Последнюю ночь они проводят за кухонным столом Фабиана, споря. Что можно сделать; что нужно сделать. К этому часу Фабиан — единственный голос, что твердит, будто им не следует искать способ вмешаться, а поскольку в итоге он всегда уступает Порции, весит это немного.

— Я просто не вижу, как из этого может выйти что-то хорошее, — не при том, как у них всё устроено, — пробует он, но остальной разговор уже ушёл вперёд, и ему остаётся бежать следом, чтобы не отстать.

Сама Порция всецело за прямые действия.

— То, что у них тут сейчас, — это сломанная система. Хочешь спасти людей — это возможно, — звуки от Фабиана, которые она пропускает мимо ушей, — но не то, что они построили. Распусти всё до первых нитей и научи их ткать заново.

— Ты не думаешь, что то, что у них здесь есть, — их культура, их традиции, — стоит того, чтобы это сохранить? — спрашивает Миранда, потому что для неё это, безусловно, так. Это иное, а инаковость — единственный ресурс, которого вселенной не хватает. Столь многое в ней — просто пустое однообразие. Жизнь редка, и её нужно изучать, ею восхищаться и поощрять её быть собой. Таков был великий урок, что преобразил её собственное прошлое. — Ты не думаешь, что у меня могут быть кое-какие соображения о том, что происходит, когда ты настаиваешь, чтобы все стали в точности как ты?

Порция ощетинивается.

— Я не это имею в виду.

— Но именно это. Мы знаем лучшие способы делать вещи, говорим мы. Вам нельзя делать так, как вы делали. Вы должны делать так: рациональнее, действеннее. И почему бы им и нет, когда их дети голодают, а их мир становится бесплодным? А потом, в конце концов, все способы, что у них были, и традиции, что из них выросли, — всё, что делало их теми, кто они есть, — исчезает, и они просто становятся подражанием нам.

— Они сломлены, — настаивает Порция. — Доблестная попытка достичь постоянства, но вся эта чепуха, что у них тут, умирает. Её не сохранить. Это не какая-нибудь тысячелетняя цивилизация, это гибнущая колония, которую мы поспели спасти как раз вовремя.

Пол шлёпает по столешнице. Его дети практически карабкаются друг на друга, протягивая грифельные доски и клочки с записями — уравнениями, набросками. Миранда наугад выхватывает один, зная по опыту, что неважно, какой возьмёшь. Знаки на нём — вовсе не то, что имирцы признали бы письмом. И не то, что признала бы она сама, — но у неё случается головокружительный миг перевода, оставляющий её моргающей и хмурящейся.

— Я…

— Миранда? — Порция странно на неё смотрит. — Твоё лицо…

— Пол со мной согласен, — говорит она. — Нам нужно сохранить то, что у них есть. Он вложился в это чувствами. Ты же знаешь, каков он. — Она пытается стряхнуть с себя то, что только что произошло. Нотация словно текла и сдвигалась у неё в мозгу, пока не сомкнулась с неким глубоководным пониманием, осевшим где-то далеко на дне. Чувство одновременно узнавания и потерянности, которого она не могла объяснить.

Порция переводит взгляд с неё на Пола и детей, потом обратно. Всё его многочисленное потомство являет одно и то же решительное выражение лица, и у большинства руки скрещены в пародии на взрослую серьёзность.

— Чего ты хочешь, — говорит она с отвращением, — так это зоопарка, куда можно прийти и поглазеть на экспонаты в их естественной среде. Но что ты тогда на самом деле сохраняешь? Ничего, кроме средства утолить своё любопытство. В этот момент ты делаешь это уже не ради них. Только ради себя.

— Это несправедливо. Должен быть способ починить экосистему, как-то её восстановить. Или вот у Фабиана был план засеять новый участок планеты…

— В каковом случае они всё равно на деле не будут собой, — указывает Порция. — Они будут тем, чем ты решишь, что им следует быть, — что чуть-чуть похоже на то подлинное, чем они были, но так же искусственно, как если бы мы всех их переселили на орбиту и дали свободный доступ к принтерам на все их нужды.

— Я… — Миранда вдруг встаёт из-за стола, изнутри и снаружи охваченная жгучей досадой. — Это неправильно. У нас нет права уничтожать то, что они есть.

— И всё же в тот самый миг, как мы хоть что-то предпримем, именно это мы и делаем, — говорит ей Порция, не без сочувствия, но очень твёрдо. — Единственная альтернатива — сохранить то, что они есть, а это — «медленно вымирать».

Наутро у Фабиана есть дела: он возвращается на одну из ближних ферм, чтобы закончить работу с их техникой. Жатва уже почти на носу, и скудная горстка ещё работающих машин должна быть в наилучшем состоянии. Фабиан может починить что угодно, в пределах разумного. Это, знает Миранда, не совсем та инженерия, которой он обучался, но, похоже, он по-настоящему проникся её кряжистой физической изящностью. Прилаживать друг к другу вещи большие, громоздкие и грубые — и в то же время невероятно тонкие. Потому что правила, определяющие, работают они или нет, — это самые настоящие физические законы вселенной: трения, массы, энергии и энтропии.

Порция тоже ушла. Она сказала, что идёт на охоту, хотя теперь это редко бывает правдой — охотиться-то почти не на что. Но ноги у неё беспокойные, доставшиеся от долгой череды скитальцев и странников. Она не может весь день просто сидеть в доме.

Миранда может. И, собственно, сидит, потому что выходить нынче в Приземление радости не приносит. Слишком много тощих, умоляющих людей. Слишком много ружей и ополченцев — и разве не скоро жатва, почему у них нет ферм, о которых надо заботиться? Вот только наплыв людей означает, что дешёвой, почитай что даровой рабочей силы в избытке, а значит, мужчины с ружьями могут отсиживаться по углам улиц или монополизировать столы в Рисовом доме и оборонять свой образ жизни. Так что она остаётся дома и пытается придумать, чему сможет учить детей, когда лето и Послегрозье минуют и школа снова откроется.

Политической теории, праздно мечтает она. Астрономии. Умозрительным вымыслам о жизни из иных миров. Может, в этом и был бы ответ — подготовить новое поколение к контакту, который неизбежно должен был случиться. Который уже случился — вот только местные того не знали. Заставить их задуматься о гостях со звёзд, что приходят с открытыми ладонями, приходят с миром.

Ну, у некоторых, пожалуй, не с ладонями.

В первый раз, когда кто-то у двери, там оказывается семья, только что пришедшая с дальней фермы. Мужчина, две женщины, по меньшей мере пятеро детей. Собственный выводок Пола стоит и торжественно на них таращится. Они никогда не играют с другими детьми — только в непостижимые игры со строительством и рисованием между собой. Пол куда лучше ладит с детьми, чем его собственные дети. Эта новая семья попрошайничает, и Миранда едва успевает предостеречь их, что местные — те самые обосновавшиеся местные из старых семей — не потерпят такого, прежде чем Пол выносит им немного кукурузного хлеба и твёрдую мосолыгу старого окорока. Так что сигналы тут противоречивые.

В следующий раз, когда кто-то у двери, это толпа. Ведь наверняка она их слышала, прежде чем подняла щеколду? Но ум её был так полон Что мы можем сделать, чтобы помочь, что мир застиг её врасплох. Она забыла, что при всей их глубокой законспирированности никакие самые передовые технологии на свете не защитят их от старого доброго общинного правосудия.

Они схватили Фабиана. Он висит между двумя ополченцами, и там, где его избивали, начинают расцветать синяки. Она просто таращится, потому что он же чинит вещи. Он может починить почти что угодно, слепить починку вопреки всякому здравому смыслу. Он полезен. Они его знают. Не любят, может быть. И чуют его чужеродность. Но из всего домочадства он ценен для общины. Только, судя по всему, не это идёт в счёт.

Они пришли за ней и за Полом, и с этим она мало что может поделать. Дети пытаются встать на пути. На какое-то короткое время они оказываются на удивление действенной защитой — по крайней мере, для Пола. Они с неожиданным упорством и изобретательностью отдирают руки и хватающие пальцы, так что он снова и снова выскальзывает из захвата. Ополчению в итоге приходится гоняться за ним по всему дому и выволакивать его из шкафчика, такого маленького, что он и поместиться-то в нём не должен был. К тому времени всякие люди уже отобрали у него детей, растащили поодиночке — вероятно, из лучших побуждений. Вероятно, думая, что спасают их от влияния дурного человека, безумца, ухающего извращенца. Пол кричит, зовя их, будто местные оторвали часть его самого, и дети откликаются. Бессловесная, чуждая какофония, что переводит в звук чувства и требования, которые для этой среды никогда не предназначались. Миранде это звучит трагически; толпе — жутко. Один из ополченцев расшибает Полу голову дубинкой, чтобы тот замолчал.

Что до неё — она не сопротивляется. Едва вырывается, когда её берут. Она слишком ошеломлена скоростью, с которой всё переменилось.

Кое-какое представление о том, что стряслось, она получает, пока их всех гонят в центр города. Там Первое древо — теперь, конечно, мёртвое, но она помнит его живым и цветущим, раскинувшим ветви символом всего, чем могла бы стать колония Имира. Она очень боится, что и мёртвым оно продолжает свою символику. С его ветвей сбрасывают верёвки.

Ферму, на которой работал Фабиан, минувшей ночью атаковали, выясняет она. Ближе к самому Приземлению налётчики ещё никогда не подбирались. И теперь она уверена, что никаких Секкеров нет — или по крайней мере налётчики не Секкеры. Существовал давний миф о второй колонии, восходящий далеко вглубь имирской истории. Страх, что кто-то ещё сошёл со старого корабля-ковчега и обосновался сам по себе. Соперники, чужаки, люди издалека. Миранда может лишь гадать, насколько она и остальные ненароком этому поспособствовали. Ну нет — ведь вера эта глубоко укоренена в их прошлом, но… Миг разрыва.

И всё же люди верят в Секкеров. Все, пожалуй, кроме тех, кто по ночам, в капюшонах и с замотанными лицами, отправляется к подворьям своих соседей и уводит скот, запасы и орудия. А может, и они верят. Может, они говорят себе: Это лежит и просится, чтобы его взяли; они и защитить-то своё не могут. Пусть лучше возьмём мы, чем чужаки. Когда её обвиняют в том, что она Секкер, она пытается сказать им, что такого не существует. Пытается заставить их увидеть, что они просто растят рак в собственной плоти. А когда её обвиняют в том, что она чужачка, — что она может сказать? Ей предъявляют истории, что она рассказывала про ферму, с которой пришла, и говорят, что всё это ложь, — и много ли она может, положа руку на сердце, возразить? Она, что всегда считала свою ложь достаточно добротной, чтобы одурачить этих простых людей. В более счастливые времена люди задавали меньше вопросов, но счастья, чтобы на всех хватило, сейчас немного.

Улыбки она всё-таки видит — большие, оскаленные улыбки, — и по большей части они среди ополченцев с ружьями, которые попросту вне себя от восторга от адреналинового прилива, что даёт им всё это упражнение во власти. Они пихаются и перешучиваются между собой, гикают и слишком громкими голосами говорят, как это им покажет. Она знает, что они даже не знают, кто они, эти пришлые. Но это неважно, стоит тебе однажды решить, что есть «мы» и есть «они». Значение имеет один лишь факт разделения.

Помимо ополченцев, на большинстве лиц — ненависть, либо искренне питаемая, либо ещё более искренне разыгрываемая, чтобы никто в следующий раз, когда захочется устроить показательную расправу, не мог обернуться и сказать: Что-то не припомню, чтобы ты в прошлый раз ненавидел достаточно.

Тут входит Порция. Её не поймали, и она увидела, что происходит. Хотя собралось полгорода, а она всего одна женщина, она предпринимает молодецкую попытку. У неё два ополченских ружья — те грубые огнестрелы на химическом заряде, что ещё умеют делать на Имире. Она наповал убивает мужчину, державшего левую руку Фабиана. Наповал убивает мужчину, стиснувшего плечо Миранды. Миранда чувствует горячий след пули у самой щеки. Затем в руках у Порции ножи, и она устремляется напрямик к Фабиану. Толпа рассыпается, ополчение пытается встать у неё на пути, а она в кровь ранит всякую руку, что к ней тянется, отделяет пальцы от дубин и топоров, вокруг которых они сомкнуты. Ни на миг не замирая, уклоняясь и прыгая в судорожно-рваном неистовстве движения, она рвётся к брату. Первый же выстрел, что кто-то пытается сделать, лишь убивает мужчину у неё за спиной. Она выхватывает ружьё из чьих-то рук и посылает пулю обратно вдоль той же линии. В этот миг она сверхчеловечна. В буквальном смысле быстрее, чем полагается уметь двигаться человеческому телу.

Со второй попытки её подстреливают. Пули она всё же не быстрее. Миранда видит багряный расцвет крови на плече Порции, когда удар разворачивает её. Даже тогда она всаживает клинок кому-то в ногу — просто в ближайшую к тому моменту ногу, потому что выбирать ей уже не приходится, — прежде чем на неё налагают руки, держат и забивают наземь.

Миранде хочется сказать, что Порция только всё ухудшила, но с ветвей Первого древа свисают четыре петли, так что ухудшать, вероятно, уже особо и нечего.