Странный сигнал поставил их в тупик. Наиболее скептичные члены экипажа ещё какое-то время упорствовали, прежде чем их вообще удалось убедить, что это сигнал. Он был захлёстнут фоновым шумом вселенной, заглушён даже скудным человеческим трафиком с мира внизу. Если бы не птицы, они бы никогда не заметили его в этом электромагнитном гвалте. Не более чем призрак, вплетённый в грандиозный гобелен космического шипения и треска, как единственная золотая нить в гобелене.

И не человеческий. Или, по крайней мере, он не совпадал ни с одним сигналом в записях — ни времён Керн, ни «Энкиду». Ничем, что использовали бы Осьминоги, ничем портиидским. Продукт чуждого миропонимания, различимый вообще лишь потому, что электромагнитные волны работают только определённым образом. Самые пределы вселенной — ровно настолько общая почва, чтобы он обратил на себя их внимание.

Поскольку их культура в значительной мере опиралась на научный метод, а никому не хотелось выглядеть дураком, они провели немало времени, пытаясь его опровергнуть. Вселенная полнилась вещами, что казались исполненными умысла, — пока не оказывались всего лишь голосом бездумной небесной механики. Всё слишком регулярное, вероятно, было природным — как постоянный хронометраж пульсара. Всё слишком случайное, вероятно, было природным — не более чем контурами в персиковом пушке фонового излучения. У сигнала, в который верили Врановые, был источник, и источник этот совершенно определённо находился внутри — или в непосредственной близости от — той человеческой колонии, что почти его заглушала. Эта триангуляция была едва ли не единственным, в чём они были уверены.

Подозрительная близость поднимала призрак сотни других возможностей, которые надлежало исключить, прежде чем хоть кто-то всерьёз заговорит о чуждой разумности. По мнению Миранды, все слишком уж долго гонялись за объяснениями-блуждающими-огоньками. И всё же сигнал не иссякал. В конце концов единственным выводом, что кому-либо оставался, было признать то, что Врановые просеяли из статики. Сигнал был. Он был спорадическим — умолкал на долгие периоды, затем оживал краткими всплесками. Он использовал такие длины волн электромагнитного спектра, что не потревожили бы радиоприём местных. В нём были повторяющиеся элементы. Были вариации на определённые темы. Ничто из этого никому из них ничего не говорило. Миранда перебрала все разнообразные точки зрения, какие могла привлечь. Но всё же ничто в нём не было даже отдалённо знакомо никому из них.

Птицы были в таком же неведении. Именно то, что он ни с чем не вязался, и приводило их в такое смятение. Это был фрагмент. Они пытались выдвинуть гипотезу о том целом, от которого он был отломлен, и им недоставало данных.

Посреди всего этого невзгоды Фабиана казались едва ли не пустяком. Он потерял дистанционный аппарат — тот, что послал попугать местных. Он вытянул его из атмосферы обратно на орбиту, а затем велел ему возвращаться домой. Долгий путь на тёмную сторону луны, но математически незамысловатый по его меркам. И всё же теперь, когда он вернулся проверить, как продвигается дело, аппарата там не было. Он даже не мог точно вычислить, когда именно тот сбился с курса. Телеметрия, что он присылал, казалась исправной, но чем дольше Фабиан в ней ковырялся, тем более сомнительной её находил. Голос дрона путался с отражённым эхом его же изначальных сигналов, пока Фабиан не уподобился человеку, что во весь голос ведёт разговор с собственным эхом. Будто тот самый фоновый шип, что едва не поглотил чуждый сигнал, сожрал заодно и дрон. Лишь Миранда могла уделить ему сколько-нибудь сочувствия. Для остальных — что значила потеря дрона в сравнении с этим новым сигналом? В конце концов, у них были изображения, что аппарат передал. Сам физический объект был ни туда ни сюда.

Вот только в этом-то, буквально, и была вся суть для Фабиана. Ни туда, ни сюда, ни в какое место, что он мог бы отыскать. Сгинул в эфире — способом, каким вещи, по его разумению, обыкновенно не сгинают. У Фабиана был дотошный ум, и теперь он вступил в один клуб с птицами — клуб основательно выбитых из колеи. Он проводил бесплодные часы в поисках доселе неведомой спутниковой обороны, которую люди с планеты каким-то образом протащили на орбиту.

— Как бы то ни было, ничто не наводит на мысль, что люди осведомлены об этом другом сигнале, — рассудила Бьянка. — Уж во всяком случае, они не пытаются с ним связаться.

— Они не пытаются связаться с ним сейчас, — указала Порция. Как и со всякой другой темой разговора, они увязали в собственном неведении.

После достаточного числа кругов хождения по кругу все разбрелись, и каждый выбрал излюбленный кусок данных для анализа. Фабиан слал всё новые дроны к обломкам «Энкиду». Он будет добывать всё больше данных из этого склепа — мёртвые люди, мёртвый корабль. Это помещало его в область конечных и разрешимых исследовательских задач; Фабиан, честно говоря, был в тот момент сыт по горло тайнами космоса.

Основная часть остального экипажа пыталась выудить что-нибудь ещё из чуждого сигнала.

Миранда предоставила остальным над ним корпеть. Шли дни, и их нарастающая досада наводила на мысль, что она приняла ровно верное решение. Не то чтобы он её не интересовал, но Миранду интересовало всё. Переживать всё — в этом вся она и была. Макробиологический мир, который все прочие принимали как должное, оставался для неё источником новизны даже теперь. Она посвятила себя человеческим сигналам, что всё так же прилежно записывались приборами «Шкипера» и его россыпью дронов и спутников. Она станет главным экспертом в области, состоящей из одного человека.

Она принялась составлять картину жизни на том мире. Её взгляд на неё был одновременно очень общим и странно частным. Ей приходилось отчаянно скрести по сусекам в поисках хоть какой-нибудь полезной информации среднего плана, что позволила бы ей ясно увидеть, как сформировалась колония, каково её государственное устройство, сжатая история, основополагающие принципы. Болтая между собой, люди внизу были досадно не склонны произносить долгие пояснительные речи со сносками. И всё же картина складывалась сама собой. Поселение, что перебивается кое-как. Центральный жилой узел, который они звали просто Приземлением. Разбросанные обособленные фермы в расходящемся узоре — она могла нанести их на карту, используя дроны для триангуляции источников сигнала. Хорошая земля там была на вес золота, и она подслушивала жалобы, споры и запутанные наследственные тяжбы, соседей, чешущих языки о соседях. Ни на миг не воображающих, что их подслушивают чуждые захватчики со звёзд.

Ни разу среди них не упоминался чужак — так ей поначалу казалось. Разговоры о визитах, о семье, о перемещении товаров, о спросе и предложении. Богатство имён, обороты речи, отклонившиеся от Человеческого языка Мира Керна и «Гильгамеша». И внутри Миранды — по-настоящему внутри, в молекулярных библиотеках опыта, что были её сердцевиной, — начала складываться картина того, каково это — быть ими. Гипотеза. А для чего же и нужна гипотеза, как не для проверки?

Ей стало нехорошо, когда она обнаружила сообщения, предостерегающие о чужаках.

Это мы? Но упоминания всплывали в передачах, предшествовавших дрону Фабиана. Это была общая нить, что снова и снова выныривала в данных. Люди видели чужаков возле фермы. Рассказ из вторых рук об украденном. Кто-то отнекивался от того, чтобы путешествовать после наступления темноты. Мысль, просочившаяся сквозь весь этот будничный обмен, — что они не одни. И что эти другие — не друзья.

— Это почти как будто они и сами не знают, верить ли этому, — предположила Порция, когда Миранда пришла к ней с уликами. Упоминания были такими обиняковыми: некий другой, помянутый вскользь, редко названный. Соперничающий народ, живущий за холмом, за горизонтом, где-то. Колония-призрак в огромной бесплодной шири неукрощённого мира.

— Это распространённое человеческое понятие, — предположила Миранда. — Возьми географически удалённую область, насели её чудовищами. И людьми. Чудовищами-людьми. Это нечто, к чему люди всё ещё питали слабость во времена Керн, вопреки всем свидетельствам. Нечто, что всё ещё продолжалось, когда они запускали корабли-ковчеги. Уцелевшие предковые формы человека, маленький народец, мутанты-обитатели бункеров, оставшиеся от скверных былых войн. Столько обличий — и все из одной и той же ментальной формы.

Порция глядела на неё вопросительно, с тем наклоном тела, что был у пауков, и Миранда пересмотрела то, что сказала. Неуютно — увидеть себя отражённой в зеркале собственных слов.

— Думаешь, они осведомлены о том, другом сигнале? — задумалась портиид. — Может, они уловили его, когда прибыли, и сохранили о нём какую-то память. — Как именно долго поселение там пробыло, не знал никто. Работа Фабиана над «Энкиду» продвигалась, но он бывал досадно педантичен. Уж конечно, он не собирался пускаться в дикие догадки только потому, что Миранда и Порция его донимали.

— Не думаю, что они могли бы уловить его сейчас, — сомневаясь, рассудила Миранда. Уровень технологии на планете далеко не дотягивал до той форы, что дал бы им «Энкиду», и ничто не наводило на мысль, что они прислушиваются к чему-либо, кроме собственной болтовни. У них была кое-какая реликтовая техника и некоторое количество надёжных машин и транспортных средств. У города была энергосеть, но каждая ферма была сама по себе, и, похоже, стоял постоянный спрос на детали и умелый труд. Что, разумеется, навело её на мысль: Ну, мы могли бы…

Она даже привлекла к проекту птиц, заставила их атаковать данные их неподражаемым манером. Они обратили их в хаос, а затем упорядочили от первооснов. Сложный качественный анализ содержимого всех тех будничных передач. С их невольной помощью Миранда выстроила картину мира внизу. Путеводитель и разговорник. Шпионское пособие для агента пятой колонны. Она видела, что́ рано или поздно должно будет случиться. Нам нужно установить контакт.

Остальные к тому времени с сигналом зашли в тупик. Дни намывания золота не дали ничего. Общее мнение было таково, что фрагменты, которые они способны засечь, — это просто утечка, беглецы из некоего куда более сложного целого, к которому у них нет доступа. Нечто совершенно вне их опыта, но совершенно определённо там, внизу. Отсутствие продвижения оставило их критически уязвимыми, когда Миранда явилась со своей Дурной Идеей.

Она задумала план, основанный на той картине здешнего общества, что она сложила. Дистанционные аппараты, доказывала бы она, — неуклюжий и топорный способ браться за это дело, когда у тебя есть люди. Люди, что выглядят как люди, даже если ими не являются. И это была старая человеческая история. Мысль о том, что Они Ходят Среди Нас, — захватчики, что кажутся людьми ровно до того мига, когда перестают. Надо признать, этот конкретный элемент Миранда из своей презентации опустила. Будучи неким «Они», что хотело Ходить Среди Нас, она не думала, что этот контекст пойдёт её делу на пользу. Она не будет захватчиком, настаивала она про себя. Хотя была вполне способна быть вторжением в одном лице. Она могла бы завоевать всю планету — наихудшим из возможных способов.

Миранда сознавала, что теперь скользит очень близко к некоей черте. Самая базовая её часть была как громадный зверь на поводке, что тянул её вперёд в своей ликующей потребности исследовать. Ей нужна была Миранда — тот человеческий фильтр, через который она смотрела на вселенную. Ей приходилось сжимать свои протеевы желания в эту форму, чтобы то, что выходило наружу во вселенную, было умерено и укрощено.

Бьянке это не понравится, догадывалась она. И Джодри тоже. Будучи теми двумя, кто знал её меньше всех, они всё ещё словно опасались ей доверять, невзирая на её надежды, что время источит их подозрительность и отвращение. Составной организм, каким она была, обрёл дом в самом сердце их столь же составной культуры, но она всё ещё была на порядок более чуждой им, чем что бы то ни было ещё, что они встречали. Захватчиком, в некотором роде, — пусть даже таким, с которым они пришли к согласию. Так что она не могла винить их и за то, что они всё ещё её остерегались.

Вместо этого она обратилась к Авране Керн. Древняя человек-ставшая-ИИ сотворила лицо, которым можно было цинично на неё посмотреть.

— Я знаю, о чём ты думаешь, — сказала Аврана Керн, которую в наши дни мало чем можно было провести.

— Строго ограниченная экспедиция, — пообещала ей Миранда. — С абсолютно никакими… штучками.

На миг лицо Керн, выстроенное из света, словно было высечено из камня. Она в точности знала, что это за «штучки». «Штучки» погубили мир Дамаска, пожрали бо́льшую часть старой терраформировочной команды Нода и поглотили один экземпляр самой Керн — потерянную сестру, о которой не сохранилось записей. Но это было в Скверные Былые Дни, до Великой Разрядки. Теперь всё было иначе. Миранда, состоящая из этих теперь-иных Вещей, была честна и искренна. И испытывала вину за все те былые «штучки». Она ценила свою вину. Это была высшая функция, добытая тяжким трудом. Это был жизненно важный барьер между её природой и тем, чтобы всё снова пошло дурно.

— Ты думаешь, я поддержу тебя в этом? — лукаво спросила Керн.

— Думаю, да. Потому что ты и сама хочешь пойти. Потому что они… — Не твой народ, что задело бы Керн ровно не тем боком, а: — с Земли, и тебе захочется посмотреть, что они сделали с этим местом. — Без твоей помощи. Может, это было несправедливо, но Керн есть Керн. Ей не захотелось бы пойти и посмотреть, как хорошо справилось человечество с маленькой буквы, но вполне вообразимо, что ей могло захотеться пойти и посмотреть, как скверно. Вот только, если разобрать историю происхождения Керн очень внимательно, вглядываясь во все зазоры меж теми немногими словами о ней, что она сохранила, можно было бы вытянуть на свет странную маленькую повесть о раздираемой противоречиями женщине, что хотела быть Богом. Но лишь потому, что Богу дозволено творить новую жизнь, а новизну и жизнь она ценила. Доктор Аврана Керн была существом, которое трудно понять, но у Миранды была сотня точек зрения на неё, и меж них всех, как ей казалось, она держала в руках нить к этому вспыльчивому старому интеллекту.

— Весьма ограниченное приключение… — она осеклась, — экспедиция.

— Бьянка захочет, чтобы собрали побольше данных, — томно сказала Керн. — Может быть, после этого. Как знать? — Но Миранда знала, что заинтересовала ИИ.

Она велела Фабиану собрать ещё один дрон, и они скользнули им на орбиту, синхронизировав с траекторией «Энкиду», чтобы неожиданно зоркие глаза внизу не приметили новый спутник. После некоторых трудностей с обнаружением поселения они начали получать изображения: люди делают человеческие вещи, носят одежду, возделывают землю, странствуют, встречаются. Для остальных всё это было такой будничной ерундой, но для Миранды — лакомством. Она не могла им насытиться. Будто она была отражением, запертым за стеклом, изголодавшимся по тому, чтобы вырваться и стать настоящей вещью.

Диалект она теперь освоила. Она поглотила все подробности их культуры, что они обронили. Она перекатывала на своём заёмном языке словечки вроде «дальних ферм» и «Рисового дома» и рисовала себе, как она — это тело, этот ум в форме Миранды — произносит их местным внизу. Ей казалось, что она их знает. Пусть даже будет тысяча деталей, под которые ей придётся подстраиваться на ходу, — эти их дальние фермы были достаточно обособленными (о чём охотно судачили в радиоболтовне), чтобы малая толика странности не показалась странной. А что до остального — она чувствовала, что теперь обладает теоретическим пониманием того, как устроены их жизни. Откуда они пришли, какую науку практиковали, что за годы выскользнула у них из рук. Добавь сюда капельницу из её собственного личного запаса знаний — и она, вероятно, могла бы выдать себя за нечто почти учёное. За учительницу, быть может. Почему бы и нет?

Она велела Керн сфабриковать одежду, затем отгородила часть корабля для уединения и надела её. Там она расхаживала павой перед собственным спроецированным образом, с новыми словами и оборотами речи, бурлящими у неё в голове. Керн закатывала голографические глаза на это представление, наблюдая, как она взвинчивает себя до исступления предвкушения.

— Ты как дебютантка, что вот-вот отправится на свой первый бал, — насмешливо сказала она.

Миранда порылась вниз по своим слоям, пока не добралась до погребённых умов, что делили с Керн культурные маркеры. Дебютантка. Бал. Она поняла и сделала перед старой ИИ пируэт.

— Первый — это уж точно, — сказала она. — Первый контакт. Разве не ради этого мы живём? Все мы?

Керн осталась равнодушна.

— Тебе всё равно ещё нужно на деле подать запрос. Я не собираюсь просто отпочковать тебя от корабля и отпустить порезвиться в своё удовольствие. Не без общего согласия. — Хотя и звучала при этом слегка раздосадованной. Быть может, к комитетам по финансированию и этике она подступалась с тем же общим тоном — давным-давно, когда была жива.

И вот Миранда изложила своё предложение, готовая к волне неодобрения. Живая миссия, самые настоящие сапоги на грунте. И не открытое, честное, «ведите-меня-к-вашему-вождю» явление пришельцев, потому что кто знает, какое воздействие это оказало бы на общество внизу? Инфильтрация — вот что предлагала Миранда. Она продемонстрировала свои новые умения, представила базу данных, что выстроила, содержащую всё, что люди внизу обронили о том, кто они и как живут. То их рыхлое, сельскохозяйственное существование, с таким множеством обособленных маленьких ферм, было спелым плодом для чужаков в их среде — так, что те и не заметят. Немудрено, что на мире, где таких чужаков не могло быть в принципе, они уже рассказывали о них истории.

Она глядела от глаза к глазу — не от лица к лицу, потому что у большинства её слушателей лиц не было. Круглые паучьи глаза, как стеклянные колодцы; выпуклые, с узкими зрачками очи Пола; даже бусины птиц. Лишь Джодри мог встретить её взгляд по-человечески, хотя и не вполне.

Возражения, к которым она была так готова, на деле не последовали. Все смотрели друг на друга так, будто и сами лишь ждали первого возражения, прежде чем вскочить на эту подводу. Но с уколом приятного удивления Миранда осознала, что все они в тот миг были такими же, как она. Порождения разных миров и эволюционных путей — природных и ускоренных, — и всё же такие же, как она. Тот же самый позыв знать пылал в них, схождение в самом устройстве их интеллектов, так что каждый вид достиг той точки, когда, столкнувшись с загадкой, он вынужден был её распутать. Быть может, у птиц это было более патологией и менее психологией, и то, что Пол сделал бы с ответами, отличалось от того, как откликнулся бы на них портиид. Но здесь и сейчас узнавание было всем.

Они, в конце концов, происходили из культуры, что выбралась из гравитационного колодца, из нужды и лишений — в область, где могли отправиться куда угодно, располагая всем временем, какое только могла предложить вселенная. Любопытство было одним из немногих позывов, всё ещё неутолённых. Оно порождало определённое благодушие.

Они всегда удивлялись, когда что-то шло не так.