В ту ночь в Доме Совета большое собрание. Зал набит битком, и, поскольку и дядя Молдер, и отец Лифф в этом году оба в Совете, вся семья в итоге оказывается там. Отец Лифф считает, что оставлять жену и дочь одних небезопасно. Если кто-нибудь придёт, пусть уж лучше уводит скотину, а не позволяет себе большего. И, разумеется, никто не говорит этого Лифф напрямую. Но ей теперь двадцать шесть — достаточно взрослая, чтобы читать между строк и подслушивать у дверей. Скотину никто не крадёт, потому что Гарм и другие остроспинки разгуливают по ферме на воле и чужаков не жалуют, но мысль всё равно висит в воздухе: а вдруг кто-нибудь всё же. Что они могут заявиться в достаточном числе и с достаточной злобой, чтобы клыки остроспинок их не отпугнули. Что они там, снаружи. В холмах. В лесу. В тенях. Среди нас.

Глашатай Совета — старый Аркелли, чья борода железно-седая, коротко подстрижена на подбородке и косматится на бакенбардах. У многих мужчин теперь такая же стрижка — странное единообразие. И у дяди Молдера тоже — Лифф думала, что это просто такая у него борода, пока не видит этот же фасон, отражённый по всей толпе внутри Дома Совета. У отца борода всё та же кустистая лохматина, что и всегда, но теперь из-за этого он выглядит иначе — и неуютно оттого. Потому что Лифф понимает, не нуждаясь в объяснении почему, что выглядеть иначе — нехорошо.

У Аркелли заготовлена целая речь, а остальной Совет сидит по обе стороны от него, кивает и напускает на себя суровость. Хранилища Приземления пусты. Грядущий урожай будет насущно важен. Все дети нужны, чтобы топтать жуков и выкорчёвывать их личинок, дабы не допустить никаких потерь.

Дядя Молдер подаёт голос:

— И личинок в этом году будет много, повыкорчёвывать придётся немало. Уйма всякой мошки, которую топтать. — Лифф уже достаточно взрослая, чтобы понять и то, что имеет он в виду не одно лишь это.

Аркелли бросает на Молдера взгляд, и она обнаруживает, что и этот взгляд ей понятен. Потому что Аркелли стар, а Глашатаем бываешь два года, и кому-то придётся ступить в его сношенные башмаки. Обыкновенно это был бы другой старик, а иногда старуха, но в толпе есть некое настроение, которое словно говорит, что дрожащим и морщинистым рукам город доверять больше не может. Аркелли это считывает и — хотя с приходом Послегрозья он всё равно оставляет пост — тянет против течения, как человек, плывущий вверх по реке. Строит из себя твердокаменного, хотя так очевидно ломок. — Мы и штрафы для скопидомов повышаем, — объявляет он всем. Придавая голосу жёсткости, а глазам — обвиняющего блеска. — Раньше можно было отделаться щелчком по носу, но с такими урожаями, что у нас были, спускать это больше нельзя. Ступайте и разнесите весть: всякий, кого уличат в том, что зажимает от города про свои погреба и брюхо, поплатится конфискацией добра и скота — и не только того, что было припрятано. Мы не можем содержать тех, кто не желает вносить вклад в общее благо. И если когда-нибудь дойдёт до того, что нам придётся решать, кому выделить выручку из общественных запасов, — уж будьте уверены, мы попомним. — Одобрительный ропот собравшихся там добрых, достойных людей. И это ещё одно откровение для Лифф, которая понимает, что все они пришли сюда показать, что они добрые и достойные. А те, кто снаружи и слышит всё из вторых и третьих уст, потому что не пришёл достаточно быстро, чтобы протиснуться за дверь и оказаться внутри, — те, может, не такие уж добрые и достойные. А те, кто не проделал путь с дальних ферм или не явился по какой иной причине, — те, может, вовсе не добрые и не достойные.

Затем Глашатай даёт слово Пардо Аллейну, который-таки проделал путь с одной из дальних ферм и рассказывает, как лишился скота и запасов из-за шайки грабителей в масках, что пришли с ружьями. Как он с семьёй забаррикадировался в доме, а его свиней-остроспинок всех перестреляли. Это не впервой. И повторится снова. Что Совет намерен с этим делать?

— Секкеры, — говорит кто-то в толпе, и это как в одной из выдуманных волшебных историй из книги Лифф — то, как слово вдруг оказывается по всему залу. В каждой голове и на каждых устах, так что Аркелли приходится стучать посохом об пол, требуя тишины.

— У нас есть патрули, — говорит он. — Ополчение вышло с ружьями. Мы ищем их стоянки и найдём их. Но урожай на подходе, и на него понадобятся все руки. Каждый мужчина с ружьём — это один недостающий в поле. Нам нужно соблюсти равновесие. — Это здравый смысл, но, когда тебя прижали к стене, у здравого смысла есть свойство звучать слабо.

Дядя Молдер снова встревает, не в свой черёд, силой пробиваясь в разговор.

— Надо задаться вопросом, откуда они знают, куда бить, — говорит он. — В смысле, какие из наших ферм уязвимы. Мы ведь все знаем, а? — Глаза шныряют по залу, точно мухи. Лифф его, честно говоря, ненавидит. Он родня, но он спорит с её отцом и мастак расписывать доброе рабочее рвение, ни дня толком не отработав. И вот он тут, треплет языком, метя в следующие Глашатаи. Он бы что угодно сказал. Лифф это видит. Почему больше никто не видит? Но на Молдера никто не смотрит. Все смотрят на своих соседей — или на соседей своих соседей. Потому что он имеет в виду шпионов. Он имеет в виду людей, которых Секкеры засылают в город, чтобы планировать свои налёты и нападения. Хотя Лифф вообще ни о каких нападениях не слыхала до последних двух неурожайных лет. Она гадает, скажет ли что-нибудь отец, ведь дома он всегда скор осадить Молдера, когда дядя заводит такие речи. Но он молчит, и она понимает, что он тоже боится — как бы все эти подозрительные взгляды не обратились на него. Может, теперь он и дома ничего не станет возражать.

— Это Стражи!

Все умолкают.

Лифф слишком мала ростом, чтобы разглядеть, кто это сказал. Кто-то у задней стены, кто-то в дверях. Тощая рука машет в воздухе. Надтреснутый женский голос. Да и сама женщина надтреснутая. Протискивается в зал острыми локтями — это вдова Блиск, что старше Аркелли и перебралась со своей фермы в прошлом году, после того как Совет решил, что вести хозяйство ей больше не под силу. С тех пор она — городская докука, потому что ум у неё соскочил с одной из петель, как говорится, и всё время криво болтается.

— Стражи! — кричит она теперь, пока люди пытаются выпихнуть её вон. — Спустились за то, что мы сделали! За то, что мы сделали с ними! Поминовения всегда мало!

Лифф хочется тут же вскочить, найти что-нибудь, на что встать, и потребовать, чтобы люди сказали ей, кто такие Стражи и что за столь ужасное случилось, но встать не на что, и она знает, что никто ей не скажет. Просто свалят её в одну кучу с вдовой Блиск — надтреснутой, с одной сорванной петлёй. От невежества и бессилия ей хочется завизжать.

Все заняты либо выдворением вдовы Блиск, либо показным неслушанием того, что она пытается сказать. Все, кроме Лифф — и, когда она обводит зал взглядом, ещё одного человека, с чьими глазами она встречается.

Миранды, школьной учительницы, втиснутой в угол. Её выражение так громко вопиёт об инаковости на взгляд Лифф, что она диву даётся, как оно не заглушает жалоб вдовы. Точно громоотвод, что попросту ждёт грозы. Но её лицо начисто лишено той тени, что легла на лица прочих взрослых при упоминании Стражей. Тени, которая, по разумению Лифф, есть вина.

Она гадает, вправду ли Миранда — всего лишь молодая женщина, пришедшая с одной из многих-многих прогоревших дальних ферм. В конце концов, город кишит людьми ровно с той же печальной историей. Или же она что-то иное? Что-то опасно инаковое. Но из всех учителей, что были у Лифф, Миранда — единственная, кто ей понравился, единственная, кто научил её чему-то интересному. И, может, теперь она сумеет научить Лифф тому, чего не желает никто из прочих взрослых.

Школа, конечно, не работает, потому что лето и есть дела, которые нужно делать, как бы малы ни были твои руки. Лифф бо́льшую часть времени привязана к ферме, топчет жуков размером с кулак, что спускаются от кромки леса в поисках обеда. Они горбатые, ходят на высоких ногах и жутко проворны. Иногда одного притопа мало. Гарм, Хеггати и поросята шастают по подворью, выкапывая личинок. Лифф заглядывает в хранилище, и там, по сути, ничего нет для любого жука, которому посчастливится избежать притопа. Она не может припомнить такого года, но вот уже какое-то время каждый урожай скуднее предыдущего, и им больше нечем подстраховаться.

Бо́льшую часть остального времени она в дозоре с детьми с пяти других соседних ферм. Они по очереди ходят то на одно поле, то на другое и тычут между рядами кукурузы в поисках всё той же вездесущей насекомой братии — чуть иного размера и формы, отмечает Лифф, но её открытие никого не занимает. Все растения обглоданы. И без того скудный урожай выедается. Хикори Гембел говорит, что леса умирают и жуки все повылезали бродить, потому что в привычных местах им есть нечего. Все твердят ему, что леса слишком велики, чтобы умереть, но Лифф молчит. Ночами она может выглянуть в окно и увидеть, что больше половины деревьев сбросили всю хвою и стоят голыми ветвями да стволами, показывая проблеск белой древесины там, где отслоилась кора. Потом она перестаёт смотреть, чтобы луна не осветила её глаза до самой пещеры Ведьмы, о которой она знает, что та там, наверху; о которой все знают, что она там, наверху, только никто из взрослых в этом не признается. До неё доходят слухи, от того ребёнка или другого, что господин такой-то тайком ходил навестить Ведьму, потому что жена ему не покорялась, или что госпожа сама-знаешь-кто ходила, потому что хотела ребёнка — или не хотела того, что был у неё в животе. Или что можно было выпросить оберег, чтобы отвадить Секкеров. Или что Секкеры — это фамильяры Ведьмы, животные, обращённые в человеческий облик, которых она посылает творить её волю тёмными ночами. Что кто-то видел на дороге ночью нечто, что двигалось не как свинья, не как человек и не как что-либо ведомое. Что какой-то ребёнок проснулся с криком про паука размером с голову. И другие происшествия.

А вскоре после этого ломается трактор, и отцу нужны детали или, того лучше, умелая помощь. Это старинный механизм, чиненный столько раз, что ни одной изначальной его части уже не осталось. Одно из немногих исправных моторных средств во всём Приземлении — вернее, было им, пока не сломалось. Лифф встревает, говоря, что друг её учительницы в городе — добрый мастер с машинами, и если кто и может его починить, так это он. Отец сперва хмуро глядит на неё, а потом на лицо его мельком набегает новое выражение: вороватое, несчастное, глаза мечутся в поисках чего-то. Он высматривает, нет ли поблизости дяди Молдера, понимает она. Хотя дядя Молдер ещё тем утром ушёл пешком в город, чтобы засесть в Рисовом доме со своими советскими дружками и потолковать о государственных делах. Вздрагивание в отце теперь непроизвольно — днём и ночью, в грозу и в вёдро.

Он кое-как царапает список деталей и описание того, что стряслось с машиной. Буквы у него ужасные, а орфография и того хуже; и хорошо, что Лифф будет рядом переводить, честное слово. С этим в руке и с обещанием еды или работы в уплату, которого, как она знает, они едва могут себе позволить, она бежит в город.

Миранда и вправду там, в «Починочной Фабиана», что почти идеально. И не только она с Фабианом. Его сестра снаружи, чистит ружьё с той устрашающей задиристостью, из-за которой большинство мужчин в городе держатся от неё подальше. Внутри — другой друг Миранды, художник с буйными волнистыми волосами и наколками на руках. Он пишет за своим сколоченным на скорую руку мольбертом и смотрит на страховидную сестру Фабиана, но клякса пигментов на его доске нисколько не похожа на человеческую фигуру. С ним всё его семейство — Лифф не знает, что сталось с матерью, но у художника уйма детей, и они вечно заняты чем-нибудь усердным. Некоторые помогают Фабиану с другим сломанным трактором, подают ему инструменты и занятными способами прилаживают друг к другу свободные куски металла. Другие по очереди что-то черкают на клочке бумаги — цифры и буквы в бессмысленных сочетаниях, от которых, впрочем, будто веет уроками математики, которым учила её Миранда.

Она объясняет Фабиану — вернее, его ногам, потому что сам он под трактором, — что нужно сделать её отцу, и его приглушённый, но бодрый голос сообщает ей, что он вот-вот закончит, а потом прогуляется с ней и со своим ящиком инструментов и посмотрит. И, исполнив поручение, она остаётся в единоличном распоряжении Миранды.

Она медлит, и женщина ждёт, потому что Лифф совершенно очевидно вот-вот что-то скажет. Только это такая большая штука, такая непростая штука — она понимает, даже в свои годы, — что сказать её трудно. Это та штука, о которой никто не говорит, по крайней мере в пределах слышимости Лифф.

Впрочем, больше никто не слушает, разве что кто-то из хлопотливого клана Пола, и потому она выдавливает это из себя.

— Я хочу, чтобы вы меня кое-чему научили, — говорит она, стараясь звучать как можно взрослее. — Это же ваша работа, да?

Миранда пожимает плечами.

— Прямо сейчас моя работа — всё, за что удаётся раздобыть еду, Лифф. Я по большей части кормлюсь при ремонтном деле Фабиана. Но кое-кто из тех, кто в городе устроен получше, может выкроить малую толику, чтобы их детям давали дополнительные уроки. А помимо этого — я умею убирать и штопать, да и сама кое-что смыслю в машинах и электричестве. На худой конец, я всегда могу притоптать жука. Но чему ты хочешь научиться? Не думаю, что у нас есть время на полноценный урок.

Лифф наклоняется ближе.

— О Стражах, — говорит она. — Мне никто не хочет рассказать. Только вдова…

— Она и правда сказала, да. — Лицо Миранды тщательно неподвижно. — Так что, тебе никто не рассказывал, Лифф? О том, кто такие Стражи?

Лифф мотает головой, наклоняясь ещё ближе, чувствуя, как внутри копошится червячок волнения: она вот-вот узнает Большую Взрослую Тайну.

Но Миранда морщится.

— Лифф, на нашей ферме об этом никто не говорил. Так что я не знаю. — Она произносит это тихо, и Лифф понимает, что ей сейчас вручили власть, вздумай она ею воспользоваться. Потому что Все Знают, кто такие Стражи. Или, по крайней мере, никто никогда не признался бы, что не знает, кто они. Пойди она к дяде Молдеру и скажи ему, что на окраине Приземления есть дом, где люди не знают о Стражах, — он бы ухмыльнулся ей и потрепал по волосам. А потом, может, он и кто-нибудь из ополчения пришли бы да задали пару жёстких вопросов о том, с какой же именно фермы явились Миранда и остальные — где эта общая монета не в ходу.

Лифф чуть было — но всё же не — задаёт эти вопросы сама. Потому что много ли она, по правде, знает о том, кто такая Миранда и где та жила, прежде чем прибиться к городу вместе со своими друзьями с той дальней фермы, откуда они на самом деле пришли? И разве не были они все малость странными, эти её друзья? Ну да, умелые, полезные, но чудны́е. Иные. Чужаки. Всё это было властью в руках Лифф — властью, которой она не хотела и которую вернула бы, если б могла.

— Почему бы тебе не рассказать мне, что ты о них знаешь, — осторожно говорит Миранда, — а я расскажу тебе, и, может, мы что-нибудь да придумаем?

Лифф косится в сторону Фабиана, но тот всё ещё гремит чем-то под трактором, и потому она кивает.

— Я думаю, Секкеров засылают Стражи. Думаю, так считают мои родители. — Она не то чтобы прямо слышала, как они говорили именно это за закрытыми дверями, но близко к тому.

— А Секкеры — это…?

— Плохие люди. Люди не из здешних мест.

— Тогда откуда же? — спрашивает Миранда, которая не из здешних мест, а затем, как раз когда Лифф пригвождена её взглядом и ждёт ужасного откровения: — Я думаю, слово идёт от «Второй», или, может, «Вторичный». Вроде как «Вторичная колония». Ты когда-нибудь слышала, чтобы кто-то так говорил?

Лифф мотает головой, и напряжение странным образом спадает, потому что, хотя Миранда явно сознаёт, что ей надо быть осмотрительной, она столь же явно не Секкер — по крайней мере, в собственных глазах.

— Некоторые дети говорят, что их посылает Ведьма, — говорит Лифф, нарочито отгораживаясь от этого мнения на случай, если оно глупое.

— Ведьма? — повторяет за ней Миранда.

— Которая живёт наверху, в холмах. Все знают. — Вот только Миранда, судя по всему, не знает. — Она обращает животных в людей и посылает их разорять фермы и красть.

— Животных в людей, — говорит Миранда, снова эхом, но иным тоном, будто ведьмы — явная выдумка, а вот мысль об обращённых животных отчего-то более правдоподобна.

— Так говорят, — оговаривается Лифф, не уверенная, насколько пренебрежительной теперь быть. — Из-за нападений. И из-за того, что Секкеров, которые их творят, никто не может найти.

— Я кое-что скажу, как твоя учительница, — говорит Миранда. Звучит это у неё тяжело; значит, ничего хорошего. — Ты не могла не заметить, до чего сейчас всем всего не хватает — еды, одежды. Урожаи, плодовитость скота.

Лифф кивает.

— Когда люди доходят до отчаяния, Лифф, — говорит ей Миранда, — они творят отчаянные вещи. И если бы ты голодала, а на соседней ферме была еда, и все верили бы в какую-то другую группу вражеских людей где-то там, — разве не легко было бы повязать шарф, накинуть капюшон и наведаться в гости, чтобы взять то, что тебе нужно?

Лифф таращится на неё.

Миранда пожимает плечами.

— Прости. Это история не так хороша, как про ведьму и животных. Но жизнь иногда такая.

— Ведьма есть, — говорит ей Лифф. — У неё две птицы, как в моей книге. Вы их видели… — Хмурясь, потому что вдруг не уверена, что Миранда и вправду их видела. Было это на самом деле или во сне? — Они обращаются в людей. — А вот это уж наверняка был просто сон. — Она Страж, — решает она вдруг. Что ещё делала Ведьма там, наверху, если не сторожила? — Она посылает Секкеров нападать на людей. Потому что она ведьма.

Миранда, всегдашняя поборница разума, вздыхает.

— Лифф, у меня есть теория насчёт Стражей. Ты не могла не заметить, на Поминовении — или даже иногда, когда просто произносят это слово, — люди смотрят вверх. Вверх, в небеса.

— Проверить, не сторожат ли за ними.

— Ну да, вообще-то. Именно так. Потому что там наверху и правда что-то есть. Ты сама это видела. Движущуюся звезду в твоём небе. Корабль, на котором прибыл твой предок, чтобы основать эту — нашу — колонию. Корабль Хеореста Холта.

— Дедов корабль, — соглашается Лифф, замечая, как морщится лоб Миранды, но ожидаемого спора не следует.

— А что, если на корабле всё ещё есть люди? — спрашивает её Миранда.

Лифф застывает. Это совершенно новая мысль. Потому что люди говорят «корабль», но это же просто движущаяся точка света в небе. Это не как гниющие остовы, опрокинутые у отметки прилива, с тех времён, когда люди ещё ходили в море рыбачить, и даже не как лодки-плоскодонки, которыми до сих пор пользуются на реке. На чём-то таком нельзя находиться. Вот только Дед на нём находился, там, в самом начале, вместе с остальными Основателями. Это был корабль, что привёз людей с Земли, давным-давно, из великой дали. А потом люди покинули его и спустились на Имир и основали Приземление. Вот откуда всё пошло. Разворачиваясь с неумолимой логикой из той точки, как сложное математическое уравнение, — до самой этой точки и этого разговора между Лифф и Мирандой. Но что, если корабль покинули не все? Что, если кто-то всё ещё там, наверху, смотрит вниз, Сторожит…

Одной ночью вскоре после этого они стучатся в ставни её окна. С чувством, будто в любой миг может обнаружиться, что всё это сон, она снимает засов и открывает щеколды, осторожно, чтобы не издать ни звука и никого не разбудить. Или не разбудить себя. Ожидая увидеть — что? Своего давно умершего деда? Лес, что некогда был, а умирает с той поры, когда её ещё и на свете не было? Ведьму? Или, может, ту другую штуку, что она порой чувствует. Большую, голодную штуку, что выползла со страниц её книги. Будто она может заглянуть за те выбеленные стволы и увидеть, как её спина движется на фоне горизонта, вышиной с дом. Зубы её как белые ножи; глаза красные. Изгиб её хребта — точь-в-точь как подъём и спуск самих холмов. И это и есть холмы, чувствует она. Оно внутри них и часть их, оно рыщет у края её сознания, когда она проваливается в дрёму.

Но вместо этого там, снаружи, они — две большие чёрные птицы, каких на Имире не водится. Достаточно рослые, чтобы достать ей почти до пояса, если бы впрыгнули к ней в комнату и встали там на полу, — что они и делают.

Она пятится к кровати, забирается на неё, будто это хоть чем-то поможет. Таращится на них ровно так же, как они таращатся на неё, — сперва одним глазом, потом другим. Они никогда не замирают, головы беспрестанно мечутся туда-сюда или прихорашивают перья. Они расхаживают взад-вперёд, выпятив грудь, как ополченцы.

— Вас прислала Ведьма, — шепчет она. — Вы её фамильяры.

— Ведьма, — повторяет одна, а другая говорит:

— Фамильяры. — Их голоса — просто карканье, в котором слова путаются и коверкаются, но она способна их понять.

— Вы можете обращаться в людей, — говорит она. Они бормочут себе в перья и совещаются скрипучими голосами, а потом она знает, что могут, потому что они это делают. Мужчина и женщина в тёмных пальто, неуклюжие в новой коже. Обмениваются почти смущёнными взглядами, будто быть полностью одетым — всё равно что нагим, ощипанным дочиста.

— Что вам нужно? — спрашивает она их. Ей одновременно и страшно, и спокойно. Всё происходящее так очевидно невозможно, что страх остался позади: он метнулся было на неё — и обнаружил, что она уже перебралась на территорию совершенно сюрреалистического. Две несуществующие птицы из книжки сказок влетели к ней в окно и обратились в этих остролицых, черноглазых людей. Она всё ещё различает птицу под кожей их лиц — резкие движения, беспокойство рук, что теребят их одеяния. Мужчина — Гетли, вспоминает она — сидит на корточках, колени к подбородку, обхватив руками голени. Его сестра — Готи.

— Мы разыскиваем людей, — говорит ей Готи.

— Зачем? — спрашивает Лифф, и Готи не знает. На лице женщины нет ни малейшей крупицы понимания. Она даже вопроса не понимает.

— Та, что нас послала, они нужны ей срочно, чтобы завершить её труд, — восполняет за неё Гетли. — Может, ты их видела. Это были бы чужаки. Хотя они старались бы сойти за своих. Настолько, что вот эта, — тычок локтем в бок ноги Готи, отчего та оседает в такую же позу «колени к подбородку», — не может их найти. Под листьями и под корой, под стрехами и камнями и в пустотах кровель, и их подражание вам достаточно хорошо, чтобы они были для нас потеряны. — Целый грохочущий камнепад слов, на которые Лифф лишь моргает.

— Вы не можете их найти?

— Она не может, — подтверждает Гетли, кивнув на Готи так, будто пытается заколоть её носом.

— А вы?

— Это не то, чем занимаюсь я. Я — исполнительная функция. — Слова, которых Лифф не знает.

— Я не стану помогать вам обидеть мою подругу. — Вместо того чтобы понимать, она отступает к тому, чтобы защищать, — для чего ей на самом деле и не нужно знать, что происходит.

— Приди повидать Её Саму, — пожав плечами, предлагает Гетли. — Она всё объяснит.

— Всё, что захочет объяснить, и ни словом больше — по опыту, — с горечью говорит Готи, пожимая плечами и запахивая на себе пальто, будто ей холодно, и всё это по-прежнему сидя на корточках.

— Да, но раз уж ты это сказала, с чего бы ей теперь хотеть прийти? — говорит Гетли с очередным тычком носа.

— Почему я? — спрашивает их Лифф, прежде чем они успевают скатиться в перебранку, что так очевидно висит между ними.

Готи моргает.

— Потому что мы тебя знаем. Мы тебя встретили. Ты для нас существуешь. Ты знакома.

— Это был просто сон. — Ровно так же, как и это — всего лишь сон, и у Лифф кружится голова от всей этой рекурсии. Ещё немного такого — и она никогда не будет знать наверняка, бодрствует она или нет. — Но почему я? — повторяет она, а они лишь таращатся на неё во все глаза. Она слышит, как кто-то шевелится в доме, — понимает, что говорила слишком громко.

— Приди к Ней Самой, — говорит ей Гетли. — Ей нужна твоя помощь.

Она Страж? Она с корабля Деда? Объяснило бы это, почему Лифф видела, как старый капитан Холт уходил в лес, — если она и впрямь это видела. И знала бы Ведьма, отчего урожаи так скудны, а земля так бесплодна, когда во времена Деда всё было таким зелёным и обильным?

Она знает, что выбора у неё, по сути, нет, — если она хочет ответов. Хотя детям, которые уходят в лес искать ведьм, в её книге редко приходится легко.

Она кивает — не более того, — и вот уже эти двое прыгнули на подоконник, сперва одна, потом другой, выталкивая наружу свои угловатые человеческие тела. Вновь птицы, они улетают, чёрные крылья на фоне чёрного неба, так что она может следить за ними, лишь видя, где нет звёзд. Потом их нет, и, может, их и не было вовсе.

Входит мать, злится на неё, велит перестать разговаривать с собой и спать. Закрывает ставни и снова запирает их на засов после нервного взгляда наружу. Хотя то, о чём тревожится её мать, так уж очень буднично в сравнении с тем, что на самом деле там, снаружи.