Хотя на сон было выделено всего три часа, Элизабет проснулась выспавшейся, еще за несколько минут до будильника. Девушка лежала в своей каюте под тонким одеялом, глядя в белый потолок, и на ее губах блуждала глупая, абсолютно неконтролируемая улыбка. Ее тело все еще помнило каждое прикосновение Залмана, мышцы приятно ныли от непривычной, долгой близости, а фантомный запах его кожи, казалось, въелся в ее собственные волосы. Элизабет провела кончиками пальцев по своим губам, слегка припухшим от поцелуев, и закрыла глаза, позволяя себе еще хотя бы несколько минут побыть наедине со своими эмоциями, не возвращаясь к рабочей рутине.

Когда она надевала свою форменную тунику, ткань больше не казалась ей броней, защищающей от враждебного мира. Теперь это был скорее костюм шпиона, который Элизабет надевала, чтобы сыграть свою роль в их с Залманом великой пьесе. Она застегнула воротник, как порядочный младший сотрудник «Апейрона», и вышла в коридор. Но эйфория тайного счастья начала таять, как только Элизабет переступила порог сектора «А». Вирус работал уже более тридцати шести часов, синтетические нейро-блокаторы, которые годами циркулировали в крови пациентов, поддерживая их в состоянии искусственного дзена, теперь были вымыты из организма чистым кислородом. Люди, чьи души были заморожены Альдо Сфорцей, начали оттаивать, и этот процесс оказался далек от красивого метафорического пробуждения.

Атмосфера в столовой продолжала вчерашний сценарий. Маркус Гейл метался по залу с перекошенным от ярости лицом. Он игнорировал свой завтрак, вместо этого логистический магнат сжимал в руке коммуникатор (который пациентам разрешалось использовать только для связи с родственниками раз в неделю) и орал в него так, что на лбу вздулись вены.

— Я сказал, продавай эти чертовы акции! Немедленно! — ревел Гейл, брызжа слюной. — Мне плевать, что говорят аналитики! Китайский рынок обвалится к вечеру, и если ты не скинешь этот портфель, я лично сотру тебя в порошок!

Элизабет замерла у входа. Это была классическая паническая атака на фоне бизнес-стресса, именно то, от чего магнат лечился в клинике. Его лицо было багровым, он дышал тяжело, по всем законам физиологии его пульс сейчас должен был пробивать отметку в сто сорок ударов. Но черный трекер «Нейро-Синтез» излучал издевательски-безмятежный зеленый свет. Сара, дежурившая у раздачи, стояла бледная как мел и судорожно стучала стилусом по своему планшету. Она подбежала к Элизабет, как только увидела ее.

— Что происходит? — прошипела девушка, с ужасом глядя на орущего Гейла. — Он в состоянии аффекта уже минут десять. Я нажала тревожную кнопку, но диспетчерская молчит! Говорят, что система не видит проблемы. Его трекер передает 68 ударов в минуту!

Элизабет пришлось приложить колоссальные усилия, чтобы ее лицо осталось бесстрастным. Конечно, диспетчерская молчит. Вирус Залмана закольцевал все данные, и для главного пульта Сфорцы в столовой сейчас царил идеальный дзен.

— Возможно, у него просто эмоциональный всплеск, не затрагивающий симпатическую нервную систему? — Элизабет произнесла первую пришедшую в голову псевдонаучную чушь, пытаясь успокоить коллегу. — Сбой датчика из-за статического электричества?

— Да какой к черту сбой⁈ — Сара схватилась за голову. — Ты посмотри на Амалию!

Куратор Коваль перевела взгляд на другой конец зала. Амалия Дюпре сидела за своим столиком, уронив голову на руки, и рыдала взахлеб, периодически произнося что-то нечленораздельное.

— Система полетела ко всем чертям, Элиза, — прошептала Сара, ее глаза были полны неподдельного ужаса. Для персонала, привыкшего доверять электронике больше, чем своим глазам, это крушение алгоритмов было сродни концу света. — Если Вейн это увидит… нас уволят просто за то, что мы допустили массовый психоз!

Взгляд Элизабет скользнул дальше по залу и остановился на Залмане. Мужчина сидел на своем привычном месте у окна, и, в отличие от остальных, был абсолютно спокоен. Но когда Элизабет посмотрела на него, Залман, словно почувствовав ее взгляд, чуть повернул голову. Их глаза встретились, на губах пациента не было улыбки — он слишком хорошо играл свою роль перед камерами. Девушка поспешно отвела взгляд, чувствуя, как по венам прокатывается горячая волна нежности и страха. Их план работал слишком хорошо. «Апейрон» сходил с ума, но Элизабет понимала, что эта иллюзия не продержится долго. Люди не слепые.

К середине дня напряжение в секторе «А» достигло апогея. Пациенты, чьи эмоции вырвались из-под химического контроля, больше не могли сидеть в своих палатах. Они слонялись по зоне отдыха, сбиваясь в небольшие раздраженные группы. Кто-то спорил о политике, кто-то жаловался на головную боль и качество еды. Воздух в помещении был тяжелым, пропитанным возвращающейся человеческой природой. Элизабет стояла у био-камина, наблюдая за залом. Она должна была следить за порядком, но без поддержки системы контроля чувствовала себя абсолютно беспомощной. Санитары тишины, лишенные красных сигналов на своих пультах, просто стояли в углах, не понимая, в какой момент им нужно вмешиваться. Залман сидел за столом с голографическими шахматами и снова играл сам с собой, демонстрируя санитарам свою отключенность от внешнего мира.

Именно в этот момент Амалия Дюпре решила, что с нее хватит одиночества. Француженка, все еще с красными от утренних слез глазами, но уже вернувшая себе ту самую хищную грацию, направилась прямо к пациенту сто двенадцать. На девушке был все тот же перешитый персиковый костюм, но теперь она расстегнула несколько верхних пуговиц туники, демонстрируя белье. Ей были нужны эмоции, хоть какой-то якорь, удерживающий в возвращающемся водовороте чувств. И самым красивым и недоступным якорем на этом «корабле» был Левин-младший.

Когда Амалия подошла к столу, Элизабет напряглась, ее пальцы тут же впились в планшет. На этот раз француженка не стала садиться напротив. Она обошла стул Залмана и присела прямо на широкий подлокотник его кресла. Это было вопиюще агрессивное нарушение любых протоколов дистанции!

— Все еще играете с призраками, Залман? — голос Амалии был низким, пропитанным вызывающим флиртом.

Залман никак не отреагировал на возникшую сбоку помеху, лишь медленно передвинул ладью на доске.

— Я решаю задачу, мисс Дюпре.

— Скукотища-то какая, — Амалия наклонилась к мужчине, ее распущенные темные волосы коснулись его плеча. А затем она сделала то, от чего Элизабет, стоящая в другом конце зала, чуть не забыла, как дышать. Француженка не просто положила руку на его запястье, как уже делала раньше, а скользнула ладонью по его груди, обвела контур его ключиц поверх тонкой ткани пижамы и прижалась бедром к его руке.

— Могу предложить вам задачу поинтереснее… — прошептала девушка, ее губы почти касались его уха. — Почему бы нам не уйти в мою палату? Камеры там отключаются на время дневного сна. Я уверена, ваш хваленый мозг еще помнит, как…

Залман замер. Элизабет видела, как напряглись мышцы на его спине. Вчера он еще мог стерпеть ее прикосновение ради маскировки. Но сейчас его сенсорная система работала на пределе, и резкое, навязчивое прикосновение Амалии, пропитанное ее тяжелым парфюмом, вызвало у него стойкое отвращение. Залман не мог больше играть роль покорного «овоща», не после того, как этой ночью его трогали руки Элизабет. Он резко перехватил руку Амалии, сжав ее тонкое запястье с такой силой, что француженка громко ойкнула.

— Мой мозг, мисс Дюпре, помнит многое, — его голос прозвучал низко и холодно на весь зал, заставив обернуться даже занятого бесконечными созвонами Маркуса Гейла. — Например то, что ваше состояние — это не тонкая душевная организация, а банальная неспособность контролировать свои животные импульсы.

Залман брезгливо, словно отбрасывая ядовитую змею, оттолкнул ее руку. Амалия пошатнулась на подлокотнике, лицо девушки вспыхнуло багрянцем от такого унижения.

— Вы нарушаете мои границы, — продолжил Левин-младший, не повышая голоса, но каждое его слово било наотмашь. Он смотрел на француженку своим фирменным, препарирующим взглядом, который еще до «Апейрона» срывал многомиллиардные сделки. — Ваш запах вызывает у меня сенсорную перегрузку, к тому же, ваш коэффициент интеллекта не позволяет вам вести со мной диалог дольше минуты без скатывания в примитивный флирт. Отойдите от меня на полтора метра, немедленно.

В зоне отдыха повисла гробовая тишина. Элизабет стояла ни жива ни мертва. Ей было безумно приятно, что Залман отшил Амалию так жестко. Но ужас от того, как он это сделал, парализовал ее. Он сорвался, сбросил свою маску, показал всем, что процедура трехфазного детокса, которой так гордился Сфорца, на него не подействовала. Амалия, чьи эмоции и так были на пределе из-за отмены блокаторов, не выдержала. Оскорбленная при всех, она перешла в наступление.

— Да пошел ты к черту, Левин! — завизжала девушка, вскакивая на ноги. Ее лицо исказилось. — Думаешь, ты лучше нас, если носишь такую громкую фамилию? Ты такой же конченный псих! Ты…

Она замахнулась, чтобы отвесить мужчине пощечину.

— Что здесь происходит⁈ — раздался от дверей властный окрик. Элизабет резко обернулась. В зону отдыха, привлеченный криками, быстрым шагом входил доктор Конрад Вейн, его сопровождали двое санитаров тишины. Амалия так и замерла с занесенной рукой, а Залман даже не моргнул, глядя на француженку с ледяным спокойствием. Вейн подошел к ним, его бледные глаза оценивающе скользнули по трясущейся от гнева и слез Амалии, а затем остановились на напряженной фигуре Залмана.

Старший физиолог не стал задавать вопросов. Он был врачом и привык верить цифрам. Вейн опустил взгляд на запястья обоих пациентов. На руке рыдающей Амалии браслет светился зеленым, на руке разъяренного Залмана браслет так же светился зеленым… Морщинка на переносице старшего физиолога стала глубокой, как шрам. Вейн прекрасно знал, что при таком уровне адреналина, который сейчас буквально висел в воздухе, трекеры должны были пульсировать красным, вызывая локальную сирену. Но система молчала. Доктор медленно, не говоря ни слова, подошел к Залману вплотную. Он не стал смотреть на показатели трекера, вместо этого он протянул руку, жестко обхватил Залмана за запястье и прижал два пальца прямо к пульсирующей вене, в обход всякой электроники. Элизабет, стоящая в нескольких метрах от них, почувствовала, как пол уходит из-под ног. Залман не мог обмануть свою природу, не в этот раз. Его сердце билось после вспышки гнева, и он не мог замедлить его за одну секунду.

Вейн стоял так десять секунд, глядя в пустые голубые глаза Залмана. Затем доктор отпустил его руку, и лицо старшего физиолога стало мертвенно-бледным. Он вытащил из кармана свой личный диагностический планшет. Экран показывал, что пульс пациента сто двенадцать составляет идеальные 60 ударов в минуту. Но пальцы Вейна только что чувствовали не меньше девяноста! Доктор медленно поднял голову и обвел взглядом зону отдыха. В этот момент до Конрада Вейна дошла страшная правда. Система не сломалась, она лгала. Кто-то ослепил «Апейрон».

Старший физиолог не стал устраивать сцену в зоне отдыха, он был слишком опытным манипулятором, чтобы позволить пациентам увидеть свой страх. Вейн убрал диагностический планшет в карман, выпрямился и ровным голосом скомандовал санитарам:

— Проводите мисс Дюпре в ее палату. Дайте ей легкое седативное из ручной аптечки, минуя центральный дозатор.

Амалия не сопротивлялась, вспышка гнева оставила ее опустошенной. Санитары увели ее, после чего Вейн повернулся к Залману. На мгновение их взгляды скрестились. Доктор смотрел на него уже не как на покорного раба, а со жгучим, параноидальным подозрением. Залман выдержал этот взгляд, не моргнув, его лицо снова превратилось в непроницаемую маску.

— А вы, мистер Левин, возвращайтесь к своим шахматам. И постарайтесь больше не нарушать дисциплину, — процедил Вейн. Он развернулся на каблуках и направился к выходу из зала. Проходя мимо Элизабет, доктор бросил на нее короткий взгляд. — Куратор Коваль, за мной.

Элизабет послушно пошла за ним, хотя ее ноги сейчас казались свинцовыми. Она бросила быстрый взгляд на Залмана. Тот уже сидел за доской, но его рука, сжимающая фигуру короля, была напряжена до предела. Залман знал, что сейчас произойдет, и он ничем не мог ей помочь.

В полном молчании Конрад Вейн и куратор Коваль поднялись на третий ярус. Старший физиолог ворвался в кабинет Альдо Сфорцы без стука, Элизабет вошла следом, тихо прикрыв за собой дубовую дверь. Сфорца сидел за своим массивным столом, просматривая какие-то документы. Утреннее солнце заливало кабинет, отражаясь от заснеженных альпийских пиков за окном.

— Конрад? — директор недовольно поднял голову. — Что-то случилось? И почему младший куратор Коваль покинула свой пост?

Вейн подошел к столу Сфорцы, оперся на прочное дерево обеими руками и наклонился вперед. Его лицо было бледным, а на скулах ходили желваки.

— Мы слепы, Альдо, — прохрипел он.

Сфорца нахмурился, откладывая стилус в сторону.

— Что ты несешь?

— Я только что был в зоне отдыха. Амалия Дюпре закатила истерику, достойную пациентки первого дня поступления. Залман Левин, да-да, твой идеально-вычищенный Левин, нагрубил ей так, что у бедняжки пошли пятна по шее. Маркус Гейл рвет на себе волосы. Они все испытывают колоссальный стресс!

— Невозможно, — Сфорца покачал головой, но в его бархатном голосе появилась первая нотка тревоги. — Я смотрел сводку, нейро-хаб не фиксирует ни одного выброса кортизола, все трекеры в зеленой зоне.

— Так в том-то и дело! — Вейн ударил кулаком по столу, заставив чашку с улуном подпрыгнуть. — Я пощупал пульс Левина вручную. Его сердце билось под девяносто ударов, а трекер показывал шестьдесят! Кто-то взломал систему, Альдо! «Нейро-Синтез» закольцован, он передает фальшивую информацию на пульт. Нейро-блокаторы не поступают в вентиляцию. Наши пациенты сходят с ума, а мы этого даже не замечаем!

Сфорца медленно откинулся на спинку своего дорогого кресла. Отеческая маска слезла с его лица, как кусок старой штукатурки, обнажив лицо расчетливого и очень опасного человека. Директор посмотрел на свой голографический монитор, где рядами шли идеальные графики, которыми он так гордился. Теперь они казались ему сплошным издевательством.

— Взлом нейро-хаба? — почти шепотом произнес Сфорца. — Это невозможно извне, у нас тройное квантовое шифрование.

— Значит, это сделали изнутри, — отрезал Вейн. Старший физиолог выпрямился и развернулся к Элизабет, которая все это время стояла у дверей, вжимаясь спиной в деревянные панели. — Кто-то, у кого есть доступ.

Взгляды обоих мужчин скрестились на кураторе Коваль. Девушка почувствовала себя так, словно оказалась под прицелом двух снайперских винтовок. Ее браслет, обманутый вирусом, продолжал излучать зеленое сияние, хотя ее сердце билось так, что грозило выскочить наружу.

— Элизабет, вы ведь дежурили в секторе «А» последние несколько суток? — от натянутой мягкости Сфорцы повеяло могильным холодом. — И наблюдали за пациентами. Скажите мне, только честно, моя милая. Вы замечали странности в их поведении?

Если она скажет «нет», Вейн и Сфорца поймут, что куратор Коваль лжет, потому что поведение пациентов было очевидным для любого физиолога. Если же скажет «да», возникнет вопрос — почему она не доложила об этом? Элизабет сейчас нужно было пройти по лезвию ножа.

— Да, директор, замечала, — собравшись, ответила девушка. — Вчера утром мистер Гейл проявил нехарактерную раздражительность из-за чая. Мисс Дюпре в подавленном состоянии уже второй день.

— И почему вы не подали рапорт⁈ — рявкнул Вейн, делая к ней шаг.

— Потому что я доверяю системе больше, чем своим глазам, доктор Вейн, — Элизабет спокойно парировала его выпад. Она использовала философию «Апейрона» против них же. — Я видела их эмоции, но их трекеры были стабильны. Вы сами учили нас на планерках: если браслет в норме, значит, это просто остаточные фантомные реакции психики, не затрагивающие биохимию. Я не могла подвергать сомнению непогрешимость алгоритма, написанного директором.

Сфорца медленно кивнул. Такой ответ, пропитанный слепой преданностью системе, удовлетворил его тщеславие и одновременно подтвердил масштаб катастрофы. Куратор Коваль не саботировала работу, она просто была послушным винтиком в механизме, который перестал думать самостоятельно.

— Вы свободны, куратор, — тяжело произнес Сфорца. — Возвращайтесь в сектор «А».

Элизабет коротко кивнула и вышла из кабинета. Как только дверь за ней закрылась, девушка прижалась к стене в коридоре, судорожно хватая ртом воздух. Она обманула их. Но и выиграла бесценное время. Из-за тяжелой дубовой двери до Элизабет донесся приглушенный голос Альдо Сфорцы.

— Конрад, если мы не можем доверять электронике, тогда переходим на аналоговый контроль.

Девушка замерла, прислушиваясь.

— Отключить индикацию на всех трекерах «Нейро-Синтеза». Пациентам пока ничего не говорим, чтобы они не думали, что мы ослепли.

— Сделаю, — ответил Вейн. — Что еще?

— Объявляй код Черный. Протокол абсолютной карантинной изоляции.

Элизабет прикрыла рот рукой. Код Черный! Это был протокол, о котором им рассказывали только на теоретических инструктажах, который существовал на случай биологической угрозы или утечки смертельного вируса.

— Никто из персонала не может покинуть комплекс, даже те, у кого закончилась вахта, — продолжал строго чеканить Сфорца. — Все внешние двери заблокировать, все свободные передвижения пациентов по клинике запрещены. Запереть их в палатах. Санитаров тишины перевести на двухсменный режим работы, выдать им шокеры без блокатора мощности и приказать патрулировать коридоры парами.

Повисла короткая пауза, а затем директор добавил фразу, от которой у Элизабет кровь застыла в жилах:

— И, Конрад… я повторюсь, но вирус в систему запустил кто-то из наших. Подготовь допросные на минус втором уровне. Мы пропустим каждого куратора, каждого врача и каждого подозрительного пациента через старый добрый полиграф. Человеческий фактор сломал мою систему, он же за это поплатится. Начни с тех, кто имел доступ к VIP-сектору. Например, с Коваль. И обязательно проверь Левина.

Элизабет бесшумно отлепилась от двери и побежала к служебной лестнице. Иллюзия безопасности, которую подарил им вирус Залмана, была разорвана в клочья паранойей Конрада Вейна. Альдо Сфорца перешел в наступление, и теперь «Апейрон» превратился в тюрьму строгого режима, где каждого ждал допрос с детектором лжи. Куратор Коваль сбегала по бетонным ступеням, перепрыгивая через одну, сжимая в кармане пустой серебряный кулон так сильно, что острые края металла впивались в ладонь. Слова Сфорцы бились в ее голове набатом. Полиграф невозможно обмануть дыхательной гимнастикой! Он измеряет микроколебания потоотделения, расширение зрачков, скачки давления, все то, что девушка не могла скрыть за фальшивой лампочкой трекера.

Когда Элизабет выскочила на второй ярус, новый протокол уже начал вступать в свои права. Коридоры, обычно залитые мягким светом, погрузились в полумрак. Скрытые под потолком лампы сменили спектр на тускло-синий, цвет технической изоляции. Из вентиляционных решеток больше не доносился белый шум, его сменил низкочастотный гул блокирующих заслонок. «Апейрон» физически запечатывал сам себя, отрезая сектора друг от друга герметичными смарт-стеклами. Куратор Коваль выбежала в главный коридор сектора «А» и замерла, пытаясь выровнять сбившееся дыхание. Здесь царил управляемый хаос. Санитары тишины, которых обычно почти не было видно, теперь заполнили пространство. На них были надеты черные тактические жилеты, в руках они сжимали угрожающе гудящие электрошоковые дубинки. Пациенты, чьи эмоции только начали возвращаться, реагировали на эту смену декораций с предсказуемым ужасом. Их браслеты, как и приказал Сфорца, потухли, превратившись в бесполезные куски металла. Это окончательно выбило почву у них из-под ног.

Маркус Гейл стоял у входа в свою палату, размахивая руками перед двумя санитарами.

— Что еще значит «в палату»⁈ — орал он, брызжа слюной, на его лбу выступила испарина. Без сдерживающих препаратов ярость магната была поистине первобытной. — Я плачу по два миллиона в неделю не за то, чтобы меня запирали, как животное! У меня через час видеосозвон с Токио, пропустите немедленно!

— Протокол безопасности, мистер Гейл, — монотонно отвечал один из санитаров, делая шаг вперед и поднимая шокер на уровень груди. От оружия исходило зловещее потрескивание. — Вернитесь в палату, это для вашего же блага.

— Да пошли вы со своим благом! Я буду говорить с Альдо Сфорцей!

Маркус попытался оттолкнуть охранника, но тот даже не шелохнулся. Второй санитар сделал неуловимо быстрое движение, и дубинка коротко ударила Гейла под ребра. Миллиардер охнул, его глаза закатились, и он тяжелым кулем рухнул на графитовый ковер, задергавшись в остаточных судорогах. Элизабет в ужасе прижала руку ко рту, подавляя вскрик. Она работала в «Апейроне» два года, за это время видела, как людей ломали психологически, как их накачивали химией, но она никогда не видела такого открытого физического насилия. Сфорца всегда гордился тем, что его методы тактичны и безопасны, но сейчас он был загнан в угол, и поэтому снял свои белые перчатки.

Санитары подхватили обмякшее тело Гейла подмышки и без лишних церемоний затащили его в палату, заблокировав дверь снаружи.

— Все по палатам! Сейчас же! — рявкнул старший санитар, обводя взглядом остальных пациентов, которые в панике жались к стенам. Элизабет лихорадочно бегала глазами по коридору. Ей нужно было найти Залмана! Если он попытается оказать сопротивление, как Гейл, если он сорвется… да они просто убьют его. Девушка увидела его возле панорамного окна. Залман стоял абсолютно неподвижно, сложив руки на груди, и скучающе смотрел на происходящее. Один из санитаров направился к нему, угрожающе помахивая шокером.

— Пациент сто двенадцать, вам нужно вернуться в палату. Лицом к стене, руки за спину.

Элизабет сделала шаг вперед, готовая вмешаться и закричать, что она сама проводит своего подопечного, но Залман опередил ее. Он даже не стал спорить, лишь плавно, не делая резких движений, чтобы не спровоцировать охранника, поднял руки и развернулся.

— Конечно, я подчиняюсь протоколу, — произнес он сухим заученным голосом, глядя в пол. Залман направился к своей палате, шаркая ногами. Удовлетворенный такой покорностью санитар проследил за тем, как за Левиным закроется и заблокируется дверь. Чувствуя, как по спине стекает холодный пот, Элизабет шумно выдохнула. Залман был в безопасности. По крайней мере, пока… Но дверь его палаты теперь светилась красным контуром блокировки. Она не могла войти к нему, не могла предупредить его о полиграфе.

— Куратор Коваль! — раздался резкий голос у девушки за спиной. Элизабет вздрогнула и обернулась. К ней подходила Сара, лицо сотрудницы было перекошено от страха. — Элиза, да что тут вообще творится? Почему выключили браслеты? Почему санитары применяют к нашим пациентам силу? Меня только что не выпустили с этажа, хотя моя смена уже закончилась! Они просто заблокировали лифты!

— Код Черный, — тихо ответила Элизабет, стараясь, чтобы ее голос не дрожал. — Сфорца ввел карантин. Произошел какой-то… сбой в системе.

Сара побледнела так, что стали видны веснушки на ее носу, хватая коллегу за рукав.

— Батюшки святы. Пациенты же разорвут нас на части! Ты видела Амалию? Она разбила зеркало в ванной и кричала, что мы держим ее в заложниках. А если мистер Гейл окончательно очнется и вспомнит свои связи… Сфорце конец. Да всем нам конец!

— Директор пытается вернуть контроль, — Элизабет аккуратно отцепила пальцы девушки от своего рукава. — Нам нужно просто выполнять приказы. Иди в ординаторскую, Сара. Запрись там и жди инструкций.

Сара кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и почти бегом направилась по коридору, а Элизабет осталась стоять посреди синего полумрака Сектора «А» одна. Вокруг нее гудели блокирующие заслонки, а за матовыми дверями палат уже слышались глухие удары кулаков и истеричные крики проснувшихся олигархов, требующих адвокатов и свободы. Девушка медленно пошла по коридору, стараясь слиться со стенами. Ей нужно было добраться до своего терминала, нужно было найти способ связаться с Залманом… Но когда она завернула за угол, направляясь к ординаторской, путь ей преградили двое санитаров.

— Куратор Коваль? — спросил один из них, сверяясь с данными на своем тактическом визоре.

— Да? — Элизабет остановилась, чувствуя, как внутри все сжимается в комок. Санитар шагнул вперед и без предупреждения вырвал из ее рук рабочий планшет.

— Ваш допуск к электронным системам клиники временно приостановлен по личному распоряжению доктора Конрада Вейна, — чеканя слова, произнес охранник. — Следуйте за нами.

— Куда⁈ Мой пост здесь…

— Следуйте за нами, — словно робот, повторил санитар, и его рука предупреждающе легла на рукоять шокера. Это была уже не просьба, а настоящий конвой. Элизабет нервно сглотнула, покорно опуская напряженные плечи.

— Хорошо.

Девушку повели не в сторону палат и не в ординаторскую, а к грузовому лифту, который использовался только для транспортировки тяжелого оборудования. Санитар приложил свой мастер-ключ к панели, и створки лифта с лязгом разъехались в стороны. Элизабет шагнула в металлическую кабину, охранники встали по обе стороны от нее, словно девушка была опасным преступником. Кабина дернулась и начала медленный спуск, вскоре на панели загорелась цифра «-2». Этаж, где находились серверные, технические коммуникации и… допросные комнаты службы безопасности, о которых среди персонала ходили мрачные легенды. Элизабет закрыла глаза. Она вспомнила Залмана, его слова и обещания защиты. Но сейчас он был заперт в своей палате, отрезанный от сети, а она спускалась прямо в пасть к монстру, и никто не мог ее спасти, кроме нее самой.

Двери лифта открылись, обнажая длинный коридор. Под низким потолком гудели тусклые лампы технического освещения, отбрасывая на бетонный пол резкие тени. В конце коридора, заложив руки за спину, стоял Конрад Вейн. Старший физиолог смотрел на девушку так, как энтомолог смотрит на насекомое, которое собирается приколоть булавкой к пробковой доске.

— Добро пожаловать, куратор Коваль, — ехидный голос Вейна эхом разнесся по бетонным стенам. — Надеюсь, вы готовы к откровенному разговору. Полиграф уже откалиброван и с нетерпением ждет встречи с вами.