Поневоле задумаешься, у какого мира было начало хуже — у Рурка или у Имира.

Рурку недоставало даже того зачаточного терраформирования, что досталось Имиру. Если не считать чудесной случайности его пригодной для дыхания атмосферы, ничего в его пользу не говорило. С другой стороны, колонизации Имира недоставало технологии Древних, как назвали бы их далёкие потомки. Имирцам пришлось обходиться всем, что запоздалые пришельцы с Земли сумели наскрести вместе.

Хотя, если посмотреть, что из каждого вышло…

Но ты же говорил о началах. Когда ты говоришь о «сейчас», мне за тобой не угнаться. Я не живу в «сейчас». Когда оглядываешься на то, каким был каждый мир — тогда, когда на него ступила первая человеческая нога, — тут и спорить не о чем.

Согласен, Имир…

Рурк. Наш мир. Куда хуже. Активно ядовитый. Фабрика рака для любого метаболизма земной эволюции. Наша прародительница так усердно трудилась, чтобы напитать его жизнью, всеми орудиями, что были у старых терраформеров, — и почти всё погибло. А почти всё, что выжило, вероятно, предпочло бы умереть, дай ему голос.

Но…

Есть одно различие в том, как всё оборачивается на Рурке и как всё идёт на Имире, Гетли. И это различие — мы.

Не слишком ли это мессиански, а?

Мы сделали Рурк успехом. Мы были хранителями жизни и мысли на том мире, пока не прибыли остальные — Люди, портииды и прочие — и не приветствовали нас в мире пошире. Мы уцепились, клювом и когтями, благодаря тому, чем мы стали. И если бы не это, они нашли бы в Рурке ещё один мёртвый мир — лишь несколько обрывков да погребённых следов, чтобы показать, что человечество вообще там бывало. У Имира нас никогда не было. У него никогда не было нашей соединённой способности анализировать и решать. Той сноровки, что позволила нам отыскать узкую тропу к долгосрочному выживанию, которую предлагал Рурк. Нам нужно было решительно всё, что дал нам тот мир: вся кризисная экология, что Рене Пеппер сколотила на живую нитку, вся технология терраформеров, что мы любовно восстановили, воспроизвели и увековечили. И всё это притом что никто из нас на деле ничего из этого не понимал.

Никому из нас и не нужно ничего понимать. Понимание сидит между нами. А теперь нам нужно понять Имир тем же манером. С помощью нашей местной проводницы.

Лифф всё ещё способна ощущать толпу, что пришла посмотреть на казнь. Когда она оглядывается, ей удаётся уловить их проблески. Если скосить глаза определённым образом, она может увидеть их тени, увидеть, как они смазывают пустоту в центре Приземления. Видит прибой и приливы их коллективного движения, слитые воедино, пока это не становится ощетинившейся спиной зверя. Не их злобу, или отчаяние, или какую-либо человеческую их часть — всё это их собственное. Но будто, сходясь вместе, просто будучи все вместе, они вызывают меж собой к жизни эфемерного Волка, чтобы тот пустился в собственное существование. Чтобы искал собственную цель и самость, свободный от разъярённой толпы, что расплывается в тень и намёк повсюду вокруг неё. Будто это вопрос фокусировки, и, если зажмуриться по-настоящему сильно, всё резко вернётся к ясности. Прикинув насчёт помоста и болтающихся петель, она решает, что не вполне к этому готова. Так что пока это просто она и две большие чёрные птицы, что горбятся в самых нижних ветвях Первого древа. Мёртвых ветвях — но, когда она щурится, она может увидеть на них листья, а ещё она может увидеть то время, когда никакого дерева не было вовсе.

— Где Ведьма? — требует она.

— Ждёт, пока мы это уладим, — говорит одна из птиц с многострадальным видом.

— Иначе с тем же успехом можешь завести собаку, а лаять самому, — говорит другая. Первая птица косится на неё.

— Я даже не знаю, что это значит. И она не знает.

— Это просто нечто, что однажды было сказано, а мы повторяем это из века в век. Как и всё остальное.

— Что такое Волк? — требует она, и они переглядываются, кивают головами и не знают. Она осознаёт со странным трепетом, что есть некий тайный слой этого мира, который весь их одержимый поиск ещё не открыл, и это её тайна. Вторая птица — Готи, решает Лифф, — пожимает крыльями и извилистой шеей. Другая, самец, — Гетли. Она помнит. Они рассказали ей свою историю, как-то. Во снах. Между мгновениями.

— Что вы такое? — спрашивает она. Потому что, когда это была просто история, она могла с этим жить. Но теперь, когда она и они — единственные реальные вещи, что остались, она не может просто отмахнуться от них как от игры воображения или неверно подшитых воспоминаний.

Мы, по сути, ошибка.

Мы — триумф стремительной адаптивной эволюции.

Ну, в результате всего этого, то, что мы такое на самом деле, — это машина для решения задач.

На нашем родном мире, который твои Древние звали Рурком, задача, что мы решили, была — выжить. Мы сделали это, анализируя и подражая технологии и поведению людей, что выпустили наших собственных предков на планету. Некоторые из нас были очень хороши в выискивании новых вещей — для чего им приходилось быть очень хорошими в каталогизации и учёте всех старых вещей. А некоторые из нас были очень хороши в том, чтобы брать эти сведения и использовать их для решения задач новыми способами. Так что меж нами мы были способны взять все те крохи человечности, что оставили нам наши прародители, и перестроить их в нечто, что ковыляло дальше, из поколения в поколение.

Мы всегда лишь копировали нечто, что работало ровно настолько хорошо. Но каким-то образом достаточно этого затем стало чем-то, что снаружи выглядело как цивилизация. Совершенно оппортунистическая и производная цивилизация, сделанная из независимых половин мысли и памяти, работающих вместе. Немного вроде очень специализированного человеческого мозга.

Того, что раньше называли нейронетипичным. Вот только, поскольку все мы пошли этим путём, в конце концов его пришлось бы назвать типичным. Потому что иногда нейронетипичность — это как раз то, что нужно.

— Так что мы представляем себя, — заканчивает Гетли с явным голосовым росчерком, — как непревзойдённый набор инструментов для решения задач, в твоём распоряжении. — Лифф не вполне уверена, что́ только что было сказано, разве что через сложные небывалые перестановки звуков птицы сообщили ей всё это, ровно как делали и прежде, нашёптывая ей в спящее ухо. Внедряя эти мысли ей в ум.

Она таращится на них снизу вверх.

— Почему я?

— Вот это и есть вопрос, — признаёт Гетли. — Но ты — та, кем это должно быть. Ты занимаешь непропорционально много внимания мира.

— Проще говоря, куда бы мы ни отправились — там ты, — вставляет Готи.

— У тебя же наверняка есть какое-то смутное о том представление?

Лифф неохотно кивает.

— Я помню всякое…

— Кто твой дед? — спрашивает Готи, прямо в лоб.

— Хеорест Холт, Основатель, — отвечает она без промедления.

— Как давно он прибыл на Имир?

— Триста семьдесят восемь лет назад.

— И как, — подначивает Гетли, — это, собственно, увязывается? Чуть больше, чем — сколько там, Готи?

— Трижды двадцать лет и ещё десять.

Лифф глядит на них мятежно.

— Я знаю! — кричит она, слыша, как её голос отдаётся эхом от всех пустых зданий. — Но почему я? — Она делает несколько шагов, толпа призрачно то возникает, то исчезает повсюду вокруг неё.

— Задай мы этот вопрос там, на Рурке, мы бы погибли, — говорит ей Готи. — Мы просто умеем работать с тем, что у нас есть.

— А то, что у нас есть, — это ты.

— Вам нужна моя помощь, так, что ли?

Обе птицы кивают.

— А кто помогает мне?

Они склоняют головы набок — одна так, другая эдак.

— Чего ты хочешь? — говорит Гетли. — Хочешь, может, чтобы нас не стало в твоей жизни? Хочешь вернуть деда из ведьминых чар? Хочешь, чтобы твоя жизнь вернулась к норме — к какой из норм тебе больше по вкусу? Всё это последует само собой, если ты нам поможешь.

Лифф глядит на них ровным взглядом. Это опять всё та же книжка сказок — заключать сделки с теми, кого встречаешь, и платить за это цену. Но её жизнь распалась до того, что она уже даже не может сказать, что реально. Она стоит на городской площади, что то ли полна людей, то ли нет, в тени дерева, которое одновременно живо, и мертво, и ещё не посажено. И она говорит с двумя птицами, хотя на Имире птиц не бывает.

— Как нам это устроить? — спрашивает она их.

— Сперва нам нужно немного позаимствовать, — объясняет Гетли, и на ветви дерева садится ещё одна птица — нет, ещё одна пара. Затем ещё одна, и ещё. Чёрные крылья воронкой спускаются с облачных небес Послегрозья — вот только облака все состоят из птиц. Огромные стаи тьмы поднимаются с холмов, морей и горизонтов и по спирали кружат над головой, пока всё Приземление не оказывается во тьме. Пока они не рассаживаются, как полуночный снег, на всех ветвях Первого древа, а также на крышах зданий Совета, и Рисового дома, и всего прочего, что выходит на центральную площадь города. Все они парами, и все эти пары — Готи и Гетли.

По сути, всё это вопрос вычислительной мощности.

Причина, по которой Рурк сработал и по которой мы всё ещё держались, когда прибыли остальные, была в нашей способности собираться головами вместе.

Достаточным числом нас, достаточным числом пар запоминателя и мыслителя, мы можем решить что угодно. Или по крайней мере худо-бедно скособочить кое-как.

История жизни на Рурке — это история великих сборищ шума, тысяч нас, вопящих друг на друга. В пространстве между каждой парой — ум; в пространстве между всеми парами — план.

По правде говоря, мы больше похожи на муравьёв портиидов, чем на самих портиидов. Они очень хотят убедить себя, что мы разумны, но свидетельства наводят на обратное.

Не говорите Людям, но у них ровно то же самое. Только у них всё внутри их черепов, а не между ними.

Но теперь мы заимствуем, и то, что мы заимствуем, — это ещё нас. Подражание — вот в чём мы хороши, в конце концов. Так что мы подражаем самим себе снова и снова, пока не — если позволите каламбур — обрушим на Имир великую недоброту. Покушение на убийство, быть может.

Прекрати, пожалуйста. Ты даже не понимаешь этого каламбура.

И всё же мы пытаемся кое-что убить. Убийство из милосердия, быть может. Мы избавляем некую последовательность событий от её мучений.

— По сути, — объясняет Лифф один из Гетли, — нам нужна твоя помощь, чтобы опознать и обособить вещи, которые не отсюда. Ты понимаешь, что мы под этим разумеем, да?

Она думает о тех лицах, что всё время всплывают и притом вечно не на месте. Всего-то горстка людей, но каким-то образом они всегда просто откуда-то прибывают, а потом всё начинает идти наперекосяк.

Она кивает.

— И что потом?

— Потом мы их уводим, — обещает Гетли.

— И что потом?

— С нашей точки зрения, мы вернули свой экспедиционный отряд, а это та задача, что Ведьма…

— Или доктор Аврана Керн, как она на самом деле предпочитает, чтобы её знали, — поправляет его его же Готи.

— …что Она Сама нам задала, — заканчивает Гетли.

— А с моей точки зрения?

— Всё возвращается к норме. Ты получаешь свою жизнь назад. В правильном порядке, — говорит он ей.

— Столько раз, сколько захочешь, — добавляет Готи несколько невнятно. Лифф чувствует, что Гетли метает в неё предостерегающий взгляд.

— Это должна быть я?

— Вообразимо, это мог бы быть Хеорест Холт, — говорит Гетли. — Он занимает положение равной значимости.

— Но с ним оказалось трудно иметь дело, — добавляет Готи, — так что это ты.

Лифф чувствует себя на грани чего-то.

— Вы знаете, почему я?

Пауза, все эти сгрудившиеся птицы таращатся на неё сверху вниз, шелестят перьями, каркают друг на друга, ни на миг не замирая.

— Мы знаем, — признаёт Готи.

— Мы не сказали, потому что ты не захочешь знать, — говорит ей Гетли. — Хочешь, чтобы мы тебе сказали?

Лифф таращится на них снизу вверх — на всю их массу, что всё ещё лишь двое их. Экзистенциальное головокружение тянет её за собой.

— Я не хочу знать, — говорит она им, потому что она может ощущать это знание — как того огромного Волка у себя за спиной, как ту тварь, что идёт по следу девочки в лесу, в её книжке сказок. Волка, что мог бы проглотить солнце и не оставить ничего, кроме тьмы и отчаяния.

Она помнит, когда впервые увидела Миранду. Она просто не помнит, который из тех первых разов, когда она увидела Миранду, был первым.

— Что будет, если я скажу нет? — спрашивает она их. Тяжкое это дело — противостоять этому необъятному парламенту в чёрных мантиях, но она не двинется дальше, не узнав своих вариантов.

— Ничего не изменится, — говорит ей Готи.

— Мы с тем же успехом можем тебе сказать, — добавляет Гетли, под сердитый взгляд Готи, — что ты можешь остановить это в любой момент. Это не мы держим всё вот так. У нас тут нет такой власти. Это всё ты, Лифф. Мы заимствуем твоё влияние на вещи, ровно как заимствуем всё. Если ты решишь, что мы этого не делаем, тогда мы просто мы двое, и назад туда, где были. Паразитируем на твоём мире и твоей жизни и пытаемся кое-как прокормиться. Как и всегда.

Снова «Почему», но они уже сказали ей, что она не захочет знать, так что остаётся, по сути, лишь ещё один вопрос.

— А что с Мирандой? — спрашивает она их. — Вы сделаете ей больно? Убьёте её? Сделаете так, что её… не будет?

Готи и Гетли косятся друг на друга, что и есть по большей части то, как они смотрят на что бы то ни было.

— Зачем? — спрашивают они вместе.

— Она моя учительница, — говорит Лифф. — Я не хочу, чтобы с ней случилось плохое. — Не в силах оторвать взгляд от петель. Плохое — это, похоже, всё, что нынче случается на Имире.

— Мы пытаемся спасти Миранду, — говорит ей Готи. — Вот что мы делаем. Мы пытаемся её вернуть. Она прибыла сюда наблюдать, но всё пошло не так.

— А остальные?

Пауза. Ещё один косой взгляд.

— И остальные, да.

— Что мне нужно сделать?

— Собери с нами головоломку из всех разных кусочков, — говорит Гетли. — А потом, какие бы кусочки ни остались лишними, — эти уже наши, чтобы их увести. Кусочки, которые не отсюда.

В конце концов, ей нужно отказаться от своего чувства «я». Ведь «я» укоренено в истории, а её история — это и есть головоломка, но она в осколках. Ей нужно стать своего рода платоновской Лифф — порождением всех тех последовательностей событий, и ни одной из них. Но у них есть время. Птицы объясняют, что у них есть всё время, какое только есть, — покуда она рада продолжать.

Она встречает Миранду снова, сходящую с «Уршанаби», потрёпанного старого тяжёлого транспортника-челнока «Энкиду». Хеорест Холт тут же, другая узловая точка истории Имира, и среди подлинных колонистов с ковчега он ведёт горстку самозванцев. Мужчины, женщины, дети. Зачем бы там были дети? Ничто из этого не имеет смысла. Они ведут себя не так, как остальные. Они говорят странными манерами, всё ещё осваивая говор и обороты. Легко упустить, в колонии, что ещё формирует собственные способы речи, среди переселенцев, привезённых со всей Старой Земли. И всё же они не вписываются. Фабиан слишком ловок руками, а Порция слишком быстра и сильна. Пол слишком мудр, а его дети никогда не замирают, поспевают всюду. И Миранда слишком счастлива, осознаёт Лифф. Она слишком открыта, услужлива и дружелюбна, так что, когда они встречаются, Лифф проникается к ней сразу же. Потому что жизнь на Имире трудна, и это не то, чем кто-либо думал в итоге обзавестись, всходя на «Энкиду». Хотя это и лучше Земли.

Она встречает Миранду в городе на пике расширения Приземления, когда фермы строят повсюду, а леса — густой и, кажется, неисчерпаемый источник древесины и тьмы. Она ходит на занятия и узнаёт вещи, которым никто не должен бы её учить. Её ум растягивается способами, что не вписываются в угрюмую модель выживания Имира.

Затем она видит Миранду и её собратьев, вздёрнутых на помост, позже, когда Приземление умирает, потому что земля, на которую оно приземлилось, умирает. Культуры, скот, экосистемы, всё, что изначальная научная команда «Энкиду» установила на планете, разваливается, потому что их лучшее, их самое-самое лучшее было не вполне достаточно хорошо.

И она слышит комментарий своего вранового инструментария и спутников.

Будь у них мы, говорят птицы, возможно, всё могло бы обернуться иначе. Птицы увидели бы, как закономерности деградируют, и искали бы для них решения — постоянная рука на экологическом штурвале, чтобы провести их сквозь пороги. Но на Имире нет птиц, и потому колония деградирует и приходит в упадок, а люди становятся всё отчаяннее. Под нарастающим давлением возникают трещины, и всё больше и больше усилий уходит на поиск козлов отпущения и обвинения, а не на попытки починить сломанное. И так оно и идёт…

Миранда, Порция, Фабиан, Пол. По мере того как все прочие кусочки укладываются на место в узоре истории Имира, она теперь может увидеть их такими, каковы они есть. И, поскольку ей пришлось убрать в коробку известную долю того, что составляет Лифф, она может смотреть на них невозмутимо. Человеческие тела, но они отбрасывают иные тени. Паучьи тени. Извивающиеся щупальцевые тени. Но хуже всех — Миранда, чья собственная тень просто голодно вытекает прочь от неё, множась, расширяясь и пожирая всё, чего коснётся.

— Я думала, она мой друг, — говорит Лифф.

Птицы совещаются.

— Она всегда им была, — заявляет Готи. — Она просто…

— Увлечённая, — вставляет Гетли, а затем: — Любящая приключения. Ей нравится быть частью вещей.

— Или наоборот.

Это как будто Миранда и вправду стоит там перед ней, по-настоящему присутствует, а не просто нечто, что они вырезали из Имира, как аппендикс. Человеческая женщина, плывущая в огромном тёмном море чего-то иного.

— Она вообще реальна? — спрашивает Лифф.

— Ну, на одном уровне — да, совершенно реальна, — говорит Готи. — Миранда, которую ты знала, — подлинный человек, хотя и не учительница в Приземлении, что пришла с дальней фермы. Но это ты уже и сама угадала. Женщина, рождённая на другом мире, у которой был кое-какой опыт, что ты сочла бы весьма примечательным, и которая в конце концов приняла судьбоносное решение о том, частью чего она хочет быть. Сделка с чем-то иным, как в сказке.

— На другом уровне, — заканчивает Гетли, — резонно будет сказать, что никто из нас здесь не в том положении, чтобы по-настоящему судить. Стеклянные дома и камни, а?

— Ты даже не знаешь, что это значит, — презрительно говорит ему Готи. И Лифф не знает.

А потом всё сделано. Она может отпустить, дать всему запруженному миру обрушиться вниз и смыть её своими приливами, своими сезонами, своими годами и поколениями, и снова пойти быть его частью.

— Можно мне попрощаться? — спрашивает она. Но она не может, потому что того, с чем она хочет попрощаться, больше нет. В этом и была вся суть затеи.

— Я буду помнить? — Но она не будет, потому что эти события с ней не случатся. Она будет другой Лифф, меньшей Лифф, потому что Миранды не будет рядом, чтобы обогатить её жизнь. Потому что истории останутся связанными в страницах книжки сказок. Никаких ведьм, никаких говорящих птиц. Никаких птиц вовсе. И никакого взросления с Хеорестом Холтом в роли деда. Они никогда не встречались; она никогда его не знала — пока не прибыли чужаки и не перевернули весь порядок вещей.

— Всё будет хорошо? — спрашивает она. Птиц теперь стало куда меньше. Она не видела, чтобы остальные снялись и улетели, и всё же их лишь россыпь, всего горстка, потом лишь две. Готи и Гетли в мёртвых ветвях Первого древа.

— Всё будет хорошо? — повторяет она. Одна штука насчёт заключения сделок с необъяснимыми вещами в сказках в том, что, если не быть осторожным, можно получить нечто, что одновременно есть в точности то, о чём ты просил, и ни в малейшей мере не то, чего ты хотел. Где-то вдалеке, и удаляясь, она слышит одинокий вой, что отдаётся эхом от горизонта до горизонта, но существует лишь у неё в голове. Преданный, покинутый, вырезанный из будущего, вытесненный обратно в ландшафт.

Они расправляют крылья. Они не отвечают. Они же птицы, в конце концов. Что бы им было сказать? Тяжело, с усталостью веков, они швыряют свои тела в воздух и восходят, крылья молотят по небу, пока они не становятся просто точками. Пока они не становятся ничем, и Лифф не остаётся одна в безмолвном сердце Приземления.

Издалека она слышит, как Миранда начинает кричать.