После конца-летних бурь — для этих буйных сезонов, что обрамляют летнюю пору роста, люди говорят просто «Гроза» и «Послегрозье» — дед берёт её в ещё одну поездку. С ними Гембел и Халена Гарм, и даже бабушка, хотя старуха не большая охотница до разъездов. Автомобиль везёт их к самому побережью, где река изливается в огромную, взбитую ветром необъятность моря. Они прихватывают и один из больших грузовиков-тягачей, чей прицеп забит цистернами, что бренчат и булькают при всяком толчке земли. Земля здесь совершенно бесплодна, все перемены, сотворённые человеческими руками, остались далеко позади. Лифф знает из своего лоскутного образования, что единственное, что живёт здесь, — это то, что на Имир поместили изначальные терраформеры (Древние, говорит бабушка Эси). Она видит лишайник, коркой затянувший камни, а там, в тёмной воде, — растениеподобные инженерные крупицы, что вносят вклад в кислород атмосферы. Дед Холт и Основатели приложили немало усилий, но именно труд Древних вообще позволил им зацепиться.

Теперь будет ещё и рыба. И вся экспедиция отдаёт этаким карнавалом. Странное празднество после того, как урожай убран, а бури миновали. Потому что, как, запинаясь, объясняет Гембел, рыба в море им не нужна. Но искусственный планктон сам регулирует свою численность, так что, если он введёт рыбу, она сможет поедать его в изрядных количествах, а зелёные крупицы всё равно будут размножаться, восполняя убыль. И вот, в качестве этакого личного проекта, он постановил, что рыба — будет.

— Штука, штука, понимаете ли, вот в чём, с этой породой сома, которую я использую, — говорит он им. — Это, да, как та порода, что мы держим в аквакультурных загонах, ровно как, только — крупнее, а штука с сомовьей породой в том, что тут вообще-то нет никакого предела. И хищников, разумеется, нет. Я даже не знаю, каких размеров они могут вырасти. Позже нам понадобятся лодки. Я попрошу, попрошу Олфа спроектировать мне лодку. Когда он, когда будет время, ясное дело. Эси рассказывала мне, что Древние в свои дни фиксировали поистине громадные виды — просто от такого вот фильтрационного питания. Мы пойдём на рыбалку, Хеорест! На рыбалку за исполинами! — Они прихватили немного забродившего рисового вина — впервые за всё время с рисовых полей набрался излишек, чтобы его сделать. Они выпускают полдюжины подопытных сомов, и Гембел настраивает свой ручной прибор на приём сигналов от их датчиков, чтобы следить, выживут они или погибнут. Лифф виснет на руке деда и слушает разговоры — и новоречь про Имир, что́ они построят в следующем году и когда смогут делать бумагу или биотопливо; и староречь про дом, который они помнят и которого ей никогда не увидеть.

Затем, уже очень поздно, дед Хеорест будит её. Большинство взрослых уже улеглись спать, попросту растянувшись в выцветших оранжевых спальных мешках, что достались с «Энкиду» и всё ещё кое-как самонагреваются и не пропускают воду. Дед из счастливого, смеющегося и балагурящего с Гембелом, сделался печальным. Такое ей не очень-то по душе, но это часть его, другой человек, который всё ещё её дед.

— Прости, что мы не смогли сделать для тебя мир получше, — говорит он ей. Они на дюне над лагерем, а над ними — хрустальные точки звёзд. Оба глядят в бесконечность океана.

Лифф нечего на это сказать. Мир таков, каков он есть. У неё никогда не было другого, чтобы сравнить.

— Так будет не всегда, — говорит он. — Тебе придётся много трудиться. Вам всем придётся. — Он, должно быть, думает и о других детях, а к этому времени на подходе и новые. В Приземлении и окрестных фермах без малого тысяча человек, и каждый трудится не покладая рук. И одна из вещей, над которыми они усердно трудятся, — это дети. Пусть Лифф и первый ребёнок, родившийся у пары, что оба открыли глаза под имирским солнцем, но лишь первый из многих. Она знает, что это постоянная головная боль для Гембеловых расчётов. Как ему, по его же публичному заявлению в Совете, приходится непрестанно расширять свои планы, чтобы поспевать за всеобщим блудом (слово, которое «Долька-Обучалка» отказалась ей растолковать, но она поняла его из контекста).

— Всё будет хорошо, — говорит она ему, как говорила и прежде, а он свирепо хмурится на море.

— Будет лучше, — обещает он, а затем стискивает её руку, и взгляд у него почти дикий. — Лифф, — говорит он, — там, снаружи, есть что-то ещё.

Она не понимает, но что она понимает — так это то, что она у зияющего края одной из тех Больших Штук, о которых взрослые не говорят при детях. И даже не одной из привычных штук, вроде секса или всех тех закрытодверных обсуждений перед тем, как они снова отправили «Уршанаби» наверх, к старому кораблю-ковчегу, отягощённые виной и тревогой. В деде — жуткое возбуждение, нечто, что он явно признаёт жутким, даже пока оно наэлектризовывает его. Нечто запретное, что он всё равно намерен совершить.

Экспедиция случается в середине зимы. Не лучшее время для странствий, спору нет, но лето — это когда работы больше всего, а сезон гроз был бы и того хуже. У них ещё довольно снаряжения с «Энкиду» — пальто и сапоги, что сами терморегулируются, переносные плитки, обогреватели и лампы, вся эта драгоценная, сберегаемая техника, которую всё труднее и труднее чинить. А новое снаряжение, что они делают в литейных и мастерских Олфа, вполне пригодно. Прочнее, менее зависимо от редких элементов, надёжного источника которых у них нет. Инженер время от времени ходил в старательские вылазки, но пока Имир отказывался выдавать какие-либо удобные залежи церия, неодима и им подобных. Они ограничены тем, что было добыто с «Энкиду», а эта конкретная жила уже не так легко досягаема. И вот Лифф глядит в будущее, где дети её собственных детей будут знать лишь технику попроще — биотопливные двигатели внутреннего сгорания или даже телеги, влекомые большими хрюкающими тягловыми свиньями, которых Гембел вывел из их мясной породы. Солнечная энергия, энергия волн, возобновляемое, многоразовое — потому что они попросту не в состоянии поддерживать ту жизнь, к которой привыкли. Тяжкий труд, но — это уже говорят её родители — благодарный. Хорошо прожитая жизнь, на службе разрастанию их общины здесь, на Имире. Когда-нибудь, без сомнения, они вернут себе те высоты изощрённости. Они сохранят древние руководства и записи, «Дольки-Обучалки» и прочие инструменты. Или же, когда они больше не смогут ни запитать, ни проиграть, ни починить эти носители, они перенесут самые насущные мысли и знания на формат попроще, лучше подходящий их более простой жизни. Олф уже толкует о печатных станках и бумажных фабриках. Это не будет варварством, твердят себе все. Прочные, деревенские, честные жизни. Что в этом дурного? Они не забудут, кто они и откуда пришли.

Лифф видит, что дед Холт всем этим недоволен. Из всех взрослых, кого она знает, он один из немногих, кто не твердит ей и всем вокруг непрестанно, что всё в порядке, это та жизнь, что у нас есть, лучше, чем быть мёртвым на Земле. Что надо предвкушать возведение следующего нового здания, первый спиленный на брус ствол, урожай следующего года, что будет чуть-чуть получше нынешнего. Потому что жизнь на Имире трудна, но они растят колонию и всё время улучшают условия. Гембел, Олф и команды подмастерьев, что они обучают, — все впряжены вместе и тянут Приземление в более радужное будущее шаг за шагом, сезон за сезоном. Холт стар, а Лифф достаточно взрослая, чтобы понять, что он боится не дожить до той мнимой точки в будущем, когда всё станет настолько лучше, чтобы он остался этим доволен. Она понимает, что дело в том, что за каждый шаг, что делает вперёд колония, это «лучше» тоже отступает на шаг, так что оно вечно на одном и том же недостижимом расстоянии. Холт знает, что, если он собирается увидеть это «лучше», ему нужно пуститься бегом.

Она слышала, как он спорил с бабушкой Эси, когда бывала у них дома в центре Приземления. Когда ей не полагалось слышать. Яростные, желчные перепалки между ними, потому что просто осесть и жить с женщиной, на которой он женился, ему было мало. Будто в его жизни был кто-то ещё, о ком он не мог перестать думать.

Затем дед Холт неожиданно объявляется в новом доме, том, что они возвели на краю холмов. Лифф даже не поняла, что это будет их ферма, пока родители не велели ей сложить свои немногие пожитки в сумку и не отвезли туда. Они хотят выбраться из-под тени Основателей, думает она. А фермы — это то, на что Приземление опирается. Совет старается вытолкнуть как можно больше народу в это вечно расширяющееся кольцо подворий, каждое из которых — свой маленький феод превосходной земли, выхваченной из той странной, лишайно-корявой пустоши, что составляет бо́льшую часть Имира. Теперь дом построен, пока лишь один этаж из скреплённых крупнозернистых блоков, но отец уже толкует о том, как они получат первоочередное право на брус, и проектирует второй этаж с бо́льшим простором для всех. Они возведут и амбар, и заведут какую-нибудь скотину, и кукуруза пойдёт вот сюда, а фасоль сюда, и разве Лифф не в восторге? И она в восторге, честное слово. Его воодушевление заразительно. Довольно скоро они станут так успешны, что придётся зазвать ещё людей из города в помощь, может, кого-то из маминой родни…

— Вам бы перебраться сюда и жить с нами, капитан, — предлагал он не раз. Он обращается со своим тестем, Великим Старцем Имира, с осторожным почтением. Холт обыкновенно лишь неопределённо кивает, но Лифф знает, что у него свои планы.

И вот теперь он прибыл на одном из автомобилей поменьше вместе с Халеной Гарм и спрашивает, нельзя ли им переночевать. За закрытыми дверями идёт долгое обсуждение, но Лифф к этому времени уже хорошая подслушивальщица и понимает, что Холт не объясняет, куда направляется, а Гарм не говорит вообще ничего. Её родители — когда их оставляют перешёптываться наедине — тревожатся, что старик не в своём уме.

Но она помнит тот разговор, что был у них в ту ночь, после того как выпустили рыбу, — и она понимает.

Ночь мягкая, для зимы. Плотный облачный покров скрывает и луну, и её собственную кружащую луну, и стремительный росчерк «Энкиду». У них есть что-то вроде веранды — то есть просто расчищенное место за домом, глядящее на холмы, — и они сидят на паре лишних блоков, оставшихся с постройки дома. Лифф полагается быть в постели, но, если капитан Холт хочет поговорить с внучкой, кто ему скажет нет?

— Ты ещё достаточно юна для историй? — спрашивает он её. У него пластиковый стакан печатного пива, что откупорил отец Лифф, и это не первый. Гарм уже отправилась спать. Их только двое.

Лифф в том возрасте, когда родители намекают, что, может, она уже слишком взрослая для историй, но бабушка Эси очень неравнодушна к Культуре Старой Земли, а целое обескураживающее сонмище историй — часть этого, и многие из них предназначены детям.

— Я расскажу тебе историю, — говорит Холт, и она немедленно понимает, что это единственный способ, каким он может это сказать. Потому что это одна из тех вещей, что говорятся лишь за закрытыми дверями, — может, о них толкуют лишь между Основателями. Тайное, запретное знание, которое нужно закодировать в условности детской сказки, прежде чем выпустить его в мир.

— Там, снаружи, кто-то есть, — говорит он ей, глядя на холмы с их растущим пушком нарождающегося леса. Он имеет в виду не того, кто там сейчас, наблюдает за ними, — или, если и так, то не только это. Он имеет в виду не то, что кто-то с одной из ферм потерял свинью и рыщет вокруг с фонариком. Он имеет в виду некое кто, которое одновременно и некое что. Силу, первозданную и непостижимую.

— Женщина? — спрашивает Лифф, и Холт удивлённо хмыкает.

— Не совсем. — А затем: — Может быть. При том, как твоя бабушка на этом настаивает, оно с тем же успехом может ею и быть. Ну, пусть будет так. Женщина, там, в холмах. Не из наших. Чужачка. Единственная чужачка на Имире прямо сейчас.

Лифф вздрагивает. Внутри головы она чувствует, как что-то кристаллизуется — из бесформенной сущности в человеческую, женскую форму. Суровая старуха, живущая там, куда никто не ходит. Эти истории она знает.

— Мы слышали её голос ещё до того, как прибыли сюда, — тихо говорит Холт. — Но когда мы спустились, мы так с ней и не встретились. Мы были слишком заняты, чтобы искать. Всегда было слишком много дел. Тебе не понять, как оно было в те ранние годы. Что ни день — новая беда. Ты выматывался в тот же миг, как кончался день, глотал препараты, чтобы вырубиться, и всё ради того, чтобы встать три часа спустя и начать круг заново. Никогда не думал, что станет хоть чуточку лучше. Что ни день — планета или техника пытались тебя убить. — Голос у него дрожит. — Теперь лучше. Мы сделали лучше. Мы победили. Теперь всё устойчиво, и людей достаточно. Эси, Гембел и Олф будут поддерживать всё в ходу, пока я не вернусь.

— Ты же только вернулся, — сетует Лифф. — И Олф говорил… — думая обо всей той недоверчивой брани инженера, о том, в каком состоянии был челнок, которую он не подозревал, что она подслушивает.

— Я не на «Энкиду» собираюсь. Не в ближайшее время, — а затем: — Больше не собираюсь. — По нему пробегает судорога сожаления о корабле, и она как-то знала, ощутила эту окончательность ещё когда «Уршанаби» коснулся земли. Не столько оценку его пригодности к ремонту, сколько чувство истории. — А вот если дела и станут лучше… если наши жизни и сделаются легче, то придёт это не оттуда, наверху, — больше нет. Но она там, снаружи, ждёт. И кто знает, на что она способна? — Он усмехается. — Чёрт, девочка, ты и вправду заставила меня теперь думать об этой штуке как о женщине.

— Живёт там, в холмах, — говорит Лифф, примеряя эту мысль в уме.

— Да.

— В пещере.

— Если они там есть.

— И она колдует.

— Может быть. — Пальто деда наброшено на плечи — длинная вещь для холодной погоды, взятая с кружащего наверху корабля, в цветах командной группы. В её памяти оно такая же часть его, как борода и морщинки у глаз.

— Зачем? — шепчет она.

— Хм?

— В историях никогда не кончается добром, если идёшь повидать ведьму. — Но это, конечно, не совсем так. Для старика — уж точно никогда не кончается добром. А вот юная девочка, если она достаточно находчива, может обхитрить ведьму или произвести на неё впечатление прилежанием, добротой и честностью, и тогда, быть может, оно кончится добром. Иногда ведьму нужно одолеть, а иногда её нужно лишь заставить нехотя восхититься. Но не может же она сказать деду: нет, пусти меня вместо себя.

— Потому что, если ведьма есть, — медленно говорит Холт, будто нащупывая свои резоны сам для себя, — и если она — ведьма, тогда, может статься, есть и волшебство.

— Волшебства не бывает, — тут же говорит Лифф, хотя не столь поспешно сказала бы то же о ведьмах, которые кажутся ей чем-то средним между реальным и вымышленным, одна нога в каждом мире.

— Но если бы оно было… Потому что там, снаружи, что-то — кто-то — есть. Голос, что мы слышали, а теперь не слышим. Но он говорил. Она говорила. — Он ставит опустевший стакан и сидит, сжав узловатые руки в кулаки на коленях. — Я знаю, что это важно. И даже не для будущего, а для всех нас, для всего здешнего. Она была как кто-то, заглядывающий мне через плечо, с того самого мига, как мы прорвали атмосферу этого мира, Лифф. Я должен пойти её искать. Мы, вероятно, ничего не найдём. Всё это, вероятно, просто пустая трата времени, но у нас хотя бы есть теперь немного времени, которое мы можем позволить себе потратить впустую. Если есть хоть какой-то шанс… Там, снаружи, может статься, целый клад чудес, короткие пути ко всему. Хоть к самим звёздам. Потому что у нас тут сейчас всё в порядке. После всего этого труда. Но, если бы я мог, я бы снова вывел нас туда. Если бы мы могли починить корабль. Если бы мы могли делать всё то, чего не можем, что могли Древние. — Хеорест Холт, звёздный странник, глядит вверх, на облака, что скрывают от него вселенную. — Я не могу не пойти, Лифф. Твоя бабушка не понимает. Но ты понимаешь, ведь так?

Разумеется, ей приходится на это кивнуть. Разговор, по сути, и не оставил ей иного выхода — разве что ударить его по лицу. Но она и вправду понимает, вдобавок к этому.

Следующим утром, когда небо — плоская серебристо-белая гладь имирской зимы, она смотрит, как Холт и Гарм уезжают в холмы, смотрит, пока они не теряются из виду за горбом земли, за щетинящейся новой порослью плантации. Смотрит так, будто оглядывается на этот миг из далёкого после. Пытаясь вообразить, как пойдёт история. Встречают ли они Ведьму там, в холмах, и находят ли способ выкрасть её волшебство, чтобы принести в город? Этого она почему-то вообразить не может. Или они просто возвращаются, разочарованные и со сбитыми ногами, а автомобиль на одну поездку ближе к своему неминуемому обветшанию? Это она кое-как может себе представить, и ведёт это к… не к чему иному, как к тому, что её жизнь идёт своим чередом, как и шла. А капитан Хеорест Холт, звездоплаватель, медленно съёживается в её воображении, пока однажды его не станет, и не станет их всех, последних из Основателей. Гембела, вероятно, последним, ведь он самый младший.

Однажды даже Гембел уйдёт, а колония, которую он и остальные основали, всё ещё будет тут, из года в год, из поколения в поколение, строя на своих успехах, разрастаясь и расселяясь. Больше ферм. Больше людей. Больше того же самого. И в самой их сердцевине по-прежнему будут тайны, о которых взрослые толкуют за закрытыми дверями, потому что и они не меняются и не уходят. Вины, стыды и цены, что были заплачены, чтобы колония могла жить. Однажды она станет такой же старой, как теперь её дед… вот только тут воображение ей отказывает.

Или они не возвращаются. С этой мыслью она борется, но возможность кажется слишком уж вероятной. Если ведьма есть. Если есть… а она теперь может заполнить пробелы, разглядеть за книжкой сказок — реальные научные объяснения за волшебными словами. Если Холт найдёт тайну, которую он так уверен, что она там, в холмах, — тогда, может, она не захочет, чтобы её нашли. Может, она будет опасна по самой своей природе, и незачем вычитывать в ней какой-либо умысел. Так что, может, Холт и Гарм так и не возвращаются, а мир идёт себе в их отсутствие. Загадка, что прибавится к тому, о чём взрослые никогда не говорят своим детям. Едва ли не более подобающий конец для великого странника, старого Капитана, — вот только он же и дед Лифф, и она не хочет его терять.

Он старик, и эта потеря случится рано или поздно. Основатели не могут длиться вечно. И вот так Хеорест Холт становится первым из них, кто уходит. Позже, оглядываясь назад, Лифф держит в голове две истории: скучную, где старик проигрывает времени и медицинской немощи и просто не просыпается; и другую, где он уходит в холмы заключить сделку с Ведьмой и не возвращается. В зимнем классе она сидит безучастно, пока Миранда ведёт урок. Она больше не играет с друзьями и ни с кем не разговаривает. Всю работу по хозяйству на ферме она делает с той же безучастностью, а родители слишком заняты, чтобы толком это заметить. Так что в конце концов приходит Миранда — шагает из города всю дорогу пешком, говоря, что тревожится за одну из своих учениц. И тогда все начинают душить Лифф вниманием, а ей хочется, чтобы все они убрались прочь, а дед вернулся.

Она слышит все эти слова — про хорошо прожитую жизнь, про то, что такое неминуемо случается, про то, что надо праздновать добрые времена и… время, в сущности. Время, которое Древние умели побеждать и даже строители «Энкиду» со своими холодными ложами, что позволяют спать вечно. Но здесь, на Имире, есть лишь один вид вечного сна, и никакая техника не разбудит тебя от него. Она сидит с бабушкой Эси, вдовой, и слушает все эти банальности, а внутри Лифф говорит себе: Всё было не так. Он ушёл искать Ведьму, и она забрала его. Заточила его в своей пещере. И я пойду и верну его — своим умом и своим добрым сердцем. Но она знает, что это неправда и что мир так не работает.

Одной ночью, когда она давно уже должна была спать, а сама крадётся на кухню за мосолыгой кукурузного хлеба, потому что продулась весь ужин, раздаётся стук в дверь. Она открывает — а там Ведьма.

Лифф знает, что это Ведьма. Больше некому. Женщина, что не похожа ни на кого, кого она когда-либо видела, — высокая, бледная и суровая, с волосами с проседью, стянутыми назад так туго, что это тянет её изогнутые брови. У неё тонкие, орлиные черты и глядящие исподлобья глаза. Хотя она и не молода, она вышла за удобные приметы какого-либо определённого возраста. На ней странная одежда, из незнакомых тканей и складок. Огромная чёрная птица горбится у неё на плече, клюв приоткрыт, чтобы нашёптывать скрипучую мудрость ей в ухо. Вторая птица сидит на оставшемся с постройки блоке крупнозернистого камня, экспериментально его поклёвывая.

Лифф гадает, не нужно ли дать женщине еды, потому что так тоже бывает в историях. Просительница-чужачка у двери, что оказывается, разумеется, Ведьмой, которая вознаграждает тебя за твоё милосердие. Или же нужно её пригласить, или не пригласить, или бросить в неё подковой, или солью, или рассыпать перед ней семена, чтобы она их считала. Всё смотря по тому, из какой именно истории вышла Ведьма. Но вместо этого она просто говорит: — Ты Ведьма, — и это отсекает весь предварительный ритуал встречи, и женщина выглядит порядком оскорблённой этим словом.

— Я не ведьма, — заявляет она, но Лифф смотрит на неё и знает, что она стара, как холмы, с которых спустилась, и творила ужасные вещи, и обладает великой силой, но при этом может быть связана простейшими словами и обрядами, если только их знаешь. Для этого есть много слов, но одно из них — Ведьма.

Затем женщина говорит:

— Я ищу своих друзей. Может, ты их видела. — На миг в чуждых чертах женщины проступает что-то жутко потерянное. Будто она была бы рада словам и обрядам связывания, если бы только могла найти людей, которые знают, что это такое.

Лифф мотает головой.

— Я хочу, чтобы вернулся мой дед.

Ведьма таращится на неё, а затем вторая птица подскакивает и каркает ей в другое ухо, и она понимает, кого Лифф имеет в виду.

— Это так не работает, — говорит она пренебрежительно, и всякое сочувствие, что Лифф к ней испытывала, мигом исчезает.

— Уходи, — говорит она Ведьме. — Твоих друзей здесь нет. Надеюсь, ты будешь искать их вечно.

Она хочет, чтобы слова ранили, но Ведьма лишь закатывает глаза, как всякий взрослый перед лицом грубого ребёнка.

— Слушай, я не совсем понимаю, почему именно с тобой мне нужно вести этот разговор, но птицы держат тебя в поле зрения, а это значит, что я могу прийти к тебе, не внося в систему нового хаоса. Так что вот я здесь, так что давай с этим покончим. — Говорит она не как ведьма. Просто как раздражённая, довольно высокомерная женщина, которой досадно тратить время на разговор с ребёнком. И всё же она не то чтобы говорит с ней свысока. Лифф пятится от двери, и, хотя это и не явное позволение, Ведьма, похоже, находит в этом достаточно молчаливого разрешения, чтобы переступить порог.

И вот Лифф сидит на новой кухне их дома из плит и ест корки с Ведьмой. Одна из птиц тоже вошла внутрь и роется в коробках и ящиках, вечно на грани того, чтобы устроить беспорядок и всех разбудить. Другая всё ещё снаружи, глядит сквозь дверной проём с задумчивым видом.

— Если я не найду своих друзей, ничего не изменится, понимаешь, — объясняет Ведьма. — Ты говоришь про «вечно», но ты понятия не имеешь. Я старше всей твоей цивилизации на порядок. Не грози мне «вечностью». Но одно вбей себе в голову. Единственное, что на самом деле имеет значение, — это чтобы я собрала своих друзей вместе.

— Зачем? — Ответ, будто ей его уже когда-то раньше сказали, следует мгновенно. — Чтобы ты могла вызвать призрака.

Ведьму, похоже, раздражает это слово, хотя Лифф уверена, что это её же собственные слова, как-то повторённые ей обратно.

— Раз тебе так угодно, — уступает она. — Только запомни, на следующий раз. В городе есть чужаки, и ты должна привести их ко мне. — Она закатывает глаза. — Наверное, тебе за это будет какая-нибудь награда.

— Мой дед? — напирает Лифф.

— Я скорее думала о каком-нибудь лакомстве, — нетерпеливо говорит Ведьма. — Но почему бы и нет? Все царства земные. Чего бы это ни стоило в наши дни.

Не очень-то хорошо, думает Лифф, у неё выходит быть ведьмой. Она просто долговязая женщина со странными скулами, что сидит за столом у семьи Лифф, отгрызает кусок от хлеба, а потом разглядывает следы, оставленные её зубами.

— Было время, — говорит Ведьма, — когда я убила бы за это. Чтобы вернуть себе хоть столько от того, чем я была. Я делала бы вещи, каких тебе не вообразить. Чтобы плавать в морях неотфильтрованных ощущений и переживаний. Но в конце концов это отвлечение, а в наши дни техника, что у нас есть, означает, что это уже не та новизна, какой было когда-то. И, честно говоря, довольно — значит довольно. Я просто очень устала от всего этого. Я этого не просила, и это не то, каким я себе рисовала своё существование. — Взгляд исподлобья возвращается, и она обращает его на Лифф, в полную силу. — Просто будь полезной, хорошо? Когда представится случай, а он представится, просто приведи их ко мне. Когда выхватишь их из толпы, а ты выхватишь. Или хотя бы одного. Может, это уже будет начало, во всяком случае. Продвижение. Должна же быть какая-то перестановка, что всё это уладит. — Она хмуро глядит на птиц, на одну, потом на другую, и те смущённо переминаются. Её фамильяров не хватило, чтобы добыть ей желаемое, и вот она принялась вербовать на новую вакансию. Лифф не вполне уверена, согласилась она взять эту работу или нет.

Позже Лифф вспоминает эту встречу — и вертит её в голове столько раз, что все углы у неё скругляются и она уже не уверена, что тут правда, а что сон, а что просто лишние подробности, которыми память сдабривает факты. Она спрашивает Гембела про птиц, и он злится, потому что, оказывается, он хотел ввести птиц, но не смог заставить их прижиться в своей ограниченной экосистеме, и потому их нет. А если бы были, зловеще говорит он ей, это означало бы, что что-то пошло ужасно наперекосяк. И она может лишь с ним согласиться.