Шесть месяцев спустя

Океан дышал. Он накатывал на песчаный берег тяжелыми волнами, разбивался о темные камни в белую пену и с шипением отступал назад, чтобы через секунду повторить свой бесконечный цикл.

Элизабет стояла на широкой деревянной веранде большого светлого дома, расположенного на самом краю утеса в Кармеле, штат Калифорния. Девушка глубоко вдохнула. Воздух здесь был густым, пропитанным солью, йодом и запахом диких сосен, он был полной противоположностью отфильтрованному кислороду швейцарских Альп, который она вдыхала годами. И каждый такой вдох все еще казался ей невероятным чудом. Элизабет оперлась о деревянные перила, держа в руках две большие керамические кружки, от которых поднимался ароматный пар. Это был кофе, самый настоящий и крепкий, темной обжарки, с добавлением тростникового сахара и капли сливок. Токсин первого класса по классификации Альдо Сфорцы. Элизабет сделала глоток, отмахнувшись от очередных воспоминаний, которые теперь кроме сочувствующей улыбки ничего не вызывали, прикрывая глаза от удовольствия.

За последние полгода мир сильно изменился. Корпорация «Апейрон» прекратила свое существование. После того как файлы с серверов Залмана ушли в ФБР и прессу, разразился самый громкий медицинский и финансовый скандал десятилетия. Альдо Сфорца и Конрад Вейн сейчас находились в федеральной тюрьме строгого режима в ожидании суда, который обещал быть долгим и показательным. Их счета были арестованы, а клиника опечатана. Элизабет давала показания трижды. Залман нанял для нее лучших адвокатов побережья, которые доказали, что девушка действовала в условиях крайнего психологического давления и шантажа. С нее сняли все обвинения. Но для Элизабет все эти суды, газетные заголовки и падение империи Сфорцы были лишь фоновым шумом. Настоящая жизнь происходила здесь и сейчас, на этой веранде.

Элизабет повернула голову. В пяти метрах от нее, у самого края террасы, сидел Ганс. Ее младший брат заметно подрос за эти полгода, его щеки больше не были болезненно-впалыми, а кожа приобрела легкий золотистый загар. Но больше всего Элизабет радовало не это. Ганс сидел не в больничном кресле хосписа, а находился в высокотехнологичном экзоскелете-кресле, сделанном из легких углеродных сплавов. Машина была собрана в единственном экземпляре, она выглядела не как медицинское оборудование, а как шедевр инженерной мысли, изначально созданный для Тони Старка. Тончайшие нейро-датчики, встроенные в подголовник, считывали импульсы мозга Ганса, позволяя ему управлять механическими манипуляторами кресла и поддерживать ослабевшую спину. А встроенный портативный оксигенатор, размером не больше книги, бесшумно подавал кислород, избавляя брата от громоздких трубок и масок.

Прямо сейчас манипулятор экзоскелета, повинуясь мысли Ганса, плавно настраивал фокус огромного, невероятно дорогого телескопа, направленного в светлеющее утреннее небо над океаном.

— Ну как, капитан? — с улыбкой спросила Элизабет, подходя к брату. — Видно рождение новых галактик?

Ганс оторвался от окуляра. Его глаза, такие же светло-карие, как у сестры, радостно блестели.

— Насчет галактик не уверен, рассвет уже начался! Но я только что настроился на орбитальную станцию. Если Залман прикрутит к этому телескопу тот оптический фильтр, о котором мы говорили вчера, я смогу читать надписи на их обшивке.

Элизабет тихо рассмеялась, ставя одну кружку с кофе на столик.

— Оставь Залмана в покое хотя бы до завтрака. Он вчера до трех ночи корпел в гараже над чертежами твоих новых сервоприводов для ног.

— Я говорил ему, что титан слишком тяжелый для голеней, — с деловым видом знатока ответил пятнадцатилетний подросток, делая глоток какао из своей кружки. — Он гений в нейросетях, но иногда забывает о банальной кинематике.

— Кто это забывает о кинематике? — раздался сзади низкий, хриплый со сна голос. Элизабет обернулась, и ее сердце, как и каждый раз за эти шесть месяцев, пропустило удар, а затем забилось быстрее. На веранду вышел Залман. Он выглядел совершенно иначе, чем в те дни, когда носил форму «Апейрона» или строгие костюмы наследника корпорации. На нем были надеты только льняные домашние штаны. Босой, с растрепанными после сна волосами, с обнаженным торсом, на котором играли первые лучи утреннего солнца. Он больше не был зажат, в движениях Залмана не было того ледяного напряжения, которое он носил как броню. Он был расслаблен, спокоен и по-домашнему уютен, хотя его мышцы по-прежнему выглядели так, словно их высекли из камня.

Залман подошел к Элизабет. Он не обратил внимания на ее слова, просто молча, с абсолютно собственнической естественностью обнял ее со спины. Его сильные руки обвились вокруг талии девушки, прижимая к своей горячей груди. Залман зарылся лицом в ее волосы, вдыхая запах, а затем оставил мягкий сонный поцелуй на ее шее. На Элизабет была надета его старая, слишком большая для нее серая футболка, сползающая с одного плеча. Это была лучшая униформа, которую она когда-либо носила. Девушка откинулась назад, опираясь на Залмана и накрывая его руки своими.

— Доброе утро, — прошептала она, передавая ему кружку с кофе.

— Доброе, любовь моя, — он сделал глоток черного кофе прямо над ее плечом. Затем перевел взгляд на подростка. — Ганс, еще раз услышу критику моего выбора материалов, и я перепрограммирую твой экзоскелет так, чтобы он танцевал макарену каждый раз, когда ты пытаешься включить игровую приставку.

Ганс фыркнул.

— Пф, это будет неэффективная трата энергии батареи, Залман. Ты сам меня этому учил.

— Аргумент принят! — усмехнувшись, ответил Залман. — Ладно, дай мне полчаса на кофеин, и мы с тобой спустимся в лабораторию, пересчитаем нагрузку на коленные шарниры. А пока оставь нас.

Ганс понимающе закатил глаза, но мысленно отдал команду экзоскелету. Механизм плавно, без единого звука развернул кресло.

— Пойду на кухню, посмотрю, что там с завтраком, — бросил младший брат Элизабет, уезжая с веранды вглубь дома. — И пожалуйста, не сожрите друг друга, пока я готовлю тосты.

Когда стеклянная дверь за Гансом закрылась, на веранде остались только шум океанских волн и они двое. Залман развернул Элизабет к себе лицом. Он поставил свою кружку на перила и обхватил лицо девушки обеими руками. Его большие пальцы привычным нежным жестом погладили ее скулы. Для Залмана мир все еще иногда был слишком громким, в его гениальной голове все еще крутились тысячи формул и переменных. Но здесь, рядом с Элизабет, на берегу океана, он нашел свою точку абсолютного покоя.

— Ты плохо спала сегодня, — тихо констатировал он, глядя ей в глаза. — Сердечный ритм сбился под утро.

Элизабет слабо улыбнулась и опустила взгляд. Она инстинктивно, по старой въевшейся привычке, потерла левое запястье. Там, где раньше был черный металл трекера «Нейро-Синтез», теперь была лишь гладкая загорелая кожа.

— Мне просто приснился кошмар, — призналась девушка. — Словно мы все еще там, в «Апейроне»… И ты сидишь в зоне отдыха и не смотришь на меня. Глупости, в общем.

Залман не стал молча соглашаться с тем, что это глупости. Он взял левую руку Элизабет и поднес ее запястье к своим губам, поцеловав то место, где когда-то пульсировали цветные диоды.

— Этого всего больше нет, Элиза. Никто и никогда больше не заставит тебя дышать по счету, чтобы скрыть свои эмоции.

Мужчина прижал ее запястье к своей груди, прямо туда, где билось его сердце.

— Мой пульс сейчас составляет примерно девяносто пять ударов в минуту, — прошептал Залман, глядя в глаза девушки. — А уровень окситоцина в крови превышает все мыслимые медицинские нормы. Альдо Сфорца сейчас сказал бы, что у меня тяжелейший гормональный сбой, что я болен!

Элизабет приподнялась на цыпочки, обвивая руками шею Залмана.

— И что бы ты ему ответил? — голос девушки едва заметно дрогнул, когда она мягко коснулась губами его подбородка. Залман наклонился, его дыхание смешалось с ее дыханием. В его голубых глазах горела та самая бесконечная преданность, которая когда-то разрушила непроницаемые стены «Апейрона».

— Я бы ответил ему, что любовь — это единственный токсин, от которого я никогда не захочу лечиться, — произнес Залман, задевая губы Элизабет своими. — Моя система работает идеально только тогда, когда рядом ты.

Элизабет закрыла глаза, отдаваясь поцелую. В нем был вкус кофе, соли и абсолютной, безграничной свободы. Ее сердце билось быстро, хаотично, нарушая все правила и алгоритмы. Но теперь одно она знала точно: это была самая правильная и идеальная частота во всей Вселенной.