— Я не понимаю, — говорит Миранда.

Она в «Починочной» — том доме на окраине Приземления, что они заняли, когда прибыли. Который убедили людей уступить им под эгидой очевидной способности Фабиана чинить что угодно и возвращать любую машину хотя бы во временно рабочее состояние. Потому что он жульничал посредством передового понимания, да, но ещё и потому, что и вправду был в этом очень хорош.

— Мы отправлялись… — на приключение. — Была экспедиция, — поправляет она себя. — На планету. — Имир.

— Экспедиция была, да, — соглашается Керн. — Весьма ограниченного масштаба. — Она сидит на одном из верстаков, птицы по бокам от неё, будто она — просто ещё одна сгорбленная ворона.

— К колонии. — Миранда оглядывает обветшалые стены «Починочной», гадая, как Фабиан позволил ей прийти в такой упадок.

Керн не кивает, просто смотрит на неё мгновение, а затем говорит:

— Экспедиция из одного человека, Миранда. К колонии — и к той другой штуке, чьи сигналы мы засекли.

— Мы — я так и не выяснила, что это было, — признаёт Миранда. Каким-то образом она даже не думала об этом, хотя теперь, когда Керн подняла тему, воспоминания хлынули обратно.

— Мы выяснили, — говорит ей Керн. — Когда ты не вернулась. Мы потратили немало времени, вычисляя, как это исследовать, не пав просто-напросто его жертвой. И мы обнаружили машину, зарытую, пожалуй, в двух километрах в земле, близ места колонии Приземления.

— Которая делает — что?

— Записывает, — говорит Керн. — И симулирует.

Молчание тянется. Когда становится ясно, что Миранде на это нечего сказать, Керн продолжает:

— Чуждое устройство. Неизвестного происхождения. Старше меня, а это о многом говорит. Миранда, есть кое-что, что тебе нужно знать…

Миранде хочется тогда уйти, и на миг Керн встаёт у неё на пути, запрещая это. Но она собирает свою волю и обходит женщину, проталкиваясь наружу, на открытый воздух, в предместья Приземления. Там никого. Крыши разорены бурей, двери открыты, ставни свисают с окон. Повсюду облезает краска, а гниль въелась в каждую поверхность.

— Это та машина убивает колонию? — спрашивает она, думая: Лифф, мне нужно найти Лифф.

— Миранда, вернись внутрь.

— Нет. Расскажи мне, что здесь происходит. — Она чувствует, что это место распадается прямо у неё на глазах, а это её дом. Она провела здесь слишком долго. Слишком долго, чтобы это вообще было возможно. Её воспоминания вдруг громоздятся, как огромная беспорядочная куча сломанных деталей. Она привыкла быть грандиозным хранилищем опыта, но теперь она почти давится всем тем, чем она была и что делала, и делала снова, и делала иначе, и всё равно находит за этим лишь ещё больше делания.

— Внутрь — и я тебе расскажу, — говорит Керн.

— Нет. — Потому что у неё есть незаконченное дело. Спасти Приземление она, может, и не может, но есть тот, кого она наверняка спасти может, — иначе ради чего всё это было? Она шагает прочь, в город, той же самой тропой, по которой бежала с толпой за спиной. Той же самой, по которой её волокли к линчеванию.

Керн вздыхает, напоказ пускаясь бежать, чтобы нагнать, хотя ей это наверняка ни к чему.

— На этом мире, Имире, была колония, — окликает она через плечо Миранды, — основанная экипажем ковчега «Энкиду». Они пришли сюда, и строили, и это продержалось довольно долго, но потерпело крах. По своим собственным причинам оно вымерло. Они сделали всё, что могли, но, поколения спустя оказалось, что недостаточно хорошо. Миранда, вернись!

Вместо этого Миранда ускоряет шаг, высматривая хоть какой-нибудь признак чего бы то ни было. Там никого. Всё сгнило или обрушилось. Она видела Приземление в отчаянном положении, но не таким.

Керн зло вышагивает за ней.

— Просто постой смирно, будь добра. Тут не на что смотреть.

— Тогда что же я вижу?

— Миранда, здесь было нечто древнее, как я и сказала, — говорит ей Керн. — Та штука в холмах, которую ты так и не нашла. Пока они жили свои жизни, она делала своё дело и записывала их. Всякую подробность, всякую жизнь.

Миранде не хочется ни слышать, ни понимать что-либо из этого — не после всего, что она вложила в Приземление и Имир. Но есть предел, дальше которого самообман просто не тянется, и она наконец его достигла. Она замедляется, хотя и не останавливается.

— Ты сказала, она симулирует.

— В мои дни была теория, — Керн теперь прямо у её плеча, вровень с ней, — что всё, что мы переживаем, может быть только этим. Не нашей подлинной историей, а прогоном в компьютере. Ирония чего от меня не ускользает. Была даже некая статистическая казуистика, что намекала, будто шансы находиться в симуляции больше, чем не находиться, — исходя из количества времени во вселенной и того, как долго нужно, чтобы дойти до точки, когда можешь построить такое устройство. Всё это отдавало для меня чересчур мистическим — просто ещё один способ вернуть человечество в центр космоса. Но теперь мы встретили такое устройство — хотя оно, насколько мы можем разобрать, на деле не пытается симулировать вселенную. Просто мир. Колонию. Вот это. И нас прямо сейчас.

Они у самого края городской площади, хотя Миранда могла бы поклясться, что они не прошли достаточно, чтобы до неё добраться. Керн удерживает её, рука на плече, не давая увидеть, что там может быть. Думая о дереве, Миранда не вырывается.

— Когда ты прибыла, машина, понимаешь ли, отреагировала на твоё присутствие, — говорит ей Керн. — Она прочла тебя и включила в свою зациклённую симуляцию колонии. Она пыталась тебя вписать. А поскольку ты — то, что ты есть, она пыталась вписать тебя многократно, как разных людей. Она вот такая загребущая.

— Эта машина. — Миранда понимает. — Она как я.

— Некая её функция делает то, для чего эволюционировала ты, — соглашается Керн. — Что, возможно, и сделало вписывание тебя в симуляцию таким проблематичным, потому что здесь всё определённо шло путано. Ты не облегчила задачу тебя вызволить.

— Что случилось со мной? С физической мной?

— Когда машина вошла с тобой в контакт — прочла и переписала тебя, — ты, должно быть, потеряла контроль над своим настоящим телом. Твой корабль упал, а потом ты… ну, базовая ты пожрала твоё человеческое тело. Это потрясение, когда эта штука тебя захватывает. Даже для меня, когда я послала за тобой этот свой экземпляр. Я помню. Та ты, что осталась позади, претерпела своего рода серьёзный конфликт с тем, как твоё тело относилось само к себе. И, возможно, ты также сознавала себя скопированной в симуляцию. Что, учитывая, что ты, по сути, и так живёшь в симуляции мира, могло вызвать некую острую дисфорию. Когда мы смогли безопасно приблизиться — а это случилось не сразу, — мы не смогли найти ничего, что было бы тобой. Мы думали, что потеряли тебя полностью.

Но к тому времени мы уже знали, что машина там. Мы начали исследовать самые её кромки, и я осознала — из того, что птицы из неё вытягивали, — что мы вовсе тебя не потеряли. Или, по крайней мере, один экземпляр тебя был сохранён. Ты была в симуляции и сеяла хаос, потому что машина всё пыталась тебя вписать, а симулированные события выходили из-под контроля по спирали — всевозможные несостыковки и столкновения. С чем я близко знакома, потому что мне и двум Врановым, спасательному отряду, тоже пришлось погрузиться в симуляцию, чтобы попытаться тебя вернуть. Но мы наконец тебя обособили, и мы понимаем работу машины достаточно хорошо, чтобы извлечь тебя как следует, как только вырастим новое тело, в которое тебя перелить. — Жёсткая пауза. — Кстати, пожалуйста.

Миранда мрачно смотрит на неё, затем вниз, на своё тело, человеческое тело Миранды.

— Погоди, так мы что…?

— Всё ещё в симуляции, да. В тихой её части, где ты с меньшей вероятностью спровоцируешь местных тебя линчевать.

— По крайней мере, Лифф это предотвратила, — говорит Миранда, а затем осекается. Потому что она может также вспомнить, как Лифф этого не предотвратила. У неё сонм воспоминаний внутри воспоминаний, одни и те же события, пережитые по-разному и одновременно с различающихся точек зрения. Внезапно она чувствует экзистенциальное головокружение — даже те множества, что внутри неё, карлики перед масштабом того, что тут творилось.

— Я смотрела, как они тебя вешают, — или птицы смотрели, — бесстрастно говорит Керн. — Тридцать семь раз, если уж на то пошло. Мы занимаемся этим давно. Миранда, я бы хотела уже уйти. Мы можем просто подождать в доме?

Симуляция, что разыгрывает жизни в повествовании, которое доходит до своего завершения, а затем начинается снова с того, как Хеорест Холт садится на «Уршанаби» и ступает, первым человеком, на Имир. Миранда понимает. Она помнит его, поджарого старого патриарха, который был также и капитаном средних лет, взвалившим на плечи всю ту ответственность. Легенду, деда Лифф, который никогда и не мог быть её дедом.

— Лифф, — говорит она. Молчание Керн красноречиво, и она разворачивается к женщине. — А что с Лифф?

У Керн никакого выражения.

— Вернись в дом.

— Она была тобой, или одной из нас, или?.. Была ли она реальной?

— Она была колонисткой, — медленно говорит Керн. — Она была особью, что забирала непомерную долю внимания симуляции, ровно как изначальный капитан корабля. Когда ты нарушила ход симуляции своим присутствием и всё начало идти не так, машина черпала из них двоих, чтобы заполнять прорехи. Холт всё приходил повидать меня, девочка всё ходила к тебе. Будто они были антителами, что пытаются нейтрализовать проблему. Но, как вышедшая из-под контроля иммунная система, они сами стали проблемой.

Миранде хочется спросить, почему именно эти двое, но она знает.

— Потому что он был первым.

— Да.

— А Лифф…

— Была последней, да.

Керн говорит в прошедшем времени, но в симуляции нет прошедшего времени, не по-настоящему. Там всегда «сейчас», неважно, какое это «сейчас». Будь то «сейчас» Холта и остальных, вырубающих первую опору на Имире, или дни славы Приземления, или медленный, идущий трещинами упадок. Миранда прожила все эти «сейчас», и Лифф была там в каждом из них, но это то «сейчас», к которому она принадлежит по-настоящему.

Она заставляет себя выступить в центр города. Она может опознать здания, хотя многие пустили на дрова, а Первое древо — просто пень. Ощупав свою шею, она не может быть этим совсем уж недовольна.

Едва она выходит на открытое место, раздаётся резкий звук, и она видит там девочку. Лифф, тощий ребёнок как раз по ту, не ту сторону превращения во взрослую, — того же возраста, что и всегда, неважно, в каком «сейчас» Миранда её встречает. Измождённая, с ввалившимися глазами, таращится на них. Тот грохот был охапкой досок, что Лифф только что уронила. Она выглядит перепуганной, но не бежит. Миранда останавливается на приличном расстоянии, чтобы её не спугнуть. На лице Лифф нет абсолютно никакого узнавания. Миранду ведь вернули. Её вырезали из прошлого этой девочки — всеми теми многими способами, какими она там существовала.

В другой руке у Лифф книга, потрёпанная, с вываливающимися страницами. Миранда её помнит. Говорящие животные, и ведьмы, и девочки, что могли решить любую задачу.

— Вы Секкеры? — требует Лифф. Она грязная, вычерпанная дочиста. Она дрожит от чувств и усталости, но всё же подхватывает палку и потрясает ею в их сторону. Миранде так отчаянно хочется подойти к ней. Вместо этого она лишь качает головой.

— Вы Стражи? — спрашивает Лифф, и Миранда гадает, не они ли. Она понятия теперь не имеет, было ли то предание и вправду о замороженном большинстве наверху, на «Энкиду», или это было каким-то образом что-то про чуждую машину, в которой их всех на деле симулируют. Или же оно вышло из некоего понимания, каким-то образом, что за имирской колонией и правда наблюдали.

— У вас… — голос Лифф дрожит. — У вас есть что-нибудь поесть. Пожалуйста. — Она облизывает сухие губы, и палка со стуком падает на землю. — Пожалуйста…

Миранда машинально хлопает по комбинезону, что теперь на ней, — чуждой одежде для чуждого существа, которое лишь думает, что оно человек. И всё же человеческие чувства раздирают её изнутри. Портиидские чувства тоже. Дикий яркий буйный разгул сердца Осьминога. Потому что сочувствие — краеугольный камень того, что её составной народ создал вместе, и потому она чувствует. Она не в силах жить с мыслью о Лифф, что роется в этих руинах, — последний живой человек на Имире, что израсходует всё оставшееся, пока не останется ничего, а потом израсходует и себя, пока не умрёт от голода. Она помнит, как учила девочку и говорила с ней, — то безграничное воображение, её увлечённость, её острый ум. Самоцвет, которым любое общество должно бы дорожить. Вместо этого вот она здесь, умирает без внимания на мёртвом мире, готовая клянчить даже у чужих пришельцев, потому что что ей терять?

— Керн, пожалуйста, — говорит Миранда, встречая безучастный взгляд древней ИИ. — Мы не можем ей помочь?

— Это всё было давным-давно, — говорит ей Керн. Затем время их нагоняет, и они уходят.