Миранда бежит. Позади неё толпа вскипает из «Починочной Фабиана», гонится по пятам, роится из переулков. Сотня рук тянется к ней. Руки — и другие вещи. Будь она женщиной посмелее, она бы обернулась к ним лицом, уплатила бы причитающийся с неё долг. Приняла бы отмщение, которое, несомненно, задолжал весь этот мир. Глубоко внутри она понимает, что это всё её вина, — даже если не вполне может признаться самой себе почему.

И потому она бежит: две её ноги колотят по улицам Приземления, пока толпа за спиной лишь растёт и лишь нагоняет её.

Впереди она видит одинокую резкую фигуру — высокую женщину в тёмной, старинной одежде. Во́рон сидит у неё на плече, другой кружит над головой.

— Миранда! — окликает властный голос доктора Авраны Керн. — Ты не можешь бежать вечно!

Миранда знает, что это правда, но знает и то, что будет пытаться, пока её выносливость или спотыкающиеся ноги не достигнут ближней кромки всей той вечности, что отпускает ей время. Она бросает взгляд назад, на них, потому что не может себя остановить. Потому что справедливость требует, чтобы они её поймали. Она видит так много знакомых лиц — тех, кого считала друзьями. Лица — и другие вещи. Впереди — конечно же — Порция, потому что Порции всегда нужно было быть самой быстрой, самой сильной, самой ловкой. Теперь она сбросила оковы человеческой формы и ещё быстрее. Она снуёт на восьми ногах в кильватере Миранды, хелицеры вскинуты в угрозе. Она прыгает молниеносными скачками на стены или на крыши, пока не мчится параллельно своей добыче, направляя её. С другой стороны — Фабиан, меньше и менее агрессивный, но не менее проворный.

Человеческий контингент следует позади — огромная разъярённая толпа, что улюлюкает ей вслед. Она видит там Эрму Ланте, всё ещё волокущую шлем своего древнего скафандра для контакта. Вон Балтиэль, и Лортисс, и Мешнер, и вся старая гвардия. Над головой Пол вздымается, как знамя, невозможно подвешенный в воздухе, щупальца складываются в математические арабески, пока его кожа вспыхивает радугой эмоций.

Ей удаётся проскочить мимо Керн — и всё же вон женщина снова, беспечно вышагивает меж двух домов, и окаянные птицы спускаются на крышу и перила поглазеть на неё.

— Оставь меня в покое! — визжит Миранда древней ИИ. — Это ты сделала! Это из-за тебя всё пошло не так! — Хватаясь за соломинку.

Гладкое лицо Керн вызывает жалостливую улыбку.

— Мы обе знаем, что это не так, — откликается она, и это просто подтверждение того, что Миранда, и правда, знает. Не Керн причина всего этого.

История Приземления разворачивалась в тени наполовину высказанной вины: что, поскольку у них были дети и они растили свою колонию, они так и не вернулись за спящими на «Энкиду», предав прошлое Земли ради своего будущего. Миранда тоже бежит под тенью — не крыльев птиц, а знания, что это её вина. И почему же? Разве она ужасный человек? Она всегда старалась быть хорошим человеком. С тех самых пор, как поняла, что такое человек. Она всегда думала лишь о том, как помочь: помочь Лифф, помочь Приземлению. И всё же на совершенно ином уровне она — ужасный человек. Если определять «человека» так, как определяли бы его большинство приземлян, большинство людей.

Иногда чудовище было внутри тебя всё это время.

— Миранда! — учительский окрик Керн, и она останавливается, но лишь потому, что идти некуда.

Толпа у неё за спиной, теснится, но она и здесь тоже. Здесь, в центре города, конечно же. Вон здание Совета, вон Рисовый дом и посаженная на грунт громада «Уршанаби». А вон и остальное. Помост. Дерево. Толпа напирает ближе, и Миранда обнаруживает, что её дюйм за дюймом подталкивают к тому резкому памятнику отчаянию.

— Миранда, послушай меня, — говорит Керн. — Тебе нужно вспомнить, кто ты.

— Я не хочу, — выдавливает она. Она знает, что есть нечто ужасное — тайная сердцевина её самой. Оно ужасает её. Она может чувствовать, как оно вскипает там, голодное, отчаянно желающее всё пожрать. И повсюду вокруг неё люди, которых она знает — или когда-то знала, — таращатся на неё обвиняюще, придвигаясь ближе. Она видит людей, и пауков, и Людей, и Осьминогов, и все они просто толкаются и напирают. Пространство вокруг неё и помоста сжимается, как последняя полоса пляжа при полном приливе.

Рука смыкается на её плече. Это Керн, и ей не вырваться. Больше не бежать.

— Прости меня! — вырывается у неё. — Я всё погубила. Я не хотела, но погубила. Мне вообще не следовало приходить.

— В этом, по крайней мере, мы можем согласиться. — Керн выглядит измождённой и сытой по горло. — Миранда, мы занимаемся этим давно. Я очень от этого устала. Нам нужно уходить, сейчас же. Тебе нужно взять себя в руки.

Толпа повсюду вокруг, но лишь у Керн рука на ней. Она глядит от лица к лицу, к не-лицу. Они ждут её.

— Я же сказала, прости меня. Я чудовище. Я всё гублю. Я всегда лишь хотела помочь.

Керн, де-факто выразительница воли толпы, выглядит слегка сбитой с толку.

— Ты о чём вообще? — требует она. — Ты можешь просто вернуться к тому, кто ты есть, чтобы мы могли отсюда выбраться?

— Я знаю, что я такое. — Всё возвращается к ней. Если потянуться достаточно далеко, она может найти заархивированный опыт того, как она была не более чем сгустком стремительно реплицирующихся клеток в приливной лужице Нода. Ищущим носителя, чтобы укрыться от открытой воды. Управляющим этим носителем и живущим сквозь его чувства. Растущим, и делящимся, и рассеивающимся, и притом помнящим всё. Затем пришли люди, и вселенная раскрылась, и всё остальное. Чудо, величие — и ужасные вещи, что она творила, когда была чудовищем. И чудовище всё ещё внутри неё.

— Я погубила этот мир, ведь так? Это всё я — всё, чего они боятся, всё, что пошло не так. Части меня, что пробираются во всё. Пускаются в приключения. Прости меня.

Керн моргает, глядя на неё.

— Не говори глупостей, — говорит она. — Почему всё непременно должно быть про тебя?

— Что?

— Ты думаешь, что это ты угробила это место? — Взмах руки в сторону зданий Приземления. — Миранда, у этого места никогда не было будущего, в самом что ни на есть буквальном смысле. Оно было обречено в тот самый миг, как они ступили на этот мир. О, они предприняли молодецкую попытку, признаю́, но они не были терраформерами. Не ты сделала так, что урожаи гибнут, а почва умирает.

— Но… все эти невозможные вещи. Я… видела слишком много, слишком много раз. Я пережила здесь слишком многое, столько событий, что не сходятся. Если это не я…

— О, вот это — ты, — пренебрежительно говорит Керн. — Но не по той причине, о которой ты, похоже, думаешь. — Она садится на помост, и её руки праздно теребят друг друга, будто тоскуя по некой древней привычке, которую она уже даже не может вспомнить. — Ты теперь вспоминаешь, кто ты?

Миранда переводит взгляд с неё на толпу, но толпа растворилась. Или, вернее, вернулась к ней. Все её «я», которые она силилась держать раздельными. Фабиан, Порция, Пол, Эрма Ланте, все те люди, что внесли вклад в неё и из которых Миранда — лишь самый недавний.

— Я не осознавала, как глубоко это залегает, — шепчет она. — Этот ужас. Я сама себе отвратительна, Аврана. Я видела себя глазами Людей, и глазами портиидов, и не только, и я непристойна. Пожирающая масса. Когда я встретила человечество, я узнала нечто ужасное.

— Познание добра и зла, — говорит Керн скучающим тоном. — Да-да. Мы можем уже идти?

Миранда нащупывает в себе то отвращение, ту разъярённую толпу, что за ней гналась. Нащупывает внутри Миранды — той человеческой личности, что она носит, — того идеалистичного исследователя, что был только рад отдать часть себя, чтобы стать частью чего-то большего.

— Я не гожусь, чтобы носить эту форму, — глухо говорит она.

Керн смотрит на неё лукаво.

— Миранда, ты провела своё время на этой планете, пытаясь сделать жизни людей лучше — большими способами и малыми. Я это видела, пока раз за разом пыталась тебя из всего этого вызволить. Ты была почти что искалечена тем, как сильно ты печёшься о здешних людях. Могу заодно указать, что, ещё когда я была человеком, мне вообще-то было плевать на всё это сонмище бесполезных обезьян. По этой мерке ты уже сейчас изображаешь человека лучше, чем это когда-либо удавалось мне.