Когда сквозь верхние слои атмосферы доносится гром «Уршанаби», все бросают дела. Даже Лифф удаётся отвлечься от учебной программы «Долька-Обучалка», которую задала ей бабушка, и она выходит под удары летнесолнцестоятельного солнца поглядеть, как старый тяжёлый транспортник-челнок совершает спуск. Она видела это и раньше, да, но не два года как, а когда тебе двенадцать, это много значит. И вовсе она не «двенадцать». Она из-за этого крепко повздорила с бабушкой, а родители подчёркнуто оставались в стороне и ничью сторону не брали. Не то что Старые Священные Земные Пути, которые бабушка помнит, которыми дорожит и о которых говорит всё время и которых Лифф не понимает и в которых не видит смысла. Мне двадцать шесть, упрямо твердила себе Лифф, даже после того как бабушка Эси велела ей не пререкаться, что было последним словом в этом вопросе. Какой смысл вести счёт времени планеты, которую они все оставили позади?

Но, будь бабушкина воля, всё было бы сплошь Земля, Земля, Земля. Даже задания, которые Лифф полагалось выполнять, были земными штуками, и, хотя бо́льшая часть той науки и математики на Имире всё ещё работала, не сказать чтобы ей нужно было знать про войны, президентов, катастрофы и Землю. Особенно раз уж всё на Земле, похоже, сводилось к плохому, что случалось с людьми. Настолько плохому, по правде, что дед, бабушка и все прочие Основатели сели на «Энкиду» и проделали весь этот путь, чтобы жить на другой планете. И даже название учебной программы, которой её заставляют пользоваться, — земная штука. Каждый раз, как она проходит модуль, в картинку встаёт ещё один клин, пока не сложится целый круг. Оказывается, это «пирог», и это очередная земная штука, о которой бабушка Эси будет талдычить вечно, дай ей волю.

У толпы, собравшейся смотреть, как заходит челнок, странное настроение. Одно из тех взрослых настроений, когда Лифф знает, что толком ей никто ничего не объяснит. Но она смышлёная девочка и видит, как люди держатся подальше от места посадки и следят, чтобы и она делала то же. Это было два года назад, но она не помнит, чтобы спуск «Уршанаби» был таким же громким, как на сей раз. Последний из докрасна раскалённых тяжёлых транспортников — так дед Хеорест называет старый корабль, и вот он теперь в нём, на пути вниз. В её воображении он у штурвала, хотя он и старик. Он ведь провёл «Энкиду» всю дорогу от Земли. И хотя умом двадцатишестилетняя Лифф понимает, что почти весь путь он проспал, её ранние представления о том, как он всю дорогу сидит в кресле пилота, всё ещё задерживаются где-то в глубине её сознания.

Огромная металлическая глыба челнока, безобразная от заплат, с частями, всё ещё светящимися докрасна после спуска, содрогается и скользит в воздухе — вещь невозможная. Лифф раньше просила, нельзя ли и ей полететь на нём, наверх, на «Энкиду», к звёздам. Теперь она слишком взрослая для таких вопросов. Два года прошло с предыдущего полёта «Уршанаби», и была самая настоящая напряжённость — даже споры, — прежде чем в этот раз его подняли. Не сказать, чтобы «Энкиду» был теперь такой уж сокровищницей насущной земной техники. Дай бабушке Эси заговорить тебе уши, со всеми теми воспоминаниями, что есть у старухи, — так и подумаешь, что у них там наверху всё ещё вся Земля целиком, только и ждёт, чтобы её обратили в настоящие вещи последними работающими принтерами. Вот только Лифф слышала, как Олф толковал про трюмы, ободранные дочиста, — даже стены вскрыты, чтобы добраться до проводки и деталей. Они не гробницу расхищают, а обирают труп, и разница между этими двумя вещами — в масштабе и сроке.

И всё же есть что-то ещё. Совершенно определённо одна из тех вещей, о которых Лифф никто не говорит — как и той горстке других детей, что родились на Имире у имирских родителей, моложе неё, потому что, как ей никогда не устанут твердить, она была первой. Будто вся экспедиция с Земли затевалась исключительно ей на благо и ей полагается быть чертовски благодарной за всё. Да, есть что-то ещё в корабле на орбите наверху — она рассчитала его орбиту для «Дольки-Обучалки», получила высший балл и завершила целый круг под жестяную фанфару, — что-то, о чём никто не говорит и что тяготит всех. Просто ещё одна досада от того, что тебе двадцать шесть и ты ребёнок на Имире.

У «Уршанаби» выходит последний ожесточённый спор с атмосферой, он соскальзывает вбок под ужаснувшийся вздох толпы, а затем, содрогнувшись, возвращается в строй, шасси его вытягиваются, как артритные пальцы, чтобы смягчить финальный спуск, всё ещё чуть-чуть слишком быстрый. Лифф слышит жуткий стон перенапряжённого металла, и в конечном положении покоя у челнока — явный крен. Инженер Олф что-то считывал с ручного дисплея, и теперь он вскидывает руку, чтобы никто не приближался, пока он не убедится, что безопасно. Это гномоватый человечек, не намного выше самой Лифф, но, когда деда рядом нет, Олф — один из тех, чьи слова весомы. Когда он не занят своим делом, он весь — шутки, фокусы и кудахчущий смех, и Лифф очень его любит. А надев свою инженерную шляпу, он весь железный и серьёзный.

Когда из челнока выпускают трап, он не встаёт ровно на землю, и всем приходится ковылять по нему под неудобным углом, скользя и спотыкаясь, потому что услужливые ребристые насечки на его поверхности все перекошены. Дед Хеорест первым ступает на землю. На нём костюм, как и на всех них, но шлем он уже снял, и яркое солнце Имира отблёскивает от серебра его длинных волос и бороды. И от зубов — всё ещё белых и по большей части на месте. Лифф машет и ликует, ощущая, как по толпе прокатывается облегчение. Она не вполне уверена, насколько опасно было то, что дед и остальные только что сделали, но, похоже, что-то пошло не так и могло пойти ещё хуже. Но вот они, капитан Хеорест Холт вернулся со своего корабля. В последний раз, говорит что-то в Лифф, и она не уверена, откуда берутся эти слова, но они кажутся ей правдой.

О Земле он говорит нечасто, не то что бабушка Эси. Зато он говорит о корабле. О своём корабле. О своей ответственности. Когда напечатают немного пива, он и другие Основатели могут проговорить всю ночь — слова, шутки и намёки, которых Лифф никогда толком не понять. Хорошее и плохое, и всё это надо время от времени выговаривать, чтобы вышло из каждого. Чаще всего их пятеро, тех, кто основал Приземление, образовал Совет и до сих пор принимает все решения. Дед и бабушка; проворный маленький Олф; нетерпеливый Гембел, что помоложе и что к этому времени наполовину перенял дела у старого капитана, потому что это он заставляет фермы работать; страховидная, с мрачным лицом Халена Гарм. Гарм сейчас с дедом Лифф, спрыгивает с трапа так, будто возраст только и делал, что закалял её. Есть ещё пара знакомых лиц, а затем — спотыкающийся сгусток новоприбывших. Лифф насчитывает двадцать три. Потому что они поднимались за припасами и сырьём и чтобы обглодать ещё немного с орбитального мавзолея, каким стал «Энкиду», но поднимались они и за людьми.

Дед теперь подзывает народ ближе. Он выкрикивает представления, объясняя, кто каждый из новоприбывших и чем занимается. Лифф помнит, как подслушивала разговоры, что вели дед и остальные до официального заседания Совета, где они превратили те слова в решение. Какие навыки им нужны. Сколько новых тел они могут позволить себе содержать. Потому что фермы теперь дают урожай. У них есть еда, выращенная на Имире, пусть и не такая вкусная, как печатная еда, которую Лифф предпочитает. Вот только принтер остался всего один, и Олф, похоже, полдня своей работы тратил на то, чтобы с ним воевать. Она слушает список технических специалистов: биологи, иммунологи, врачи, механики. Все люди, для которых, когда они в последний раз моргали в свете солнца, это было солнце Земли. Люди, что спали целую вечность там, наверху, на старом корабле. Люди, которым придётся очень многому научиться за очень короткий срок, потому что все обязаны быть полезны.

— И нам пришлось завербовать ещё одного специалиста, потому что теперь у нас есть и собственный новый урожай, — говорит дед и указывает прямо на неё под смешки толпы. На миг она не может понять почему. — Поскольку автоматические обучающие системы, что у нас есть, не то чтобы применимы к нашей новой жизни здесь, — это Миранда Лейн. Она будет работать с детьми, чтобы научить их тому, что им нужно знать, — и общему образованию, и нашей здешней жизни. А значит, ей и самой придётся многому научиться, я знаю, но я видел её умения и уверен, что она более чем справится с задачей. — Лифф таращится на Миранду Лейн, пока та отзывается на дедово представление. На Миранду Лейн, что оглядывается вокруг — на маленький городок печатных зданий из плит, на новое небо и иной горизонт; дышит иным воздухом, заслоняет глаза от чужого света. И всё же она словно воспринимает это с большей невозмутимостью, чем прочие новые колонисты. А если и нет, то Лифф чувствует, что смущена она чем-то другим. На миг их глаза встречаются, и это как будто они обе делят некий вопрос, который ни та, ни другая не может толком облечь в слова. Как будто земля уходит у Лифф из-под ног и всё, что она знает о том, где — и когда — она живёт, вот-вот сползёт вниз по склону круговертью разрозненных, противоречащих друг другу фактов. Она пошатывается, даже хватается за опору. Никто больше не замечает, как содрогается их мир. Никто, кроме женщины на трапе «Уршанаби», что на миг спотыкается, качнувшись на Холта и приняв на плечо его поддерживающую руку.

Позже, после того как люди Олфа приступили к разгрузке «Уршанаби», а он прогнал всё по вечно растущему контрольному списку Гембела, дед Хеорест берёт Лифф с собой в холмы — посмотреть на плантацию. Вернее, Гембел берёт с собой его, а Хеорест прихватывает её. Родителей он не спрашивает — но он ведь давно привык быть капитаном. Пусть даже нынче на Имире именно Гембелу есть больше всех что сказать о том, как ведутся дела, но, когда Хеорест Холт решает, что чему-то быть, оно обыкновенно и бывает.

Здесь они планируют ещё одну ферму, видит Лифф. У Гембела есть очень тщательный набор расчётов о расширении сельскохозяйственных усилий. Это дело всей его жизни, как он попытается втолковать всякому, кто станет слушать. Это коренастый мужчина, с парой подбородков и жидкими светлыми волосами, отступающими назад по темени. Слова его словно цепляются и неловко повисают, пока он говорит, будто у него во рту крючки. Он бывает резок и досадует на свою команду. Пару раз Лифф слышала, как он ввязывался в яростные, брызжущие слюной перебранки с людьми о том, как надо делать дела. Он не терпит, чтобы кто-то отклонялся от его очень сложных схем. Стало быть, человек, с которым непросто ладить, и дед Холт — один из немногих, кто может пойти против него лицом к лицу, не приведя его в ярость и не заставив дуться. И в то же время дед порой любит Дастина Гембела больше собственной дочери, потому что Гембел заставляет всё работать. Он так и говорил, когда люди жаловались. Вам вчерашний ужин понравился? Это сделал Гембел. Он спроектировал рис, что вы собрали прошлым летом. Он вывел тех свиней, что вы разводите. И многое-многое ещё.

«Долька-Обучалка» об этом умалчивает, но Лифф из лоскутков сложила собственное образование о том, как всё устроено на Имире. Нельзя просто швырнуть ферму на мир и разъезжать себе на тракторе, как счастливые фермеры на картинках «Дольки-Обучалки». Она много слышала про то, как запускают экосистему с нуля. Про все те разнообразные штуки, что Гембел с командой создали, пробудили или иначе выпустили из коробки «Энкиду» на поверхность Имира. Сеть взаимосвязанных растений и животных, все зависят друг от друга, все обуздывают крайности друг друга. Гембелу ужасно плохо даётся облечь всё это в слова — что с его речью, что со сложностью самого дела, — но его страсть к нему прорывается наружу. Лифф его боится и опасается его нрава, но дедово восхищение тем, чего этот человек добился, передалось и ей.

Большеколёсный автомобиль взбивает землю, проезжая мимо края только что намеченной фермы, и с натугой ползёт вверх. И там — деревья. Не очень-то большие деревья, самое большее вдвое выше Лифф. Ей они кажутся очень тонкими в сравнении с картинками и изображениями Земли, но это единственные деревья, что есть у Имира, и Гембел ими очень гордится.

— Быстрорастущая хвойная порода, в общем-то, — замечает Гембел. Даётся ему это с куда бо́льшим трудом, но Лифф уже привыкла и достаточно легко скользит по приливам и отливам его красноречия. — Мицелиальная — эта, э-э — грибковая культура в помощь корням, опылители, то есть… и… детритофаги. — Сложные слова как волшебные заклинания. Когда он говорит о том, чего добился, в Гембеле рвётся наружу восторженный ребёнок.

Дед наклоняется к ней, окидывая взглядом ряды саженцев, тянущиеся так далеко, как она может видеть.

— Мы сможем строить из них дома, — говорит он ей. — Будем валить их на брус. У нас будет лесопилка. Олф работает над лесопилкой, Дастин?

Гембел рассеянно кивает, уставившись на бледную синеву неба.

Дед прихлопывает муху, философски разглядывает смазанное месиво на пальцах.

— Я, похоже, стал частью твоей экосистемы.

Гембел издаёт высокий короткий смешок.

— Всего не проконтролируешь, — говорит он. — Нельзя — кто ж знал, что они пополнят свой, свой рацион, м? А знаешь, что хорошо?

— Что — скажи мне что-нибудь хорошее, — подначивает его дед.

— Малярии нет. Мы её не привезли. Ведь, я к тому, что я — с чего бы нам? Пусть кусают весь, я к тому, весь день, каждый день, — заразу от этого не подхватишь. Не то что на Земле. Никаких болезней, что выкашивают весь урожай. Не то что на Земле. Ничего, кроме того, что мы сами решим завезти. Утопия, Хеорест. Я знаю, я к тому, что я — сейчас тяжело, да. Но в конце концов — лучше Земли, может быть. Плохое, всё… осталось позади нас. — Лифф потрясена, увидев в его глазах самые настоящие слёзы. Она думает о той Земле, о которой всё время говорит бабушка Эси, с невероятными вещами, что они умели делать и что здесь, на Имире, людям приходится воспроизводить тяжким физическим трудом, пока старая техника, шаркая, отходит в безмолвие. А потом она думает о том, что сказал Гембел, и никак не может уложить в голове, что эти два места — одна и та же планета.

Дед хочет ехать дальше, но на миг Гембел отвлекается, снова глядя в небо. Лифф пытается проследить за его взглядом и на миг ей кажется, что она видит там наверху пару кружащих фигур — просто чёрные точки на бледном небе. Но тут Гембел снова трогает автомобиль с места, и она их теряет.