Собирающаяся толпа даёт ей прикрытие, чтобы выбраться из центра города. После этого она просто бежит, пока здания не начинают расставляться всё шире и шире, и впереди уже виднеются первые фермерские угодья. Но холмы всё равно далеко. Никак ей не выйдет просто бежать и бежать и добраться туда за то время, что у неё есть. Никак — если она хочет остановить то, что, как она знает, сейчас творится.

Но она знает, что творится, потому что у неё в голове есть острокраие осколки её ума, на которых эти воспоминания вытравлены. Она видела, как это разыгрывается. Не раз. Много раз. А раз так, то что-то во времени работает не так, как ему положено, и, стало быть, может, время-то у неё всё-таки есть. Может, холмы так же близки, как те воспоминания, и она может оказаться там сейчас.

Она стоит там, у начала полосы мёртвых и умирающих деревьев — леса из белой обнажённой древесины и отслаивающейся коры. Земля пятнистая, усыпана хвоей и оболочками насекомых. Почва под ногами кажется хрупкой и сухой, осыпается с обнажённых сплетений корней. Всё подходит к концу.

Тропы нет, но это неважно, потому что она знает, где была тропа, и её ноги следуют её воспоминанию. Она обманывает мир, осознаёт она. Она тянется за спину всех этих серьёзных взрослых дел — ферм и урожаев, жизни и смерти. Вместо этого она смыкается с историями, что лежат под поверхностью. Взламывает планету — в самом что ни на есть буквальном смысле.

Ведьма её не ждёт. Лифф застаёт её сидящей на камне прямо в устье пещеры, будто высокая бледная женщина — актриса за кулисами, дожидающаяся своего выхода. Она стремительно встаёт, когда Лифф подбегает, стягивая воедино все лохмотья своего величия.

— Мне нужно, чтобы ты всё остановила, — говорит ей Лифф, без времени на любезности и обряды.

Лицо Ведьмы как камень.

— А что, по-твоему, — спрашивает она, — я всё это время пыталась сделать?

— Я знаю, что тебе нужно. Тебе нужны все они. Они все вместе. Они прямо сейчас в городе. Их собираются убить.

— Значит, мы опоздали. Снова, — угрюмо говорит Ведьма.

— Нет, мы можем отправиться сейчас, — настаивает Лифф. Потому что «сейчас» пластично. Оно деформируется от её прикосновения, и она может лепить его так и этак, пока грубая работа её рук наполовину не станет похожа на то, что она видит внутренним взором. — Где твои птицы?

— На поисках. Вероятно, тебя. — Ведьма кажется странно вялой, побеждённой.

Лифф вспоминает столкновение на ферме, что то ли существует, то ли нет. Тела из глины, оживлённые из земли. Мёртвые имена на грязевых губах.

— Ты хочешь… — начинает она, затем осознаёт, что единственная часть мира, в которую она совершенно точно не может заглянуть, — это Ведьма, и поправляется: — Я не знаю, чего ты хочешь, но, если ты этого хочешь, ты должна пойти со мной. — А затем, потому что этого требуют истории: — Ты Аврана Керн, и ты должна пойти со мной. — В конце концов, назвать нечто по имени — значит обрести над ним власть.

Ведьма выходит из своей пещеры — может быть, ожидая, что Лифф юркнет прочь перед ней, но девочка стоит твёрдо, даже протягивает руку, чтобы взять её бледную ладонь. Поскольку свои реплики они знают лучше, чем она, две птицы вихрем спускаются с бледного зимнего неба — одна скребёт когтями, ища опору на плече Керн, другая садится на ветку цвета кости.

— Мы здесь! — каркает одна.

— Мы знаем! — от другой.

Ведьма вздыхает. Лифф думает, что это, вообще-то, не то, что ей нужно делать, — как и дышать вообще, вероятно, — но это манерность, которую она выуживает из давних-давних времён. Когда она была просто женщиной и такой вещи, как ведьмы, не существовало.

Путь назад в Приземление длиннее — и не занимает нисколько времени.

Все четверо теперь на помосте, петли как раз надевают им на головы. Одиннадцатый час — конечно же, — когда Лифф входит на городскую площадь с Ведьмой за спиной.

Люди Приземления её не знают. И, в отличие от Миранды и остальных, Керн не притворяется одной из них. Её лицо принадлежит сгинувшей эпохе. Её одежда чужда. Толпа завихряется, отпрядывая от неё, пока она надвигается на них. Она родилась на Земле в невообразимо далёкую эпоху; она была воссоздана технологией за пределами их понимания. Прошлое и будущее вместе; вне времени.

Именно дядя Молдер разрушает чары. Он не знает, кто такая Ведьма, но он знает, что она не на стороне «нас» в той дихотомии «мы/они», в которую он вложился. Он орёт ополчению схватить её, зовёт кого-нибудь принести ещё верёвку. Она чужачка, она Секкер, она Страж.

Лифф стоит в тени Ведьмы и смотрит, как ополченцы к ней приближаются. Она осаживает их взглядом сверху вниз. «Сверху вниз» — то самое слово, и не только потому, что она выше всех присутствующих. Есть в ней некое ощущение масштаба, так что они замедляются и замедляются, приближаясь. Будто расстояние между ними и их добычей растёт экспоненциально с каждым шагом, так что они с тем же успехом могли бы брести через бесконечную пустыню к миражу. Она осаживает их взглядом, пока они не останавливаются. Одна птица у неё на плече, нашёптывает секреты ей в ухо. Другая кружит над головой, глазами-бусинами каталогизируя и сортируя толпу.

Когда Ведьма заговаривает, то не с дядей Молдером, а с четырьмя на помосте, пусть один из них и без чувств.

— Вот вы и здесь, наконец-то! — восклицает она. Толпа отступает ещё чуть дальше от резкого звука её голоса. — И на сей раз в ближайшее время никуда не денетесь.

— Керн? — спрашивает Миранда. Вся площадь безмолвствует. На Керн наведены ружья, дрожащие пальцы на спусковых крючках. Молдер багров от запертой ярости. Есть некие чары, что удерживают всё это толповое правосудие, но Лифф чувствует, как они истончаются. Одна лишь странность сама по себе не может изменить мир.

— Теперь это в ваших руках, — тихо говорит Ведьма, и Лифф осознаёт, что женщина не знает, что будет дальше. Что она пришла сюда из надежды, а не из предзнания, и что она не уверена, что случится, если они выстрелят. — Вам лучше суметь это исправить. Больше некому. — И говорит она это Лифф и двум птицам. Тем, кто способен видеть закономерность.

Аврана Керн смахивает во́рона с плеча и делает ещё один шаг к помосту. Этого довольно, чтобы сдвинуть чей-то палец, и раздаётся выстрел.

Её отшатывает, и плечо её практически взрывается от удара, вот только из раны вырывается не плоть и кровь, а тьма. И она всё продолжает взрываться, воронкой уходя ввысь в небо, — облако, кружащая буря, сонм тёмных крыльев. Небо поглощается. Чудовищное воинство во́ронов, каркающих, как сломанные шестерни. Обменивающихся сведениями, чтобы создать меж собой единый разум. Взывающих друг к другу — и к Лифф.