Раз уж стоит жатва, дел, которые нужно переделать, слишком много, чтобы уделять место и время такой новинке, как школа для детей. Работы хватает даже для неквалифицированного труда, и Миранда узнаёт о жизни в Приземлении на собственной шкуре, пуская свои технические навыки в ход как всеобщая вторая пара рук. Поскольку она новенькая, ничьей семьи и стоит особняком от всех устоявшихся иерархий, чаще всего это Совет указывает ей, где она нужна. А иногда её попросту берут в оборот, чтобы поговорить, ведь она ещё не слыхала их баек и жалоб. Сам капитан, старый Хеорест, обыкновенно слишком занят. Зато классицистку, Эси Арбандир Холт, так и подмывает найти кого-нибудь, с кем можно поговорить, а Миранда — удобная жертва. Эси хочется говорить о Земле. По сути, из всего стареющего первого поколения она единственная, чей ум, похоже, всё ещё укоренён в том далёком, потерянном мире. Миранда, честно говоря, о Земле имеет представление довольно смутное, и, будь Эси сплошными вопросами, её прикрытие могло бы и вовсе продержаться недолго. Но Эси хочется говорить, а не слушать. Так и выходит, что Миранда получает из вторых рук и великолепно бесполезное образование о мире, который она никогда не посетит, и о том, как люди делали там дела несколько тысяч лет назад.

Иногда её монополизирует Гембел — неловкий, сутулый, что почти каждый вечер маринует себя в спиртном из-за некоего бремени тоски, о котором не желает говорить. А то Олфу нужна ещё пара рук у насосов, потому что какая-то хворая техника дышит на ладан. Всё стащили вниз с «Энкиду», а потом заездили до смерти во имя новой колонии. Миранде кажется, будто она может воочию наблюдать ускоренную съёмку деградации. Самые тонкие и сложные приборы и станции отказывают первыми. Замены, спешно введённые в строй как раз вовремя, по необходимости грубее. Копии делают копии, что делают копии, и всегда с оглядкой на некий устойчивый минимум, какого способна достичь их ограниченная промышленность. Команда Олфа из старых инженеров и молодых, недоученных подмастерьев — как люди, что разом раскручивают сотню тарелок, мечась от одной к другой, едва те начинают качаться. Всё — починка поверх починки. Прямо сейчас его первоочередная забота — удержать в работе самый последний промышленный принтер, потому что, стоит тому окончательно отказать, и их способность делать детали для всего остального испарится.

— Делать принтеры принтером — да-да, знаю, — говорит он Миранде с отвращением. — На каждом заседании Совета какая-нибудь светлая голова это выдаёт. Только точность теряешь. Штука, что умеет делать тонкие детали, делает тебе штуку, что умеет делать лишь средние детали, и так далее, пока не останется камень, что выдаёт камни похуже.

Порой она обнаруживает себя стоящей перед Халеной Гарм, что была на «Энкиду» начальником службы безопасности. Это недобрые времена. Гарм почти никогда не хочет помощи. Она встревает в жизни людей, когда те не в состоянии жить так, как жить на Имире положено. Главный разговор Миранды с Гарм — это когда дублёная старуха отводит её в сторонку и сообщает, что для лодырей места нет и, если она не возьмётся за ум, то у них найдётся применение для органических отходов. Миранда понятия не имеет, насколько это гипербола.

Есть свои преимущества в том, чтобы быть новенькой и ничьей фракции. Она тиха, вежлива и хорошо складывает слова, а потому ей удаётся втереться в приложение к Совету. Немногим больше, чем возвеличенная писарка, что составляет списки дел, — но это ставит её туда, где она слышит, что за важное говорится за закрытыми дверями. Или половину этого, потому что даже в средоточии власти над людьми висит тень, старая рана, ковырять которую напрямую никто не хочет.

Споры об «Уршанаби», что простоял на приколе всё лето, а теперь его хлещут первые порывы Послегрозья. На одном заседании Эси Арбандир Холт встаёт и страстно спорит о ремонтном бюджете, говоря, что челнок должен быть теперь их первоочередной задачей. Олф возражает. Нет никакой гарантии, что они вообще ещё способны надёжно изготовить нужные детали. Экспоненциальный риск катастрофического отказа с каждым полётом — может, лучше не трогать. Он глядит на свои руки, уклоняясь от настоящей темы, что тут же, в комнате, вместе с ними, — незримое присутствие. И, поскольку никто её не называет, Миранде остаётся лишь нащупывать её по краям.

Эси, впрочем, не отступается.

— У нас есть долг, — не удосуживаясь удобно уточнить, перед кем этот долг. Потому что все они это знают, и спор это старый, и, подними Миранда руку, чтобы спросить, они вспомнят, что она не из их числа. Шпионка, подумают они. Поскольку она и вправду шпионка, она молчит, лишь слушает. Составляет собственные заметки на внутренней технологии, о которой эти люди и мечтать бы не смогли. Олф выплюнул бы своё пиво. Гембела удушило бы собственное заикание. Эси вскочила бы к выводу, что это мир Древних Старой Земли, и была бы почти начисто неправа.

У Олфа есть заботы поважнее челнока. Он молит за принтеры. Молит за новую сельскохозяйственную технику, что нужна Гембелу. А Гембел толкует про цифры, урожайность, потребность в калориях — цепочка чисел, которые словно бы наперекор тому, что говорит Олф, и всё же совершенно точно отстаивают то же самое. Отстаивают обиняком, ни разу не желая сойтись с этим лицом к лицу. В конце концов Халена Гарм снимает сапог и колотит им по списанной консоли, которую они используют вместо стола, отчего у всех подскакивают и расплёскиваются кружки. С любезностями у Гарм скудно, и скуднее с каждым годом, насколько Миранда может судить, будто возраст выпаривает из неё всё, кроме жил её работы.

— Твоя внучка, как её теперь звать, Эси? Лифф, кажется? — говорит она. Тема в поисках законченной фразы.

Эси моргает на неё.

— Мы сделали выбор давным-давно, — говорит Гарм. — Жить как люди или жить как машины. Даже если Олф преувеличивает, Гембел совершенно прав. Мы не можем позволить себе роскошества, Эси.

— Никакие это не роскошества. — Эси звучит на грани слёз, и вдруг Миранда лучше понимает, почему Гарм раньше брала в оборот её саму. Стандартная речь Гарм для любого новоприбывшего в колонию. Ты не можешь жить так, как привыкла. Это Имир, и тебе нужно жить так, будто ты на Имире, а не где-либо ещё. Это и вправду была её колючая напутственная речь для свежеприбывших, но в то же время она была направлена и на таких, как Эси. На Эси с её земными разговорами, что сошла с «Энкиду» с целым возом незримой поклажи, привезённой со старой планеты. Способы делать дела, воспоминания об утраченной жизни — да. Но сверх того — убеждения в том, как дела делать должно. Понятия о справедливости и порядочности, которые, чувствует Миранда, на деле не соблюдались даже на Земле, но которые как-то уцелели в идеале, чтобы быть привезёнными сюда, — ровно как вымершие виды жили дальше в записанном генетическом коде. Привезённые в колониальный мир, где всякий рот налагал бремя на их ограниченные ресурсы. А ртов с каждым годом становилось больше, потому что так оно и бывает с семьями, с детьми. Достаточно детей, чтобы довольно скоро Миранда стала уже ничьей запасной парой рук, а полноправной учительницей.

Затем встаёт Холт. Всё это время он не сказал ни слова. Он унимает спор, что на деле был просто трёпкой, которую Олф, Гарм и Гембел задавали Эси. Впрочем, он не бросается величественно на защиту жены.

— Когда грозы отбушуют, — объявляет он, — вот тогда мы и отправимся. Когда сможем выделить несколько рук.

Миранда думает, что он имеет в виду снова наверх, на «Уршанаби», и ждёт от Олфа литании ремонтных бед, но это, судя по всему, что-то другое.

— Халена? — спрашивает Холт, и начальница безопасности слегка ему кивает.

— Раз новые люди усвоены, — кивок на Миранду, её показательный образчик, — мы наконец-то можем это сделать. Колония может нас отпустить.

Между ними натянуто напряжение, нечто давно погребённое, разворошённое на свет. Люди встречаются взглядами. Единого фронта тут нет. Никто из остальных не убеждён насчёт этого — что бы это ни было. Экспедиция. Странствие в неведомое. Но это Холт, а против Холта никто не идёт, когда он что-то решил. Не потому, что он тиран, а потому, что он их капитан, и он завёл их так далеко, и все они, каждый на свой лад, его любят.

— Мы этого не найдём, — говорит ему Гарм. — Ты помнишь. Тот первый год.

На лице у Холта странная улыбка.

— Ну, уж точно не найдём, если не будем искать, так что…

— Капитан… — Гембел, со своими списками чисел, спросом и предложением и отчаянной гонкой, чтобы удержать первое хоть на волосок впереди второго. Но Холт обращает на него свою любопытную улыбку, и этого, судя по всему, довольно. Память о чём-то общем, между людьми в этой комнате. Обещание, возможность. Будто Холт — пророк, у которого в заднем кармане припасено семь тучных лет, — лишь бы ему удалось выстроить все предзнаменования в ряд.

А Миранде остаётся лишь скрежетать зубами, потому что её из разговора явно исключили.

Позже она отирается в сборном здании, которое Приземление использует для всех своих гражданских споров — от мелкого улаживания разногласий и вплоть до Совета. Собственно Совет по большей части разошёлся по домам, но Холт и Эси всё ещё здесь, и потому Миранда таится, подслушивает и притворяется, будто готовит свои списки дел. Они, вероятно, не сознают, насколько острым она может сделать свой слух, если постарается.

— Ты должна подумать о детях, — говорит Холт.

— Этим на протяжении всей истории прикрывали великое множество злодейств, — с горечью говорит Эси. — Я-то думала, мы можем построить нечто лучшее.

— О наших детях. О нашей внучке. Обо всех них. Халена права. Гембел прав. Все они правы. А даже если бы и не были, Олф, вероятно, прав. Тебя не было на старом корыте, когда оно шло на посадку. Тревожные огни по всему табло. Мне очень не хочется пытаться снова его поднимать, — разве что там, наверху, осталось что-то, без чего мы совершенно точно не можем обойтись.

— Есть такое, — говорит Эси, и голос у неё затравленный.

— Нет. — Миранда воображает, как трясётся его борода, когда он мотает головой. — Подумай о…

— Я и думаю. Я думаю о ней, — настаивает Эси, и теперь её голос — лишь шёпот, так что Миранде и вправду приходится сосредоточиться, чтобы уловить эти краденые слова. — Хеорест, а если они проснутся?

Молчание, затянувшееся. Затем:

— Этого не может случиться.

— Мы даже наверняка этого не знаем. Ты заставлял меня просматривать реестр груза всякий раз, как поднимался, чтобы выбрать твоих избранных. Я знаю всех, кто там наверху, их навыки, их подготовку. Сколько они могли бы починить, может статься. Хоть один из других челноков.

— Невозможно. Эси, серьёзно…

— А когда Лифф вырастет, или когда вырастут её дети, или их дети, — что, если они придут? Что, если тогда в город явятся чужаки, Хеорест? Люди, что объявятся, а Приземление, может статься, уже достаточно велико, чтобы никто толком не был уверен, чьей они семьи, чьи друзья. Вот только друзьями они не будут. Потому что они будут знать, что мы их бросили. Врагами, Хеорест. Ты сделаешь этот выбор — и сделаешь злодеями нас. Дашь им законный повод обрушить всё это обратно на нас. Десять лет, сто лет, двести. Это не будет иметь значения. Они не старятся, как мы. Они вечно будут дожидаться своего часа.

— Этого не случится, — говорит ей Холт. — Они просто… — Он умолкает, не договорив.

— Просто…

Молчание.

— Скажи это. Скажи мне ещё раз, что мы не можем снова подняться. Хоть ещё один раз, Хеорест.

Молчание. Затем — вдох, так что Миранда может вообразить его раскрытый рот, готовый привести довод, о котором он знает, что тот не сработает.

— И не смей произносить свою треклятую «экспедицию». Будто это что-то изменит, — говорит ему Эси.

— Ты не знаешь.

Теперь молчит уже она, но пронзительный взгляд легко вообразить. В конце концов Холт просто встаёт и уходит, тихо прикрыв за собой дверь. К этому времени Миранда понимает это — груз вины, что все они безмолвно несут, столь же безмолвный, как та огромная громадина на орбите наверху. Яркая, движущаяся звезда, что каждую ночь пересекает небосвод. Безмолвная, но не пустая.

Другого — экспедиции — Миранда всё ещё не понимает, но, быть может, откровений пока и довольно. Она прокрадывается мимо Эси — старуха сидит теперь одна, уставившись в никуда или, может, в утраченное прошлое, которое изучала всю свою жизнь. В розовом свете, вероятно, потому что то, что Миранда на самом деле знает о Земле, наводит на мысль, что эти тяжкие нравственные испытания там принимались что ни день — и что ни день проваливались. И в ту эпоху, откуда Эси родом на самом деле, и в те древние времена, которым она посвятила жизнь. Но какой-то остаток идеализма как-то умудрился добраться в такую даль, к самым звёздам, в облике Эси Арбандир. Или же некая странная паранойя насчёт того, что может однажды вылупиться и прорасти там, наверху, в холодных, мёртвых залах кружащего «Энкиду».

Она возвращается к остальным, к своим товарищам-лазутчикам, чтобы рассказать всё, что узнала.

— Возможность, — говорит она. — Невероятная возможность увидеть, как это будет развиваться со временем. Не совсем в самом начале, но почти. Колонисты второго поколения только-только рождаются, а изначальный экипаж всё ещё ведёт дела. Беспримерный шанс для изучения. — Встречая их разнообразно-невпечатлённые взгляды, она тем не менее выстраивает их всех под своё знамя. Она и капитан Холт — оба с непокорной сворой подчинённых, которых надо направить в одну сторону.

— А… — Фабиан, глядя в небо сквозь зернистые сборные плиты потолка.

— Это мы теперь хотя бы понимаем. — Мрачное дело, спору нет, но она способна оценить тугой риф Гембеловых расчётов. — А мы здесь. Приняты. Часть колонии. Идеально размещены внутри них. — У колонии, будем надеяться, впереди долгая жизнь, поколение за поколением, рост и перемены, но время для Миранды и остальных — не тот барьер, каким оно является для Холта и его наследников. Они могут наблюдать, как Приземление развивается покадрово, сквозь века, если захотят. Просыпаясь, засыпая и возвращаясь, чтобы снова и снова становиться частью его живого гобелена. Миранда битком набита возможностями. Тем, что мы можем узнать.

Единственная фальшивая нота во всём этом:

— Есть вероятность, что в какой-то момент в будущем они станут высматривать чужаков. У меня чувство, что эта их теория заговора никуда не денется. Страх перед некими Другими там, снаружи, что хотят причинить им беды. Из тех штук, что возвращаются, чтобы тебя преследовать, — этакий образ мыслей. — Она пожимает плечами. — Но я уверена, что до чего-то серьёзного это не дойдёт.

С этими словами, пока остальные погружаются в обсуждение того, что каждый из них будет делать, чтобы наилучшим образом познать этот новый мир, что строят здесь имирские колонисты, Миранда откидывается в своём криво напечатанном кресле и хмурится. Потому что всё это как-то не складывается. Будто она всё это время носила одежду наизнанку, а все слишком вежливы, чтобы об этом обмолвиться. Она мысленно возвращается к тому, как всходила на «Энкиду», — как, должно быть, и всходила (пробраться со «Шкипера» проще простого, легко); к тому, как попала в холтовский список людей на возвращение (их старую человеческую технику довольно легко подделать, так что); к тому, как всходила на «Уршанаби» (ну, все были в одной лодке, разбуженные и без малейшего понятия, что происходит. Легко вписаться). И ей кажется, что тут же висит целый груз иной памяти. У неё в голове, но отсоединённый от всего этого. Будто она видела сон и, вместо того чтобы рассеяться, сны свернулись в сгусток загустевшего опыта. Раздувая её ум, как непереваренная трапеза.

Она раскрывает рот, чтобы озвучить эти тревоги, и остальные смотрят на неё каждый на свой лад: прагматично, практично, причудливо. Они не поймут. Это Мирандина мысль, не Фабианова. Она не может сформулировать её так, чтобы они её поняли, — не так, как она понимает их. Эта передача понимания идёт лишь в одну сторону.

И всё же что-то есть.

Что мы забываем?