I

По большей части терраформеры гибли.

Ближайшие коллеги доктора Авраны Керн погибли, когда террорист уничтожил их станцию. Сама Керн, без сомнения, сказала бы, что уцелела благодаря своему исполинскому интеллекту, но по правде дело было скорее в том, что она первой добралась до единственной спасательной шлюпки.

Мир Керна был первым и единственным терраформировочным проектом, официально завершённым к тому моменту, как всё пошло наперекосяк. Прочие площадки достигли разных стадий готовности. Некоторые всё ещё бились с враждебными каменными шарами и злыми химикатами, удушливыми атмосферами. Со всеми теми многочисленными способами, какими планета может быть непригодна для жизни земного происхождения. Другие прошли первые основные шаги: расколоть породу, чтобы высвободить кислород, развести бактерий-экстремофилов и наивыносливейшую из инженерных растительных форм, форсированно взорвать пару вулканов, сбросить сколько-то астероидов и обременённых льдом комет, подорвать ядерный заряд-другой. Вершина человеческих достижений, которой уже никогда не повториться.

Но они гибли. Земля погибла первой — или по крайней мере претерпела столь саморазрушительный воинственный припадок, что все уцелевшие оказались снова у тупого конца пирамиды потребностей. Но последним залпом той войны стала передача, летящая наружу от Земли во всех направлениях, — вирус-убийца, у которого была лишь одна цель: всё вырубить. На самой Земле это был просто последний гвоздь в крышку гроба. Всем прочим пришлось хуже — всем людям в колониях на Марсе, на лунах Юпитера и Сатурна или парящим в гороховой похлёбке венерианской атмосферы, на космических станциях и орбитальных жилищах. Все прочие всё ещё были внутри того гроба, который заколачивали.

Тот сигнал продолжал мчаться наружу от Земли, отравляя всякое ухо, что его слышало. Каждый терраформировочный экипаж, прилежно вслушивавшийся в весть из дома, слышал — и погибал. Через световые годы, один за другим, их маленькие труды меркли и умирали, как перегоревшие ёлочные гирлянды. Догорай, догорай, огарок. Замерзая или задыхаясь, сгорая при незапланированном входе в атмосферу, взрываясь мгновенным фейерверком в космической стуже. Горстка пережила тот первоначальный катаклизм и повернула штурвал к Земле, пытаясь вернуться. Но если кто из них и добрался, то затем сгинул в общем крушении, и ни следа их возвращения не сохранилось.

Таким было Бытие Мира Керна, и Дамаска, и всех прочих незавершённых строек человеческого зенита. Для многих из них это было заодно и апокалиптическое Откровение. Ближние пределы галактики остались усеяны щебнем несбывшегося — мирами, что так и не получили обещанного дара жизни.

А потом был Рурк.

II

Когда Керн наконец добыла колоссальные вложения, которых требовали терраформировочные проекты, Рене Пеппер стояла прямо там, в очереди добровольцев. Эколог и генный инженер, она не слишком дорожила семьёй и хотела приложить руку к строительству будущего. В ту пору соперничество было ожесточённым. Ярчайшие умы толкались локтями за возможность строить будущее под эгидой Керн. Была тысяча испытаний и проверок способностей: академических, практических, социальных, психологических. Многие из товарищей-соискателей вполголоса поговаривали, что сама Аврана Керн и половины из них не прошла бы. Как правило, именно они и оказывались отсеяны вскоре после того, как высказывали подобные мнения. Керн была богом ревнивым.

Рене Пеппер лодку не раскачивала. Она хотела отправиться в космос и творить жизнь, потому что как-то так выходило, что конструировать сети земной жизни для обитания на далёких экзопланетах проще, чем встретить славного парня или славную девушку и осесть с кем-то из них — или с обоими. Как и столь многие из отобранных в терраформировочный проект, она была причудливой смесью самопоглощённости и приветливости.

Ей предложили место на «Фениксе», державшем курс к миру, который по общему согласию нарекли Рурком. Ей не суждено было стать самой гладкой из всех терраформировочных миссий — хотя дальнейшие события явно должны были превзойти даже наилучшую из них.

«Феникс» прибыл к Рурку с целой батареей критических системных сбоев. Экипаж и без того бодрствовал уже куда дольше положенного, собранный и готовый эвакуироваться на разнообразных вспомогательных судах миссии, если станет казаться, что корабль не дотянет. И, поскольку дураков среди них не было, они понимали, что нет ровным счётом никакого смысла бросать межзвёздное судно в глубинах пустоты между звёздами, а потом просто болтаться в лодчонках, которые всё равно не добрались бы ни до Рурка, ни обратно до Земли. Не то чтобы кто-то наткнулся бы на них по случайности или вовремя отозвался на их сигналы бедствия. А потому это была череда событий весьма нервная.

Верховное командование этой особенно злополучной миссией легло на плечи суровой, твёрдой женщины по имени Алекс Томасова. Она держала экипаж воедино и заставляла их держать воедино корабль, пока те не оказались на неверной орбите вокруг Рурка. Затем она оглядела их варианты. Каковых оказалось несколько больше, чем можно было ожидать, прибыв к миру, не тронутому человеческой рукой.

Так и вышло, что, когда роковой сигнал и вправду пришёл с Земли и Свет Погас, Рене и группа по большей части были на поверхности Рурка. Они уже раздели «Феникс» до обшивки на случай, если его орбита деградирует, и были на середине планирования ремонтной вылазки — подняться обратно и спасти корабль, — когда всё, что могло принимать сигнал, разом отказало и умерло. Корабль стал просто ещё одной старой птицей, которой не суждено было в скором времени восстать из своего пепла.

Но могло быть и хуже. Любую другую терраформировочную группу в тех же обстоятельствах стремительно убила бы та самая планета, которую они прибыли переделывать. Что сделало положение рурковской экспедиции пригодным для выживания — так это то, что Рурк, похоже, был превосходным кандидатом на терраформирование. Да, он был слишком холоден. Да, атмосферное давление было высоковато для его сравнительно благосклонной гравитации. И не сказать чтобы они могли устроить всю ту вулканно-кометно-ядерную бомбардировку, чтобы запустить процесс потепления, — это выглядело куда менее радужно, когда сам стоишь в эпицентре.

Однако у Рурка была полноценная насыщенная кислородом атмосфера. После их аварийной высадки на поверхность Рене развернула поиски инопланетной жизни, потому что общепринятая мудрость гласила, что свободный атмосферный кислород берётся именно из биологических процессов. Кислород был — если процитировать Михаила Элеско, ведущего геолога группы — нуждающимся сукиным сыном, который не выносит быть вне отношений, какими бы токсичными те ни были. Много кислорода не получишь, если что-нибудь не отрывает его от романтических партнёров и не выставляет на улицу. Так что они потратили уйму драгоценного терраформировочного времени, не находя местных.

Снаружи было скверно. Ядовитого было довольно, хотя ни одного вещества не набиралось столько, чтобы убить человека сразу. Льда всё ещё было много, а погода тяготела к мокрому снегу и метелям вне зависимости от сезона. Рене и её группа искали жизнь так усердно, что чуть не погибли. Они обнаружили пропасть богатых углеродом молекул, но ни единого хотя бы микроба.

В конце концов загадку распутала команда геологических наук, ведомая всё тем же Михаилом Элеско. Его вывод был таков, что Рурк, вероятно, сформировался во внешних пределах своей солнечной системы, где ледяная оболочка могла нарасти поверх скалистого ядра, не будучи сдута прочь солнечным ветром. Встреча с неким ныне сгинувшим иным телом швырнула планету на более близкую к солнцу орбиту, внеся во внутреннюю солнечную систему куда больше льда, чем обычно ожидаешь найти в одном месте.

Действие солнца на лёд, предположил он, привело к миру с обилием холодных океанов и открытой суши. А миллионы лет радиации раскалывали воду на водород и кислород быстрее, чем кислород успевал воссоединяться в оксиды. Процесс, вероятно, сойдёт на нет когда-нибудь в далёком будущем, но прямо сейчас в атмосфере Рурка задержалось достаточно кислорода, чтобы землянин мог дышать, тогда как его былой молекулярный партнёр водород улетучился в космос. Поначалу, когда их корабль ковылял по орбите, но всё ещё браво функционировал, это казалось даром небес: стартовым толчком для процесса терраформирования. Они могли начать закладывать земную жизнь, и та не задохнулась бы и не умерла тотчас же.

Затем прибыл прощальный подарок Земли, и все их системы попадали. У них была еда и вода, и кое-что из необходимого они сладили на живую нитку — при том, что воздух Рурка был прохладен, свеж и чист. Они изо всех сил старались выжить, и, хотя им это не удалось, кое-чему другому — удалось.

III

Семнадцать учёных, застрявших на планете, чьим воздухом они могли дышать, — и всё же в рай они его так и не превратили. На Рурке те же геохимические процессы, что высвобождали кислород, высвобождали изо льда и уйму других соединений. Это был процесс, жутковато предвещавший тот путь, каким пойдёт и сама Земля, когда выкарабкается из порождённого войной ледникового периода в краткий второй звёздный час человечества там. До самого конца всего и до кораблей-ковчегов. Ничто на Рурке не было настолько токсичным, чтобы люди просто падали от него замертво. Будь у них ресурсы «Феникса», с ними бы, скорее всего, всё было в порядке. Вместо этого шла непрерывная эрозия. Сезоны Рурка спускали с цепи регулярный поток тератогенов и токсинов, что проникали повсюду, включая тела терраформеров, как бы те ни береглись.

Рене сама читала лекции, пока экспериментировала и исследовала, а нагрузка на их медицинские ресурсы всё нарастала. Рурк лишён жизни, но захлёстнут органической химией, объясняла она. В нём полно молекул на углеродной основе, что скверно взаимодействуют с человеческой биологией. Терраформировочная группа была захватчиками с иного мира, которых медленно одолевало нечто, стоящее ниже даже микроба.

И всё же жизнь на Рурке была, потому что Рене и остальные её туда занесли. Они обошли ущерб, причинённый присланным с Земли вирусом. Они, мрачно, за какое угодно время, что на это уходило, раскочегарили обратно к бытию одну машину и станцию за другой. Они пересобрали свой научный ящик с игрушками по одной сломанной кукле за раз — все нутро «Феникса», что они спустили вниз. В конце концов, восстановив всё, что поддавалось воскрешению, они были снаряжены для одного. Они могли оживить мир. В тех ранних годах была робкая надежда, которую тысячелетия спустя Миранда всё ещё узна́ет, впитывая летописи колонии. Рене, и Михаил, и Алекс, и все прочие — все они были детьми мечты Авраны Керн, рождёнными оседлать вселенную. Если планета негостеприимна, то их наука вырвет у неё радушие. Они превратят холодный, токсичный мир Рурка в собственный рай.

Они наспех слепили микробные системы, чьи крохотные составляющие могли плодиться и процветать прежде, чем химия Рурка успевала причинить им беды. Едва быстроразмножающиеся микробы закрепились, Рене без промедления принялась выстраивать четырёхъярусную экосистему в области вокруг жилища. Люди уже толковали о растительной жизни, животных, домашних питомцах, скоте, огромных стадах, топчущих новые луга Рурка. Их чувство оптимизма и собственного могущества было неудержимо.

К десятому году Рене дошла до того, что могла удерживать в живых насекомых, потому что рваная, поэтапная модель их роста при линьке хорошо сопротивлялась тератогенным влияниям молекулярной химии планеты. Она как раз начинала свою девятнадцатую попытку ввести более сложные формы жизни, потому что никто, была она совершенно уверена, не захотел бы жить на планете, где правят одни муравьи. Всё это было тщательным жонглированием экологическими нишами, пищевыми сетями и отношениями «хищник — жертва», как её и учили. Ты не просто вываливаешь ведро видов и смотришь, какие из них не завалятся замертво. Терраформирование было точной наукой.

К двадцать пятому году она швыряла об стену всё живое, чтобы посмотреть, что прилипнет. К тому времени восемь из семнадцати терраформеров были на интенсивной терапии, потому что люди живут куда дольше муравьёв и чуждая химия подбиралась. Достаточно накопленного со временем воздействия — и чуждые молекулы накапливались и толкались локтями за место с земной биохимией. Её мыши кое-как выжили, при тяжёлой смертности помётов и повсеместных врождённых пороках. Кролики уцепились, уродливые и изменённые. Дождевые черви были слишком велики. Улитки погибли. Овцы погибли. Деревья погибли. А вот муравьями, с этими гадами, всё было в порядке. Она страстно ненавидела этих чёртовых муравьёв, хотя почти всякая прочая ковыляющая калечная тварь ими питалась.

Пятьдесят лет спустя больше половины группы было мертво, потому что всё по-прежнему ломалось, и это включало их медицинские станции. К тому времени Рене прикинула, что экологическая сеть из примерно пятидесяти видов, что она выстроила, пожалуй, сможет какое-то время кое-как ковылять, не схлопываясь эффектно внутрь себя. Земля за пределами купольных жилищ их базы была жалким каталогом изуродованного и больного. Росли одни сорняки, бородавчатые от опухолей. Почва кишела подвижными коврами падальщиков-муравьёв, которых поедало что-то другое, а когда те умирали, их, в свою очередь, поедали муравьи. Были тонколапые, длинноухие твари, что были за целый мир от милых кроликов, которых Рене некогда держала питомцами, — глаза чудовищно выпучены, шкуры сырые от струпьев. Были всевозможные грызуны, плавильный котёл разнородных генетических линий, что шаркали, как ежи с опухолями вместо игл. А заберёшься слишком далеко от человеческого жилья — и жизнь становилась всё реже, реже и ещё несчастнее. Потому что даже экосистема из таксонов-катастроф, что Рене удалось выставить, зависела от отходов, тепла и укрытия, даваемых их базой. Она вознамерилась сотворить рай, а вместо этого выстроила свой собственный внесолнечный ад.

Вот тогда-то хворая Алекс Томасова, Верховное командование, всё ещё кое-как живая вопреки всему, и явилась поговорить с ней о во́ронах.

IV

Врановых пытались извести задолго до того. Птиц — вид вороны, разбавленный генетикой во́рона и сороки, — выпустили в дикую природу, будто Рене была Ноем, высматривающим какой-нибудь знак гостеприимной земли. Врановые всерьёз оглядели всё, что было снаружи, оно им не приглянулось, и они тут же вернулись обратно. Они заполонили всякий закуток и щель обветшалого жилого комплекса. И обжитые секции, и все те заброшенные части, что пришли в упадок из-за нехватки обслуживания, рабочих рук и попросту воли. И они процветали — как почти ничто другое, кроме чёртовых муравьёв. Процветали они потому, что, как и еноты, и жуткие изголодавшиеся лисы, благоразумно не желали иметь ничего общего с планетой пошире, которой их пыталась представить Рене, и кормились всем, что оставляли после себя люди. Ещё у Врановых была привычка исследовать решительно всё, включая вещи, что были частью инфраструктуры. Они сделались напастью, что отказывалась убраться в глушь и умереть, как всё остальное.

Много лет назад наиболее трудоспособные колонисты вели против Врановых войну. Они травили их, стреляли в них, ловили их сетями, даже прибегали к тому, чтобы попросту швырять камни, когда всё прочее не помогало. Они разоряли их гнёзда и разбивали яйца. Рене протестовала, но к тому времени их было мало и никакой реальной общественной структуры уже не осталось. Каждый просто делал, что считал правильным. А большинство делало вот что: изгоняло Врановых в глушь, потому что больше не могло выносить шум, беспорядок и непрестанное вредительство.

Теперь, десятилетия спустя, птицы вернулись, вили новые гнёзда, вздорили и пировали на трупах овец девятой итерации, что Рене вывела и что всё ещё кое-как держались против Рурка. Никого не привело в особый восторг открытие, что окаянные птицы всё-таки не околели в пустыне. Однако, поскольку Врановые не обрушились на оставшиеся рабочие жилища и не растащили их по прутику на гнездовой материал, из человеческой апатии родилось перемирие де-факто. Рене, вымотанная, неоднократно делала себе мысленную пометку сходить и посмотреть, как птицам удалось протянуть так долго, но всё никак не добиралась. Список дел у неё был такой, что переживёт её саму.

— Расскажи мне про во́ронов. — Алекс Томасова некогда была крепкой, ладно сложенной женщиной. Теперь она была скелетом, облачённым в чрезмерное количество седеющей кожи, испятнанной меланомами и тугими линиями хирургических рубцов. И вот Рене рассказала ей про во́ронов, а затем Томасова сказала: — А теперь дай-ка я покажу тебе, что они делают, — и предъявила ей доказательства: журналы обслуживания, записи наблюдения и карты распределения энергии.

Часть Врановых въехала в руины жилища, которое они прежде делили с отступавшей окраиной человеческого обитания и которое люди, оставшись хозяевами поля, всё равно забросили. Птицы держались от людей опасливой дистанции, явно помня, чем всё обернулось в прошлый раз. Отступление человечества, впрочем, означало, что вокруг полно рукотворного материала на поживу, и они деловито слетелись на него весь и свили гнёзда в заброшенном куполе. Они влетали и вылетали через рваные дыры, что выклевали, и устлали пол своим пепельным помётом.

Пока всё как и ожидалось. Рене изо всех сил старалась скрыть это от Алекс, но упорство птиц бледно радовало её. Они не просто вымерли на холоде, как девяносто пять процентов всего прочего. Они даже не вернулись мутировавшими и уродливыми: всё те же узнаваемо-глянцевитые чёрные птицы.

— Пожалуй, можно и позволить им остаться, — предложила она. На сей раз спор останется за ней, она знала. В конце концов, ни у кого не было сил идти и гнать Врановых прочь.

— Не в этом дело, — просипела Томасова, одной трясущейся рукой направляя её внимание.

У этого нового урожая во́ронов, похоже, были стандарты повыше, чем у поколения, изгнанного в глушь. Они починили энергоснабжение и снова включили обогреватели.

V

Спущенный с «Феникса» груз включал огромную генетическую библиотеку земной жизни, но печальная правда была в том, что бо́льшая часть этой жизни вымерла на Земле ещё до рождения Рене Пеппер. Последними судорогами природоохраны стало не сохранение живых животных, а запись их геномов в надежде, что найдётся какая-нибудь возможность воссоздать их и их сложную сеть взаимосвязей. Большинство видов сгинуло даже без этой эпитафии.

Терраформировочная инициатива Керн виделась возможностью исправить ту давнюю несправедливость, развернув то, что было спасено из земного биоразнообразия, на девственных территориях среди звёзд. Керн смотрела на вещи не так. С её точки зрения, это был неверный подход ни к экзопланетам, ни к охране природы. Зато это был хороший способ переманить на её сторону определённые группы и воззрения, а для Керн её замысел был превыше всего.

Но во́роны на Земле, когда Рене улетала, ещё водились. Они были среди тех приспособляемых видов, что нашли способы вписаться в трещины; пользоваться тем, что оставляли люди, поедать отбросы, которых люди не хотели. Они толкались за место под крыло с чайками и голубями, дрались с крысами за объедки. Люди склонны были взирать на все эти виды-падальщики с известным пренебрежением. Грязные, больные, низкие. Не видя, что сама способность жить в зазорах человеческого общества была сама по себе первоклассной эволюционной адаптацией и признаком изобретательности и успеха.

Те дикие во́роны, порода, что легла в основу генетической библиотеки «Феникса», были общеизвестно смышлёными птицами, неистово любопытными, орудующими инструментами на свой ограниченный лад. Широко кочующие падальщики, всегда готовые исследовать что-нибудь новое на предмет съедобности. Они тяготели к прочным моногамным брачным союзам, и, хотя это могло показаться странной чертой для выделения, Рене обнаружила, что на Рурке она окажется очень важна. Это были высоко социальные животные, способные узнавать особей — во́ронов и людей. У них была ограниченная способность считать и глубочайшая способность решать задачи новыми способами. Это были птицы, с человеческой точки зрения, что очень старались быть людьми. К моменту отбытия «Феникса» Земля была настолько человеческим миром, что даже настоящим людям становилось трудно быть достаточно людьми, чтобы на ней выжить.

Вот что они увезли на Рурк, записанное скорописью и готовое к воссозданию. И пока змеи, коровы, лягушки, пчёлы и олени, которых Рене пыталась пристроить в шаткую башню своей новой экосистемы, все повторно вымирали, во́роны поначалу уцепились, укрывшись под юбками своих создателей. Пока не сделались достаточной докукой, чтобы создатели больше не могли их выносить.

VI

Во́ронов изгнали из земли обетованной в глушь, где выжившие как могли выцарапывали пропитание из почвы. К такому выводу пришли изыскания Рене — как их в конце концов переварила Миранда. К тому времени почва по крайней мере уже была, были и муравьи, чья неутомимость так угнетала Рене. Были и разнообразные другие букашки в шатких нишах, что использовали друг друга, равно как и скудный набор растительных видов в той развалюхе экосистемы, которую ей удалось сконструировать.

Птицы делили глушь с кошмарным зверинцем, топливом для снов истерзанных детей. Были изголодавшиеся на вид мыши, которые уже эволюционировали к тому, чтобы приносить помёты поменьше и пореже, — по одёжке протягивая ножки. Были жуткие кроликоформы, все на ходульных длинных лапах, с выпученными миксоматозными глазами. Были еноты, как ковыляющие карликовые медведи, склонные к припадкам и бешенству с пеной у рта из-за изъянов в их воссозданных геномах. Те предки во́ронов оказались загнаны в самую настоящую постапокалиптическую пустошь уродливых и увечных животных — вот только апокалипсис всё ещё продолжался. Потому что там, снаружи, обгрызая края всей той земли, что Рене и остальные засеяли земной жизнью, лежал мир Рурк с его токсичной геохимией. Это была злая и реактивная система. Она была ревнива. Она была плохим соседом.

У Рурка была тысяча способов запускать раковые реакции внутри тела земной эволюции. Молекулы таких форм и рифлений, что вписывались в земную биохимию, как клей в замок, — засоряя метаболические пути, ускоряя рост клеток там, где он был некстати, подавляя его в другом месте, саботируя иммунную систему. Проклятые муравьи и прочие членистоногие могли ускользнуть от худшего, проживая недолгие жизни и вырастая лишь внезапными рывками. Но всё, что желало прожить больше нескольких месяцев, начинало накапливать ошибки репликации. Те виды, что выживали достаточно долго, чтобы дойти до четвёртого-пятого поколения, обыкновенно обзаводились устойчивым набором в конечном счёте смертельных изъянов — этакий особый сломанный ключ, что срабатывал в их метаболическом замке ровно настолько хорошо. Так что да, енотам жилось на Рурке несладко, но они протягивали достаточно, чтобы наплодить ещё енотов, которые продолжали не особо радоваться жизни. Что как-никак и есть финальная партия эволюции.

В последние годы своей жизни Рене Пеппер наконец осознает, что она, по сути, преуспела в том, чтобы принести на Рурк устойчивую земную жизнь, — и она взглянет на дело рук своих и заплачет.

Во́роны, впрочем. Познав сравнительную роскошь человеческих объедков, они оказались низвергнуты в этот адский ландшафт, попарно, — и большинство из них погибло. Что тоже есть история эволюции. Выжившими стали те, кто не умер, что в большинстве случаев означало, что они могли прожить чуть дольше с проникающими в их тела продуктами чуждой геохимии, всё ещё выискивая пропитание в пустоши и держась вместе достаточно долго, чтобы вырастить новое поколение.

И это была случайность. С тем же успехом это могли бы быть еноты. Перемена в организации и химии их мозга, что перекраивала себя вокруг сложных опухолей двумя определёнными способами. Рене изо всех сил старалась находить птиц, уже погибших от других причин, но изрядное их число сложило свои жизни во имя науки, пока она препарировала их мозги. Пока она разбирала на части их новые мутации, чтобы выяснить, что же именно наросло в дебрях Рурка, прежде чем вернуться на насест домой. По мере того как её познание развивалось, она начала видеть себя новоявленным Франкенштейном, чьё творение приковыляло домой из ледяных пустошей ради финального противостояния. Вот только вместо ужаса оно несло этакую надежду.

Ей нравилось думать, что, невзирая на его непомерное высокомерие — черту, которую она и Керн наверняка разделяли с вымышленным доктором, — даже Виктор Франкенштейн, быть может, смягчился бы к своему творению, будь он последним оставшимся человеком в мире, где выжить могли одни лишь чудовища. А в тех мозговых структурах, что она вскрывала, определённо было нечто чудовищное. Но иногда как раз немного чудовищности тебе и нужно.

Дальше она отловила сколько-то птиц — или попросту зазвала их к себе в лабораторию, сделав их невольными ассистентами в исследовании их же собственного познания. А может, и не столь невольными. Она была уже стара к тому времени, и неуверенна, и одержима странными причудами. Она испытывала их поодиночке, и результаты были удручающими. Затем она испытала их попарно, как добрый Ной, и изо всех сил постаралась осмыслить примечательные данные, что это породило.

Миранда, корпя над теми результатами на расстоянии стольких лет, позже будет висеть в невесомости «Шкипера», наблюдая, как пробуждаются её собственные две Врановые, пытаясь понять.

Некоторые птицы сделались гиперодержимыми деталью — их природное любопытство к новому оттачивалось до почти сверхъестественной чуткости. Скользя высоко над разорённым ландшафтом Рурка, они подмечали всякую мелочь, всякий разрыв и всякая новизна бросались им в глаза. У них в маленьких мозгах было безупречное воспоминание о том, как всё было прежде, так что всякое изменение вопило у них в уме, требуя внимания. Внимания, которого они, впрочем, не могли ему уделить. Их умственные ресурсы были размазаны по всему, что они могли видеть, слышать и чувствовать, — поглощены сравнением «сейчас» и «прежде», и повлиять на первое они были способны не более, чем на второе.

Были и другие, что не могли увидеть ничего из этого. Настолько неспособные сосредоточиться на своём окружении, что наверняка мгновенно погибли бы от мародёрствующих енотов, не будь у них другой пары глаз, что стерегла их пернатые спины. Зато они были маниакальными решателями задач, что всё ещё пытались бы выудить лакомство из бутылки ровно в тот миг, когда их поедал брызжущий пеной енот, — неспособные остановиться, пока не найдут точный угол, что разрешит их затруднения. Итак, два устойчивых набора нейропатий, равно нежизнеспособных, — вот только если у тебя оказывалась подходящая пара, распознаватель и решатель, у тебя выходило нечто вроде цельной единицы. Пары во́ронов — потому что по отдельности они были не более чем смышлёными птицами, а порой этого было мало, — вернулись к Рене Пеппер ускоренными обучающимися машинами. Идеальное равновесие противоположных и равных нейроотклонений. Всякий во́рон, что не сумел образовать пару или образовал её с умом собственного типа, был тупиком. Вид, что вернулся к Рене, состоял из фенотипа, поделённого между особями.

Пока еноты, кролики и мыши, да и муравьи, лишь кое-как цеплялись, во́роны коллективно стали чем-то большим и более сложным. Их пожизненное образование пар, отбиравшее по одному от каждого сорта повреждённого ума, делало всякую пару новой составной особью, что превосходила сумму своих частей. Во́роны, изгнанные из ковчега, вернулись — и несли в клювах спасательную нить.

VII

Люди были экосистемой. В случае нодианской микробной сущности это оказалось буквально, но даже ещё на Земле люди создавали трудности и возможности для других видов. Их места и способы жизни были грубыми кирпичами, между которыми зияли зазоры и ниши, которые могли приспособиться заполнить другие создания. Возвращающиеся во́роны — а может, это уже были Врановые, с большой буквы, после дней своих в глуши — унаследовали сложный ландшафт, составленный из всего, что люди на Рурке побросали. Утраченные жилища, дефектную инфраструктуру, заброшенные поля, одичавшие и хворые. Всё это новое, чтобы одержимо каталогизироваться одной половиной общинного Вранового мозга. Затем оно передавалось другой половине на рассмотрение. Какое применение мы можем этому найти? Какие закономерности мы можем отыскать? Они исследовали последний крохотный оплот живых людей и увидели похожие закономерности, но такие, что были цельными там, где их прежние находки были брошены в запустении. На свой одержимо-навязчивый лад они принялись трудиться над тем, чтобы всё выглядело как надо.

Может, некоторые лишь пытались низвести всё до одного и того же уровня сломанности, но те, что трудились над восстановлением, в итоге обзавелись обогретыми гнездовьями. И это тоже был эволюционный отбор.

Когда оставшиеся люди стали слишком малочисленны и слишком вялы, чтобы им угрожать, они въехали. Они тенью следовали за своими создателями и вслушивались в звуки, что те издавали. Они чинили системы, восстанавливая закономерности, набрасываясь на всякий случай нового, что находили, и соображая, что с ним делать. Они расширяли своё использование орудий, наблюдая, что делают люди, потому что было относительно мало такого, что могли бы сделать две руки и не могли бы две Врановые. Они ухватили понятие дисплеев и сенсорных экранов, виртуальных пространств и архитектуры данных. Для одной стороны их природы это были просто новые пространства, требующие исследования и освоения; для другой — головоломки, которые нужно решить, восстановить и приспособить. Ровно как и до того, как их прогнали, Врановые пролезали повсюду, но на сей раз оставляли за собой порядок вместо хаоса.

Рене разговаривала с ними, потому что была стара, одинока и всегда упрямо любила птиц, даже когда все прочие пытались их прогнать. И, когда она стала уже совсем стара, они заговорили в ответ. Ум её к тому времени угасал — то она была на Старой Земле, то здесь, на Рурке. И вот Врановые кормили её, последнюю выжившую с «Феникса», что и сам десятилетием ранее прочертил небо, как его тёзка. Они ходили за ней, говорили с ней и передавали её слова один другому. В свои ясные минуты она так и не была уверена, насколько они мыслят, чувствуют и понимают, а насколько это просто её собственные слова, попугаем повторённые ей обратно. Врановые, со своей стороны, видели угасающую закономерность, что была Рене Пеппер, и они перерыли весь свой обширный репертуар уловок, что теперь включал восстановленную компьютерную базу данных и медицинские станции. Но она была тем единственным, что они так и не смогли починить. А позже, когда её не станет, они будут по очереди быть ею, говоря жутковатым эхом её голоса, усаживаясь там, где сидела она, — вороний помин.

VIII

У Миранды кончились слова Рене Пеппер — последняя воля и завещание ещё одного давно сгинувшего терраформера. Одной из списка чести, чьи останки были теперь возвращены — в виде летописей, сохранённых птицами. С этого момента, за отсутствием какого-либо человеческого вклада, история Рурка обращалась в этакий туман. Сами птицы явно преуспели, и они поддерживали и воспроизводили ту человеческую технологию, что дала им рождение. Наверняка была необъятная история борьбы и расширения, о которой в доступных Миранде свидетельствах не говорилось. Врановые не записывали собственных историй. Они лишь хранили те, что были переданы их создателями, — превосходя стандарты самого дотошного архивариуса. И всё же сами они в собственной истории почти отсутствовали.

Миранда попыталась представить события промежуточных поколений. Врановые расселились по всему своему миру, управляя машинами, строя новые жилища, используя знание, изложенное их прародителями. Они добывали, производили и конструировали — и всё же так и не продвинули ничего дальше, чем терраформеры. Они унаследовали хворую рудиментарную конечность высокотехнологичного общества и содержали её ровно в том же состоянии.

Когда портииды и их когорты прибыли, много позже, всякий уголок Рурка покорился наступлению земной жизни. Рене Пеппер оставила своим пернатым наследникам незавершённую закономерность, и, если было нечто, что Врановые не могли не расковыривать, так это её. Они брали эксперименты в миниатюре и воссоздавали их во всё бо́льших и бо́льших масштабах — колёса внутри колёс. Они следовали логике заметок Рене в компьютерах, что содержали в безупречной исправности. Мутация, разумеется, вкрадывалась в систему, но Врановые как целое самокорректировались до чрезвычайности, и, пока одна половина всякой пары была одержима всем, что выглядело не на месте, другая половина всегда была способна перекладывать части чего угодно найденного, пока то не впишется в план. Терраформирование остального Рурка совершалось гладко на протяжении веков, притом что Врановые не обязательно понимали, зачем вообще всё это делают. Разве что те, кто был в этом лучше всех, процветали больше всех, имели больше жизнеспособного потомства и наследовали непропорциональную долю будущего.

Они программировали дотошные копии экспедиционных роботов и машин, чтобы те свозили материалы и детали туда, где Врановые решали осесть. Они возводили насесты и гнездовья, что были призрачным эхом человеческих жилищ, некогда им ведомых. Они продолжали расселять по планете всё тот же уродливый зверинец земной жизни, и самая настоящая, взаправдашняя эволюция означала, что по крайней мере некоторые из невольных внеколонистов — кролики, крысы, еноты и нескончаемый запас муравьёв — приспосабливались и уцеплялись. Случайные сбои в их воспроизводстве — машин ли, мест или зверей — обыкновенно оборачивались провалом, который забрасывали или переделывали, но порой нежданно попадали в улучшение, которое, казалось — другой половине их коллективного сознания, — лучше исполняло Замысел. Они доросли до того, чтобы мыслить закономерности скорее отвлечённо, нежели как электросхему или компьютерный код.

И, ровно как это было для Рене, для Миранды было неясно, где именно, между двумя разнородными складами ума Врановых, залегает какая бы то ни было настоящая мысль. То, что казалось совершенной цивилизацией, укомплектованной узнаваемой технологией и языком, попросту растворялось в механистическом повторе и инстинкте. Пернатые владыки Рурка могли вести звучащую по-человечески беседу целую вечность, а затем просто рассыпаться в хаотично кружащую стаю шума. Будто на всё это время призрак древнего человека был вызван к бытию присутствием двух, или четырёх, или иного чётного числа птиц, сфабрикованный между ними их болтовнёй. Лишь затем чтобы развеяться в молву и вымысел под жёстким светом критического разбора Миранды.