Лифф улавливала упоминания Первого древа в разговорах взрослых, так что она знает: у них были на мёртвую громадину какие-то планы, которые не сводились к тому, чтобы просто срубить её, пока она не сделалась угрозой для жизни и имущества. Никаких подробностей, впрочем, — по крайней мере, не в пределах её слышимости. Да и всё равно она вряд ли распознала бы слово «виселица». Её жизни до сих пор не требовалось точного термина для места, где вешают людей до смерти.

Теперь снаружи толпа, забившая ту площадку в самом сердце Приземления, что держат пустой. Люди напирают на ржавый остов челнока «Уршанаби», на стены здания Совета, теснятся перед Рисовым домом. А с одного края какая-то суматоха, где, кажется, кто-то дерётся? Выстрелы, визг, крики. Толпа вздымается то туда, то сюда, как живое существо.

Тогда она пытается вырваться, но люди воронкой вливаются с дальних концов города, и толпа словно единое бесформенное существо, что держит её в своих когтях, что пытается перемолоть её под своими многими ногами, сожрать и раздавить. Её несёт в её бурлящую середину, она спотыкается о башмаки взрослых побольше, цепляется за их пальто и рубахи, чтобы не пойти ко дну, зовёт на помощь. На помощь от кого? Ни у кого сейчас нет для неё времени. В толпе не к кому обратиться. Это просто Толпа, вещь в себе.

Только тут кто-то хватает её и вздёргивает вверх, и она видит, что здесь помост. Они выстроили деревянный настил под ветвями древа, и толпа вынесла её водоворотом прямо к нему, ударив о занозистые доски. Именно отсюда сильная рука тянется вниз и выдёргивает её из давки, и вот она уже над людьми, стоит на уровне их голов.

Это дядя Молдер. Он наверху, на помосте, с горсткой других советников и ополченцев. Лицо у него красное, налитое кровью, пьяное, счастливое и злое разом. Будто все разные мерзкие части его выставлены напоказ, будто кто-то взял его личность и развернул, разгладил в плоскость, так что в нём не осталось ничего, чего бы он не чувствовал, не думал и не являл всё разом.

— Ну и в передрягу же ты влипла! — вопит он ей в ухо, хотя говорит это не злая его часть. — Но хорошо, что ты здесь. Тебе надо это увидеть. Вот как оно теперь будет. Вот что нас спасает! — От его дыхания разит рисовым вином, но говорит не хмель, говорит он сам.

Разве он не был на ферме только что? Но она опять же не уверена, сколько прошло времени. Время бывает коварным, когда разговариваешь с ведьмой.

Затем сквозь толпу вытаскивают людей, и она с запозданием понимает, что происходит.

Она не уверена, жива ли Порция. Женщину подстрелили и избили, и она висит, как труп, в руках держащих её мужчин. Остальные точно ещё живы. Фабиан покорен, не сопротивляется — щуплый человечек в людоедских лапах своих мучителей. Лицо его — месиво красной крови и синих кровоподтёков. Пол бьётся, ежемгновенно на грани того, чтобы вывернуться из хватки схвативших его. Его высокий голос лопочет поверх гула толпы, отчаянно взывая. Они едва могут его удержать. Будто каждый сустав у него удвоен и утроен, или будто вместо костей у него один хрящ. И ещё есть Миранда. Её избили не так сильно. По крайней мере, сквозь толпу её ведут с высоко поднятой головой. Лифф рвётся, пытаясь пробиться к ней. Чтобы добиться неведомо чего? Предупредить её о Ведьме? Но вряд ли это сейчас для Миранды первоочередное. Рука дяди стискивает её плечо, и она никуда не двигается. Вместо этого она извивается в его хватке и кричит на него:

— Что ты делаешь? Отпусти её!

Его ответ звучит как несуразица, будто она вообще ничего не говорила:

— Тебе надо понять, что это плохие люди.

Никакие они не плохие. Она говорит ему, что никакие. Миранда — её учительница. Она любит Миранду.

— Люди не из здешних мест. Даже не такие ближние, как утверждали, — терпеливо продолжает дядя Молдер, тоном будничным, но громкостью в крик у самого её уха, чтобы пробить его слова сквозь гул толпы. — Людей грабили, Лифф. Некоторых убивали. Скот уводили. Средства к жизни. Пару дней назад подожгли амбар. Скверное дело. Дело чужаков, понимаешь. — Он подаёт это так, будто пытается убедить её в некоем утверждении. Лифф, не будь дурой, впитывает это и думает, что, если люди не увидят, что это дело чужаков, то, может, они начнут думать, что это дело своих, а Молдер втолковывает ей, что это было бы скверно для всеобщих дел. Куда лучше, чтобы такие вещи оставались проделками чужаков. Но в этом случае тебе нужны какие-нибудь чужаки, чтобы воздать им так, как воздали тебе, — а это подводит нас к сегодняшним празднествам. Всё это — в нескольких словах её дяди. Будто это самая естественная вещь на свете. Будто они проделывали это тысячу раз.

— Нам это ни к чему, — говорит он, и снова правда — в зазорах между словами. Миранда с её идеями, с её учительством и с тем, что она иная, — как раз тогда, когда Совету на самом деле нужно единство, рождённое из того, что люди думают и действуют предсказуемым образом.

Теперь их подняли на помост — кого своими ногами, кого волоком, — и Лифф предпринимает ещё одну попытку пробиться к учительнице, но рука Молдера никуда не двигается и сохраняет власть над её плечом. Она думает о том, как боялась Ведьмы всего несколько часов назад и какой глупостью это кажется теперь. Что могла бы сделать Ведьма хуже этого?

Порцию кое-как ставят на ноги, чтобы накинуть ей на шею петлю. Она обвисает, и плечо у неё — разворочённое месиво крови и кости, от которого Лифф делается глубоко дурно и слабо. Фабиан всё ещё не сопротивляется. Похоже, он не понимает назначения верёвки. Глаза его очень быстро мечутся туда-сюда, ни на чём не задерживаясь.

Они чуть не упускают Пола, поднимая его. Как будто пытаешься вытащить рыбу, в которой ещё слишком много прыти, или брусок того жирного мыла из свиного сала, что они варят. Он едва не вылетает из их хватки в головы толпы, все конечности молотят во все стороны. И со всех тех мест, где удерживают его детей, доносится попискивающий хор жалоб. Лифф видит, как они рвутся к нему, все синхронно, хоть их и растащили порознь. Пол тянет к ним руки, глаза выпучены, лицо искажено, как резина. В конце концов его всё же водружают на помост и накидывают петлю на шею, как он ни бейся. Затем черёд Миранды.

Оттого что она была такой смирной, они не ждут, когда она выступает из их рук и кричит толпе. Слово, разумеется, её единственное оружие. На сей раз оно не сработает, но Лифф напрягается, чтобы хотя бы уловить её слова.

— Вы все умираете! — кричит она. — Всё здесь умирает. Мы можем вам помочь! Пожалуйста, не делайте этого! Мы вам нужны! Мы можем вас спасти! Всех вас!

Затем её снова хватают, в рот запихивают тряпку, и её ставят на край помоста с верёвкой на месте.

Толпа стихает. Между Молдером и другими советниками там наверху проскакивают взгляды: кому положить начало. Она думает, что сейчас заговорит дядя, но это один из остальных, господин Гембел, что несколькими годами старше её дяди, — широкий, желчный мужчина с хорошей фермой и скверным нравом. Он топает вперёд, хмуро оглядывает толпу и говорит:

— Вот вам доказательство, что Секкеры здесь, среди нас, — как будто хоть что-то тут хоть что-то доказывает. И всё же все кивают и выкрикивают согласие, будто он изложил всё математической нотацией. — Мы покажем им, что значит шпионить за нами. Присваивать труд наших рук. Заявляться сюда и притворяться, будто живут, как мы. Там, снаружи, их ещё больше, но мы доберёмся и до них. Они знают, кто они. Они слушают меня прямо сейчас. Они смотрят, как мы с ними расправляемся. — Он умолкает, оставляя всех коситься на соседа. Лифф даже не знает, того ли эффекта он добивался, но именно этого он уж точно добился.

Затем настаёт время. Позади Фабиана и Миранды по одному ополченцу, и по трое держат Пола и подпирают Порцию. У каждого пленника руки связаны за спиной, чтобы не допустить недостойного хватания за соломинку. По рявкнутому Гембелом приказу их сталкивают за край. Лифф визжит. Толпа визжит. Тот же звук, разные чувства за ним.

Они болтаются и дёргаются там. Порция обмякла — кровопотеря избавила её от казни. Фабиан подёргивается и вращается, глаза всё так же дико вытаращены, и он словно не понимает, почему у него на горле верёвка и чего она должна добиться. А Пол…

Раздаётся ещё один вопль — совсем близко от переднего края, куда напирали ради лучшего обзора. Теперь они отпихиваются прочь, пока Пол болтается и деформируется. Следом раздаётся ещё крик — от более единого эмоционального компаса. Потому что с телом происходит нечто ужасное.

Дядя оттаскивает её, но глаз ей не закрывает, и Лифф всё смотрит и смотрит. Она видит, как плечи и локти Пола щёлкают, как самые кости рук будто сгибаются, пока он неумолимо выскальзывает запястьями и кистями из своих пут. Пальцы струятся и гнутся во всех неправильных направлениях, вырываясь на волю. Но это ничто в сравнении с тем, что творится с его головой. Они хотели вытянуть ему шею — так вот его шея, тянущаяся, как податливая замазка. Вот его череп, сжимающийся сам на себя, вытягивающийся, дюйм за дюймом проскальзывающий сквозь зазор размером с орех в затянутой петле, черты его удлиняются и растягиваются, пока в них не остаётся ничего человеческого. Цвета крови и кровоподтёков пульсируют и струятся по натянутому холсту его кожи. Повсюду в толпе его дети вырываются из рук, что больше не могут их удержать. Вытягиваясь и выкручиваясь из чьей угодно хватки, они силой прокладывают каждый свой путь сквозь толпу, как черви или ленты, сходясь к отцу, тянясь к нему. Не чтобы подпереть его обвисшую форму, а чтобы прикрепиться, потянуть, вернуть его к себе. Толпа деятельно борется сама с собой, чтобы выбраться на волю, и гремит выстрел.

А потом Лифф видит, что происходит с Мирандой, и это ещё хуже.