Техническая лестница, ведущая с минус второго этажа наверх, казалась бесконечной. Элизабет бежала по ступеням, тяжело дыша, ее легкие горели, а ноги дрожали после перенесенного на полиграфе стресса, но она не сбавляла темпа. Перед ней, перепрыгивая через две ступеньки за раз, бежал Залман, его спина в перепачканной сажей пижаме была для девушки единственным ориентиром в этом слабо освещенном красными аварийными лампами месте. Мужчина крепко сжимал ее руку, не позволяя отстать, эта хватка удерживала Элизабет от того, чтобы просто сесть на эти пыльные ступени и провалиться в истерику.

Вскоре Залман толкнул тяжелую противопожарную дверь, и они оказались в главном коридоре на первом этаже. Элизабет замерла, широко раскрыв глаза. «Апейрон», еще недавно бывший воплощением тишины и покоя, превратился в сумасшедший дом, в котором пациенты захватили власть. Тускло-синий свет режима изоляции выхватывал из полумрака сюрреалистичные картины. Полированный матовый пол был усыпан осколками смарт-стекла — кто-то из пациентов умудрился разбить дверь одной из палат тяжелым креслом. Справа от них, в районе фито-бара, Амалия Дюпре с растрепанными волосами и размазанным макияжем яростно била фарфоровой вазой по светящейся на стене голограмме улыбающегося Альдо Сфорцы. Девушка рыдала в голос, переплетая свои рыдания с грязными французскими ругательствами. Чуть дальше, возле лифтовых шахт, разворачивалась настоящая битва. Маркус Гейл вместе с еще тремя бывшими пациентами с Уолл-Стрит сцепился с двумя санитарами. Миллиардеры, годами не поднимавшие ничего тяжелее ручки, теперь рьяно защищали свои права, используя ножки от сломанных столов в качестве оружия. Санитары отбивались электрошокерами, но их было слишком мало против толпы людей, чьи эмоции вырвались наружу, как магма из вулкана.

Один из пациентов, пожилой сенатор, который на прошлой неделе рисовал акварелью пейзажи, сейчас сидел на полу, обхватив голову руками, и раскачивался из стороны в сторону, бормоча что-то бессвязное. Его браслет «Нейро-Синтез», как и браслеты всех остальных, упрямо и насмешливо светился зеленым светом, фиксируя фальшивые шестьдесят ударов в минуту.

Элизабет в ужасе прижала ладонь ко рту.

— Боже мой. Что мы наделали, они же поубивают друг друга! Сфорца был прав, эмоции — это яд. Они не могут…

Залман резко дернул ее на себя, прижимая спиной к стене. В сантиметре от его плеча пролетел тяжелый металлический поднос, брошенный кем-то из толпы у фито-бара. Он с грохотом врезался в стену там, где секунду назад стояла Элизабет. Залман посмотрел ей прямо в глаза.

— Ничего подобного, Элиза, — его голос пробился сквозь крики и звон бьющегося стекла. Залман обхватил лицо девушки своими руками. — Это не они виноваты в том, что сейчас происходит. Сфорца взял здоровые организмы, отрезал им ноги и заставил ездить в инвалидных креслах. А когда мы вернули им ноги… они просто забыли, как ходить, падают и разбивают в кровь колени. Но это временно. Боль — это часть процесса выздоровления. Ты, как человек, связанный с медициной, должна это понимать.

Элизабет судорожно сглотнула, глядя на него.

— Я боюсь за них.

— Сейчас не об этом нужно думать, — Залман повернул голову в сторону, услышав очередной яростный крик одного из пациентов. — Нам нужно прорваться к главному Атриуму, чтобы выйти на улицу, но эта толпа сейчас неконтролируема. Придется переждать пик их агрессии.

Коридор был перекрыт дерущимися. Залман был прав — пробиваться сквозь них сейчас было бы безумием, в состоянии аффекта пациенты не разбирали, кто перед ними, куратор, охранник или другой пациент. Подхватив Элизабет за руку, мужчина потянул ее в боковой технический коридор, ведущий к хозяйственным помещениям. Они добежали до двери без опознавательных знаков. Залман не стал возиться с электронным замком, система все равно сбоила, он просто с размаху ударил ногой прямо под магнитную защелку. Пластиковая рама хрустнула, и дверь поддалась. Ворвавшись внутрь, Залман тут же захлопнул створку за ними, подперев ее изнутри тяжелой металлической тележкой.

В комнате было темно, пахло чистым хлопком, стиральным порошком и лавандой. Это была пустая смотровая-бельевая, место, где кураторы обычно переодевались или брали свежие простыни для палат. Звуки бойни в коридоре мгновенно стали глухими и далекими. Здесь зародилось легкое ощущение безопасности, но именно это осознание стало для Элизабет спусковым крючком. Адреналин, который держал ее на ногах с самого утра, который позволил ей взломать кабинет Вейна, выдержать пытку полиграфом и пережить угрозы убийства, внезапно испарился, и его место занял парализующий ужас. Элизабет медленно сползла по гладкой пластиковой стене на пол, ее колени подогнулись. Девушка обхватила их руками, сжавшись в комок. Сцена в допросной комнате, которую ее мозг до этого момента старательно блокировал, мгновенно обрушилась на нее во всех деталях. Лицо Конрада Вейна, экран его коммуникатора, фотография Ганса в хосписе, желтая мутная жидкость в шприце… Элизабет закрыла лицо руками. Всхлип, вырвавшийся из ее груди, был похожим на стон раненого животного, но за ним последовал второй, громче, и уже через секунду девушка разрыдалась, задыхаясь от собственных слез. Она плакала не от страха за свою жизнь, а от от раздавливающего чувства вины и бессилия.

— Элиза… — Залман мгновенно оказался рядом. Он опустился перед девушкой на колени, не обращая внимания на тесноту и темноту комнаты.

— Вейн убьет моего брата, — пробормотала Элизабет сквозь рыдания, качая головой. Слезы текли по ее щекам, пропитывая воротник туники. — Он… показал мне счета. Залман, он показал мне банковские выписки! Вейн аннулирует мою страховку задним числом! Он сказал, что как только мы выберемся отсюда или как только Сфорца восстановит сеть… он нажмет одну кнопку, и депозит Ганс будет заморожен. Хоспис отключит его от ИВЛ через сорок восемь часов! Я не могу позволить ему умереть из-за меня! Нужно… вернуться. Мне нужно сдаться Сфорце, может быть, он…

Девушка несла бред, движимая паникой, но Залман не стал перебивать ее логическими аргументами, понимая, что логика сейчас бессильна. Он просто протянул руки и обхватил ее лицо своими ладонями. Руки мужчины были перепачканы черной сажей и машинным маслом, а костяшки кровоточили, он испачкал ее бледные щеки, но ни он, ни она не обратили на это внимания. Залман провел большими пальцами по скулам Элизабет, стирая горячие слезы.

— Элиза. Посмотри на меня.

Судорожно всхлипнув, она посмотрела прямо в его глаза, на мгновение испугавшись снова увидеть в них гнев, с которым он душил Вейна. Но сейчас в них была только уверенность и бесконечная нежность.

— Вейн ничего не сможет аннулировать, — произнес Залман медленно, разделяя каждое слово, чтобы оно отпечаталось в паникующем сознании девушки. — Он может авторизоваться через другой коммуникатор и нажимать на кнопки хоть до посинения. Может кричать, угрожать и писать отчеты. Это уже не имеет никакого значения.

Элизабет шмыгнула носом, глядя на него с непониманием.

— Но страховка… клиника…

— Корпорация «Апейрон» больше не является плательщиком по счетам Ганса.

Слезы, еще секунду назад обжигавшие щеки куратора Коваль, казалось, превратились в лед. Рыдания прекратились так резко, словно кто-то перерезал невидимый провод, питавший ее панику.

— Что? — прошептала Элизабет. Звук едва вырвался из ее пересохшего горла. — Что ты сейчас сказал?

Залман наклонился еще ближе. В темноте тесной бельевой его глаза казались двумя бездонными озерами, в которых не было ни капли лжи.

— Я сказал, что Вейн не имеет никакой власти над твоим братом, Элиза. Два дня назад, когда я сидел в библиотеке «Апейрона», я искал уязвимости в их локальной сети. И нашел лазейку в их коммуникационном шлюзе. Я смог выйти во внешний интернет, а через него — проложить зашифрованный туннель к серверам «Levin Global».

Элизабет продолжала смотреть на Залмана, боясь даже моргнуть. Ее мозг, измученный страхом, отказывался обрабатывать информацию с первого раза.

— И ты… перевел деньги? Со своего счета на их счет? Но Вейн говорил, что это все отслеживается…

— Переводить деньги со счетов «Апейрона» или создавать новые транзакции для оплаты страховки было бы слишком заметно. Бухгалтерия Сфорцы отследила бы изменение плательщика за считанные часы. Я не стал играть с ними в прятки по их правилам, а просто изменил правила игры.

Залман выдержал короткую паузу, после чего спокойно пожал плечами, выдавая, как само собой разумеющееся:

— Я не оплатил счета, а просто выкупил хоспис.

Воздух в тесной комнате внезапно стал чересчур разреженным.

— Целиком, — с мягкой улыбкой добавил Залман, наблюдая за окаменевшим выражением лица Элизабет. — Восемьдесят два процента акций медицинского центра паллиативной помощи в Сиэтле теперь принадлежат подставному венчурному фонду, которым через цепь прокси-серверов управляю лично я. Я владею этим зданием, владею оборудованием, кислородными станциями, генераторами и контрактами каждого врача, который там работает.

Элизабет сидела на полу, прижав руки к груди, и чувствовала, как мир вокруг нее снова начинает вращаться.

— Ганс больше не пациент, зависящий от милости Альдо Сфорцы или Конрада Вейна, — продолжал Залман, глядя прямо в ее расширенные от шока глаза. — Он неприкосновенный приоритет учреждения, которое принадлежит мне, и находится под прямой юридической, физической и финансовой защитой моей корпорации. Твой брат в абсолютной безопасности, понимаешь, Элиза? Никто и никогда больше не посмеет использовать его жизнь как рычаг давления на тебя.

Осознание того, что он сделал, обрушилось на Элизабет не сразу. Оно накатывало волнами, проникая под кожу и растворяя весь тот ледяной ужас, который парализовал ее в допросной комнате. Всю жизнь этот груз ей приходилось тащить на своих плечах одной. С того самого дня, как отец, крича о своих проигранных ставках, хлопнул дверью и исчез из их жизни, оставив горы неоплаченных долгов. С того дня, как у матери случился инсульт, и Элизабет, будучи совсем юной девчонкой, пришлось стать взрослой. Она научилась не плакать. Научилась экономить на еде, улыбаться людям, которых ненавидела, лишь бы получить работу. Элизабет продала свою душу, свободу и эмоции Альдо Сфорце за этот браслет на руке и за гарантию того, что легкие ее брата будут наполняться кислородом. Она привыкла быть ломовой лошадью, и думала, что так будет всегда. А теперь перед ней на коленях стоял мужчина в грязной пижаме, с кровоточащими костяшками пальцев, который перевернул весь ее мир с головы на ноги. Пока Элизабет мучилась от ревности, глядя на него с Амалией, пока задыхалась от ужаса в кабинете Вейна, и думала, что все кончено, Залман, находясь в роли покорного пациента, за ее спиной провернул многомиллионную сделку. Мужчина молча, с математической точностью просчитал ее самый глубокий кошмар, и просто стер его с лица земли. Вырвал жало Вейна еще до того, как тот успел им воспользоваться.

Последняя стена в душе Элизабет с грохотом рухнула. Последний бастион ее недоверия к миру и последнее убеждение в том, что ей суждено всю жизнь сражаться в гордом одиночестве. Девушка резко подалась вперед, ее руки метнулись к Залману, обвивая его шею с отчаянной силой. Залман охнул от неожиданности, когда Элизабет налетела на него, но тут же крепко обхватил ее в ответ. Его руки сомкнулись на спине девушки, прижимая ее к своей широкой груди, мужчина зарылся лицом в изгиб ее шеи, вдыхая запах ее волос. Слезы снова полились из глаз Элизабет, но теперь это были слезы звенящего, чистого счастья. Облегчения такой силы, что оно причиняло физическую боль. Элизабет плакала и не могла остановиться, задыхаясь от переполнявших ее чувств, уткнувшись мокрым лицом в испачканное машинным маслом плечо.

— Спасибо… боже мой… спасибо тебе… — шептала она сбивчиво, оставляя судорожные поцелуи на его шее, на линии челюсти, там, куда могла дотянуться. — Ты даже не представляешь… ты не представляешь, что ты сделал, Залман… ты просто переписал всю мою жизнь.

Залман гладил ее по спине, проводя ладонями вдоль позвоночника.

— Просто устранил критическую уязвимость в нашей системе, — его голос вибрировал у уха девушки. — Ты моя гравитация, я не мог позволить какому-то садисту с манией величия угрожать центру моей вселенной. Больше не нужно нести это все в одиночку. Я забрал этот груз, все, его больше нет.

Эти слова добили Элизабет, девушка разрыдалась еще сильнее, вжимаясь в Залмана. Она чувствовала, как сильно бьется его сердце под тканью пижамы, быстро, мощно и неровно. Его идеальный ритм был сломан ею, и это было самое прекрасное, что она когда-либо чувствовала. Отстранившись на несколько дюймов, девушка посмотрела на Залмана. Она знала, что выглядит сейчас ужасно. Ее лицо было мокрым и опухшим от слез, перепачканным черной сажей с его рук, волосы растрепались, выбившись из идеального пучка. Но Залман смотрел на Элизабет так, словно перед ним находилось величайшее произведение искусства в истории человечества. В его глазах горело такое обожание и собственническая преданность, что у девушки перехватило дух.

— Ты особенно прекрасна, когда не прячешься за маской, — прошептал Залман, глядя на ее дрожащие губы, после чего наклонился и его губы коснулись ее мягко, почти невесомо. Он пробовал на вкус горячие и соленые слезы, целовал Элизабет так глубоко и бережно, словно пытался выпить остатки ее страха, забрать себе всю ту боль, которую девушка накопила за годы работы здесь. Элизабет ответила ему со всей отчаянностью, она приоткрыла губы, впуская его, позволяя его языку сплестись с ее собственным в чувственном танце.

Пальцы девушки нащупали кровоточащие ссадины на костяшках Залмана, от чего сердце тревожно пропустило удар. Он выламывал металлическую решетку голыми руками, разодрал кожу, ломая ногти, чтобы успеть спрыгнуть в эту проклятую допросную до того, как Вейн введет ей сыворотку. Залман ради нее пошел на физическое насилие, которое ненавидел всей своей душой. Элизабет разорвала поцелуй, тяжело дыша, опуская взгляд на его искалеченные руки. Схватив его за запястья, она поднесла ладони Залмана к своим губам и начала целовать его костяшки, покрывая нежными поцелуями каждую ссадину, каждый порез, слизывая металлический привкус крови.

Залман тяжело вдохнул, стиснув зубы. Для человека с его сенсорной чувствительностью такое проявление нежности было подобно удару тока. Его грудная клетка резко поднялась, он закрыл глаза, откидывая голову назад и прислоняясь затылком к стене кладовки. Залман вырвал свои руки из хватки Элизабет, но лишь для того, чтобы снова обхватить ее талию и рывком усадить к себе на колени. Он прижал ее к себе так плотно, что между ними не осталось ни миллиметра свободного пространства, после чего снова впился в ее губы. Теперь в поцелуе не было той осторожной бережности. В нем проснулся голод человека, который только что чуть не потерял самое дорогое, что у него было, и теперь хотел физически убедиться, что она здесь, что она осязаема и жива.

Руки Залмана скользнули под тунику Элизабет, касаясь горячей гладкой кожи ее спины. Длинные пальцы прошлись по линии позвоночника, заставляя девушку выгнуться навстречу его прикосновениям. Она запустила руки в его спутанные волосы, отвечая на поцелуй с такой же неконтролируемой жаждой. Звуки их прерывистого дыхания и поцелуев заполняли крошечную комнату, заглушая далекий вой сирен и крики в коридоре. Всего этого хаоса для них сейчас не существовало. Когда рука Залмана переместилась со спины вперед, и ладонь проехалась по тонкому белью, Элизабет тихо застонала прямо ему в губы, подаваясь навстречу. Ей хотелось большего, хотелось сорвать с него эту грязную пижаму, избавиться от своей формы, лечь на этот холодный пол и отдаться ему, забыв обо всем на свете. Но реальность не собиралась давать им столько времени.

Где-то совсем рядом, буквально за дверью, которую Залман подпер тележкой, раздался грохот. Что-то тяжелое с силой врезалось в стену, послышались агрессивные крики, треск электрического разряда от шокера и топот множества тяжелых ботинок. Залман и Элизабет мгновенно замерли. Романтический дурман рассеялся, смытый адреналином выживания. Мужчина тут же убрал руки из-под ее одежды и предупреждающе сжал ее талию одной рукой, другой прикладывая палец к своим губам и призывая к абсолютной тишине. Они затаили дыхание.

— Оттесняйте их к южному крылу! — раздался за дверью голос командира санитаров тишины. — Блокируйте магнитные двери! Применяйте парализаторы на поражение! Если эти умалишенные прорвутся к лифтам, Сфорца нас всех порешает!

Раздался еще один треск шокера и чей-то протяжный вой, который заставил Элизабет внутренне содрогнуться.

— Шевелись! Оцепляй периметр! Никто не должен спуститься вниз! — продолжал орать командир. Топот ботинок начал постепенно удаляться. Судя по звукам, санитарам, получившим подкрепление с других этажей, удалось сломить сопротивление первой, самой неорганизованной волны проснувшихся пациентов, и теперь они оттесняли толпу вглубь сектора «А», подальше от административных лифтов.

Залман и Элизабет просидели в полной неподвижности не меньше десяти минут, пока звуки бойни в коридоре не стихли окончательно, превратившись в отдаленное эхо. Девушка неуверенно переместилась на пол, позволяя Залману подняться и подойти к двери.

— Основной коридор чист, — произнес он едва слышно, поворачиваясь к Элизабет. — Охрана ушла зачищать жилые блоки.

Залман протянул ей руку и помог подняться с пола. Элизабет отряхнула свою форму, стараясь придать себе хоть какой-то подобающий вид. Она чувствовала себя слабой, но это была приятная слабость. Ужас ушел, на его место пришла решимость. Ганс был в безопасности, ее жизнь больше не принадлежала Альдо Сфорце. И ей было за кого сражаться.

— Что мы делаем дальше? — спросила Элизабет, глядя на него снизу вверх. Залман обернулся и посмотрел на нее. В тусклом свете, пробивающемся из щели под дверью, он выглядел как воин, прошедший через мясорубку. Его грязная одежда, окровавленные руки и уставшие глаза создавали образ человека, с которым не захотел бы встретиться ни один здравомыслящий противник.

— Вирус сделал свое дело, — сказал Залман, понизив голос. — Система ослепла, и Сфорца потерял контроль над пациентами. Но клиника все еще заблокирована кодом Черным. Электронные замки на главных дверях обесточены и переведены на магнитную блокировку, их невозможно открыть программно.

— И как же мы выйдем? — нахмурилась Элизабет. — Главный выход в Атриуме заблокирован массивными гермостворками. Если мы не сможем их открыть…

— Мы их не откроем. Их откроет тот, кто имеет физический ключ ручной деактивации, — Залман чуть склонил голову. — Альдо Сфорца.

Элизабет чуть не подавилась от услышанного.

— Сфорца⁈ Он скорее умрет, чем выпустит нас или кого-то из пациентов. Если мы выйдем и расскажем миру о том, что он здесь делает, его империя рухнет за один день! Сфорца запрет нас всех здесь навсегда, пока не вернет контроль.

— У него не будет выбора, дорогая, — Залман сделал шаг к Элизабет и положил руки на ее плечи. — Думаешь, я просто написал вирус, который отключает браслеты и подачу блокаторов? Это было бы слишком примитивно.

Он наклонился ближе.

— Пока Вейн смотрел на свои обожаемые зеленые графики, мой код скопировал всю закрытую базу данных центрального хаба. Всю их черную бухгалтерию, записи незаконного применения препаратов, видеофайлы допросов с минус второго этажа.

Элизабет почувствовала, как по спине пробежал холодок восхищения.

— И где сейчас эти данные?

— Они зашифрованы и лежат на серверах моей компании в Цюрихе, — Залман усмехнулся той самой улыбкой, от которой у конкурентов его отца стыла кровь. — С таймером отложенной публикации. Если я не введу код отмены в течение ближайших шести часов, все эти файлы будут разосланы в ФБР, Интерпол и ведущие мировые СМИ.

Мужчина отстранился и подошел к двери, убирая тяжелую металлическую тележку, которой подпирал вход.

— Этот сумасброд Вейн, скорее всего, уже очнулся. Он доложит Сфорце, что я выбрался, и они начнут охоту на нас, — Залман взялся за ручку двери, а затем обернулся и посмотрел на Элизабет. — Нам не нужно прятаться, мы пойдем прямо в главный Атриум. Вызовем Сфорцу на разговор и поставим ему ультиматум.

Элизабет провела руками по волосам, собирая их в небрежный хвост. Она больше не была испуганной мышью, она была женщиной, которую защищал самый умный человек на планете. И она была готова стать его мечом. Залман распахнул дверь, и они вместе шагнули в коридор, готовые встретиться с главным архитектором этого ада лицом к лицу.