На следующий день, зайдя на утреннее дежурство в столовую, Элизабет сразу поняла: эффект отмены начался. Вчерашний вирус перекрыл подачу микродоз синтетических седативных препаратов и блокаторов окситоцина, а значит, ночью пациенты дышали чистым альпийским кислородом. И теперь их очищенные, но больше не скованные химией организмы начали просыпаться.

Куратор Коваль остановилась у входа, наблюдая за залом. Маркус Гейл, который последние три недели был воплощением смирения, сейчас стоял возле столика раздачи и раздраженно отчитывал сервисного дроида.

— Я ведь просил зеленый чай сенча с лимоном! — голос логистического магната был резким, в нем снова звучали властные нотки, от которых у его подчиненных седели волосы. Мужчин с грохотом поставил чашку на поднос, из-за чего часть напитка разлилась. — А эта тупая машина налила мне ромашку! Почему вода недостаточно горячая⁈

Дроид монотонно мигал синими диодами, не понимая причины агрессии. К Маркусу тут же подбежала Сара, дежурившая в зале.

— Мистер Гейл, прошу прощения, произошел сбой в кодировке меню, — защебетала девушка, пытаясь успокоить пациента. Сара привычным жестом бросила взгляд на левое запястье Маркуса, ожидая увидеть там тревожный желтый или даже уже красный сигнал, чтобы обосновать вызов санитаров и принудительную релаксацию. Сотрудница моргнула, нахмурилась и посмотрела на браслет еще раз. Диод на трекере горел безмятежным зеленым светом, система фиксировала 65 ударов в минуту и абсолютное спокойствие, хотя Маркус только что чуть не разбил чашку об стол.

— Значит, разбирайтесь с этим сбоем! Я не буду пить эти помои! — проворчал Гейл, но, не встретив привычного холодного сопротивления системы, просто отмахнулся и пошел к своему столику. Сара подошла к Элизабет, на ее лице читалось искреннее недоумение.

— Видала? — прошептала она, кивая вслед магнату. — Наш идеальный пациент сорвался. Повысил голос впервые за месяц! Я уже хотела нажать тревожную кнопку, но его трекер… с ним было все в полном порядке.

— Может, магнитные бури? — Элизабет пожала плечами, пряча за этой фразой распирающее грудь торжество. — Или датчик загрязнился. Ты же знаешь, техника иногда сбоит.

— Сфорца грохнет инженеров, если узнает об этом, — пробормотала Сара, протирая лоб. — Мисс Дюпре тоже с утра сама не своя. Плакала в душевой, говорит, что ей приснилась ее собака, по которой она очень скучает. Ты представляешь? Собака! Да у нее же полностью подавлены центры привязанности! А браслет при этом зеленый. Чертовщина какая-то…

Элизабет лишь сочувственно покачала головой, отходя от коллеги. Никакой чертовщины, просто Альдо Сфорца переоценил свой контроль над человеческой природой. И недооценил одного гения, которого решил запереть в своей золотой клетке. Подумав о нем, девушка перевела взгляд в дальний конец зала. Залман сидел за своим привычным столиком. Внешне он пока продолжал играть роль «пациента палаты 112»: прямая спина, пустой взгляд, направленный в окно. Он знал, что Вейн еще какое-то время будет лично просматривать записи с камер наблюдения, выискивая в нем изъяны, и не давал ему ни единого шанса.

Куратор Коваль медленно пошла по проходу, совершая стандартный утренний обход зала. Они не могли говорить, не могли смотреть друг на друга, слишком много глаз вокруг. Но напряжение между ними, натянутое как струна, искрило так, что плавился воздух. Элизабет прошла мимо его столика, расстояние между ними сократилось до метра. Когда она поравнялась с Залманом, он медленно поднял руку, перевернув страницу толстой книги, лежащей рядом с его подносом, и так же медленно отодвинул ее на самый край стола. Затем мужчина поднялся и, не оглядываясь, пошел к выходу из столовой. На первый взгляд, это был небрежный жест человека, который закончил трапезу и оставил прочитанную книгу на столе, чтобы ее убрал дроид.

Элизабет остановилась, посмотрев в сторону — дроид-уборщик уже катился к столику Залмана. Она сделала несколько шагов навстречу, опережая машину, и взяла книгу в руки. «Основы квантовой механики и термодинамики». Элизабет открыла страницу, на которой Залман оставил «закладку», загнув ее уголок. Текст пестрел сложными формулами и графиками, и сначала куратор Коваль показалось, что она неверно истолковала жест Залмана, и в нем не было никакого подвоха. Но вскоре она заметила, как между абзацами, прямо по белому полю бумаги, были еле заметно, легким нажимом стержня, подчеркнуты отдельные буквы и цифры. Элизабет скользнула взглядом по подчеркнутым символам, мысленно складывая их в слова. «Оранж 23». Девушка резко захлопнула книгу, с абсолютно нейтральным выражением лица направившись к книжной полке. Но сердце в этот момент у нее ухнуло куда-то в живот, а затем подлетело к самому горлу. Похоже, место их очередной встречи было предопределено. Оранжерея, 11 вечера.

Дожить до обозначенного времени оказалось задачей со звездочкой. Элизабет слонялась по коридорам, проверяла графики, которые больше ничего не значили, и постоянно смотрела на часы. В 22:50 она выскользнула из своей каюты, переодевшись в мягкие, облегающие темные брюки и тонкий кашемировый свитер. Оранжерея, она же Ботанический сектор, находилась на самом верхнем, прозрачном ярусе клиники, прямо под геодезическим куполом. Это было единственное место в комплексе, где выращивали не искусственную зелень для красоты, а настоящие живые растения, овощи и травы для кухни. Ночью этот сектор был закрыт для пациентов, сюда имели доступ только агрономы и дроиды-поливальщики. Элизабет миновала служебную лестницу, приложила свой бейдж к сканеру (Залман, видимо, снова покопался в ее уровнях допуска, потому что дверь открылась без проблем) и шагнула внутрь.

Воздух здесь был совершенно другим. Он был влажным, пропитанным густым запахом сырой земли, цветущих цитрусовых и нагретых за день листьев. Это был запах самой жизни, такой диссонирующий со стерильностью остального «Апейрона». Внутри купола царил мягкий полумрак, стеклянная крыша над головой открывала вид на бездонное альпийское небо, усыпанное звездами. Элизабет сделала несколько шагов по узкой тропинке между высокими кустами декоративного папоротника и гидропонными установками. Из глубокой тени раскидистого лимонного дерева послышался какой-то шорох, и девушка смело направилась на звук, вовсе не переживая о том, что может столкнуться с одним из агрономов, решивших внезапно наведаться среди ночи к растениям. Элизабет раздвинула тяжелые зеленые ветви и шагнула в небольшую нишу, скрытую от проходов.

Залман ждал ее там. Он сидел на искусственном газоне, прислонившись спиной к дереву, но когда он увидел девушку, тут же поднялся ей навстречу. Не сдерживая радостной улыбки, Элизабет бросилась к нему, преодолевая последние разделяющие их метры, и буквально влетела в его объятия. Залман поймал ее на лету, его сильные руки обвили талию девушки, отрывая от земли. Он зарылся лицом в ее распущенные волосы, вдыхая их запах с такой жадностью, словно это был кислород после долгого погружения под воду.

— Залман, тебе больше не нужно притворяться, — прошептала Элизабет, обвивая руками его шею. — Мы сделали это, мы их переиграли!

Он медленно опустил ее на землю, но не отпустил. Большие ладони мужчины легли на ее лицо. Для Залмана, человека с сознанием инженера и творца, тактильное изучение было важнее слов. Его пальцы медленно, почти благоговейно скользнули по линии подбородка Элизабет, очертили высокие скулы, прошлись по дугам бровей.

— У тебя асимметричная линия скул, — прошептал Залман, его большие пальцы погладили щеки девушки. — Левая буквально на несколько миллиметров выше правой. Идеальная симметрия мертва, она существует только в чертежах. Асимметрия является признаком эволюции, так что могу смело судить, что ты — совершенное эволюционное творение.

Элизабет рассмеялась, прижимаясь щекой к его ладони.

— Только Залман Левин может делать такие комплименты, от которых мозги вскипают. Но, возможно, за это я его и полюбила.

— Я лишь констатирую факты, — одна рука мужчины плавно сползла на ее шею. — Хм, твой пульс нестабилен. Неужели я причина этого сбоя?

Куратор Коваль насмешливо фыркнула, и хотела ущипнуть Залмана за бок, чтобы убрать с его лица это самодовольное выражение, но тот лишь усмехнулся и отстранился от девушки, отходя обратно к дереву. Усевшись на газон, мужчина похлопал по траве рядом с собой, приглашая Элизабет сесть рядом. Вокруг возвышались кусты папоротников, создавая живую стену, отделяющую их от остального мира. Над ними, сквозь прозрачный купол оранжереи, раскинулось черное небо, испещренное мириадами звезд. Элизабет села на газон, а затем улеглась на спину, глядя в эту бесконечную вселенную, и Залман навис над ней, опираясь на руку. Его свободная рука легла девушке на живот и лениво, почти гипнотически поглаживала кожу сквозь ткань свитера.

— Как прошел ваш день, куратор Коваль? — спросил Залман наигранно серьезным тоном, но в его голосе прозвучала та самая лукавая, живая искра, по которой она так скучала. — Не замечали ли сбои в работе системы?

Элизабет со смешком перехватила его руку, переплетая их пальцы.

— Замечала, еще как! Маркус Гейл сегодня утром чуть не разнес столовую из-за ромашкового чая. А Амалия плакала в душевой из-за собаки! И самое смешное, их трекеры горели зеленым светом. Вейн и Сфорца пока ничего не подозревают, полагаю.

Залман хмыкнул.

— Предсказуемо. Они слишком верят в непогрешимость своего алгоритма. Ирония в том, что когда человек считает себя богом, он перестает смотреть под ноги. Это их и погубит.

Мужчина замолчал, глядя на лицо Элизабет в полумраке. Звездный свет отражался в ее глазах.

— Но давай не будем о них, — его голос стал тише и глубже. — Я хочу поговорить о тебе, Элиза. И о твоем брате.

Элизабет удивленно моргнула. В этом месте, где каждый думал только о себе и своем спасении, Залман снова и снова возвращал ее к самому важному.

— Что будет, когда мы выберемся отсюда? — спросил он, медленно проводя свободной рукой по волосам девушки, рассыпавшимся по траве. — У тебя есть план?

Куратор Коваль вздохнула. Мечты о будущем всегда казались ей непозволительной роскошью. Она привыкла жить короткими перебежками: от зарплаты до зарплаты, от одного оплаченного счета за кислородный аппарат Ганса до другого. Но глядя в уверенные и спокойные глаза Залмана, она вдруг позволила себе поверить, что будущее существует.

— Я хочу забрать Ганса из хосписа, — тихо ответила Элизабет. — И перевезти его куда-нибудь, где тепло. К океану. Ганс обожает воду, хотя видел ее только в документальных фильмах. Мне очень хотелось бы снять небольшой домик на побережье, поставить его кресло на веранде и просто… сидеть рядом. Без страха, что завтра нам нечем будет платить за свет.

Залман слушал ее так внимательно, словно девушка диктовала ему сложнейший физический закон.

— Океан — отличное решение, — кивнул он. — Высокая концентрация йода в воздухе и стабильное атмосферное давление будут полезны для его нейронных связей. Понял… значит, мы найдем хороший дом с широкой верандой. А еще, я постараюсь спроектировать облегченный экзоскелет, чтобы Ганс мог двигаться сам.

Элизабет замерла.

— «Мы»?

— Разумеется, мы, — Залман посмотрел на девушку так, словно она задала самый дурацкий вопрос на свете. — Закон сохранения энергии, Элиза. Ты привязала меня к себе, моя орбита теперь замкнута на тебе. Думаешь, я планирую вернуться в отцовскую корпорацию? Производство нейрочипов для вывода конкурентов с рынка — это слишком скучно. Я всегда хотел открыть небольшую лабораторию, заниматься чистой наукой. Возможно, изучать регенерацию миелиновых оболочек…

— Ты безумец, — глаза Элизабет защипало от слез. Залман встраивал ее и ее больного брата в архитектуру своей жизни так же естественно, как возводил мосты из спичек в детстве. Переполненная чувствами, девушка некоторое время просто молча смотрела на Залмана, а затем приподнялась на локтях и, не говоря ни слова, прижалась губами к его губам. Этот поцелуй стал искрой, упавшей в сухую солому, разговоры о будущем тут же растаяли. Залман жадно ответил на поцелуй, его рука скользнула под свитер девушки, и Элизабет шумно выдохнула, когда его горячие пальцы коснулись ее обнаженной кожи. Он обхватил ее талию, прижимая ближе к себе, словно пытался вплавить девушку в себя. Элизабет закинула руки на шею Залмана, зарываясь пальцами в его волосы. Она чувствовала каждый удар его сердца — ритм, который сейчас, вдали от камер и датчиков, звучал для нее как симфония.

Залман оторвался от ее губ и переместил поцелуи на линию челюсти, спускаясь к шее. Его пальцы нащупали край ее кашемирового свитера и одним плавным, но уверенным движением потянули его вверх. Элизабет послушно вскинула руки, позволяя ему стянуть через голову мягкую ткань. В полумраке оранжереи, освещенная лишь слабым светом звезд, пробивающимся сквозь стеклянный купол, она осталась только в темных брюках и кружевном черном белье. Залман замер, опираясь на руки по обе стороны от ее головы. Его глаза, обычно такие холодные и анализирующие, сейчас потемнели от желания. Он смотрел на Элизабет так, словно она была самым сложным и самым прекрасным уравнением, которое он когда-либо пытался решить. Взгляд Залмана скользнул по ее плечам, задержался на небольшой родинке, игриво выглядывающей из-под кружева, и медленно опустился к животу, который напрягся под его пристальным вниманием. Элизабет почувствовала, как под этим взглядом ее кожа покрывается мелкими мурашками.

— Твоя терморегуляция… — начал он шепотом, повторяя ту же фразу, что и в соляной пещере, но сейчас она звучала совершенно иначе. В ней было меньше науки и больше первобытного инстинкта. Залман медленно опустил голову и коснулся губами ложбинки между ее ключиц. Элизабет выгнулась навстречу его прикосновению, издав прерывистый стон.

— К черту терморегуляцию, Залман! — выдохнула она, запуская руки под его футболку. Ее пальцы коснулись его влажной от испарины кожи, девушка провела ладонями по рельефным мышцам его груди, чувствуя, как он вздрагивает от ее прикосновений. Для человека с сенсорной гиперчувствительностью любой тактильный контакт был испытанием, но сейчас, с ней, это испытание превратилось в концентрированный экстаз. Залман не отстранялся, наоборот, он тянулся к Элизабет, требуя большего. Девушка потянула край его футболки, и Залман, не прерывая поцелуев, покрывающих ее шею и плечи, одним быстрым движением стянул ее через голову, отбрасывая в сторону.

Теперь ничто не мешало их телам соприкасаться. Элизабет обхватила Залмана за плечи, чувствуя тяжесть его тела, которая не давила, а дарила невероятное чувство защищенности. Руки мужчины медленно и дразняще скользнули по ее бокам. Он изучал ее изгибы, каждый миллиметр ее тела, словно картограф, составляющий карту неизведанной территории. Пальцы Залмана нащупали застежку бюстгальтера на спине девушки и расстегнули ее с поразительной легкостью. Когда тонкое кружево упало на траву, Залман отстранился на несколько дюймов, глядя на обнаженную грудь Элизабет, тяжело вздымающуюся в такт рваному дыханию. Он благоговейно накрыл ее своими ладонями. и девушка ахнула от того, насколько острыми были ощущения. Под яркими звездами, в окружении запаха влажной земли и листьев, она позволяла этому мужчине рвать ее контроль на куски.

— Знаешь, я так часто прокручивал этот момент в голове, пытаясь найти изъян в своем желании, — голос Залмана вибрировал от сдерживаемого напряжения. — Но так и не нашел его.

Он целовал ее шею, ключицы, спускаясь ниже, каждый поцелуй оставлял на коже Элизабет невидимое клеймо. Его дыхание обжигало, контрастируя с прохладой оранжереи. Когда руки мужчины легли на пояс ее брюк, Элизабет почувствовала, как внутри нее натягивается струна, готовая вот-вот лопнуть.

— Ты слишком много носишь на себе, Элиза, — тихо пробормотал он, и Элизабет, по своему восприняв услышанное, приподняла бедра и избавилась от последних элементов гардероба на себе, от чего у Залмана на мгновение округлились глаза. Утробно рассмеявшись, он опустил глаза. — Я не это имел в виду, но логика твоих действий мне нравится.

Элизабет покрылась румянцем, оставшись абсолютно беззащитной перед ним. Этот контраст, ее полная нагота и его относительная закрытость, создавал странное чувство уязвимости, которое, вопреки логике, не пугало, а возбуждало. Залман не спешил, он опустился между ее бедер, и его глаза смотрели на нее с таким обожанием, что у Элизабет перехватило дух. Он провел кончиками пальцев по внутренней стороне ее бедра, касание было невесомым, как взмах крыла бабочки, но эффект был сродни удару молнии. Тело Элизабет мелко задрожало, она чувствовала, как внизу живота скапливается жар, пульсируя в ритме ее участившегося сердца. Когда рука Залмана продвинулась дальше, мир вокруг окончательно рассыпался на фрагменты. Элизабет вскрикнула, и этот непривычно громкий и свободный для стен «Апейрона» звук, заполнил пространство оранжереи. Его движения были ритмичными, уверенными, но в этой техничности была страсть, которая не поддавалась никаким алгоритмам. Элизабет заметалась, ее пальцы судорожно впились в его плечи, ища опору в этом внезапно сошедшем с ума мире.

— Смотри на меня, — мягко приказал Залман, и девушка открыла глаза, с трудом фокусируясь. Он наблюдал за ней, за тем, как краснеет ее кожа, как расширяются зрачки, как она теряет ту самую нить контроля, за которую держалась годами. Для Залмана, как человека, привыкшего подчинять себе хаос цифр, видеть, как этот хаос поглощает женщину, которую он боготворил, было высшим откровением.

— Я… не хочу, чтобы это закончилось быстро, — хрипло произнес он, когда заметил, что девушка уже почти на пределе. Залман поднялся на колени, избавляясь от остатков одежды, в тусклом свете звезд, просачивающемся сквозь стекло, его фигура казалась изваянной из мрамора — совершенные линии, напряженные мышцы и сила, скрытая под кожей. Элизабет смотрела на него, и ей казалось, что она видит его впервые. Не гениального программиста, не холодного стратега, а мужчину, чья воля сейчас была направлена только на нее. Для Залмана это тоже был прыжок в бездну. Шаг за пределы привычного мира, где все можно было предсказать. Элизабет потянулась к нему, обхватила шею мужчины и притянула к себе, вкладывая в поцелуй всю ту жажду, которую копила уже долгое время. Она пригласила его, и Залман понял все без лишних объяснений.

Когда они наконец слились воедино, Элизабет почувствовала, как по ее телу прошла мощная волна. Ощущение было настолько полным и правильным, что ей захотелось плакать. Залман замер на секунду, давая им обоим осознать этот момент абсолютного единства, когда границы между «я» и «ты» стираются, а затем начал медленное, почти осторожное движение, словно боялся разрушить эту хрупкую магию. Но с каждым толчком ритм нарастал. Элизабет видела, как напряжены мышцы на его руках, как он до последнего пытается сохранить крупицы нежности, но страсть была сильнее. Она и сама не хотела нежности, ей нужен был этот шторм, первобытный хаос, который выжигает все лишнее. Элизабет вцепилась ногтями в его спину, притягивая ближе, заставляя его забыть о сдержанности. Залман шумно выдохнул, и его контроль лопнул, как пузырь. Теперь между ними царила стихия, дикая и необузданная, сметающая все на своем пути. Тишину оранжереи разорвали прерывистые вздохи и шепот, в котором уже не было смысла, только чувства.

Каждый дюйм их тел, каждая секунда безумия приближали к моменту, когда напряжение станет невыносимым.

— Элиза… — голос Залмана сорвался, превратившись в хрип. — Моя… только моя…

В этот момент ослепительная волна накрыла Элизабет с головой, словно перед глазами вспыхнули тысячи сверхновых. Тихий всхлип сорвался с ее губ, когда душа, казалось, на краткий миг покинула тело, освободившись от всей горечи и усталости прошлых лет. Она прильнула к мужчине, чувствуя, как последние барьеры внутри нее рушатся. Залман ощутил, как Элизабет задрожала в его объятиях, как волна ее освобождения передалась и ему. Прижав ее к себе так крепко, словно пытался защитить от всего мира, он, уткнувшись лицом в изгиб ее шеи, последовал за ней в этот водоворот. Дыхание Залмана стало глубоким и прерывистым, а затем он замер и выдохнул ее имя, словно молитву. Наступила тишина, наполненная лишь биением двух сердец.

Воздух казался еще гуще, пропитанный жаром их тел и ароматом цветов в оранжереи. Элизабет не хотелось не то что шевелиться, даже дышать. Она чувствовала, как его сердце постепенно замедляет бег, подстраиваясь под ее собственный ритм. Горячее дыхание Залмана щекотало кожу, напоминая о том, что все это было реальностью.

— Ни один алгоритм в мире, не смог бы предсказать то, что я чувствую сейчас. Вы сломали мою систему, Элизабет Коваль, — пробормотал он, не открывая глаз.

— И ты не планируешь ее чинить? — с улыбкой прошептала девушка, неспешно гладя его по волосам.

— Ни за что на свете.

Залман приподнялся на локтях, глядя на умиротворенное раскрасневшееся лицо Элизабет. В его глазах была только она. Они лежали в объятиях друг друга еще долго. Говорили обо всяких мелочах, о книгах, о том, как смешно Вейн морщит нос, когда злится. Были просто обычными людьми, влюбленными и счастливыми, прячущимися от всего мира под куполом стеклянной оранжереи. Когда часы на трекере Элизабет показали три часа утра, им пришлось начать собираться. Каждое движение, отдаляющее их друг от друга, давалось сейчас с трудом.

На выходе из сектора, Залман заботливо поправил свитер Элизабет, целуя ее в кончик носа.

— Какое-то время нам еще придется поиграть в незнакомцев. Руководство «Апейрона» не должно понять, что система слепа, пока все находящиеся здесь люди еще окончательно не проснулись.

Куратор Коваль послушно кивнула, она больше не боялась этого. Теперь у нее была маленькая тайна, которая согревала девушку изнутри.