Миранда наблюдала за Врановыми. Из холодного сна они вышли достаточно легко. Керн откалибровала их камеру по бережно сохранённым заметкам Рене Пеппер, а сами птицы это ещё и улучшили. Уж это-то наверняка был разум.

Внутри корабля они больше ничего не разбирали. Это тоже, возможно, был разум, но ей казалось, что они просто завершили эту фазу своего исследования. Теперь птицы сидели у консоли, изучая внутренний мир корабельных данных под бдительным виртуальным взором Керн. Они послы новой разумной расы, с которой мы в конце концов формализуем общение — такова была теория, но Миранда понятия не имела, то ли это два отважных исследователя, сознающих, где они и каково их место в мире пошире, то ли их врождённый позыв исследовать и разбирать новое просто пошёл вразнос, столкнувшись с этим нежданным изобилием новизны.

Для них выделили пустой объём в архивах корабля, и они заполняли его как попало сведениями, взятыми из библиотек. Похоже, это копировалось всё вперемешку — огромные куски рурковского материала вперемежку с новой информацией, с какой они никогда прежде не могли столкнуться. Звёздные карты, журналы, технические руководства, закодированное искусство Осьминогов и портиидов — всё свалено в кучу. И всё же Миранде чувствовалось, что она наблюдает, как собирается некая закономерность, — просто не тем логическим путём, каким за это взялся бы человек. Прожди она достаточно долго, чувствовалось ей, и весь объём окажется целиком заполнен, ни муравьиной пяди не оставлено незаселённой.

Вьют себе гнездо, подумала она, но это была человеческая мысль, прямиком из Мирандиного сознания, которое она перенимала. Они всё ещё так походили на обычных птиц. Покажи древнему землянину одного из портиидов — и тот схватится за огнемёт. Покажи ему Врановых — и он просто подумает, что для во́ронов они великоваты.

— Вы знаете, что ищете? — спросила она их. По сути, активно рылась в архивах корабля лишь одна из них. Другая просто терпеливо горбилась у консоли, участвуя в непрестанном перекаркивании шума между ними. Потом первая — Готи, самка — возвращалась с новым обрывком сведений, а самец, Гетли, принимался добавлять его в их маленький клад.

Готи склонила к Миранде голову набок, словно удивлённая тем, что застала её тут.

— Бороться и искать, найти и не перепрятать, — просипела она, а затем снова повернулась к своей работе.

— Что это было? — спросила Миранда. Как и всё, что птицы делали до сих пор, это казалось разумным и в то же время странно недоговорённым.

— Это из рурковских летописей. — Возник образ Керн — явно затем, чтобы ИИ могла напустить на себя недовольный вид. — Чувствую, что мне это должно быть знакомо. — Её лицо на миг сделалось пустым — настолько абсолютно пустым, что Миранда поняла: она только что бросила проекцию, чтобы порыться в собственных лоскутных воспоминаниях. — Полагаю, это литература, хотя ни я, ни рурковские данные не фиксируют источника. Что означает, надо думать, что эти сведения утрачены навсегда. Впрочем, они попугайствуют.

— Это казалось… уместным. — Миранда прикинула, не кончится ли тем, что она будет общаться с птицами исключительно цитатами, и до чего же это будет докучливо.

— Ты говорила про поиск вещей. Они выдали тебе ссылку, по касательной относящуюся к поиску. Ничего, чего не мог бы воспроизвести самый примитивный алгоритм, — пренебрежительно сказала Керн.

— Ты не думаешь, что они по-настоящему разумны?

Керн ничего не сказала, но выражение её лица наводило на мысль, что она уже теряет к птицам интерес.

Эти двое время от времени разделялись. Они сообразили, как приноровиться к отсутствию тяготения, и то одна, то другая расправляла крылья в стремительных, до нелепого акробатических полётах в тесноте отсека. Миранда пыталась зажать в угол каждую по отдельности — вдруг они будут разговорчивее. Однако ни та, ни другая не желали видеть её рядом, когда они были порознь. В эти мгновения они и вправду казались просто животными: настороженно косились на неё и держали дистанцию.

Керново построение их траекторий показывало, что пути Готи всегда следуют новым узорам, тогда как пути Гетли тяготеют к вариациям на узоры Готи — иногда так, что это, возможно, демонстрировало математические доказательства, смотря что мерить и насколько сильно щуриться на результаты. И снова — ничего не доказывая.

Следующим разбудили Пола. Осьминог выпростался из собственной ниши в стене и какое-то время приводил себя в чувство, кожа шла рябью цветов и узоров, за которыми птицы зорко наблюдали. Миранда приготовила грифельную доску и ввела его в курс того, что узнала, — а это было весьма замысловатое и обстоятельно снабжённое примечаниями ничто. После этого она смотрела, как он пробует собственные способы общения. Его переливающаяся кожа и извивающиеся руки заворожили птиц, и они принялись добавлять в свой маленький архив данные, что узнаваемо отслеживали его настроения и движения, — используя такую нотацию, к какой могли прибегнуть старые терраформеры. Ничто не наводило на мысль, что они хоть как-то его понимают или хотя бы воспринимают как разумное существо.

К этому моменту Миранду начинала одолевать досада. Она очень привыкла понимать всех. Даже наблюдая за изящным танцем и художественным представлением, каким была речь Пола, она могла подключиться к своему внутреннему осьминогу и переводить без усилий. От этого её человеческое тело казалось ей тупым и стесняющим; она тосковала по собственной пригоршне бескостных конечностей и шкуре, как чистый холст.

Мне бы стоило… Но, разумеется, ей не стоило. Мы так больше не делаем. Прежде чем она начнёт вбирать птиц в себя, а себя — в птиц, исследуя их умы изнутри, нужен осознанный первый контакт.

— Я было подумала, — призрак Керн снова оказался у её плеча, — что они могут быть ульем, как муравьи. Хотя, поскольку эти двое, похоже, столь же дееспособны, как была вся стая, это явно не тот случай. — Она имела в виду муравьёв с мира, что носил её имя, — вычислительный субстрат для сознания самой Керн. В дикой природе те были способны на превеликое множество сложных вещей, но, судя по всему, не обладали никаким сознанием — лишь очень сложной способностью решать задачи и изобретать. В муравьях нет никакого «я», как сухо заметила Керн, тогда как в пауках оно есть. Шутка, что имела смысл лишь на том древнем языке, на котором она говорила. [прим. переводчика: «There was no I in ants… whereas there was one in spiders». Каламбур Керн, который она сама помечает как работающий лишь на древнем (англ.) языке: «ants» не содержит буквы I, а «spiders» содержит — и одновременно «нет никакого „я“ (I = самость) в муравьях, а в пауках есть».]

Миранда растолковала её птицам, для которых этот древний язык, похоже, был чем-то вроде второго родного. Они разглядывали её ясным взором, и она понятия не имела, поняли они или нет.

Керн предложила прибегнуть к экспериментальным методам из её собственной памяти — заставлять птиц решать головоломки и задачи, если те хотят, чтобы их покормили.

— Едва ли подобающий способ обращаться с послами, — заметила Миранда.

Образ Керн развёл бесплотными руками.

— А послы ли они, впрочем? Или в лучшем случае просто питомцы, а в худшем — безбилетники. Явно на Рурке что-то произошло, но это была не та процедура возвышения, что породила Порцию или Пола. Это был просто земной вид, что взаимодействовал с чуждой химией в суровых условиях и наткнулся на какой-то случайный набор мутаций, что позволил ему выжить. Ты видела их мир. За всё это время они мало что с ним сделали. Не то что портииды. — В ней было много собственнической гордости за пауков — при том, что те были совершенно непреднамеренным следствием её действий над Миром Керна. Из-за лоскутной памяти Керн о том, кто она такая, подозревала Миранда, та склонна была замалчивать собственные промахи, если её деятельно не тыкали в них носом.

Обращаться с птицами как с подопытными они не начали. По сути, в том и не было нужды. Дай им головоломку, лабиринт или какую угодно логическую задачу — они с ликованием набрасывались на неё и в два счёта решали. Покажи им ту же головоломку снова — и Готи обыкновенно её игнорировала, тогда как Гетли мог переставить её составляющие, чтобы получить нечто совершенно иное. Сложное поведение, напитанное скрытым смыслом. Или просто раздосадованный инстинкт.

К этому времени «Шкипер» уже уверенно продвигался сквозь систему к внутреннему миру, что мог быть, а мог и не быть терраформирован, и Миранде не терпелось начать разворачивать туда глаза корабля. Птицы казались тупиком. Однажды Миранда, которой она была, ощутила такую досаду от того, что топчется на месте, что попыталась отрезать их от вычислительной системы. Обходные пути у них нашлись почти мгновенно, тогда она принялась биться с ними собственными обходными путями, позаимствованными из арсенала умов, что жили в ней и были технически искуснее Миранды. Но скорость, с которой птицы освоили системы «Шкипера», была примечательна. Всё это обратилось в новую головоломку, в которую птицы кинулись с головой, и в конце концов Миранде пришлось призвать на помощь Керн, чтобы ограничить их одним лишь собственным архивом.

После чего к ней явилась делегация.

По какой-то причине птицы решили прийти к ней пешком. Они важно вышагивали вдоль изогнутой стены отсека, цепляясь за ремни и петли, чтобы удержаться на месте. Крылья сложены, головы высоко подняты — в них была этакая напыщенная, самодовольная важность, которую ей, вероятно, не следовало бы находить комичной. Вместо этого она подтянула себя к стене, развернулась вровень с ними и уселась, скрестив ноги, чтобы быть ближе к их уровню глаз.

Они уставились на неё и слегка почистили пёрышки, как человек, прочищающий горло.

— Мы требуем возврата беспрепятственного доступа во все зоны, — сообщил ей Гетли своим скрипучим голосом.

— Я бы хотела с вами поговорить, если можно, — осторожно сказала Миранда.

— Я — свободное существо с независимой волей, — просипела Готи.

Керн издала весёлый звук, и Миранда метнула взгляд на её аватар.

— Дело сдвинулось с мёртвой точки, — сказала она.

— Это ещё одна цитата. Слова непосредственно перед ней, к твоему сведению: «Я не птица». Всё ещё сплошное попугайство. С Рурка есть записи, как они подходили к своей тамошней изначальной благодетельнице ровно вот так. Они воскрешают старые стратегии, только и всего. — Она ткнула голографическим пальцем в птиц. — Выдайте нам ещё одну.

— Запирайте свои библиотеки, если угодно, но нет таких ворот, что вы могли бы поставить на пути свободы моего ума, — послушно оттарабанила Готи. Ещё одна цитата, согласно рурковским летописям, что восстановили изрядный кусок культуры терраформировочной эпохи, начисто утраченной Керн. И в то же время это были слова, что казались уместными к теме. Сводило с ума.

Миранда встретила пуговично-яркие взгляды двух птиц. Ей нужно было задать им большие вопросы. Она всегда верила, что разум — это великая драгоценность галактики и что блеск его безошибочно узнаваем, где бы ты его ни нашёл. Инопланетный, земной или искусственный — настанет миг, когда твоя перспектива перевернётся и ты распознаешь то «я», что напротив тебя. И всё же вот эти птицы, что умели проделывать всевозможные замысловатые трюки, — но она могла встретить взгляд Гетли или Готи и увидеть лишь собственное отражение.

— У меня есть ещё дурные вести, если тебе угодно. — Керн всегда была рада поделиться дурными вестями.

Миранда уже восстанавливала птицам доступ и привилегии.

— Почему бы и нет? — спросила она. Врановые, во всяком случае, не бросили её тотчас же. Напротив, судя по всему, они с Керн стали той новой головоломкой, которую те зорко наблюдали.

— Первичные данные с планеты, полученные с дальней дистанции, не то чтобы обнадёживают, — сообщила ей ИИ. Пол подплывал ближе — отчасти реактивно, отчасти цепляясь и раскачиваясь руками через отсек, как восьмирукая обезьяна. Соответствующие сведения были спроецированы, чтобы все могли их изучить.

— Не сказать чтобы особо цветущее местечко, — указала Керн. И правда, их целевой мир был грязно-бурым, со льдом у полюсов и тёмными морями. Она сравнила его со своими заёмными воспоминаниями о Земле, а затем с Нодом. Первая умирала, а второй был чуждым, и оба выглядели интереснее этого нового мира.

— Первичные показания указывают по крайней мере на насыщенную кислородом атмосферу. Очень ранняя стадия терраформирования, по моей оценке, — сказала им Керн. — Но если это всё, чего они достигли…

— Дальше, чем достигли на Рурке, — отчаянно указала Миранда. — А там была экология.

— Экологию — по крайней мере, экологию человеческого масштаба — я ожидала бы разглядеть по признакам уже с этого расстояния, — заметила Керн. — Не думаю, что нас ждут какие-то великие открытия. Просто ещё один провал программы, чтобы добавить в наши летописи.

— Всё есть открытие, — сказал Гетли.

— Только в первый раз, — нравоучительно добавила Готи.

Они уставились на птиц, которые взъерошили перья, не обращая на них внимания.

Руки Пола вычертили сложную арабеску. Миранда перевела это как предложение использовать птиц в качестве инструментов съёмки. Опять же, не так обращаются с послами. Вот только «инструменты съёмки», похоже, было более точным описанием того, чем они были.

Вскоре после этого Керн явилась в центре отсека — в полтора раза больше натуральной величины, напугав птиц, Пола и Миранду.

— Беру свои слова обратно, — объявила она им. — Я засекла сигналы с планеты.