Её случай выпадает, когда дядя Молдер зазывает в гости кое-кого из своих приятелей по Совету. Это те, кого назначили недавно, помоложе, — не то чтобы совсем молодые, но и не старики вроде Аркелли. Он и они завладевают главной комнатой дома, а родители Лифф низведены до того, чтобы им прислуживать. В отчаянном стремлении показать, до чего безоговорочны их поддержка и верность. Из своих вылазок в город Лифф знает, что нынче все следят за всеми. Будь ты хоть из самых старинных семей — стоит кому-то затаить на тебя обиду, и, может, поползут слухи. Может, тебя, дескать, купили Секкеры, которые словно бы одновременно и так отчаянно нищи, что у них ничего нет, и располагают безграничными средствами, чтобы подкупать людей. Дядя Молдер с несколькими приятелями взяли один из ходовых автомобилей — этакого огромного рычащего монстра, состоящего в основном из сварных швов, заплат и больших бронированных шин, — и объехали фермы в ближайших окрестностях Приземления. Они высматривали Секкеров, тайники с оружием, любые признаки врага. Домой он вернулся с изрядным количеством бекона, хлеба и рисового вина — сплошь щедрыми пожертвованиями на общее дело. Пусть Лифф всего двадцать шесть и она ещё на краю детства, но она прекрасно видит, что тут творилось. И она знает, что никто ничего не скажет — так же, как ничего не скажут её родители. Потому что прямо сейчас, если ты высунешься, то ты гвоздь, а у таких, как Молдер, есть молотки.

Родители изо всех сил стараются держать её подальше. Они не хотят подпускать её к этим суровым советникам — а может, не хотят, чтобы Лифф видела, как они лебезят и пресмыкаются. А это значит, что, когда Лифф снова собирает сумку и отправляется через изгороди к кромке леса, рядом нет никого, кто мог бы её остановить. Она всегда может сказать, что топтала жуков с другими детьми, — жуков-то топтать хоть отбавляй. Позднее утро, времени вдоволь, и у неё есть догадка, что повидать Ведьму днём будет означать… что-то. Некую смутную защиту. Так оно бывает в историях, а больше ей особо и не на что опереться.

Деревья умирают или мертвы. Кора вздувается пузырями и отходит от бледной древесины, слезает, как обгоревшая на солнце кожа. Земля — бурый ковёр мёртвой хвои, и она знает, что стоит копнуть чуть глубже, и найдёшь мокрый слизкий слой гнили до самых корней. Там будут сотни жучьих личинок, что всё грызут и не сознают, что подписывают смертный приговор собственным грядущим поколениям.

— Ну вот, — говорит она, — я здесь. — Кричать она не собирается, рискуя, что кто-нибудь выглянет не из того окна там, на ферме. Раз уж Ведьме и её фамильярам угодно, чтобы Лифф Холт нанесла визит, пусть сами и потрудятся быть услужливыми.

И вот они здесь. Две чёрные птицы сидят на мёртвой ветке и глядят на неё сверху вниз. Будь это одна из её историй, ей пришлось бы гадать, обычные ли это, настоящие птицы или волшебные говорящие, но в мире Лифф птиц нет, а значит, это непременно последние.

— Тропа там будет? — спрашивает она их. — К пещере Ведьмы? — Потому что она то появляется, то исчезает, уж это-то Лифф знает. Она помнит, как тропа была у неё под ногами, а потом делалась просто лесом, будто её и не бывало. Или будто три года гроз начисто её смыли. Вперёд, назад — головокружительное открытие: думать, что оба конца времени выглядят одинаково, земля не хранит ни следа человеческого прохода, а тропа существует лишь кратким мигом «сейчас» между ними.

Одна из птиц шевелится, и на миг она воображает, как они обе прямо тут обращаются в людей, мёртвая ветка ломается под их совокупным весом и бесцеремонно роняет их наземь. Она смеётся над ними, и в это самое мгновение они спархивают на неё и преображаются. Только это почти так, будто они всё время были людьми, лишь скомканными в пространства птичьей формы. Никакого перекручивания и перекраивания плоти — просто обман зрения, зрительная иллюзия.

— Тропа, — говорит брат, Гетли, просто повторяя, слова без смысла.

— Мы помним, когда была тропа, — говорит Готи.

— Если ты так говоришь. — Он не убеждён.

Лифф таращится на них, ожидая, пока они разберутся сами с собой. Как будто они всё ещё напяливают свою человеческую одежду — там, у себя в головах, думает она. Но потом, мгновение спустя, ей думается, что так это работать не может.

— Куда девается человек, — спрашивает она их, — когда вы сжимаетесь в птиц? Человек внутри?

Готи и Гетли таращатся на неё, а затем сестра моргает, пожимает плечами и своим острым подбородком поправляет посадку воротника, — движение настолько нечеловеческое, какого Лифф в жизни не видела.

— Это не так устроено. — В голосе Гетли нет ни обиды, ни даже растерянности. — Это просто мы вписываемся. И это, вообще-то, я. Она бы не утруждалась, будь тут одна она. Она бы откатилась к тому, что нам знакомо лучше всего.

— А ты?

— Я? Я ничего не знаю. — Гетли распахивает глаза, делая лицо настолько пустым, насколько возможно. — Зато я хорошо соображаю. Готи ужасна в головоломках, зато она знает всё, что мы когда-либо видели.

— Вы фамильяры Ведьмы?

Он склоняет голову набок.

— Может, Готи — фамильяр, а я — небылица. — Судя по всему, у него это сходит за ответ, хотя Лифф его не понимает.

Они ведут её в лес. Она разок оглядывается на ферму, прикидывая время.

— Мне надо вернуться, пока меня не хватились. Не хочу нарваться на неприятности. — С одной стороны, глупо такое говорить, а с другой — она идёт повидать Ведьму, так что глупости, как сказал бы Совет, совершенно определённо стоят на повестке дня.

Тропа там, стоит им забраться в лес достаточно глубоко. Она может оглянуться и увидеть, как та вьётся меж мёртвых деревьев, назад, к знакомым родным полям. Хотя мгновение назад под ногами её не было — она уверена. Но всё это, честно говоря, кажется вполне ожидаемым. Она шагнула из своей обычной жизни во что-то иное. Даже не в историю из книги — которая лежит у неё в сумке, на всякий случай, вдруг будут загадки или что-то в этом роде, на что найдётся ответ на её страницах. Это уж точно было бы жульничеством, но Лифф не выше подобного, когда имеешь дело с ведьмами.

У неё отчётливое чувство, что она входит во что-то вроде истории. Не книжной истории, а во что-то вроде вырванной из неё страницы — с рваным краем, начинающейся и обрывающейся на полуслове, навсегда потерянной со своего законного места.

Они идут вверх, и Лифф приходится надрываться под тяжестью бутыли с водой, еды, книги и всех разнообразных орудий, что она принесла, — иные из них специально с прицелом на противоведьминские меры. Вверх, туда, где деревья чахлее и ещё мертвее, а сухая хвойная подстилка под ногами убрана хрусткими трупиками околевших жуков, будто конец жатвы уже настал. Наверху небо сменилось с тёплой синевы на гневную серость — тучи Грозы наползли, пока она не смотрела. В воздухе стоит предвещающий холодок дождя, а тебе совсем не хочется, чтобы тебя застигло на холмах, когда разверзнутся хляби небесные, потому что внезапные паводки — опасность похуже ведьм. Но, впрочем, когда девочка в истории идёт навстречу ведьме, всегда бывают угрозы и испытания. С ними справляешься чистотой сердца и быстротой ума, а не благоразумием или тем, чтобы попросту не идти, раз это опасно. Лифф сознаёт, что, пожалуй, делает не лучший жизненный выбор, но такого рода соображения отпадают, стоит тебе решиться позволить, чтобы тебя вели два волшебных говорящих ворона.

Однажды она чувствует Волка — этот другой непременный атрибут книжных сказок. Её чувствуют ноги, будто он движется сквозь землю. Деревья его скрывают, хотя они слишком редки и голы, чтобы укрыть даже такую девочку, как Лифф. Она останавливается как вкопанная, потому что отношения девочки с Ведьмой могут быть непростыми, а вот у Волка наверняка есть для неё лишь одно применение. На Имире волков нет. Да и на Земле волков не было ещё задолго до того, как «Энкиду» отправился в путь. Только они уцепились и остались в историях, и вот они здесь, выпрыгивают из её сознания в холмы. Он голоден, и если не по ней, то она не знает, по кому.

Готи и Гетли склоняют к ней головы набок.

— Мы опаздываем, — говорит она, а он добавляет: — Идём. — У Лифф случается миг головокружения, потому что они, птицы в человеческой коже, прямиком из тех же историй, не знают, что там, снаружи, Волк. Он почему-то больше из её мира, чем из их.

Пещера там, как она и знала, что будет. Расщелина между камнями в ложбине, из неё вытекает ручей и прорезает собственную маленькую тропку. Не ту тропу, что ведёт домой, но такую, по которой она могла бы идти и не заблудиться, если что. У самого устья пещеры в землю вросла одна большая каменная плита, которую ручей огибает. Её сточило и отполировало гладко настолько, что Лифф видит в ней своё отражение. Сколько лет, десятилетий и поколений нужно, чтобы натереть этот сияющий блеск, сточить её ровной настолько, чтобы на ней рисовать? Потому что кто-то на ней рисовал — или, может, писал. Знаки, что она там видит, — нечто среднее между тем и другим; фантастическая писанина, которая кажется в равной мере и расчётом, и повествованием, где автор вышел за пределы всяких чисел или букв, знакомых Лифф. Очень сильно чувство, что кто-то отчаянно силится выразить понятия куда более далёкие, чем всё, что Лифф известно. Как и глубокая расколотость ума — осколки и обрывки письма расставлены под всеми углами, зазубренные, сталкивающиеся. Камень цел, но зеркало разбито.

В отражениях Готи и Гетли всё ещё птицы, хотя она может взглянуть на них и увидеть их резкие человеческие лица. Затем в зеркале появляется ещё одно лицо, женское, и это в точности то же лицо, только вверх ногами, когда Лифф поднимает взгляд и встречается глазами с Ведьмой.

Она высока и куда бледнее всех, кого Лифф когда-либо знала. Волосы у неё короткие и тёмные, кожа гладкая, но есть в ней ощущение возраста, усталость вокруг глаз и внутри глаз. На ней тёмная одежда незнакомого кроя и незнакомых тканей — не рваньё книжных ведьм, а просто одежда, какой никто никогда не носил. Лифф достаточно смышлёна, чтобы подумать: Если бы мне это снилось, она была бы такой, как они в книге, — и тогда понимает, что Ведьма настоящая.

Настоящая, но не рада её видеть. Вышла, надо думать, свериться со своим волшебным зеркалом — и обнаружила девочку, поджидающую у порога. Может, для ведьмы это означает дармовой обед.

— Это что такое? — спрашивает она птиц, и голос у неё суровый и резкий, а слова она произносит странно, с чудны́м вывертом на гласных и обрубленностью на согласных.

— Девочка, — сообщает Готи.

— Какая девочка?

— Мы встречались. Девочка. Одна девочка. Из колонии.

— Она может помочь, — добавляет Гетли. — Мы подумали, что возможно, что она может суметь помочь.

— Это ты подумал, — уличает Готи.

— Да, я подумал.

Ведьма переводит взгляд с фамильяров на Лифф с некоторой досадой.

— Что тебе нужно? — спрашивает она, говоря медленно и громко, будто Лифф — дурочка.

— Мне нужен мой дед, — говорит ей Лифф.

Женщина не знает, что с этим делать. На миг её лицо, каким бы чужим и хмурым оно ни было, — просто лицо человека, сбитого с толку детской несуразицей. И тогда Лифф спрашивает:

— А что нужно тебе?

Глаза Ведьмы расширяются от её дерзости, но, вместо гневной отповеди, она говорит:

— Мы разыскиваем нечто, что потерялось.

— Что это?

— Исследовательская группа, — говорит ей Ведьма. У Лифф любопытное впечатление, что на самом деле произносить всё это ей вовсе не хочется. Может, тут в силе какое-то проклятие, по которому Ведьма обязана отвечать на прямо заданные ей вопросы. С другой стороны, Лифф понятия не имеет, что такое исследовательская группа.

— У нас затруднения с каталогизацией поселения ввиду сложности и стремительной скорости изменений среди населения, — вставляет Готи. — А также определённых несоответствий… Однако мы столкнулись с этим ребёнком при нескольких различных обстоятельствах. Гетли сказал, что она значима.

— Она кажется значимой, да, — подтверждает Гетли.

— Она была занесена в каталог, так что мы могли её найти и с ней поговорить. Может, она сумеет разобрать хаотическую систему лучше, чем я. — Всё это говорит Готи, и манера речи у неё как у Ведьмы, но у Лифф впечатление, что слова — это… просто слова, отбарабаненные наизусть. Будто то, что на деле стои́т за этим носато-клювастым лицом, произносит эти суждения совсем иными способами, но до её ушей они доходят словами, которые она может — ну, не то чтобы толком понять в совокупности, но хотя бы по отдельности знает.

— Мой дед приходил сюда, — сказала она. — Он ходил навещать Ведьму. Все говорят. И я его видела… — Она обнаруживает, что хмурится, потому что прямо здесь и сейчас трудно сказать, как давно это было. — Он ушёл в этот лес. Он собирался снова тебя повидать. Посоветоваться с тобой.

Ведьме полагалось бы быть спокойной, всезнающей и загадочной, но прямо сейчас она тоже хмурится. Это обычная взрослая хмурость, обращённая на девочку, что заявилась и несёт вздор, когда у неё, Ведьмы, есть важные зеркальные дела.

— С чего мне вообще есть дело до твоего деда? — требовательно спрашивает она.

— Капитан Холт, — говорит ей Лифф. — Меня зовут Лифф Холт, и я повелеваю тебе освободить моего деда.

На миг лицо Ведьмы становится совершенно пустым, ничего человеческого за ним нет вовсе. Но потом человек возвращается, и это лицо холодно-яростно так, что Лифф до глубины души ужасается. Она обходит зеркало, шаг, другой, и вот она нависает над девочкой, выше всех, кого Лифф когда-либо встречала, источая свой гнев на саму эту дерзость.

— Ты, — цедит она, — повелеваешь?

Лифф к этому подготовилась. Сумка уже у неё в руках, и она извлекает одно из своих тайных орудий. Один из тех больших гвоздей, которыми крепят хранилище, чтобы оно не рухнуло, — пять дюймов сверкающего металла, воздетые Ведьме в лицо.

— Что, — спрашивает женщина, — это должно означать?

— Железо, — торжествующе говорит Лифф. — Все знают, что ведьмы не могут касаться железа.

По лицу Ведьмы одно за другим пробегают разнообразные выражения, и ни одно из них не назовёшь особо благим. Последнее и худшее из них, которое задерживается достаточно, чтобы задать направление разговору, — это этакое злорадство.

— Железо? — шипит Ведьма и берёт гвоздь большим и указательным пальцами и без усилия сгибает его пополам. — Дитя-идиотка. Я и есть железо. Я железо, и я жизнь, и всё, что между ними. — Тучи наверху вдруг делаются ниже и темнее, и она слышит, как по ним трещит несвоевременный гром. Земля у ног Ведьмы словно кишит и снуёт хлопотливым движением. Птицы попятились. Затем Ведьма, похоже, добирается до остальных слов Лифф и выплёвывает: — Ведьма? Так вот кем ты меня считаешь?

Лифф запинается, потому что из всего, что она думает о мире прямо сейчас, этот-то факт уж точно не подлежит спору. Но эта мысль, судя по всему, изрядно ошеломила Ведьму, и она несколько остывает, уставившись куда-то между деревьями с довольно раздосадованным выражением.

— Так вот до чего мы дошли? — с отвращением шипит она. — Дитя, я — многое. Я очень стара и могущественна. Я могу быть во многих местах разом. Я бывала богом. Я совершенно определённо самый умный человек, какого ты когда-либо встретишь, даже если эта моя часть временно стеснена обстоятельствами. Но я не ведьма. Я — полная противоположность ведьме. Это несправедливо. — Она кажется по-настоящему уязвлённой этим ярлыком. И в то же время, если эта женщина не ведьма — тем более со всеми этими добавленными притязаниями, — тогда слово теряет всякий смысл.

— Если ты не ведьма, то зачем тебе мой дед? — она достаточно смела, чтобы этого потребовать.

— С чего бы мне вообще был зачем-то нужен твой дед? — спрашивает Ведьма, а затем: — Капитан Хеорест Холт, — лицо её стягивается в задумчивый, пронизывающий взгляд, — никак, однако, не может быть твоим дедом.

— Не тебе указывать, кто мне дед, а кто нет, — резонно отвечает Лифф.

— Холт, основатель колонии.

— И мой дед.

— Как давно он основал колонию, девочка? — спрашивает её Ведьма, и она…

Открывает рот и…

Моргает и…

— Я…

Ведьма косится на своих фамильяров.

— Вы притащили мне идиотку.

— Она и раньше искала своего деда, — говорит Готи.

— Раньше — это когда?

— Раньше… — Сестра пожимает плечами. Эти двое созданы для пожимания плечами. И затем, беспомощно: — Гетли сказал, что она может помочь. И я её нашла. Много раз. — Её плечи горестно сутулятся. — У меня есть полный маршрут и динамика экосистемной сети…

— Не относится к делу, — говорит ей Ведьма.

— Ничто не относится к делу. — Готи чуть не плачет, по крайней мере так говорит её голос. — В том-то и беда. Всё относится к делу, пока не занесено в каталог. Всё меняется, а значит, всё новое, а с людьми оно меняется слишком быстро, а значит, оно новое слишком многими способами, и у меня затруднения. Гетли сказал, что она может помочь.

Лифф переводит взгляд с этих двоих на Ведьму и думает: Они заблудились. Странное открытие, потому что в то же время они явно пробыли здесь, занимаясь чем бы там ни занимались, долгое время. Ведьма в холмах была всегда. Все знают. Но есть в этой их компании что-то потерянное и жалкое. Люди, что бьются над трудной задачей негодными орудиями.

— Что вы пытаетесь сделать? Что такое исследовательская группа?

Ведьма снова смотрит на неё, и всё это величие и гром на миг ушли, убранные обратно туда, где она их держит. Она просто странная на вид женщина, измученная жизнью.

— Ведьмы, — бормочет она с тем же отвращением, а потом: — Ну что ж, в таком случае скажем, что мы пытаемся вызвать призрака. Похоже на то, что делала бы ведьма, а? А чтобы вызвать этого призрака, нам нужно собрать вместе горстку людей. Совершенно определённых людей. Людей, которым полагается работать со мной, только они взяли да обзавелись собственными идеями. Мы пытались собрать этих людей вместе, вот только они залегли на дно среди всех вас, прочих людей. А мои сообщники, — сказано с ядовитым взглядом на птиц, — не сумели их найти.

— Призрака, — повторяет Лифф. — А ты могла бы… вызвать призрака моего деда? Капитана Холта. — Спрашивать трудно, и часть её всё ещё настаивает, что она помнит деда и видела его совсем недавно, но чем дольше она разглядывает эти воспоминания и логику за ними, тем меньше всё сходится вместе.

Ведьма делает несколько неудачных попыток заговорить, но в конце концов явно передумывает и просто говорит:

— Знаешь, возможно, я и смогла бы. Но зачем мне это? Разве что ты нам поможешь. Странные люди в городе. Люди, которые достаточно свои, чтобы дурачить этих здешних дурней, но про которых видно, что они на самом деле не вписываются. — Её глаза сужаются. — Да, ты ведь знаешь, о ком я, правда?

Лифф думает о Миранде, которая, может, и Секкер, и о том, как некоторые говорят, будто Секкеров засылает Ведьма. Но, похоже, они могут выбраться из-под тени Ведьмы. И ей не хочется быть той, кто предаст Миранду.

— Послушай меня, — говорит ей Ведьма. — Я делаю чрезвычайно трудную работу в тяжелейших условиях с крайне ограниченными орудиями. Я значительно превышаю свои расчётные допуски уже только тем, что любезничаю с твоей планетой и твоей невежественной общинкой. — Всё сказано совершенно рассудительным тоном, но с железным прутом, продетым насквозь. — Мне очень не хочется рисковать и наносить всему ещё больший ущерб, действуя напрямую. Ты и понятия не имеешь, от чего именно я вас всех защищаю. Если я ведьма, тогда просто прими как данность, что тебе не захочется, чтобы я выпустила на волю весь этот легион дьяволов, который держу закупоренным, слышишь меня? Так что ты должна рассказать нам об этих странных людях, привести к ним моих птиц, указать их нам. И тогда мы сможем всё уладить и уйти, а вы сможете жить дальше своей жизнью.

Лифф думает о том, как идёт эта жизнь — при нехватках, ополчении и дяде Молдере, — так что посул выходит не такой уж выгодной сделкой, какой Ведьма его, вероятно, считает. Но Миранду она не предаст. Потому что Миранда — единственный взрослый во всём Приземлении, кто говорит с ней как человек с человеком. Потому что у Миранды беда, и если часть этой беды в том, чтобы прятаться от Ведьмы, то не Лифф будет той, кто её выдаст. Она мотает головой, шаря в сумке в поисках другой своей противоведьминской меры и надеясь, что та сработает лучше гвоздя.

— Нет, — говорит она, потому что, если она просто уйдёт, не сказав этого прямо, ей кажется, что между ней и Ведьмой сохранится некое негласное соглашение, вползающее в пространство, оставленное её молчанием.

— В каком смысле — нет? — требовательно спрашивает Ведьма. — Почему нет? Слушай, я про дьяволов не шутила. Только они даже не дьяволы, это просто то, что ты, вероятно, поймёшь. Хуже дьяволов. Я прикладываю немалые усилия, чтобы их сдерживать. Всё, что мне нужно, — перестать стараться, и вас захлестнут дьяволы всех форм и размеров.

— Ты не можешь покинуть эту пещеру, да? — спрашивает Лифф, а потом: — Ты не можешь покинуть зеркало.

— Зеркало? — Ведьма опускает взгляд на отполированный камень с его загадочной нотацией. — А, понятно. — Мысль эта, похоже, застаёт её врасплох, будто она это знала, но забыла. — В смысле, могу. Но если я это сделаю, то ад опустеет и все дьяволы окажутся здесь, как говорится в словах. Тебе не захочется, чтобы я просто явилась в город и сама всё оглядела. Уже и так довольно было разора и хаоса. А вот они могут отправляться, куда им угодно. — Она кивает на птиц.

Готи и Гетли вдруг придвинулись ближе, и, хотя Ведьма делает примирительные жесты, Лифф полагает, что прекрасно знает, в каком месте истории они находятся. Там, в пещере, на огне будет закипать котёл.

Она достаёт свою пригоршню зёрен и швыряет её через зеркало — беспорядочная россыпь органической бессмыслицы, что портит это замысловатое письмо и безупречный блеск. Потому что именно так поступают с ведьмами в историях. Ты бросаешь камешки, или зёрна, или хлебные крошки, и им приходится остановиться и их пересчитывать. Все знают.

Даже делая это, она соображает, до чего невероятно глупо было думать, будто такая мера чего-нибудь добьётся. И правда, Ведьма лишь недоумённо на неё моргает.

А вот Готи, наоборот, падает на колени, лихорадочно выщипывая из мешанины рассыпанные зёрнышки. Лифф видит, как шевелятся её губы: раз, два, три… Гетли тянет её за плащ, но без толку. Она мотает головой.

— Изменения, — говорит она. — Нам надо каталогизировать изменения. Это важно.

Лифф пятится, и никто не волен и не способен пуститься за ней, так что она берёт вдоль русла ручья — тропа снова исчезла — и бежит.

Он выводит её к самому городу, так что она знает: родители будут вне себя от тревоги, а её ждёт худшая передряга, в какой она когда-либо бывала. Но, добравшись до города, она видит, что тамошняя беда делает её собственные горести пустячными. Всё пошло настолько наперекосяк, насколько она вообще могла себе вообразить, и она поспевает как раз вовремя, чтобы увидеть, как всё делается куда хуже даже этого.