На улице стоят ополченцы, и, поскольку голова Миранды забита разговором с Лифф, она не обходит их достаточно широкой дугой. Она, должно быть, пропустила то, что они сказали ей сначала, — оклик это был или домогательство, — а потом они уже загораживают ей путь. Прямо тут, средь бела дня, они спрашивают, куда она идёт, чем занимается, почему они не видели её раньше? С какой она фермы? Она рассказывает им ту самую историю — про скудную почву и павший скот, из-за чего ей и пришлось перебраться в Приземление. У неё есть работа, говорит она. Она может добывать еду обменом, а не милостыней. И даже тогда она ощущает на себе взгляды. Взгляды других беженцев — вернее, настоящих беженцев, — что уже отступают бочком, чтобы не сделаться следующим примером. Взгляды и горожан Приземления — давних местных с их промыслами и укоренившейся местной властью. Людей, которые знают, кто здесь свой, а что она — нет.

Им не дано знать, до какой степени она не своя, но это всегда казалось приемлемым риском — даже риском несколько будоражащим. Она и остальные обводят вокруг пальца этих людей иной эпохи. Они пускают в ход своё превосходящее умение и технологии, чтобы без единого шва слиться с людьми, которые попросту никогда не поймут. Не безрассудство — просто страсть к приключениям.

Вот только теперь путь ей преграждают шестеро мужчин с ружьями и задают вопросы. Не толкают и не трогают её, но нависают — уже одним своим присутствием источая явную угрозу. Их окружает аура опасности, и она в неё поймана, будто они — какой-то затаившийся хищник, в чью пасть ей хватило неосторожности ступить. Четверо мужчин средних лет, кожа в складках, продублённая ветром и солнцем Имира, бороды стрижены в том уродливом фасоне, что все они теперь, похоже, приняли. Двое парней помоложе, едва взрослые, — долговязые наброски тех кряжистых мужей, какими стали их старшие, подбородки в щетине с ростками надежды. Разные лица, одно выражение. И они бросают ей вызов, перекидываясь колкими репликами. «Что-то не припомню её на прошлом Поминовении» — хотя Миранда там была. «Слыхал когда-нибудь про ферму с таким названием?» — как будто не осталось сотен маленьких дальних ферм с тех времён, когда земля давала больше и люди надеялись на неё и расселялись прочь от ревнивой хватки городка, вместо того чтобы снова падать на его орбиту, растратив разгон. Поколение, два поколения назад, готова она поспорить, многие такие вот сокрушались, что все разъезжаются из города, — потому что это значило, что люди могут уйти и жить сами по себе. Ускользнуть от пристального надзора тех, кто сам себя назначил судьёй тому, чему быть и чему не быть. Вот только теперь все вернулись сюда, и, похоже, чего добрые люди Приземления на самом деле хотели — так это повода травить тех, кто не может дать сдачи. Или таково её недоброе мнение — мнение одной из травимых.

Ферма, с которой она якобы пришла, разумеется, не существовала, и это могло бы выйти неловко, вздумай кто-нибудь затеять какое-никакое дознание, но она не думает, что этих добрых старых молодчиков это занимает.

Среди насмешек над её инаковостью, её бесполезностью и над тем, чью еду она ест, разговор соскальзывает к тому, под чьим столом она держит ноги, чью постель греет. Как она и ожидала. Средь бела дня, при семьях на улице, они держат эти замечания вполголоса, только для её ушей, — а потом вдруг оказываются по обе стороны от неё, их людское пятно растекается, обращаясь в полумесяц, точно амёба, тянущаяся к добыче.

Раздаётся один высокий, ясный голос:

— Что они говорят Учительнице?

Какой-то ребёнок — даже не Лифф; просто девочка, чьего имени она и вспомнить не может, — та, что, должно быть, была в её классе прошлой зимой. Но этого почему-то довольно. Это укореняет её в городке, продвигает ещё на пару шагов вдоль той шкалы, что начинается с «них» и ведёт к «нам». Может, ополченцам не хочется быть теми парнями, что избили Учительницу на глазах у её класса. Может, они помнят зимние школы собственной, более благополучной юности. Они всё ещё сверлят её взглядами и хмурятся, но ей позволяют продолжить путь по улице, и она старается, чтобы в шаге не сквозила спешка.

По дороге к дому Фабиана она минует ещё два патруля. Что поражает её — так это сколько же теперь в Приземлении голодных, отчаявшихся людей. Там, за городом, столько прогоревших ферм, лежащих в запустении. Люди приходят просить подаяния из скудеющих городских запасов, а предсказывают ещё один тяжёлый урожай. Рук с избытком хватило бы на любую работу, что кому-либо нужна, но вся работа на свете иных вещей не изменит. Она ожидала, что вся эта вонь отчаяния забродит насилием. Она даже тешила себя, что готова к нему. Вот только не отчаявшиеся стоят по углам, сбиваясь в эти сгустки бородатых мужчин с ружьями. У отчаявшихся, даже когда у них есть ружья, время расписано иначе. Ополчение здесь ради заправил — старинных семей Приземления с богатой родословной, что сидели на месте и ворчали, пока все прочие рисковали, чтобы взрастить колонию здесь, на Имире. Кулаки тут ходят лишь в одну сторону — вниз.

Фабиан по крайней мере в добром расположении духа. Ужин в комнатах за «Починочной» — всегда дело сумбурное, когда их собирается достаточно. По большей части это означает Пола — самого сумбурного из них. Его дети — не совсем дети и, если разобраться, лишь условно его — вечно чем-то заняты: то подбегают запихнуть в рот кукурузного хлеба с фасолью, то дерутся из-за грифельной доски. Настоящей грифельной доски, думает она, в исходном смысле слова, а не того устройства, к которому она привыкла. Может, они и прихватили с собой пару удобств цивилизации, но что бы сделал из этого приметливый местный? Вместо этого они все полагаются на внутренние системы, чтобы записывать свои открытия и исследовательские данные для последующей выгрузки, когда будет чистый канал.

Фабиан — за повара. Он открыл для себя любопытное удовольствие в деле приготовления пищи, совершенно ему чуждом. Порция подтрунивает над ним за это, что, впрочем, не мешает ей есть то, что он готовит. Из всех них у него дела идут хорошо. В Приземлении всё ломается, так что чинить есть что в избытке. Миранда пересказывает свой недавний опыт в городе, и он разводит пальцами — Фабиан много говорит руками. Он считает себя защищённым от такого рода травли, невзирая на то, что он щуплый человечек, которого большинство местных переломили бы пополам.

— Ничего подобного, — говорит ему Порция. Она вдвое его массивнее и до недавних пор весьма наслаждалась своей легендой охотницы на одичавших боровов в лесу. Теперь лес умирает, а одичавших боровов всех переловили, и ей остался ручной труд — то, что местные считают мужской работой. Способная поднять и снести больше, чем большинство мужчин, она заслужила репутацию неутомимой работницы. И она слишком грозна, чтобы с ней пытались что-то учинить, но она тревожится за своего «брата» Фабиана.

— Я видела, как они на тебя смотрят.

— Что? Да я им полезен. — Фабиан, весь беззаботная невинность, слегка переигранная.

— Слишком полезен.

— Это же бессмыслица.

Порция тоже говорит руками, и теперь она делает в его сторону этакие колющие движения двумя первыми пальцами каждой руки. Жест этот странно-нечеловеческий и мигом утихомиривает Фабиана — главенство установлено.

— Думаешь, ты тут единственный инженер? Ничего подобного. Думаешь, ты лучший? Так и есть. И куда это ставит местных, что живут тут дольше твоего? Думаешь, у них нет родни в ополчении, кому они жалуются на пришлого механика, что уводит их лучшие заказы?

— Но ведь это… — Фабиан выглядит уязвлённым. — Я думал, я вписываюсь.

— Мы никогда не впишемся, — мрачно говорит Порция. — Она — может быть, — с кивком на Миранду. — У неё больше практики в таких вещах. — Её дёргающиеся пальцы указывают на лицо, тело, на сами руки. — А мы с тобой — не вполне дотягиваем. Пол — и того меньше. Раньше это не так уж мешало. Но начинает мешать.

Пол выбирает этот миг, чтобы проплыть мимо стола: одна рука уводит ломоть хлеба и кувшин пахучего, отдающего дичью молока, которое имирцы получают от одной из своих свиных пород. Он одаряет их всех смутной, блаженной улыбкой. В углу — холст, над которым он работает. Трое из его выводка сейчас сгрудились вокруг, таращась на абстрактные всплески пигмента — бурого, индиго и красного, потому что ничего ярче он теперь достать не может. С упадком колонии его мазня выцвела в осенние тона — правдивая летопись эпохи.

Фабиан убирает со стола, и дети выстраиваются. Затем они выходят топтальным отрядом, а Пол бредёт за ними в хвосте. Они приносят пользу, искореняя вредителей, что сейчас лезут из леса и с пустошей, но заодно ведут и исследования, которые представляют аккуратно записанными математической нотацией на грифельных досках и клочках бумаги. Фабиан с Мирандой какое-то время корпят над ними, сводя данные и добавляя их в своё хранилище. Им открывается всё более полная картина участи Приземления.

— Поразительно, что оно вообще продержалось так долго. Сколько поколений минуло с тех пор, как их корабль-основатель впервые прибыл? — размышляет Фабиан.

— Их собственные летописи затемняют точные подробности, и ничьи семейные записи, как назло, не сходятся. — Миранда в более спокойные времена пыталась восстановить генеалогию наиболее засвидетельствованных родословных. Как у самой Лифф — у Холтов, что ведут родословную от Хеореста, первого капитана. Она сшивала их браками и смешением кровей и всё равно оставалась в досаде, потому что имена у них часто повторяются и потому что, если ковыряться достаточно долго, где-нибудь непременно найдёшь нестыковку. Как будто люди Приземления жили свои жизни, вовсе не держа в уме, что позже их захотят изучать любители-антропологи из совсем иной культуры.

— Однако выглядит это скверно, — добавляет Фабиан, нервно барабаня пальцами по столу. — Не знаю, сколько им ещё осталось.

— Если бы они и вправду сплотились как следует, — пренебрежительно говорит Порция. — А вместо этого они грызутся друг с другом. Напоминает нас — кое-что из нашей собственной истории. Обрушение ресурсной сети ведёт к обрушению инфраструктуры, а то — к обрушению всего прочего. Только здесь помощи извне не будет. Здесь нет никакого «извне».

Пол хлопает ладонью по столу и делает круговой жест руками, тревожаще текучий в суставах. Он хочет сказать, что «извне» — это они, в этой самой комнате, и эту тему все уже обсуждали. То, что они обязаны сделать.

— Они верят, что «извне» есть, — говорит Миранда.

— В смысле? — спрашивает Порция.

— В двух смыслах. Во-первых, если мы вдруг снимем маски и скажем им, что мы — их единственная надежда, они настроены отреагировать на это скверно. Они верят, что где-то там есть враждебная чужая община, что нападает на фермы и крадёт запасы. Мы мигом станем частью этого предания. Они нам не поверят. Во-вторых… они и вправду верят, что там, снаружи, кто-то есть.

— Но ты-то не веришь, — говорит Фабиан. — Верно?

— А что, если мы что-то упустили? — спрашивает их Миранда. — Слушайте, вот уже какое-то время у меня чувство, что… тут что-то не сходится. Колония, крах.

— Всё вполне объяснимо, — говорит Фабиан с размашистым пожатием плеч. — Они выстроили экосистему в общем-то из горстки видов, некоторые из которых расщепили инженерно на дюжину разновидностей. И, честно говоря, справились они замечательно. Долго держалось — все эти прутики, прислонённые друг к другу, — но мутация и эволюция никуда не деваются, и равновесия разбалансируются. Теперь грибок, что поддерживал корневую сеть леса, перешёл в режим «гнобить-всё-подряд», деревья умирают, лесная экосистема переселяется куда попало, и… просто каскад проблем, что запускают новые проблемы. Почва, с которой они начинали, истощена интенсивным земледелием, потому что они возделали каждый её кусок, что того стоил. А дальше по планете всё ещё лежит изначальный полутерраформированный базовый слой, на котором ничего не вырастишь. Они наделали кое-каких элементарных ошибок в самом начале, и вот только теперь те доросли до беды. Жаль. — Он косится на Пола и вздрагивает. — Не смотри на меня так.

— Жаль, — эхом повторяет Миранда, потому что Пол это изобразил бы, но не сказал. — Они люди. Люди с большой буквы.

— Они люди — и всё же не Люди. — А поскольку они говорят на том языке, на котором говорят, различие, которое он силится провести, толком не выходит.

Тут Порция, уже наскучившись теоретическими разговорами, поднимается на ноги.

— Мне надо вернуться на ферму. Там ещё целая телега всего, что нужно свезти, — если Секкеры её ещё не увели.

Миранда кивает на это — всё совершенно логично, — вот только затем и сама вскакивает, перехватывая Порцию у самой двери.

— Погоди, ферма?..

Порция кивает.

— Да инструменты в основном, но мы можем пустить их на обмен. Хотя рынок сейчас затоплен прогоревшими фермерами, что пытаются сбыть своё барахло.

В её лице нет ничего, кроме неё самой, никакого намёка, что это некая странная шутка или непереведшийся оборот речи, и Миранда обнаруживает, что делает шаг назад, хмурясь. Внезапно она на тонком мысленном льду, а под ним ходит великий бурлящий хаос. Но ведь никакой фермы нет. Это же просто легенда. Мы на самом деле не с фермы. Разве что, может, так думала она одна, а Порция всё это время и правда держала где-то там настоящую ферму, живя легендой, а Миранда почему-то ни сном ни духом. Порция выходит за дверь, а Миранда поворачивается к остальным, пытаясь прочесть язык их тел и зная, что не может, — не по-настоящему, ведь это не их настоящие тела.

Несколькими днями позже она возвращается в город после долгого дня подмоги на ферме. Началась пора жатвы, и она по колено в студёной воде на затопленных полях выгребала последний рис, после того как хозяева перебрались на следующее поле. Она помогала тощим, оборванным детям ловить породу жука, приспособившегося к водной жизни, — они мечутся по воде, как лягушки, в этакой курточке из пойманного воздуха. Она гадает, сколько жуков попадало в воду и потонуло, прежде чем какая-то шальная мутация подарила нужное расположение волосков, что это позволило, — и вот, пожалуйста, ещё одна напасть для измотанных людей Приземления. Жуки голодают и притом переживают урожайнейший год, потому что их личинкам хорошо в гнилой древесине, тогда как взрослым нужно иное пропитание. Идеальный биологический шторм, вызванный экологическим каскадом, что обрушивается на колонию. Один из многих. И они должны что-то сделать. «Они» — это Миранда и её сотоварищи. Спасать людей, даже если это значит, что они уничтожат всё, что делает этих людей теми, кто они есть. Разве это не правильный поступок? Миранда не знает. Она глядит на Приземление с высоты технологической привилегии и видит, как люди надрываются и страдают, когда им наверняка вовсе не нужно. Вот только надрыв и страдание и построили этот город, вырубили хоть какое-то человеческое пристанище из мира, который отсутствующие терраформеры совершенно точно к ним не подготовили. И что теперь? Ввалиться со своими высокими технологиями и межвидовым союзом и объявить им, что всё, что они делали, было просто большой игрой и они могут прекратить играть в любой момент, как только пожелают? Чего этим добьёшься?

Это избавляет от боли. Это спасает жизни.

Это делает их более похожими на нас. Или даже не это. Это делает их бедными зависимыми родичами — как дальние фермеры, что приходят в город с шапкой в руке.

Так каковы же наши варианты?

Варианты у неё уже есть, но они сложны, чреваты опасностью и невероятно трудны в исполнении так, чтобы их не раскрыли. Экосистема Имира разрушается, но Миранда могла бы, пожалуй, отправиться и раздобыть некую высокотехнологичную штуковину, чтобы её починить. Ввести какие-нибудь новые виды, чтобы обуздать проблемы. Расширить оскудевшее биоразнообразие планеты. Может, они могли бы устроить собственную инженерную экосистему где-нибудь ещё на планете, а потом привести людей к тому, чтобы те открыли землю обетованную? Стать теми самыми Секкерами, о которых все так тревожатся и в которых Миранда, по правде, не верит. Всю дорогу до города она проводит, каталогизируя во внутренних системах, что именно можно было бы сделать, — выстраивая пищевые сети и перечисляя потенциальных видоспецифичных паразитов, которых они могли бы спроектировать или приспособить из имеющегося запаса. Жуки, паразитирующие на жуках, паразитирующих на жуках, — до самого низа.

А потом она проходит через центр города мимо Дома Совета, и там Пол — как раз в тот миг, когда его сбивает с ног прикладом ополченец.

Она застывает, и разрыв между её мыслями и её глазами на миг её парализует. Ополченцев там целая дюжина. Позади них на земле валяется что-то отброшенное. Это картина в раме — рисовая бумага холста изодрана. Она узнаёт: та самая, что написал Пол и что приглянулась какому-то прежнему Совету и была повешена там. Один из его абстрактных, ярких хороводов форм и красок, что будят чувства. Вот только теперь этих чувств никто не хочет. Никому не нужно его искусство.

Пол протестует, но всё, что он может, — издавать эти ухающие звуки. Он не умеет складывать слова. Всякий, кто его знает, это знает. Он не слабоумный, просто немой — ровно настолько немой, насколько выразительны его тело, руки, лицо и искусство. Миранда знает, что тому есть причина, какую на Приземлении никто и вообразить бы не смог, но людям всегда хватало знать его как немого чудака-художника. Странного человека, что красит рубахи в диковинные цвета и носит наколки, которые накалывает сам. Что водит своих вечно занятых детей трудолюбивой ватагой, кочующей вокруг него, пока он устанавливает свой холст. Чужака с дальних ферм, но человека, которого люди знают, потому что не заметить его невозможно. Пёстрого, безобидного шута.

Теперь он на земле, с яркой медной кровью на губах, руки вскинуты — не защищаясь, а молотя по нападающему. Его дети здесь, роятся вокруг ополчения, пинаются, хватают, даже карабкаются. Их отшвыривают, кое-кого из них бьют по лицу, а другие уже подхватывают палки. На всех их лицах одна и та же пустота. Дело выходит из-под контроля, и весьма. Миранда мигом видит, как отпрыски Пола, что на деле — часть Пола, кинутся его защищать, вовсе не думая о своём прикрытии здесь, в городе, а это может выйти боком всем причастным, и в первую очередь самому Полу. Когда восемь детей дерутся, как безупречно слаженная стая, чтобы перерезать глотку ополченцу средь бела дня, кончится это и вправду очень худо.

Она бросается вперёд, размахивая руками, крича:

— Оставьте его! Он нездоров! Он не понимает! — Разыгрывая эту карту в надежде, что она переиначит то, как они видят Пола, — хотя это и не обязательно послужит таким уж щитом. Она делает себя средоточием внимания, в чём и была вторая цель всего этого крика. Но тут прикладом крепко достаётся по челюсти уже ей самой, и в следующий миг она обнаруживает, что сидит на земле.

И все смотрят на неё. Все. Ополчение, горожане, даже беженцы с дальних ферм, что пришли за скудной подачкой. У всех на лицах в этот миг написано, что они её не знают. Что она — не своя. Если уж на то пошло, у прочих беженцев на лицах это написано громче всего, потому что, если это она, — значит, не они. Ведь лучший способ сделаться одним из «нас» — найти кого-то, кто больше «они», чем ты, и всыпать ему.

Мужчина, что её ударил, на самом деле этого не хотел, понимает она. Инстинкт, рефлекс — и вот у его ног полуоглушённая женщина. Может, он уже и сам думал, что дело зашло слишком далеко. Они просто выбрасывали картину, а потом этот ухающий безумец, размахивая руками, кинулся к ним, и вот он уже наполовину сломал челюсть женщине, о присутствии которой даже не подозревал.

Миранда закрепляет впечатление, выплюнув зуб и стерев кровь с лица. Зуб отрастёт заново, хотя этой маленькой анахроничной подробностью она с ними по понятным причинам не делится.

В миг затишья, что этим себе выигрывает, она помогает Полу подняться на ноги, а дети защитно сгрудились вокруг них. У одного из мальцов нож, и она смещается, чтобы заслонить его от чужих глаз. Сейчас никому не надо видеть угрюмую девчушку с выкидным ножом.

Она в городе больше года. Люди её знают. Она учила их детей. Она чувствует, как ткань этой напускной жизни натягивается — тонкая, как папиросная бумага, ничего, чему доверишь свой вес. Но, может, как раз довольно — на сей раз, в последний раз.

Пол поднялся. Он бросает страдальческий взгляд на загубленное искусство, но уж кому-кому, а ему следовало бы понимать, что искусство преходяще. Она уводит его прочь, обратно к «Починочной». Она не стоит там и не кричит всем этим людям о том, как только что всю дорогу до города думала о том, что обязана им помочь и спасти их. Она не возвращается к тому внутреннему спору — на случай, если боль и гнев качнули те весы. Она по-прежнему не знает, как поступить правильно.