Тем утром Миранде приходится наскрести достаточно, чтобы им было чем поесть, — столько ртов набилось в комнаты над «Починочной Фабиана», с тех пор как прогорела ферма. Вот только фермы не было. Но при нынешней-то метели прогоревших ферм кто из местных вообще заметит? Город набит беженцами, слишком многими, чтобы люди ходили друг к другу, дотошно допытываясь о географии и адресах.

Вот только она видела ополчение там, снаружи, и порой это в точности то, чем они, похоже, и заняты. Потому что пустые банки, горшки и мешки в крохотной кухоньке «Починочной» — микрокосм хранилищ Приземления. Прошлый год был третьим урожаем, что едва дал горстку кукурузы да кучу картофелин, похожих на сморщенные головы. Рис сгнил на затопленных полях, изгрызенный новой мутацией жука — достаточно волосатого, чтобы носить целый акваланг воздуха, зажатый под панцирем, пока он гребёт по воде. Все голодны.

Она смотрит на ту малость, что у неё есть. Обыкновенно готовит Фабиан, но он всю ночь провёл на выезде, возясь со старинной солнечной батареей на одной из ферм сразу за городом. Хочется надеяться, что в порядке услуги за услугу он принесёт назад что-нибудь съедобное. Она слышит, как Пол с выводком встали и хлопочут наверху, продираясь сквозь запутанное дело одевания. Это было натяжкой, признаёт она. Самого Пола большинство приземленцев — приземлян, как она, вопреки себе, повадилась их называть, — считают простаком. Одарённым художником, бесспорно, но немым, если не считать нечленораздельных звуков, и притом со столькими детьми. Пришлось выдумать умершую жену, но, разумеется, каждый ребёнок — молчаливый, чуткий, ловкорукий — попросту воплощает часть распределённого разума Пола. Единственный способ, каким можно сколько-нибудь разумно перелить ум Осьминога в нечто, напоминающее человека. Но даже так он навлекает на себя косые взгляды местных. Не только тем, что он не вписывается, но и тем, что не работает. Искусством брюха не набьёшь. Хотя прямо сейчас надрывный ручной труд с этим тоже не справляется.

Сама Миранда способна ощущать голод, но способна и приглушить его. Это переживание, а она живёт ради переживаний, но она всегда может от них отмахнуться, когда они ей надоедят. У каждого в экспедиции метаболизм слегка подкручен. Им легче обходиться меньшим, чем человечеству с маленькой буквы, что колонизировало Имир.

Ещё один дар, что мы могли бы им поднести, думает она. Тот извечный спор, что бывал у них на ферме.

Или не на ферме, потому что фермы не было. Должно быть, она думает вот об этом месте, об этой кухне. Очевидно.

Миранда застывает совершенно неподвижно, пытаясь привести мысли в порядок; перед ней — наполовину сготовленные скудные завтраки из кукурузной каши. Её мысленный взор необычайно размашист в рисовании того, чего никогда не было. Ну да, будь тут ферма, вот так бы она и выглядела…

Она лишь благодарна, что, вместо того чтобы пытаться зарыться в толщу неприкаянного человечества, что запрудило лагеря и переулки — даже теперь, с наступлением зимы, — легенда экспедиции наделила их умениями. Фабиан хорошо умеет держать свои технические познания ровно по ту сторону возможного для местных. Это значит, что они не могут отрицать его сметливость, как бы он им ни был не по нраву. Порция крепка, меткий стрелок, неутомимый следопыт — она чересчур уж наслаждается всей этой жизнью в суровых условиях, такова оценка Миранды. У самой Миранды умения, чья полезность убывает по мере того, как растёт отчаяние. То, чтобы их детей обучали цифрам, буквам и старой истории, — не то, о чём большинство людей сейчас тревожатся. Пол в ещё худшем положении, ведь его излюбленные занятия пожирают ресурсы — краски и бумагу, — которых больше не достать. И по мере того как тиски сжимаются на имирской колонии, любое искусство, на которое у кого-то находится время, становится проще, ностальгичнее, барабанно-бравурнее. Они твердят друг другу, какими были и будут великими, потому что поддельное будущее встретить легче, чем правду об очередных мёртвых урожаях.

Она и остальные препарировали проблему, и это не Секкеры, что приходят солить поля и красть скот. И не загадочные Стражи, ищущие мести. Просто-напросто то, что учредили первые колонисты, не было устойчивым, хотя неустойчивостям потребовалось много поколений, чтобы себя проявить. Хотя первые колебания, вероятно, даже выглядели как то, что дела идут на лад. Они все представили друг другу свои изыскания — хотя её воспоминания о точной обстановке и обстоятельствах кажутся спутанными. Изначальный экипаж «Энкиду» творил чудеса с той малостью, что у них была, пытаясь вписать нечто долговечное в ту tabula rasa, какой был Имир. Но простые системы, что им удалось выстроить, были попросту слишком простыми. В них не было избыточности, не было способности впитывать проблемы. Как только случайные изменения начали накапливаться, подозревает Миранда, их гибель была предрешена. Изменения, поначалу слишком малые, чтобы их разглядеть: причудливая мутация насекомого, непредсказуемая реакция культуры на химический состав инженерной почвы.

Они пересадили лишь то, что было необходимо, потому что даже это отнимало всю до йоты крупицу времени, усилий и ресурсов, какие они могли собрать, ещё когда «Энкиду» был свеж на своей орбите. Они не были древними терраформерами Мира Керна или Дамаска, с целой библиотекой жизни и уловок в распоряжении и всем нужным им временем. У экипажа «Энкиду» был разваливающийся корабль и лишь то, что они сберегли из оскудевших таксонов-катастроф, уцелевших на Земле. Они отдали приоритет своим культурам и скоту: полудюжине съедобных растений, одному виду дерева и одному пищевому животному, инженерно разведённому в горстку разных форм: свиньи мясные, свиньи молочные, свиньи сторожевые, свиньи тягловые. Свиньи — потому что свиньи ели бы всё, что осталось после людей, вместо того чтобы нуждаться в пастбищной земле, которой на Имире в ту пору попросту не существовало.

Ранние колониальные учёные сделали всё возможное, чтобы всё это устоялось. Они ввезли пару видов грибка, насекомое-опылителя, червя для аэрации почвы, жука, что пожирал бы мёртвую растительность и живность, паука, что держал бы в узде мух и жуков. Они так старались. Она бывала на «Энкиду» и видела пыльные эколаборатории, где всё это испытывалось. Но они стояли в тени обратного отсчёта, на том умирающем корабле. Они сделали всё, что могли, и объявили, что это устоит навеки, — ровно как всегда делают разумные виды. И, быть может, даже у труда терраформеров на Мире Керна был срок годности, но, если так, мерился он миллионами лет. У имирской колонии было лишь пара сотен, прежде чем колёса начали отваливаться от телеги.

Микробы. Проблема была не в том, как их много, а в том, как их мало. Ни у кого не было ни времени, ни охоты тащить сюда болезни человека или культур. В самом деле, с чего бы? Ранние поколения на Имире жили жизнями беспримерной крепости, а сельскохозяйственные урожаи были не чем иным, как обильными. Ни видов-вредителей, ни поражённой листвы. Затем, поколения спустя, генетическая лотерея выкинула одну доселе полезную бактерию, что переметнулась от своих создателей. Она нашла совершенно неоспариваемое поле, а у растительных видов не было ни малейшей защиты. Есть мёртвую древесину было трудно, а есть рисовые побеги — легко. И вот в тот самый миг, когда вид жука сменил свои повадки, популяция взорвалась — ровно в ту пору, когда урожаи и без того уже падали.

И есть ещё сотня других мелких накапливающихся вещей.

Они спорили яростно, много раз. Фабиан хочет их спасти. Порция говорит, что уничтожишь их в тот самый миг, как попытаешься. Спасти особей, стереть культуру. Миранда чувствует ужасный паралич — что всё, на что она способна, это смотреть, отчаянно при этом желая и помочь им тоже. Мы прибыли как раз вовремя, чтобы запечатлеть их последние дни. Каковы были шансы?

Тут возвращается Фабиан, усталый и осунувшийся, греется у огня, что она развела. Он принёс ещё немного кукурузной муки и даже чуть-чуть риса. Скудно по меркам «услуги за услугу», но прямо сейчас — сокровище без счёту.

— У нас нет молока, — жалобно замечает он, тут же принимаясь за кашу. Невзирая на происхождение из наследия без всякой лактации, Фабиан примечательно пристрастился к кружке молока с самого утра.

Пол с детьми уже гурьбой спускаются по лестнице. Миранда не уверена, то ли Порция уже на ногах и снаружи — за дверью прежде, чем солнце коснулось горизонта, — то ли она наверху, в своей комнате, спит или читает.

— Я схожу принесу немного, — говорит она. Если оно вообще есть. Но есть несколько старых семей, чьих детей добрая воля могла бы купить ей полкувшина молока. Фабиан работал всю ночь. Это самое меньшее, что она может сделать.

В центре города, под мёртвым, выбеленным скелетом Первого древа, люди что-то строят под надзором ополчения. Помост, под самыми нижними ветвями. Миранда мрачно глядит на него, затем идёт дальше, увидев, что кое-кто из ополченцев глядит на неё.

Вон Лифф, замечает она, и девочка её видит. Она там со своим громилой-дядей и горсткой других мужчин — остановились перекинуться словом с плотниками. Глаза у Лифф широко раскрыты. В её лице ужасная настойчивость — она пытается что-то сообщить. Миранда — потому что такова её базовая природа — направляется к ним, потому что думает, что может помочь.

Лишь когда дядя ровно уставляется на неё, она осознаёт свою ошибку. Что взгляд, что она получала, был Беги, а не Иди и помоги. То, что ты — отпрыск развитой цивилизации, играющий в бедность среди захолустной родни, наделяет ложным чувством безопасности. Миранда всё спорила и спорила с остальными про Мы должны им помочь, и в её представлении она может помочь. Что бы, в самом деле, они не сумели починить, будь у них здесь под рукой весь их инструментарий? Если бы они перестали играть в бедных дальних фермеров, пришедших с холода? Вот только прямо здесь и сейчас никаких этих орудий у неё нет, и она сильно недопоняла, какие именно проблемы местные считают, что им нужно решить в первую очередь.

Ей удаётся сделать два шага назад, прежде чем мужчины её нагоняют.