, повел ее к вершине, властно и самоотверженно.

— Да, любовь моя, — томно прошептал он, глядя в ее бездонные глаза и видя там рождающуюся бурю. — Доверься этому, отпусти все!

Наслаждение накрыло Элизабет всепоглощающей теплой волной, унося все тревоги и страхи. Она задохнулась беззвучным криком в плечо Залмана, удерживая его в объятиях, переживая эту вечность, что длилась несколько мгновений. Для Залмана этот ее свободный полет стал точкой невозврата. Последние остатки его выдержки растаяли, мужчина устремился за Элизабет следом, принимая эту бурю внутрь себя, и с приглушенным стоном, в котором слились боль и избавление, погрузился в свет вместе с ней. А затем, обессиленный и умиротворенный, опустился на нее, уткнувшись лицом в спутанные волосы девушки, словно находил убежище от всего мира в ее аромате.

Они лежали на толстом ковре, сплетенные вместе, не в силах пошевелиться. Воздух в гостиной, казалось, стал еще гуще от жара их тел. Сердца бились в сумасшедшем ритме, постепенно замедляясь и синхронизируясь. Элизабет обнимала Залмана за влажную от пота спину, лениво перебирая пальцами. Он приподнялся на локтях, и посмотрел на ее раскрасневшееся лицо, разметавшиеся по подушкам волосы и припухшие губы. Залман наклонился и невесомо поцеловал ее в лоб.

— Я люблю тебя, Элиза, — произнес он. Вот так просто, без метафор и живописных оборотов. Как обычный мужчина, говорящий это самой важной женщине в своей жизни. Элизабет улыбнулась, бережно обхватывая его лицо ладонями.

— И я тебя люблю, Залман…

Мужчина аккуратно улегся рядом, притягивая Элизабет в свои объятия. Он укрыл их обоих толстым пледом, который стянул с дивана, и они так и заснули прямо там, на полу перед камином, под треск поленьев. Их сон теперь не контролировался расписанием или страхом, теперь это был сон абсолютно свободных людей.

* * *

Элизабет проснулась не так, как обычно, от вибрирующего будильника клиники. Девушку разбудил яркий солнечный свет, бьющий сквозь панорамные окна. Медленно приоткрыв глаза, она посмотрела по сторонам. Элизабет лежала в мягкой кровати с хрустящим от свежести, белоснежным бельем. Видимо, Залман перенес ее сюда посреди ночи, пока она спала. Комната была залита золотистым утренним солнцем. Но самым удивительным сейчас казался стоящий здесь запах.

Пахло свежесваренным кофе. Самым настоящим, крепким, запрещенным в «Апейроне» кофе! Мгновенно оживившись, Элизабет повернула голову. Залман сидел в кресле у окна. На нем были надеты черные брюки и белая рубашка, он выглядел невероятно свежим, отдохнувшим и пугающе красивым. В одной руке Залман держал чашку с дымящимся кофе, а в другой планшет, по экрану которого быстро бегали строчки текста. Заметив, что Элизабет проснулась, он отложил планшет на столик и подошел к кровати. Его губы дрогнули в теплой улыбке. Залман сел на край матраса и протянул девушке вторую чашку, стоящую на прикроватной тумбочке.

— Доброе утро, — сказал он, передавая ей горячую кружку. — Твой уровень кортизола, должно быть, упал до исторического минимума, Элиза. Ты проспала целых одиннадцать часов.

Элизабет села, натягивая одеяло на обнаженную грудь, и с наслаждением вдохнула аромат кофе.

— Доброе, — девушка сделала глоток, жмурясь от удовольствия. — Не совру, если скажу, что это лучшее утро в моей жизни.

Ее взгляд переметнулся на планшет, оставленный Залманом на столе.

— Что ты читал? Новости?

— Отчеты моих юристов, — Залман отпил из своей чашки, его глаза хищно блеснули. — Час назад в Женеве, Цюрихе и Нью-Йорке начались одновременные обыски в офисах корпорации «Апейрон». ФБР получило файлы, счета Альдо Сфорцы заморожены. Сам директор и его прихвостень Вейн задержаны при попытке пересечь границу с фальшивыми паспортами.

Элизабет замерла, сжимая чашку.

— Неужели, все кончено? — прошептала она, не веря.

— Угу, — твердо кивнул Залман. — Империя рухнула. И они больше никогда никому не причинят вреда.

Мужчина взял у нее чашку, поставил на тумбочку и наклонился, целуя Элизабет в губы — долго, со вкусом кофе и утренней нежности.

— А теперь нам пора собираться, — сказал он, отстраняясь и глядя девушке в глаза.

— Куда? — на мгновение ощутив тревогу, спросила Элизабет. — Полиция будет задавать нам вопросы?

— Мои адвокаты оградят нас от вопросов на ближайшие пару месяцев, не переживай. Просто на крыше нас уже заждался вертолет. У нас забронирован чартерный рейс через Атлантику.

Залман поднялся, его фигура вырисовывалась на фоне залитого солнцем окна.

— Пора лететь в Сиэтл, любовь моя. Мне нужно познакомиться с Гансом. Ну, и выбрать дом у океана, пока цены на недвижимость опять не подскочили.

Элизабет посмотрела на своего любимого мужчину, и ее лицо озарила самая яркая и счастливая улыбка, на которую девушка только была способна. Система «Апейрона» была разрушена, а их собственная, идеальная орбита только начиналась.