Периоха-20

Это был год 3569-й от сотворения мира Иеговой, или год 2920-й по исчислению приверженцев дикой богини Кали, или год земли и свиньи 37-го цикла по исчислению не поддающихся счету китайцев…

546 лет назад началась эра великого Набонассара, 341 год — ещё более великого Будды, всего 109 лет — величайшего из великих, Селевка Никатора, основателя династии Селевкидов…

Минуло ровным счётом 574 года с тех пор, как греки отметили первую Олимпиаду, имена победителей в коей не дошли до далёких потомков…

Чуть раньше, 623 года назад, финикияне основали в Африке Новый город, который впоследствии станет известен всему миру под гордым именем — Карфаген…

Чуть позже, 552 года назад, легендарные братья заложили на берегу Тибра стены другого града, коему суждено будет своим звучным именем — Рим — изменить ход истории величайшего из континентов…

Пройдёт 202 года, и в городишке Вифлееме, ничтожном и никому не ведомом, родится человек, какой положит начало новой эпохе и новому исчислению. Но, скорей всего, он родится тремя годами раньше…

Это двадцатый и последний год нашего повествования…

Этот год оказался годом торжества и гибели маленького человека.

В Африке завершилось великое противостояние Рима и Карфагена. Публий Корнелий Сципион-младший в битве при Заме нанёс поражение Ганнибалу. Карфагеняне запросили мира, Рим ответил согласием. По условиям мирного договора Карфаген отказался от Иберии, Сицилии, Сардинии, выдал Риму боевые корабли, слонов и всех перебежчиков, обязался уплатить громадную контрибуцию. Но это ещё была не трагедия — трагедия была впереди: трагедия Ганнибала, трагедия Карфагена, трагедия города, трагедия человека…

Хань-ван напал на Сян Юя, потерпел поражение, но подступился вновь. Имея подавляющее превосходство, Хань-ван одержал верх. Сян Юй вырвался из окружения с горсткой солдат, бежал, но был настигнут и пал в бою. Хань-ван объявил себя императором Гаоцзу и основал династию Хань…

В Азии Антиох III Великий вторгся в Южную Сирию…

Филипп V Македонский успешно воевал в проливах. Этолийцы обратились к Риму за помощью, но римский сенат отказал. Зато войну Филиппу объявил сильный флотом Родос…

20.1

Время властно даже над величайшими из великих. Что уж твердить о его, времени несправедливости, когда речь заходит о людях ничтожных. Впрочем, конец его, времени равен что для величайшего из повелителей, что для ничтожнейшего из подданных.

Конец один — смерть. А смерть — она обыкновенно жалка, даже порою в величии. Многие ли сумели уйти достойно, с радостным криком, вписав славное имя в память потомков иль даже не вписав, но хотя б не покрыв позором?

Кажется, многие. Но только кажется, ибо именно об этих, ушедших достойно, слагаема нравственная история человечества. На деле далеко не каждого из великих хватало даже на то, чтоб закрыться под ударами предательских кинжалов плащом. Далеко не каждому судьба даровала счастье умереть в честном бою, не прибегнув к помощи яда. И уж совсем далеко не каждый мог верить хотя бы в то, что слёзы родных и соратников на его смертном одре искренни и честны, что они не бросятся немедленно после последнего срока разворовывать его казну или рвать на части империю[9K46].

А ведь сколькие не могли рассчитывать и на подобную смерть! Сколько подыхали под тяжестью в ликованье пирующих врагов, прощались с жалкой жизнью на плахе, несли свои черепа для тамерлановых пирамид. Сколько просто знали, что смерть их даже не будет отмечена, что их попросту свалят ещё не бездыханными в вонючую клоаку, на съедение милосердным падальщикам или бросят на острове Эскулапа.

Великая и жалкая — смерть одинаково ужасна, своей неотвратимостью и обыденностью, торжествующими и над ничтожеством и над величием, тем абсолютом, что выражает в них время, на мгновение вдруг замедляющее свой бесконечный бег и обрывающееся — о, несправедливость! — для одного-единственного, что мнил себя всем.

О, время, великое и ужасное! О, иронический оскал смерти…

Смерть учёного Эратосфена была обыденна. Однажды поутру он проснулся, как и всегда, на ложе, застеленном мягким пуховичком, и вдруг понял, что умирает. Странное ощущение — осознание приблизившейся вплотную смерти.

При том Эратосфен чувствовал себя великолепно. Сердце его билося ровно, дыхание было свежим, члены повиновались, голова была ясной до тихого звона. Отменное состояние, если учесть восьмидесятилетний возраст.

Да-да, великий Эратосфен, прозванный уже современниками Пентафлом, отметил восьмидесятилетний рубеж, более чем почтенный для своего времени, когда пятидесятилетние мужи почиталися старцами. Отметил без излишней помпезности, подняв чашу за собственное здоровье.

По взятии варварами Александрии кипучая культурная жизнь здесь замерла. Хотя жемчужина эллинистического мира почти не пострадала, а Мусейон с библиотекой захватчики вообще обошли стороной, вторжение стало погибельным для самого духа города, на протяжении целого века со снисхождением искушённого в искусствах сноба взиравшего на своих не столь утончённых соседей.

Граду Птолемеев сразу же дали понять, чего он теперь стоит. Назначенный регентом при малыше Птолемее Сосибий деньгами науки не обделял, но их состоянием не интересовался. И прежде старавшийся быть незаметным, теперь он напрочь засел в роскошных дворцах, окружил себя крепкою стражей и напоминал о своём существовании исключительно лишь указами о сборе налогов.

Египет больше не воевал, его не сотрясали восстания, он не отправлял блистательные посольства в Сирию иль Сиракузы, не приманивал энергичный люд со всего света перспективой сделать блестящую карьеру чиновника, генерала или механика. Египет притих, дожидаясь, чем же, в конце концов, окончится великая война, опалившая его рубежи семь лет назад. Вернее, притихла Александрия, ибо жизнь остального Египта во все времена отличалась размеренностью и неспешностью.

Люди, повидавшие жизнь, заставшие блестящие времена великолепного Филадельфа и удачливого Эвергета, с горечью отмечали, что жизнь сделалась совершенно иной и былое уже никогда, вероятно, и не вернётся. Средь них был и географ Эратосфен. Обласканный новым правителем, он, тем не менее, постепенно удалялся от дел, пока его должность не была перепоручена Аристофану из Византия, а отмеченному великими заслугами Пентафлу высочайше позволили заниматься делами по собственному усмотрению.

Он и занимался, бессуетно размышляя над тремя тайнами, что загадала ему прекрасная незнакомка, назвавшаяся сказочным именем — Леда. Теперь, когда умер Аполлоний с Родоса, успевший закончить свою «Аргонавтику», не с кем было и посоветоваться, и старик размышлял в одиночестве, неторопливо заполняя свитки папируса неровными строками слов, до последнего дня пытаясь найти решение неразрешимых задач. До последнего…

И вот он пришёл, этот последний день. Непонятно почему, но географ сразу это понял. Он немного полежал на примявшемся ложе, с удивлением и удовлетворением отмечая, что не тревожится приходом смерти, потом поднялся, привычно помахал руками, разминая затёкшее со сна тело. Он даже сходил в трапезную и съел лепёшку с крохотным кусочком сыра, выпил обыденную чару вина. Перебросившись парою слов с неким филологом, имени которого не знал, хотя тот полагал, что старик его имени просто не помнит, Эратосфен вернулся к себе. Тут его и посетила смерть. Коснулась чёрным покрывалом осунувшегося лица, улыбнулась ослепительно прекрасной улыбкой.

Если бы Эратосфен верил в рай, он наверняка б решил, что стоит перед его благородной хозяйкой, но вечный скептик мнил финалом своего бытия скучный Аид, потому-то и вообразил, что в последний миг существования Смерть одарила его прекраснейшим из лиц, что вручены ей Жизнью.

— Как ты прекрасна, Смерть! — пробормотал он.

— Спасибо, Эратосфен, на добром слове! — Леда деловито пощупала подёрнутый испариной лоб. — Вижу, твои дела совсем плохи.

— Чего уж… — Эратосфен не договорил: хорошего или плохого, потому что очнулся от грёз и вытянул из слабеющей памяти имя, чьё юное лицо он принял на лик прилетевшей смерти. — Прекрасная Леда! — пробормотал старец, делая попытку подняться.

Девушка помогла ему, — Эратосфен сел, — подала чашу вина, извлёкши её из ничто.

— Подкрепись, это хорошее вино. Оно вернёт себе силы.

Вино и впрямь оказалось чудодейственным. Необычное на вкус, оно словно влило в похолодевшие жилы свежую кровь. Эратосфен облизнулся, буквально на глазах оживился.

— Я, кажется, умираю! — довольно бодро объявил он.

Леда не прибегла к утешению, ответив просто:

— Я знаю. Твой срок подошёл. Но впрочем… — Улыбнувшись, она сделала многозначительную паузу. — Если хочешь, я могу устроить так, что ты будешь жить вечно.

Географ покачал головой.

— Нет, этого не случится. Смерть, она приходила ко мне.

— Какая ж она? — недоверчиво полюбопытствовала гостья.

— Громадная, в чёрном плаще — муж с пугающими глазами.

— Муж? — насторожилась Леда. — И давно он посещал тебя?

— Сегодня, перед твоим приходом.

Посвящённая усмехнулась.

— Следовало б предположить. Что он хотел?

Эратосфен хотел ответить, но дыхание прервалось: старик мучительно закашлялся. Леда мягко прикоснулась к впалой груди, отчего в умирающего влилась сила.

— Ничего, — отдышавшись, вымолвил Эратосфен. — Просто посмотрел на меня и ушёл.

— Это не смерть. Это человек, почти человек. Но он нередко предвещает смерть.

— Предвестник? Танат?

— Если он Танат, тогда я — Парка, ткущая нить судьбы. И в моей власти предложить тебе вечную жизнь.

В блеклых глазах Эратосфена плеснулось недоверие.

— Но ведь я не отгадал ни одной из твоих загадок.

— И что? Я разгадаю их за тебя! Я подарю тебе новый шанс. Одну жизнь, две, сколько захочешь. Ты будешь жить вечно.

— И я стану богом? — недоверчиво спросил Эратосфен.

— Почему бы и нет? Кто существует вечно, тот и считается богом. Разве не так?

Старик с трудом покачал лысой, словно яйцо, головой.

— Кого помнят, тот бог. Только он! Как Александр. Как Пифагор. Меня же уже давно позабыли. Если никому не нужен живой, кто станет интересоваться мёртвым, даже если тот оживёт?

— Тебя помнят и, поверь мне, будут помнить всегда. Я знаю!

— Спасибо тебе за доброе слово. Не стоит трудов. Я сделал не так уж много. Я сделал недостаточно, чтоб заслужить бессмертие. Вот если бы я открыл тайну происхождения богов, тайну всего мирозданья…

— Ты откроешь и это. Это возможно. Поверь, нет ничего невозможного.

— Нет, я слишком устал. Даже если ты вольёшь в меня новые силы. Я устал размышлять, устал искать истину. Наверно в этом и выражается усталость к самой жизни. Наверно?

Эратосфен заглянул в прекрасные ослепительно синие глаза гостьи, будто рассчитывал обрести в них ответ. Но та не знала ответа, ибо для каждого этот ответ свой. Каждый сам делал свой выбор. Потому-то она сказала, роняя тяжёлое слово, почти приговором:

— Наверно.

И тогда на Эратосфена сошла смерть. Сошла тихо, почти незаметно. Просто скользнула по замершему в ожидании лицу, задела сладкопевной косою сердце, уронила на ложе иссохшее тело. Проделала работу поспешно, словно опасаясь быть ухваченной, остановленной за костлявую руку. Но её не остановили, она была люба.

— Да будет так, — лишь тихо промолвила Леда. Лёгкой рукой она провела по старческому лицу, закрывая широко распахнутые глаза. Вздохнув, поднялась. Потом стремительно скользнула из комнаты и почти бегом бросилась прочь из комнаты — через коридоры и анфилады помещений — вон из Музейона.

Немногие прохожие, спешившие укрыться в домах от подступающей ночи, видели, как изящная невысокая женщина пересекла площадь и укрылась в густой тени частного строения, принадлежавшего, по слухам, временщику Сосибию. Женщина не стала входить внутрь, а осталась ждать, безмолвно стоя до тех пор, пока не скрипнула дверь и на пороге не появился громадный, едва различимый во тьме чёрный силуэт. Тогда женщина шагнула вперёд и негромко произнесла:

— Ну, здравствуй, Шеллаур! Сдаётся, ты уверовал, что раскрыл одну из моих тайн!

— Ловушка? — удивлённо бросил в ответ замерший от неожиданности Чёрный Человек.

Леда с ослепительной даже в ночи улыбкой утвердительно качнула головой.

— Ловушка…

20.2

В течение своей пятивековой летописной истории Рим не единожды подвергался нападениям врагов. К нему подступали этруски и вольски, сабиняне и галлы — враги, могущественные и не очень, штурмуя, осаждая или просто блокируя. Однажды подошёл и сам Ганнибал, но лишь погрозил, удалившись: прошли те времена, когда всерьёз можно было рассчитывать на овладение Вечным городом. Казалось, прошли. Увы, те времена наступили…

После сокрушительного поражения союзных сил в битве на подступах к Риму уцелевшие легионы укрылись за городскими стенами. Численность войска сократилась вдвое. Были почти полностью истреблены двенадцать диктаторских легионов. Начальник конницы Сципион растерял половину армии. Ганнибал понёс потери, но небольшие и, соединившись с братом Магоном, отступил в полном порядке. Нерон, ни сном, ни духом не ведавший о сражении, сохранил свои четыре легиона и приданный им союзный сброд. Всего под началом Фабия осталось около двухсот пятидесяти тысяч воинов, что предостаточно для надёжной защиты стен, но, увы, слишком много, чтобы выдержать осаду.

Город не сумел запастись продовольствием. Вся Северная Италия была захвачена варварами ещё до завершения уборочной страды: местный хлеб был недоступен для Рима. На Сицилии, в последние годы не раз выручавшей в трудные времена зерном и бычьим мясом, хозяйничали пираты. Надежда оставалась на богатые нивы Апулии и Кампании, но засушливое лето и припозднившиеся дожди сделали своё дело: хлеба выросли тощими, а потом их прибило падавшей с неба водой. Зерна собрали лишь две трети от обычного, а засыпать в государственные закрома сумели едва ли четверть.

Уже к концу года[9K47] в Город пришёл голод. Он подкрадывался неприметно с самой осени, пугая растущими ценами на печёный хлеб, зерно, оливки и мясо. Потом как-то сразу исчезли оливки, цены на масло взлетели до запредельных высот, а вкус мяса превратился в сладкое воспоминание. Скоро и хлеб сделался слишком дорог для тощего кошелька обывателя. Малоимущие квириты начали расставаться с рабами, каких попросту выгоняли за городские ворота. Рабы с проклятиями оставляли Город и попадали в радушные объятия вербовщиков Аландра.

Варвары ограбили обитателей Этрурии и Умбрии, фуражиры солнцеповязочников безнаказанно мародёрствовали в землях пиценов и сабинов, проникая даже и в Самниум. Магрок обобрал сиракузские нивы, пригнав в Тарквинии с сотню доверху набитых отборным зерном кораблей, так что армия чёрного Солнца провиантом не бедствовала, готовая прокормить не одну тысячу чужих голодных ртов.

Обильная трапеза и звонкое серебро становились теми аргументами, что убеждали рабов пополнить ряды захватчиков. В результате всего за месяц Аландру удалось привлечь на службу пять тысяч сильных мужчин, озлобленных против бывших хозяев, а в их лице и против самого Рима.

Когда римляне прознали про это, сенат запретил выпускать за ворота молодых рабов, позволяя покидать город лишь женщинам, старикам да детям. Рабов-мужчин, от которых отказывались владельцы, запирали в эргастулах и страшной Мамертинской тюрьме, где содержали впроголодь за общественный счёт. Когда же с продовольствием стало совсем худо, несчастных попросту морили до смерти голодом.

С голодом соперничал холод. Блокированные со всех сторон разъездами горожане лишились возможности добывать топливо для очагов в ближайших к Городу рощах. Богачи пускали на дрова некогда столь трепетно пестуемые сады, беднота тщилась согреться у стылых очагов, подкармливая огонь обломками жалкой утвари да разобранными перекрытиями кровель.

Затихла шумная городская жизнь. Обыватели старались как можно реже выходить на улицу, покидая дома лишь в случае крайней необходимости — обычно, чтоб получить из общественных амбаров причитавшуюся каждому меру зерна. Заснули, умерли крикливые рынки: торговать было нечем. Владельцы закрыли свои мастерские, работа кипела разве что в кузнях, где без устали ковали оружие.

Тоской и безысходностью веяло от замерших, обледенелых улиц, от беспомощными струйками поднимавшихся с крыш тощих дымков, от заткнутых тряпьём окон инсул. Тусклые лица людей, замедленные движения, безучастные взгляды… Даже форум, и тот притих: редкие зеваки толкались вокруг равнодушно взиравших на бедствие города статуй богов и победоносных предков, сбивались в небольшие кучки, судачившие об одном и том же — где раздобыть хлеба, найти дрова на обогрев насквозь промёрзших стен, кто б угостил стаканчиком неразведённого, обжигающего изголодавшееся брюхо вина.

Иногда заводили речь и о варварах, о том, как побороть обрушившуюся беду. Тогда вдруг начинали горячиться, спорить, по пустому размахивать кулаками, ибо до драки не доходило. Какой смысл отстаивать своё мнение дракой, когда это мнение никого не волнует!

Отцы города несколько раз пытались выправить ситуацию. Войска выходили за городские стены, рассыпались по опустошённым окрестностям в поисках пищи, фуража, дров. Но тут же объявлялись варвары, начинавшие сыпать своими неиссякаемыми стрелами. Каждый кусок пищи, каждое полено, каждая охапка сена оплачивалась горстью пролитой крови.

Во время второй вылазки варвары, по-видимому заблаговременно извещённые о планах римлян, устроили засаду и перебили пять тысяч квиритов. От правильного сражения они, как и прежде, уклонялись, рассчитывая единственно на стрельбу из луков и арбалетов. Всё это приводило в отчаяние, заставляло кричать, горячиться и размахивать кулаками. Впрочем, желающих побуянить на форуме изо дня в день становилось всё меньше и меньше.

Их было совсем немного, когда объявился странный человек. Он пришёл в сопровождении известного в городе жреца, того самого, что возвестил о покровительстве, что окажет городу Великая Матерь из Пессинунта. Незнакомец поднялся на трибуну и принялся говорить.

Поначалу словам его едва ли внимали. К этому времени Город достиг погибельного предела. Рабов в Риме почти не осталось. Тех, кого выпустили, отдались на милость варваров, многие тысячи подохли голодной смертью в подземных тюрьмах, иных отвезли умирать на остров Эскулапа. Дошло до того, что видные сенаторы вынуждены были сами стирать одежду, а их жены, обжигая непривычные к труду руки, на дымном огне готовить скудную пищу, ибо норму зерна сократили против осенней вчетверо, почти всех коней прирезали и съели, вместо масла доедали горчащие выжимки, а вино подменяли водой, чуть подкрашенной уксусом. Дошло до того, что матери бросали детей, а сыновья отказывали в куске хлеба отцам. Поговаривали даже о случаях людоедства, ибо утратила ценность людская жизнь и исчез страх пред осквернением уст плотью подобного себе. И, перестав заботиться о живых, никто уже не думал и о мёртвых, каких не хоронили, а просто бросали в Тибр, а то и в подмёрзшие клоаки, затаённо дышащие смрадом грядущих болезней.

Незнакомец повёл речь именно о них, о болезнях, медленно поглощающих город: о бездеянии, трусости и боязни грядущего. Говорил напористо и ярко, да и внешность имел примечательную, выделяясь и могучим сложением, и сильным, словно высеченным из твёрдого камня, лицом. Говорил, заставляя к себе прислушиваться. Толпа вокруг него постепенно росла. Наконец, подошли и отцы-сенаторы, с любопытством внимавшие словам незнакомца. Когда же тот кончил, сенатор Минуций пригласил оратора пройти с ним в курию. О чём там шла речь, неведомо, но на следующий день были вызваны влиятельнейшие сенаторы и первые из полководцев. Незнакомец, представившийся Цеком, говорил вновь, опровергая своё прозвище[9K48] столь разумными речами, что свойственны только зрящему истину, на что, кстати, намекал и его странный перстень из светло-серого металла с крупно вычеканенным, распахнутым во всю дозволенную ширь глазом.

На другой день город ожил. Объявили, что будет выдан тройной паёк. Вышедшие из казарм и отведённых на постои домов воины правили оружие. Громко ржали немногие уцелевшие кони. То там, то здесь можно было увидеть окружённого воинами генерала, а то и самого диктатора в сопровождении двух дюжин торжественно несущих фасции ликторов.

Высыпавший на улицы плебс говорил единственно об одном, что завтра будет дана решающая битва и что нашёлся, наконец, человек, который знает, как победить ненавистных варваров. Квинт Невий, примипил двадцатого легиона, не без удивления внимал этим речам. Слушал разгорячённое споры столько, сколько позволило время, потом отправился на Патрицианскую улицу, где квартировал бормоча под нос:

— Неужели они хотят сказать, что на свете есть полководец, знающий бранное дело лучше, чем Ганнибал!

Бравый центурион недаром помянул Ганнибала. По воле Фортуны он не только уцелел во всех многочисленных сражениях и стычках, что пришлись на его долю в последние пятнадцать лет, но и дослужился до видного чина, достигнув пика карьеры, о какой может только мечтать простолюдин без имени и без связей. Вот уже без малого восемь лет он числился примипилом своего легиона, обладавшим почётной привилегией участвовать в военных советах и первым высказывать мнение.

Под влиянием неудач, постигших римскую армию в последние годы, прежний ультрапатриот Невий разуверился в собственных генералах, зато стал горячим поклонником гения Ганнибала, тем более, что в текущей кампании двадцатый легион действовал в составе армии, подчинённой Пунийцу, и примипил имел возможность лично убедиться в толковости распоряжений одноглазого недруга Рима, в его искусстве манёвра, в той заботе, с какой Ганнибал относился к простому солдату. Ганнибал, в свою очередь, обратил внимание на расторопного центуриона и с вниманием относился к тому, особенно узнав, что это благодаря хитрой выдумке Невия Флакк некогда нанёс сокрушительное поражение капуанцам. Ганнибал даже предлагал Невию, — возможно не без тайной мысли подчеркнуть искренность своего союза с римлянами, — перейти к нему младшим стратегом, но примипил после раздумий отклонил это лестное предложение. Зато принял другое, сделавшись начальником личной охраны Ганнибала. С форума он как раз направлялся в просторный особняк одного из Эмилиев, чьё выморочное имущество отошло к Городу и использовалось для размещения важных гостей. Вот уже пять лет этот дом служил пристанищем Ганнибалу в те дни, когда он оказывался в Риме.

Великий и несчастный Рим… Он и впрямь ожил. На бледных лицах прохожих мелькали улыбки, наледь на мостовой под частыми ударами спешащих ног растрескалась и рассыпалась, даже дымы над крышами — и те вились весело, затейливыми спиралями. Многие из встречных приветствовали бравого, отмеченного почётными рубцами центуриона, признавая его звание по укороченной до середины бедра тунике. Невий отвечал короткими кивками: он не находил особых причин для ликования.

Однако и в особняке Эмилия тоже царило оживление. Преторианцы, — частью иберы, часть римляне, — рассевшись на бортиках имплювия, чинили снаряжение: одни точили мечи или острили копья, другие старательно, хотя и без должного умения штопали прорехи в плащах или укрепляли крученной проволокой пластины доспехов. Невия подчинённые приветствовали, дружно поднявшись. Тот отсалютовал выброшенной перед собою рукой и направился в атрий.

Ганнибал был не один. За столом сидели также его брат Магон, писец Силен и бритоголовый человек, в каком центурион сразу же признал жреца, знаменитого своим предсказанием о Великой Матери. Пуниец зыркнул на вошедшего единственным глазом, кивнул в сторону незанятого табурета. Невий с достоинством принял предложение, присев к столу. Силен, обернувшись, взял с подвешенной на стене полки килик и наполнил его из подёрнутого парком кратера. Центурион обхватил чашу обеими руками так, что она совсем исчезла в расплюснутых кряжистых пальцам, и принялся потягивать подогретое вино, прислушиваясь к разговору, прерванному его появлением и теперь возобновлённому.

— Так, говоришь, Туом, этот человек показался тебе странным? — спросил Ганнибал.

Бритоголовый жрец кивнул. Иссечённое шрамами лицо его свидетельствовало о превратностях прожитой жизни.

— Да. В нём чувствуется сила, представления о какой мы не имеем. Черты лица его порой вдруг начинают расплываться, меняя не выражение, но саму суть, с человеческой на ту, что не принадлежит человеку.

— Что же, он бог? — недоверчиво бросил вечный скептик Магон. — Быть может, сам Мелькарт явился помочь нам победить безбожных варваров, а Ганнибал?!

Младший брат захохотал, старший одарил его укоризненным взглядом. Но жрец повёл себя с достоинством, не обратив внимания на насмешку.

— Может быть, не знаю. Он чем-то напоминает мне другого человека, не менее странного и наделённого невиданной силой — того, что убедил меня отказаться от отшельничества и вернуться к служению людям. Тот человек приказал мне обратиться к римлянам с призывом доставить в город Матерь богов. Это он дал мне имя Туом.

— А как тебя звали прежде? — спросил Ганнибал.

Жрец пожал на это плечами.

— Не знаю. Вернее, не помню. Боги отняли у меня прошлое, не наделив и даром предвидеть будущее. Я ведаю лишь настоящее. В настоящем меня зовут Туом и мне определено служение людям, какие сражаются против варваров, поклоняющихся чёрному Солнцу.

— И этот человек, называющий себя Слепым, что он велел тебе? — полюбопытствовал по обыкновению старавшийся оставаться неприметным Силен.

В ответ Туом как-то странно посмотрел на историка, но ответил.

— Просто представить его людям. Остальное, сказал, он сделает сам.

— Он — знающий человек. Не знаю, насколько он разбирается в стратегии, но в его словах есть здравое зерно. Кстати, они чем-то схожи с теми, что передал нам в письме купец Келастис. Не находишь?

Магон, какому адресовал свой вопрос Ганнибал, привычным жестом, задумчиво щипнул щегольскую бородку.

— Ну, не знаю. Всё это кажется привлекательным лишь на бумаге. Когда же оказываешься под дождём стрел врагов, до каких не в состоянии дотянуться, любой резон покажется пустым.

— Этот Цек обещал, что лишит луки варваров силы и смешает их ряды. Он уверяет, что мы будем сражаться врукопашную, — напомнил Пуниец.

— Обещание — всё равно, что пустой кубок! — осмелился напомнить о своём присутствии Невий.

Карфагеняне пропустили эту реплику между ушей, а вот жрец неожиданно встрепенулся.

— Что ты сказал, солдат?

Горячность, прозвучавшая в голосе бритоголового, слегка смутила примипила, решившего, что ляпнул глупость.

— Я? — зачем-то переспросил он. — Ну, это… Что пустое обещание, что пустой кубок — одинаково!

— Нет… — протянул жрец. — Ты сказал иначе: обещание — что пустой кубок!

— И что с того? — спросил Ганнибал, перебегая единственным зрачком с растерянного лица Невия на насторожившееся, сделавшееся хищным лицо жреца.

Туом задумчиво потёр ладонью крепкий подбородок.

— Сдаётся, мне приходилось слышать эти слова. В прежней жизни. Они звучали именно так: обещание — что пустой кубок!

— Это любимая присказка одного из моих солдат — Тита Ганурия! — отчего-то заторопившись, вытолкнул фразу Невий. — Он геройски погиб ещё десять лет назад.

— Ганурий, Ганурий… — жрец покачал головой. — Нет, я не помню этого имени. Не помню…

— Он погиб, — пробормотал центурион, вдруг растрогавшись: перед его взором, словно живая, предстала хитрющая физиономия пройдохи Ганурия.

— Погиб… — как эхом откликнулся жрец.

Пауза перетекла в мертвенную, давящую на сердце тишину. Ни к чему тревожить пустым переживанием сердце перед сражением! И Ганнибал поспешно сказал, поднимая килик:

— Так помянем доброю чашей отважного солдата Ганурия, по нелепому велению Фортуны бывшего мне врагом, а сейчас он мог бы стать мне первым другом. За нас: отважных римлян и пунийцев! За наш вечный союз! За нашу победу!

— За победу! — Сидящие за столом отсалютовали друг другу киликами. — За победу…

Именно за победой, равнозначной теперь самой жизни, выходили поутру из города легионы. Фабий решил дать сражение на полях у Альбанской горы. Если же варвары не примут вызов, римляне рассчитывали пополнить запасы продовольствия за счёт магазинов латинских и вольских городов, сохранивших верность Городу. Диверсию поручили возглавить Ганнибалу, ибо Фабий был слишком стар, а Сципион — слишком горяч. Оскорблённый юнец демонстративно отказался от участия в походе, но на это, похоже, мало кто обратил внимание.

За стены вышли лучшие из лучших: пять двойных легионов, пополненных ветеранами из прочих частей, иберы из армии Ганнибала, свирепые галлы, сами вызвавшиеся на битву, вся конница, какую только сумели собрать. Небольшой отряд сирийских стрелков был вооружён мощными луками, захваченными у варваров. Всего семьдесят тысяч пехотинцев и тысяча двести всадников. Взяли с собою и переносные метательные машины и большую часть имевшихся в городе халкотонов.

Двинулись вперёд бодро, сторожась заслонами из лёгкой пехоты и гастрафетов, державших на почтительном расстоянии немногочисленные вражеские разъезды. Неожиданно потеплело, февральское солнце светило весенне, оттаявшая земля чавкала под ногами, превращаясь в осклизлую жижу.

Серьёзных препятствий на пути не встречали: очевидно варвары обленились за зиму и стали не столь легки на подъём как прежде. К десятому часу достигли Апиол и Теллены. Население городков встретило армию с ликованием, выставив угощение, столь обильное для изголодавшихся солдат, что многих рвало поглощённой пищей тут же, подле наспех разведённых костров.

Передохнув, двинулись дальше, спеша достичь до темноты удобных для оборонительного боя отрогов Альбанской горы. Лагерь разбили близ озера прямо под стенами великой некогда Альба Лонги, обратившейся по прошествии многих веков в ничтожнейший городишко. Покуда бо'льшая часть войска рубила в ближайших подлесках колья для вала и копала ров, фуражиры рассыпались по окрестностям, возвращаясь с богатой добычей. Были отправлены гонцы в Велитры, Артену, Кориолы с приказанием свозить провиант к войску. Ночь провели в удалом, слегка нервном разгуле, греясь теплом костров и вином, взятым в гостеприимных городках.

Наутро, когда солнце выгнало из приозёрных низин рваные клочья тумана, римляне обнаружили, что блокированы неприятельскими дозорами. Памятуя о разгроме, постигшем Фабия на Красных камнях, Ганнибал выстроил часть армии перед валом, дабы не позволить противнику обрушить на лагерь жидкий огонь.

Позиция была идеальной для обороны. Узкая долина перед лагерем ограничивались с одной стороны озером, с другой — Ферентинской рощей. Позади высились крутые склоны, заблаговременно занятые ловкими в горах иберами. Ещё с вечера шагах в пятистах от лагеря Ганнибал приказал навалить стволы деревьев и ветви. ещё одним подобным завалом, но более высоким, был перегорожен узкий проход между горою и озером, по какому враг мог подобраться с левого фланга. Несколько когорт воинов Ганнибал отправил на восток, к горе Альгид, чтобы поддерживать связь с Тускулом, Лабиками и Корбием на тот случай, если враги перережут снабжение от городов вольсков.

Аландр по достоинству оценил все эти приготовления, бросив то ли себе, то ли позёвывавшему Кеельсее.

— Да, он — великий полководец. Но, увы, гений полководца — ничто в сравнении с умением воинов. А в этом отношении мы превосходим Ганнибала.

— Но римляне унижены и разъярены! — заметил на то Кеельсее.

— Ярость способна ковать победу лишь в рукопашном бою, а его мы, как сам понимаешь, не допустим.

— Когда-то ты предпочитал именно такой, честный бой.

Аландр одарил интригана пристальным взглядом. Лицо Кеельсее в точном соответствии с тоном, каким были произнесены слова, выражало полную невинность.

— Я и сейчас за честный бой. Один на один. Но когда врагов вдвое больше, я предпочту для начала хотя бы уравнять наши армии численно.

— Твоя правда, Император, — всё с той же, невинной интонацией согласился Кеельсее.

Засмеявшись, Аландр хлопнул его крепкой ладонью по гулко откликнувшейся бронёю груди. Разговор был закончен. К чему пустые слова о том, как одержать победу, когда нужно просто сражаться и побеждать!

Однако спешить не стали. Слишком твёрдо стояли римляне, к тому же Аландра смущали разбросанные посреди поля свежесрубленные деревья, среди скелетов которых виднелись утыканные колючками остовы акаций и тёрна. Решили немного подождать, чтобы изготовившиеся к бою римляне выдохлись. Вперёд выслали лишь застрельщиков — тридцать сотен хагасов и нумидийцев с приказом без передышки тревожить римлян.

Появление этого воинства не смутило римлян. Как и в предыдущий раз, они прикрылись щитами, создав сплошную непроницаемую стену, принимавшую в себя лёгкие стрелы и дротики. В ответ летели стрелы из луков и мощных халкотонов, причинявшие всадникам, несмотря на их быстроту, немалое беспокойство.

Лишь когда солнце взошло в зенит, и воины подкрепились мясом и чистым вином, Аландр послал гонца к хуннам и приказал начинать. Уже через несколько мгновений чжуки Сюйбу повёл вперёд разбитую на четыре части орду. Хуннские кони скакали резвым аллюром, потом сбавили бег, не без труда перебравшись через завалы, какими римляне попытались ограничить манёвры конницы, и вновь понесли вперёд всадников, вытягивавших из потёртых горитов луки.

— Твоя очередь, князь! — бросил Аландр молча ожидающему распоряжений предводителю черноголовых.

Сян Юй ещё более возмужал за минувшие годы, ожесточился лицом, окреп станом. Широченный в плечах, он превосходил физической силой любого своего соплеменника, не имея равных ни в отваге, ни в жестокости. Он демонстрировал безрассудную храбрость в сражениях и при взятии городов, при том не раз приказывал вырезать население этих самых городов, что захватывали шицзу; поэтому Аландр был вынужден то и дело посылать к нему верного Сюй-ши, увещевавшего князя, который, впрочем, не больно-то внимал этим увещеваниям, оправдывая жестокость, как древней традицией, так и вполне прагматичными соображениями.

— Хороший враг — мёртвый враг. Он уж точно не возьмётся за оружие. Бай Ци приказал закопать живьём четыреста тысяч солдат Чжао. Позднее Хуань Ци казнил ещё сто тысяч. Позднее Чжао сдалось на волю Цинь Ши-хуана. Это — пример разумного поведения с непримиримым врагом! — любил повторять он.

Сейчас жестокость была как раз кстати. Негоже подавать противнику даже намёк на милосердную слабость. С жёсткой ухмылкой Сян Юй вскочил на стройного нисейского жеребца и поскакал вперёд, увлекая за собой барабанщиков. Над пробудившейся равниной повис мерный устрашающий рокот. Отряды цяньшоу двинулись следом за хуннами. Шицзу проделали долгий переход к Альбанской горе на лошадях и теперь чувствовали вполне объяснимую скованность в ногах. Впрочем, на подобную мелочь они внимания не обращали, просто готовясь к привычной работе: одни стрелять из дахуанов, другие — снаряжать камнями, стрелами и горшками с жидким огнём метательные механизмы. В бою против армии Фабия шицзу понесли ощутимые потери, восполнить которые в ближайшее время было едва ли возможно. Потому во избежание подобных казусов Аландр заранее прикрыл свою отборную пехоту разноплеменными вспомогательными отрядами: хагасами, согдами, сирийцами и греками.

Теперь оставалось лишь наблюдать за тем, как враг сначала будет загнан в лагерь, а потом совершенно уничтожен, ибо бегство в горы — дело нелёгкое даже для выносливого воина.

— Начали! — выдохнул Аландр, видя, что полетели первые стрелы.

Римляне не дрогнули. Намертво вцепившись в щиты, они ждали, когда истощатся колчаны или терпение лучников. Но сигнум выдерживает удар стрелы из лука. Ему не устоять перед разрывным натиском арбалетного болта. Правда, и из римских рядов не переставали лететь тяжёлые стрелы, со звоном швыряемые халкотонами. Но что такое двести стрел против пяти тысяч! Что такое один неопытный гастрафет против взвода годами оттачивавших умение стрелков!

Шицзу неторопливо выстраивались в линию, хунны, не переставая пускать стрелы, подались на фланги. Вот сейчас и начнётся потеха!

Но что это?! Римский строй внезапно пришёл в движение, и лишь через мгновение долетел прихваченный пространством рёв труб, возвещавший о начале атаки. И хлынул дождь. Вот так неожиданно — посреди зимы, прямо из чистого неба, в каком не было ни единого облачка. Рухнул сплошною стеною, превратив солнечный день в сумерки.

— Что такое? — воскликнул Аландр, с трудом удерживая повод рванувшегося с места Мрака.

Из-за непроницаемой водной стены послышались гулкие хлопки — это стреляли арбалеты. Потом вдруг сумрак прорезали блеклые языки — не понятно: света ли, пламени. По глазам стеганула ослепительная вспышка, воздух разверзло грохотом.

Мрак взвился на дыбы, Императору стоило немалых сил удерживать его на месте. В пелене дождя показался исчезнувший на миг Кеельсее. Он был пеш, длинные волосы облепляли лицо патлами, с грязного, мешком обвисшего плаща ручьями стекала вода.

— Командор! — завопил он. — Его штучки! Он вызвал грозу! Нам крышка! Уходим!!

— Нет! — закричал Аландр. Яростно пиная в бока ошалевшего Мрака, он погнал коня вниз, где стояла его гвардия.

Но и здесь бушевал хаос. Внезапная атака с небес поразила прежде всего коней. Несчастные животные освобождались от хозяев, сбрасывая их с седел или вырывая узду у спешившихся, и бросались прочь — подальше от неиспытанного ужаса. Всё перемешалось. Люди беспомощно барахтались в грязи, иные пытались поймать мечущихся лошадей, Аландр рассмотрел и неподвижно лежащее тело — жертву падения или удара копытом.

Император кричал, сзывая к себе воинов, но лишь немногие откликались на его зов, подбегая к своему предводителю. Большинство пребывали в полнейшем замешательстве, не понимая, что происходит, что должны в этой ситуации делать. Тогда Император вытащил меч, прорезавший полумрак ярче самой ослепительной молнии, и яростными ударами ног погнал жеребца прямо в стену дождя — туда, где бушевала какофония звуков: грохот грома, гром арбалетных залпов, истошные крики и ржание. Здесь огненными бичами вонзались в стонущую землю молнии, а дальше — дальше бушевала стена огня, возвести которую могла лишь горючая смесь, изобретённая Павсикратом, непризнанным гением с острова Родос…

Что же случилось?

Едва шицзу выстроились для первого залпа, как человек, объявивший себя Цеком, подчиняя мощь стихий, развёл в стороны руки. Ударившая стена воды ошеломила как варваров, так и их врагов, но последние были предупреждены о том, что должно произойти чудо. К тому же вода обильнее всего изливалась в том месте, что заняли неприятельские полки.

Уверовавшие в божественное проведение римляне встретили слабый отпор. Тетивы на варварских луках моментально обмякли, лишив хуннов их главного оружия. Шицзу стреляли, но через плотные струи вслепую и вразнобой. Они пытались привести в действие метательные механизмы, но внезапно прорезавшая беспроглядную пелену дождя молния угодила в сложенные грудой снаряды с жидким огнём, обратив в факелы сразу с сотню стоявших подле воинов. Вторая, ударившая неподалёку, насмерть поразила князя Сюйбу. Потом огненный град посыпался часто, прожигая насквозь воинов, испепеляя метательные машины. С грохотом взвились ещё два языка пламени, один из которых широкой полосой ударил по разбросанной позади груде деревьев, что вспыхнула огненной дугой, отрезающей несчастным пути к спасению. И, наконец, в беспорядочную массу пеших и всадников ворвались легионеры…

Это была катастрофа, подобная той, что уже дважды терпели римляне, но катастрофа, порождённая не гением человека, но могучею волей того, кто не знал себе точного определения, но не единожды признавался людьми богом. Это была катастрофа, против какой человек оказался бессилен, предотвратить которую мог лишь равный, но равная была далеко, занятая собственными делами.

Аландр убедился в этом, тщетно пытаясь связаться с Ледой через ттул, тщетно взывая к ней, тщетно крича. Леда не отвечала, а тем временем за стеной огня и дождя гибла его армия — те самые воины, что прошагали тысячи миль и одержали победы в сотнях сражений и стычек.

В дикой ярости Аландр послал коня вперёд — через пылающие стволы прямо в крошево перемешавшихся со стихией людей. Различить, кто здесь враг, кто здесь друг, было невозможно. Потому Император, вновь ставший Воином, валил каждого, кто по собственной воле или по нелепой случайности оказывался на его пути.

Удары его были страшны. Счастлив тот, кто отправился к предкам, не разваленный на две неровные доли. Счастлив тот, кто успел увернуться, разглядев в хаосе дождя, молний и тел всадника, скачущего во весь опор, разбрызгивающего смерть резкими взмахами ослепительного меча.

Это был ад. Сплошную пелену дождя пронзали молнии, к счастью, уже беспорядочные. Раскисшая, растекающаяся болотной жижей земля была покрыта ковром трупов. Мрак дважды оступался на скользких доспехах и лишь чудом продолжал бег.

Потом хаос вдруг прекратился. Исчезли мечущиеся люди, иссохла пелена дождя. Впереди вырос тын из кинжально заточенных кольев. Невозможно преодолеть? Аландр вонзил ноги в конские бока, посылая Мрака прямо в преграду. Вне себя от подобного отношения, ошеломлённый происходящим конь прыгнул, цапнув задними копытами по препятствию, приземлился на передние ноги, что удивительно, устоял.

Римляне придерживались строгого порядка при установке лагерей. Полководец размещался непременно в дальней от врага части стана, в самом конце пронизывавшей лагерь порта претория. Командор — а едва ли были сомнения в том, что это именно он — должен был находиться именно там, где-то там…

Где-то! Аландр бросил коня по широкому проходу между ровными рядами вросших в стылую землю палаток, раздавая направо и налево удары, для большинства принявших их смертельные. Он прошил насквозь целую манипулу, швырнувшую пилумы, один из которых, летевший в коня, Воин отбросил ударом меча, второй сорвал кусок плоти на его правой ноге.

В ответ манипула получила четыре удара, сплетённые единой спиралью — справа-налево-направо-налево-вниз! Замертво рухнули трое, один успел упасть загодя, подставив под меч жалобно крикнувший сигнум. Потом следовали новые удары, уже редкие, ибо немногие отваживались стать на пути громадного чёрного всадника. Потом…

Потом Воин увидел того, кто был его врагом и триста лет назад, кто властной рукой вёл полчища, запнувшиеся на ущелье, чьё имя — Фермопилы — сделается нарицательным, как символ мужества, отваги и того странного свойства, что многие сочтут безрассудством, хотя оно было и есть принципом жизни — не отступи! Не отступи, раз того требует твоя честь!

Не отступи! Командор стоял подле консульского шатра. Некогда великий наставник, он уже давно сделался врагом, пытавшимся навязать свою власть через косные истины. По самые пяты окутанный пурпурным плащом, он стоял, раскинув вширь длинные руки. Он повелевал стихиями, он был увлечён своей мощью — значит, он был уязвим.

Аландр рванул повод, направляя Мрака вперёд. Кому даровано устоять перед смертельным блеском меча?! Командор дрогнул. Минули те времена, когда он принимал удары нескольких равных себе, не заботясь о будущем. Теперь же он думал только о нем, об этом будущем. Потому-то бросил вниз руки, выхватывая одною меч, а второй — у ближайшего воина — щит. Даже застигнутый врасплох, он двигался быстрей человека. Он ускользнул из-под удара, и даже махнул в ответ, лишь самую малость не дотянувшись до спины промчавшегося мимо Аландра. Воин же иссёк в этот миг, вращая обрётшим стремительность молнии клинком, толпу бросившихся на него преторианцев. Заворотив Мрака, он вновь устремился на Командора.

Но зрентшианец не пожелал продолжать поединок. Оставив после себя меч и щит, Командор исчез. Вместе с ним исчез и дождь с грохочущими громами.

Это спасло от полной гибели расстроенные ряды варваров. Часть хуннов уже сумела перебраться через завалы, теперь то же делали и черноголовые. Потеряв многих, они всё же сбросили с себя римлян, восстановили строй и теперь пятились, выстрелами из арбалетов осаживая подрастерявшихся легионеров.

На выручку своим уже спешили, швыряя копытами скакунов жирные лепёшки грязи, дружины парфян и бактрийцев. Сотни и сотни клеёных луков вновь завели смертельную песнь.

Римляне не отважились продолжить сражение, удовольствовавшись прежним успехом. Осыпаемые стрелами, они подались назад, пока не достигли пределов лагеря.

Армии разошлись, оставив на обратившемся в болото поле многие тысячи мёртвых тел — грудами: хунн лежал на нумидийце, римлянин — подле черноголового, там виднелся пышный гребень ахейского шлема, неподалёку — костяной доспех дикого хагаса. Груды и груды холодеющих трупов, обожжённых огнём и молниями, иссечённых и проколотых сталью, утыканных стрелами, потоптанных, задохнувшихся под мертвецами. Смерть многолика, сутью одно.

Принудив бежать Командора, Аландр беспрепятственно покинул римский лагерь и возвратился к своему изрядно потрёпанному воинству. Выяснилось, что погибла без малого треть войска, преимущественно цяньшоу и хунны — воины, наилучшие среди прочих. Это было невосполнимой утратой. А скоро Аландр сделал ещё одно неприятное открытие — пропал: погиб, попал в плен или просто сбежал Кеельсее, всегда неверный союзник.

Не оставалось иного, как отступить, снимая осаду с южных пределов Рима. Аландр был подавлен неожиданной неудачей, но объявившаяся после долгой отлучки Леда отреагировала на случившееся с привычно убийственным спокойствием.

— Плевать! Это ничего не решает, — сообщила она, войдя в шатёр почти сразу за Аландром. — Однако Командор уже во второй раз преступил правила Игры. Третье нарушение станет для него последним!

Со вздохом облегчения опустившись на клине напротив Аландра, Леда сняла и аккуратно положила на столик свою пятизвёздную диадему. Гибко откинулась, рассыпя пряди пшеничных волос, на подушку и неожиданно улыбнулась.

— Плевать на всё это! — со вкусом выговаривая каждое слово, повторила она. — С этим старым дураком Командором я разберусь. Главное, я нашла Шеллаура. Наша встреча была тёплой. — Заметив, что Аландр слегка напрягся, Леда пояснила с улыбкой:

— Былых чувств, увы, воскресить не удалось, но кое о чём мы договорились. Я постаралась быть убедительной и доказала ему, что не следует столь слепо полагаться на мощь Оракула, ибо абсолютная власть над знанием, как и любая абсолютная власть — ловушка, нередко смертельная. Нельзя знать всего: раскрывая одну тайну, рискуешь получить взамен десяток новых. Кто-то, не помню кто, назвал это «парадоксом Сократа», хотя, сдаётся, старик подобного никогда не говорил.

— И о чём же вы договорились?

— Не мешать друг другу. Не мешать, насколько это возможно. Не мешать… — задумчиво в третий раз повторила девушка.

Она была не до конца откровенной: такова уж жизнь, что откровенность нередко бывает во вред. И рассказала далеко не всё. Она оставила за порогом повествования как ловко заманила бывшего возлюбленного в ловушку.

Начиная Игру, Леда выкрала из усыпальницы бренную плоть Александра, намереваясь подменить мертвеца живым — возвращённым в мир Юльмом, какой и должен был занять вакантное место покорителя мира. Похищенное тело Леда укрыла поблизости, в просторном подвале дворца своего верного клеврета Сосибия, что служил прекрасной госпоже с бо'льшим усердием, нежели недотёпе Отцелюбу. Гроб укрыли в прочный саркофаг, залили вечно живым мёдом, продлевая бессмертие нетленности.

Когда же Чёрный Человек восстановил Оракул и повёл контригру через Сосредоточение Сил, упреждая каждый шаг своей соперницы, Леда решила использовать царственный труп, как приманку. Известно, что очень многие считали Аландра чудесно воскресшим Александром. Перспектива столкнуться в сражении с покорителем полумира лишала мужества наследников славы тех, что прошли насквозь указанные полумира, и уж тем более потомков тех, кто были покорены. Явить миру тело истинного Александра означало внести разброд в ту часть армии Солнца, что пошла за Аландром как за чудесно воскресшим властелином, обратившим вспять смерть и явившимся миру чёрным императором. В сражении далеко не всегда побеждает косный металл, победа куётся духом, отвагой, верою в праведность дела. Шеллаур конечно же понимал это.

Потому-то Посвящённая спровоцировала появление могущественного противника в Александрии. Для того ей пришлось подумать о визите к Эратосфену и воскресить в памяти порядком пострадавший при нашествии варваров дворец временщика с потайной лестницей, ведущей в подвал. Вот только время визита в указанное место Леда немедленно пересмотрела. Она должна была объявиться в доме Сосибия на рассвете, но, как знаете, стояла у дверей со львами уже в сумерках.

Для появившегося с гробом на плечах Шеллаура возникшая из темноты Леда стала неприятной неожиданностью. Он был застигнут врасплох, она завладела инициативой.

Мысль о поединке Посвящённые сразу же исключили — теперь силы были примерно равны, в своём превосходстве не был уверен никто. Шеллаур осторожно, не сводя пронзительного взора с незваной гостьи, отступил в прохладную тень вестибюля. Леда, не колеблясь, шагнула за ним. Что было дальше, осталось завесой тайны.

Минули ночь, день и новая ночь, прежде чем Леда вышла из дворца. На востоке, за отрогами Аравийских гор занималась заря нового дня. На губах Посвящённой блуждала довольная улыбка, волосы были слегка растрёпаны, в руке её трепетал знакомый кристалл. Размахнувшись, Леда швырнула его о базальтовую мостовую, разорвав снопом ослепительных искр. Следом в дверях появился Шеллаур. Он был смертельно бледен, но спокоен.

— Помни, что ты мне говорила! — крикнул он вслед.

— Я никогда не забываю своих обещаний! — отрезала, не оборачиваясь, Посвящённая.

— Никто не сумеет теперь влиять волей или силою мысли на триединый континуум.

— Я не о том! — почти в отчаянии закричал Шеллаур.

— Знаю… — тихо бросила, исчезая, Леда.

Домой она возвращалась на этот раз почти месяц. С исчезновением второго Оракула структура Сосредоточения Сил была нарушена. Теперь ни один из Посвящённых не мог воспользоваться своим даром и телепортироваться в намеченную заранее точку. Теперь все они в способности перемещаться уравнялись с обыкновенными людьми. Потому Леде пришлось пожертвовать целым месяцем, столь драгоценным месяцем жизни, ей пришлось рисковать, ибо путешествия стали небезопасны даже для дородной матроны, какою прикинулась, трансформировав облик Леда, чтобы вернуться в лагерь под Римом. Но право, дорожные злоключения и упущенное время стоили того! Даже разгром поражение варварской армии значило куда меньше, чем уничтожение Оракула, ибо теперь Леда развязала себе руки.

Но всего этого она не рассказала. Она слишком устала, да и не обо всём происшедшем Аландру стоило знать. Не обо всём…

Но она встрепенулась, услышав об исчезновении Кеельсее.

— Это плохо! — сказала она. — Наш приятель может доставить немалые неприятности.

— Это плохо ещё и потому, — откликнулся Аландр, — что в последнее время я потерял немало дельных помощников. Кеельсее был нужен мне. Но раз его нет, что ты скажешь о Гиптии? Ведь он, кажется, помогал нам?

— Не по своей воле.

— Ничего! Мы когда-то дружили. Я сумею убедить его быть с нами.

В ответ Леда лишь покачала головой.

— Увы, ты опоздал. Его больше нет. Вернее сказать, его больше не будет.

Лицо Аландра перекосилось от гнева.

— Что это значит?! Зачем ты избавляешься от всех, кто тебе неугоден?! Зачем!

Он замолчал, с неприязнью взирая на Леду.

— Не я, — устало сказала та. — На этот раз точно не я. Тень… К нему приближается тень…

20.3

Беда не приходит одна. Беда приходит внезапно. Недолго довелось Патроклу владычествовать в родимых краях. Всего с год-то он и провёл в достатке и семейном благополучии, наслаждаясь уютом и душевным покоем.

Властителем Патрокл оказался хорошим. По крайней мере, простому люду он запомнился именно таковым — защищающим ремесленника или лоточника от корыстолюбивого чиновника или чванливого аристократа. Ёщё никогда у сирийской черни не было столь рьяного покровителя. Уже и забылось, когда простой люд обладал подобной властью, что криком заставлял умолкнуть самых влиятельных эвпатридов. Патрокл до предела урезал налоги и ввёл ежемесячные раздачи зерна и оливок бедноте. Его не волновало, что казна стала пустой. Аландр, связываясь со своим верным слугой через чудесный перстень, требовал одного — мира и спокойствия. Всё остальное не имело значения. Армия чёрного Солнца не нуждалась ни в деньгах, ни в провианте, ни тем более в сирийских воинах, в бою против римлян беспомощных. Мир и спокойствие — вот, что единственно требовалось от эпистата Патрокла.

Легко сказать, не столь легко сделать. Широкая натура Патрокла стремилась осчастливить всех и каждого — весь люд, каждого сирого и неимущего. Горшечник повелел быть снисходительными сборщикам податей, и те не отваживались взыскать пеню с крикливого должника, подстрекая того к праздности и ничегонеделанию. Купец жаловался на мытаря, описывавшего привезённый товар. Патрокл с миром отпускал торгового гостя, и тот распродавал добро многоприбыльно, набивая мошну в ущерб казне расточительного в милостях наместника. Обленившийся пельтаст приходил с доносом на требовательного начальника, к тому тут же летело предписание поумерить пыл и проявлять снисходительность к подчинённым.

— Каждый должен жить счастливо! — наставлял Патрокл. — На то мы и люди, чтобы быть счастливыми. На то мы и человеки!

И страна пребывала во всеобщем довольстве. Самый сирый уже не отказывал себе в сытном куске хлеба. Редко кто утруждал себя тяжкой работой. Люд зависимый перестали слушать людей властных, в случае чего угрожая пойти с жалобой к великодушному эпистату Патроклу.

Вчерашний горшечник сделался всеобщим любимцем, почти богом. По решению городского совета Селевкии посередине рыночной площади на самом видном месте воздвигли внушительный памятник наместнику, отлитый в звонкой бронзе учениками прославленного Евтихида. Другие монументы, не менее прекрасные, разве что размером помене, украсили преддверие храмов, главную залу Совета. Благородный профиль Патрокла стал обычен на изящной работы сосудах — всём том их многообразии, что некогда наш герой изготавливал собственноручно. Патрокла изображали то увенчанным венком победителя, то отважно идущим с мечом на отступающих в страхе врагов, то, подобно Гераклу, разрывающему пасть субтильному льву.

Горшечник воспринимал сию приятную суету, как должное. Разве не он столь многое сделал для людей?! Я разве не он, любимец Императора, добыл соплеменникам свободы и сытую, безопасную жизнь?! Разве не самое его грозное имя наводило ужас на врагов, словно гады, прятавшихся по норам при одном появлении эпистата Патрокла?!

Потому, когда вдруг стало известно о подступе к городу многолюдного войска, Патрокл остался совершенно спокоен.

— Всё уладится! — заявил он прибежавшим к нему в перепуге отцам города. Достаточно выяснить, кто этот дерзкий безумец и переговорить с ним. И всё образумится!

Имя явного недруга не было тайной. К блистательной изобильной Селевкии подступил Понтиец Митридат, тот самый, что всегда считал войну занятною вещью. Пользуясь покровительством, а затем и беспечностью Патрокла, совершенно не обращавшего внимания на воинственные проделки царя, с каким некогда заключил от имени Императора союз, скреплённый обильным пиром, Понтиец без устали округлял милые сердцу владения, беззастенчиво присваивая куски чужих королевств и княжеств. Слопав Вифинию, он проглотил Каппадокию, откусил изрядную часть славного недавно Пергама, поживился во Фригии, после чего соизволил устремить воинственный взор на юг.

Он был осторожен, этот осанистый царь, скрывавший под густой бородой отметину, оставленную копытом шкодливого мула. До поры до времени своего благодетеля он не тревожил, рассылая соглядатаев в ближние и дальние земли. Убедившись же, что могущественный завоеватель с востока накрепко увяз среди италийских холмов и что ему явно не до дальних владений, Митридат решил действовать. Хлебнув по привычке несмешанного вина, он уселся на дородного жеребца и лично повёл алчущие новой поживы полки на юг — в оставшиеся бесхозными сирийские пределы. Вёл громадную рать — диких галатов и разгульных понтийцев, вифинцев и полудиких макронов, а также прочий разноязыкий сброд, не имеющий представления о роде и племени, но охочий до славной добычи.

Безо всяких для себя проблем пройдя через неохраняемые Киликийские ворота, митридатово воинство расположилось на холмах подле стен Селевкии.

Надо ли говорить, что восторга сие происшествие у горожан не вызвало, но и к особой панике не привело. Селевкия имела крепкие стены и немалый флот. В беде можно было и отсидеться, а можно — бежать прочь морем, спасая жизнь, иль за подмогой.

Впрочем, Патрокл не собирался делать ни первого, ни второго. Сначала он прибегнул к чудесному кольцу, дабы спросить совета у Императора. Но тот не отвечал, что случалось уже не впервые. Тогда благородный эпистат из рода Апеев решил сделать всё сам, без помощи друга и покровителя.

Налицо было явное недоразумение! Разве у отважного царя Митридата есть повод воевать со своим другом и покровителем Патроклом? Нелепость? Ёщё какая!

Патрокл отправил к другу посланца со словами мира и пожеланием здоровья. Митридат ответил тем же, укрепляя горшечника во мнении, что приключился нелепый казус. Патрокл поспешил успокоить встревоженных горожан, объявив, что самолично уладит недоразумение. Отцы города как-то дружно промолчали на эти слова, причём многие отводили прочь взоры, зато эпистата горячо поддержал Кердос, начальник гарнизона, друг и протеже князя Патрокла. Юный стратег кричал, что наместник отважен и прав, вызвавшись сопровождать того на свидание с Митридатом.

Переговоры назначили на поляне у жертвенной рощи, уговорившись собраться там в числе невеликом — лишь с малой свитой и телохранителями.

Тот светлый день был по-весеннему радостен. Первый после хмурой зимы день, напоенный сиянием солнечных брызг и действительно тёплый — в дыхании пробуждающейся природы. Патрокл был в отменном настроении духа, непритворно бодр и оживлён. Вознеся краткую молитву богам: Зевсу, мудрой Афине и заступнику Прометею, он поцеловал верную супругу и младшую дочь, потрепал по кудрявой головёнке сына, прижитого от Буйвола, и направился за ворота, где уже поджидала свита.

Гиерея заныла вслед и глаза её были на мокром месте, но Патрокла это ничуть не расстроило: его баба всегда отличалась плаксивостью, да и день был слишком хорош, чтоб предвещать беду. Наверно ещё и потому он отказался от услуг верных всадников из восточной степи, чьи уродливые лица могли расстроить торжественность встречи, а взял лишь нескольких бактрийских витязей да вооружившихся мечами горожан — числом под двадцать, как и было условлено накануне.

Со скрежетом распахнулись обитые металлическими полосами ворота, выпуская кортеж. Над ярко-зелёной, пестреющей цветочными головками травой суматошно носились пробудившиеся бабочки, над головою мелькали ошалевшие от обилия солнца птицы. Кони неторопливой рысью несли своих хозяев вперёд — к роще, подле которой уже виднелись редкие фигуры всадников. Благородный Митридат держал своё слово, прибыв на встречу в сопровождении немногих спутников.

Царь восседал на отменном жеребце происхождением из далёкой Нисы. На благородном лице его блуждала улыбка. Понтиец не погнушался сойти с коня, дабы выразить тем почтение, что испытывает к другу и благодетелю.

Патрокл не стал чиниться и ответил тем же, с непривычной для себя ловкостью спрыгнув на землю. Оставив позади телохранителей и свиту, Митридат шагнул вперед с раскинутыми вширь руками. Друзья заключили друг друга в объятия, прижались щекою к щеке.

— Достойный Патрокл! — сладко выговорил Митридат. — Рад видеть тебя!

— Я вне себя от счастья стоять подле великого и благородного Митридата! — в тон протянул Патрокл.

— Приятно встретить старого друга! — не унимался улыбистый царь.

— Нет ничего лучше вновь встретить того, кого отчаялся увидеть! — не уступал и горшечник, постигший немало в умении общенья с благородными людьми.

— Я ждал этой встречи, о, друг!

— Я надеялся на неё!

— Ёё стоит отметить!

Митридат жестом подозвал слугу, сноровисто наполнившего из драгоценного кувшина три чары: первую для себя, как того требовал персидский обычай, другую — царю, третью — селевкийцу Патроклу.

— Твоё здоровье, Патрокл! — провозгласил Митридат.

— Твоё здоровье, великий царь! — ответил Патрокл.

Вино плеснуло по бороде Понтийца, окрасив ржаные уголки её пурпурными полосами.

— Приятно быть гостем старого друга, — чуть вкрадчиво вымолвил, бросая кубок слуге, Митридат.

— Всегда рад друга принять! — откликнулся Патрокл, присовокупив с подковыркой:

— Но не велика ли свита у друга?!

— В самый раз, друг Патрокл! Времена нынче лихие. Вот и приходится ходить в гости в сопровождении целого войска. А ты уж, верно, подумал, что я пришёл тебя воевать! — Митридат захохотал во всю ширь рта, демонстрируя на редкость крепкие желтоватые зубы с малым изъяном в верхнем ряду.

— Была такая мысль, — подтвердил Патрокл, тоже смеясь, с немалым облегчением в сердце.

— Что ты, Патрокл! Что ты, дружище! Разве горшечник и царь не договорятся между собой?! Ведь договорятся же, правда?

Митридат выжидающе посмотрел на Патрокла.

— Смотря о чём пойдёт разговор.

— Только о дружбе, приятель Патрокл! О нашей доброй дружбе! А помнишь, как мы беседовали с тобой за чашею вина? — Митридат кивнул слуге, крепко обнимая за плечи Патрокла. Тот протянул вновь наполненные бокалы.

— Помню, — ответил Патрокл.

— И я говорил, что добрый горшечник достоин дружбы великого царя. Так вот, мой друг, я предлагаю тебе эту дружбу.

— Я горд твоей дружбой! — ответил Патрокл.

Благородное лицо Митридата исказилось уродливым животным оскалом.

— Ты не понял меня, мой друг. Я хочу быть твоим единственным другом и господином. Служи мне, и ты узнаешь, сколь милостив и щедр Митридат.

Патрокл попытался освободиться, но царь держал его звериною хваткой. И нужны были слова, чтобы отважиться на откровенный ответ, заставить быть честным суматошно запрыгавшее сердце.

— У меня есть господин! — твёрдо ответил Патрокл.

— Я знаю…

Покатился долу, обрызгивая багрянцем траву, кубок. Клинок отменной халибской закалки колко ткнулся в бок горшечника, обжёгши болью. Но соскользнул с ребра, цели своей не достигнув.

Рывком отбросив прочь вероломного друга, Патрокл выдернул меч. Из леса летели стрелы, за ними толпою выскакивали воины. Ретивые понтийские соматофилаки, оттеснив для убережения царя, махали мечами. Патрокловы спутники, вероломства не ожидавшие, по большей части бежали. Некоторые уже лежали между цветов, в объятиях смерти. Сметливый офицерик Кердос, поманенный митридатовым золотом, со спины подбирался к Патроклу.

Он получил свою крысиную долю, судорожно тиская ладонями рассечённое случайно ловким ударом горло.

Все кончилось быстро. Горшечник бился, как подобает князю, что вдвойне достойно оттого, что нередко князь ведёт себя в бою или жизни презренней забулдыги-горшечника. Он отчаянно-неумело махал мечом до тех пор, пока одновременно приспевшие спереди и со спины стрела и клинок не оборвали честную жизнь, бросив мёртвое тело в сочно взрытую копытами пашню.

Так не стало на свете Патрокла, по причудливой воле Фортуны прыгнувшего из грязи в князи, со смертью в грязь вернувшегося, но грязью не замаравшегося. Так не стало маленького человечка, одного из тех ничтожных людей, чьи имена не удостаиваются упоминания историей, но чей труд, деяния и поступки историю слагают.

Спи с миром Патрокл, славный горшечник из Селевкии…

20.4

— Такое чувство, что едва ли что изменилось за годы, что минули с тех пор, как мы побывали в этих краях.

Двое облачённых в тёплые, вывороченные мехом наружу шубы мужчин внимательно изучали разворачивающуюся пред ними величественную панораму — цепь крутых, обрывающихся в ущелья гор, перемежённых почти ровно посередине пологим, похожим на спину диковинного животного перевалом, подле которого на предгорном склоне прилепилась хаотично разбросанными домишками деревня. Уже смеркалось, близилось время нехитрой вечери, но лишь из немногих печных труб вились затейливые дымки.

Один из всадников перевёл взор на своего спутника — громадного плечистого мужа, чья окладистая борода удивительно не вязалась с голубыми, по-детски наивными глазами.

— Если поторопимся, то успеем добраться до деревни засветло и получим не только тёплый кров, но и ужин.

— Да, Мудрец! — послушно согласился гигант с глазами ребёнка.

Как нетрудно догадаться, по заснеженному склону спешили наши старые знакомые — Гиптий, именовавший себя ещё Мудрецом, и его верный спутник Дор, за минувшие полтора десятилетия превратившийся из мускулистого юноши в гиганта, силой и статью не уступавшего матерому быку.

Судьба долго бросала друзей по многоликим просторам Европы. Они побывали в Италии, где Мудрец договорился быть заодно с хитрецом Кеельсее. Потом долго жили посреди величественных отрогов Альп, сделавшись своими у полудиких галлов. После гибели войска Гиптий решил выйти из Игры и возвратиться в далёкую землю россов, но был принуждён Ледой оказать ей услугу в Иберии, где поднял на мятеж против римлян местные племена, оставив незадачливых союзников, когда крах предприятия стал неизбежен.

С этой новой неудачей Посвящённый вправе был опасаться гнева Леды, и прежде едва ль доверявшей своенравному помощнику. Гиптий не был искушён в изощрённом интриганстве, как Кеельсее, и не отличался услужливостью, подобно Гумию; поэтому ничего хорошего для себя не ожидал. Да и миссию свою считал завершённой, ибо спираль Баггарта раскрутилась настолько, что Гиптий уже был не в состоянии как-то на неё повлиять. Потому, почувствовав, что Леде сейчас не до него, Гиптий перестал откликаться на вызовы через ттул. Какое-то время он отсиживался у знакомого царька в Кельтиберии, а по весне решил, что настало время пробираться в края, много лет назад ставшие ему родными. Попрощавшись с гостеприимным хозяином, Посвящённый и его верный оруженосец отправились на восток, в далёкие прекрасные земли россов.

Что удивительно, странствие их оказалось спокойным — неожиданно спокойным для этого беспокойного времени. Путников ни разу не потревожили лихие тати, сильных, уверенно держащихся на лесной тропе, людей обходили стороной и дикие звери, даже лавины — и те скатывались с заснеженных пиков, когда двое странников сворачивали с опасной горной тропы.

Родные края приближались с каждым погожим днём. И чем ближе они становились, тем сильней становилось нетерпение путников. Потому-то, выбирая путь через мрачные Бастарнские Альпы, Гиптий и Дор, не сговариваясь, свернули на краткую дорогу, что вела мимо мрачного замка Вульго, где сложили буйные головы четверо отважных братьев могучего росса. И вот они узнали намертво запечатлённые памятью отроги гор с деревушкой под перевалом.

Кони, чувствуя приближении ночи и далёкие запахи жилья, шли резвым намётом, не без труда вырывая ноги из слежалого снега. Деревенька медленно, но приближалась. Скоро сделались различимыми подслеповатые окошечки в посерелых, почти сливающихся с подтаявшими сугробами стенах; промелькнуло смутное пятно: словно кто-то выглянул за дверь и тут же, убоявшись собственной дерзости, спрятался.

— Не замечаешь ничего необычного? — бросил, оборачиваясь к спутнику, скакавший чуть впереди Мудрец.

— Нет, — коротко бросил тот. — А что?

— Не слышно собак.

Дор прислушался. И впрямь, тишину нарушали лишь скрип снега да мерный храп подуставших коней. Собаки — эти извечные глашатаи, извещающие о появлении незваных гостей, не давали о себе знать.

Путники слегка насторожились, но не замедлили бега коней. Подступала ночь, а двум одиноким странникам предпочтительно встретить коварную темноту в тепле деревенского дома.

Вот и крайняя изба. Мудрец спрыгнул с коня на прибитый, загаженный соломой и помётом снег. Сильной рукой требовательно постучал в дверь. Ответила тишина — настороженным безмолвием. Дом выглядел неживым, но чудилось, что внутри его таится чьё-то дыхание.

— Хозяева! — потребовал Мудрец на наречии, знакомом в этих краях.

Путники помолчали, прислушиваясь, но вновь не дождались ответа.

— Сдаётся, здесь никто не живёт.

— Но ведь кто-то оставил следы! — возразил Гиптий.

— Значит, этот кто-то не желает нас привечать. Пойдём к тому дому. — Дор ткнул рукой в направлении неказистого строения, с крыши которого вился почти сливающийся с посеревшим небом дымок.

— Давай.

Мудрец повёл коня на поводу, его спутник остался сидеть верхом и на всякий случай проверил, легко ли выходит из ножен меч.

— Серость, — тем временем бормотал, ступая, Мудрец. — Сплошная серость! Серый снег, серые стены, серое небо, серый дым. И окна — и те серые! Ни солнца, ни тьмы. Сплошная тень! Тень…

Он дошёл до двери и внушительно постучал. Ответа, как и в первый раз, не последовало.

— Что делать! — нарочито громко воскликнул, будто бы обращаясь к Дору, Мудрец. — Придётся сломать дверь. Не оставаться же нам ночевать на снегу…

— И то правда! — легко согласился, слезая с коня, могучий росс, для которого снести с петель подобную преграду было детской забавой.

Угроза расправиться с дверью возымела воздействие. Та тихонечко скрипнула и приотворилась, словно не решаясь раствориться на всю ширину, отведённую строителем. В проёме объявилась контуром с трудом различимая серая фигура с подрагивавшим в руке не то светильником, не то свечным огарком, чей огонёк бросал тусклые блики.

— Здравствуй, хозяин! — поздоровался Посвящённый. — Что-то ты не больно приветлив!

Селянин кашлянул, словно пропихивая внутрь плотно застрявший ком.

— Вот уж не ждал гостей.

— Случается! Порой гости приходят незвано. И долг гостеприимного хозяина — достойно принять их. Тем более, если гости готовы расплатиться за кров и еду полновесным серебром.

Для пущей убедительности Гиптий тронул висевшую на груди мошну, ответившую на прикосновение сладким слуху позвякиванием.

То ли хозяину показался убедительным этот довод, то ли он просто не отважился отказать в приюте двум способным постоять за себя незнакомцам, один из которых и вовсе походил на несокрушимую гору.

Коням отвели место в стойле, пристроенном прямо к стене дома, бросили сена. Немного поколебавшись, хозяин насыпал в ясли прошлогоднего овса. Его звали Кардором. Он пахал землю, имел небольшую отару овец, зимою шил на продажу незатейливые тулупы и шапки.

Выпив дрянной водки, выставленной на стол, Кардор подобрел и стал словоохотлив. Языком он трепал почти без остановки, явно предпочитая говорить, нежели слушать. Чувствовалось, что этому человеку не так уж часто удаётся перекинуться словом.

Семьи у Кардора не было, что сразу же привлекло внимание Мудреца; приметив же подле печи крохотные, явно детские меховые сапожки, Гиптий насторожился. Он не без умысла бросил хозяину полновесный денарий, попросив ещё бутылку спиртного. Скоро язык Кардора начал заплетаться. Тогда-то гость, словно невзначай, поинтересовался:

— Скажи, достопочтенный хозяин, как поживает твоя жена? Здоровы ли дети?

По языку Кардора словно полоснули ножом. Пьяная речь пресеклась на полуслове, затуманенный взгляд приобрёл пугающую осмысленность.

— Жена?! Жена… — выдавил Кардор. — У меня нет жены! И никогда не было!

— Не хочешь ли ты сказать, что у тебя не было и детей? — вкрадчиво, словно плетущий западню охотник-паук, спросил Мудрец.

Кардор одарил гостя взглядом, в котором причудливо переплетались затравленность и неприязнь.

— Я не был женат! — отрезал он, рывком отодвигаясь от стола.

— Готов поверить, но тогда объясни, кому принадлежат те сапожки?

Мудрец кивком головы указал на крохотную обувку, изящество которой свидетельствовало о той несомненной любви, какой пользовался неведомый ребёнок.

Хозяин лачуги заметался взором, потом и вовсе отвёл глаза.

— Это чужие. Я случайно подобрал их. Я…

Снаружи, из-за стены долетел звук, от которого лжец вздрогнул, словно уколотый шилом. Да и гостей не оставил равнодушным указанный звук — вой, что исторгает в полнолуние здоровый матёрый волчище. Мудрец с Дором обменялись быстрыми взглядами.

— Волк? — глазами спросил росс, на что Мудрец пожал плечами.

Вой повторился. На Кардора было жалко смотреть. Сжавшись в комок, хозяин не знал в какой угол забиться. Ясно было, что ему хочется очутиться как можно дальше от собственного дома, своей деревеньки, этой богом забытой страны.

— Это всего лишь волк, — неторопливо выговорил Мудрец. Словно желая продемонстрировать своё спокойствие и твёрдость руки, он аккуратно долил наполовину опорожненные бокалы, пододвинув один Дору, а второй в сторону замершего хозяина. Кардор никак не отреагировал на приглашение. Тогда Гиптий дотронулся до его руки, заставив вздрогнуть, и внушительно повторил: — Это всего лишь волк. Разве не так?

Кардор нервно мотнул головой. Схватив кубок, он жадно, до самой капли осушил его. Кадык суетливо, толчками дёргался на щетинистой шее. Гости внимательно следили за перепугавшимся горцем. Мудрец подбавил водки в опустевшую чашу, Кардор жадно выпил и её.

Глаза его осоловели. Тупо переведя взор с могучей фигуры Дора на застывшего с флягой в руке Гиптия, хозяин пробормотал:

— Волк! Он снова пришёл по чью-то душу!

— У вас завёлся волк? — медленно выговорил Гиптий.

— Да. Вернее, волчица. Пожирающая людей. — Кардор с силой, почти до крови, оставляя красные полосы, провёл крючковатыми, раздавленными работой пальцами по обветренной, поросшей сивым волосом щеке. — Это давняя история, — нехотя выдавил он. — Когда-то в этих краях жил ужасный князь по имени Вульго, питавшийся кровью людей. Потом пришли отважные люди, убившие злобного князя и перебившие всех его слуг. Люди вздохнули свободно. Но зло не ушло. Оно возвратилось в облике ужасной княжны, принявшейся делать то, что некогда делал её отец. Она…

— Подожди! — перебил Дор, вцепившийся в край стола с такой силой, что доска захрустела в побелевших пальцах. — Иленна? Ты говоришь об Иленне? — пробормотал богатырь. — Не может быть! Я же сам… Я видел её мёртвой!

Кардор ответил пугающе равнодушным взглядом, какой бывает у человека, стоящего на краю могилы и смирившегося со своей участью.

— Не знаю, о чём ты говоришь. В ту страшную ночь погибли многие: князь, его слуги, многие из отважных людей, ступившие под мрачные своды замка Вульго. Но княжна спаслась от погибели. Вскоре она пришла в нашу деревню и завладела первою жертвой. Сначала она убивала всех без разбору — старых и молодых. Одной из её жертв стала моя несчастная Наргга. Потом она стала охотиться на детей. Моя дочь! — По лицу горца покатились горькие слёзы. — Моя бедная дочь. Она пропала! Она…

Речь Кардора оборвал резкий вой — злобный, леденящий, раздавшийся совсем рядом, словно из-под стены. Насмерть перепуганный хозяин бросился в дальний угол горницы. Гости дружно извлекли из ножен клинки, ярко блеснувшие в тусклом свете примитивного ночника.

— Кони! — негромко бросил Дор. — Я посмотрю.

— Вдвоём! — ответил Мудрец, памятуя, сколь опасно оставаться один на один с тварями, берущими силу из тени.

Оставив хозяина, они разом выскочили на крыльцо. На улице бушевала пурга, непривычная для этого времени года даже в суровых горах. Снег липко цеплялся в лицо, стегал по глазам; ветер орал стаей обезумевших тварей. Росс бросился вдоль стены к едва различимой в хаосе тьмы и стихии двери в стойло. Мудрец, не без труда держась на ногах, бежал следом.

Дверь отворилась со зловещим скрипом. Кони волновались, ощущалось присутствие некоей силы, но различить врага в кромешной круговерти было невозможно. Подоспевший Мудрец направил перед собой меч, чей свет не без труда, но разорвал мельтешенье теней и снежных крупиц.

Что-то неясное мелькнуло подле дальней стены. Путники стали спина к спине, готовые отразить нападение, но ничего дурного не произошло. Наоборот, метель вдруг начала стихать, а через пелену облаков шустрым мячиком вынырнула полная луна, озарившая окрестности безжизненным отражённым светом.

— Похоже, оно, чем бы ни было, играет с нами, — пробормотал Мудрец.

— Похоже на то, — подтвердил Дор.

Сколько-то они постояли, прислушиваясь к дыханию звуков. Но вой не повторялся. Неразличимы были и подозрительные шорохи. Подступала тишина — столь гулкая, что оглушительно громкими казалось дыхание взволнованных лошадей да стук собственного сердца.

— Пожалуй, вернёмся. Если бы эта тварь хотела убить наших коней, она сделала б это безо всякого воя.

Дор молча кивнул, соглашаясь. Они повернули обратно в избу, миновали сени, вошли в горницу и замерли. Их гостеприимный хозяин лежал на полу, остекленевшие глаза его тускло взирали в пустоту, из ранок на шее сочились тонюсенькие алые струйки.

— Проклятье! — только и смог выдавить Гиптий.

И мертвец внезапно, голосом, исполненным ужаса, отреагировал на это единственное слово.

— Я жду, — нечеловечески гулко выговорили почерневшие уста. — Я жду вас в замке. Я вернулся!

Голова горца дёрнулась и криво повисла на шее. Путешественники переглянулись.

— Что ж, — усмехнулся Гиптий, но усмешка получилась кривоватой, через силу. — Мы тоже вернулись. Давай поглядим, кто заслужил право на возвращение!..

Они продолжили путь, едва первые солнечные лучи выползли из-за склона, увенчанного острым плавником горных круч. Дорога бесконечной петлёй убегала вверх, обращая будущее неизвестностью. Иногда встречались следы — раз или два от сапога, небольшого, с рифлёной подошвой; чаще попадались звериные, напоминающие волчьи, но с чрезмерно громадными отметинами от когтей. Путешественники скакали бок о бок, окружённые мертвенной тишиной. Не различить было птичьего клёкота, ни шёпота ветра, ни грохота играющегося глыбами камнепада. Лишь размеренное дыхание лошадей, визг снега до поскрипы сбруи.

Солнце висело уже над головою, когда впереди, из-за скалы вынырнул замок. Как и в предшествующий раз — нависающей сверху громадой с чёрными, словно слепые глазницы, окнами. Тогда их встречали многие слуги, сегодня мрачное строение пугало безмолвием. Даже вороны — и те не вились над застылою, пронзённою шпилями крышей. Всадники подъехали к парадному входу, осмотрелись, неторопливо спешились.

— Ну и где наш враг? — спросил Дор.

— Думаю, он не заставит себя ждать. Смотри! — Мудрец указал рукой на распахнутое окно на вершине центрального шпиля, в каком смутно виднелось чьё-то — не различить: чьё — лицо. — Кажется, там была комната княжны.

Посвящённый взглянул на своего спутника. Тот был бледен.

— Ну что ж, — вымолвил Гиптий. — Эта история слишком затянулась. Пора положить ей конец.

Он первым шагнул через порог, оттолкнув злобно взвизгнувшую дверь. Дор шагал следом, оберегая от нападения со спины.

Путники миновали парадные покои Вульго, где князь давал пиры своим слугам и несчастным гостям, вошли в залу с колоннами, памятную беспощадной схваткой, в которой пал Правдомысл. Показалась мрачная, круто убегающая вверх лестница. Здесь не было окон и не горели, как в прежние времена факелы. Мудрец освещал путь своим чудесным клинком, какой позволял видеть на несколько шагов вперёд и при том не разламывал тьму смертельно опасною тенью. Впереди открылся круглый коридор, где виднелись двери в три помещения.

— Кажется, здесь! — Мудрец рывком распахнул первую дверь, явив взорам тускло освещённую комнату. Когда-то она была богато убрана, но теперь от прежнего великолепия остались лишь обрывки дорогих гобеленов, да полуразвалившаяся мебель — всё сплошь покрытое толстенным слоем пыли. Гиптий внимательно изучил помещение, но не обнаружил ни единого следа присутствия живых существ и закрыл дверь.

В следующей были те же запустение и разор. В третью дверь открыли особенно осторожно, стоя плечом к плечу с занесёнными для удара клинками. Никого!

— Но я точно видел чьё-то лицо! — сказал Мудрец.

— Я тоже, — подтвердил Дор. — Может быть, нам показалось.

— Всё может быть… Или же тварь играет с нами, появляясь и исчезая через тень. Или же… — Гиптий усмехнулся Дору. — Всё это — плод нашего воображения.

— А ночной вой? А убитый хозяин лачуги?

— Это ничего не значит. Я думаю, нам следует оставить это место и продолжить наш путь.

Затворив за собой дверь, Мудрец шагнул от неё и вдруг замер, прижав палец к губам.

Он не ошибся в своих расчётах. Кровососущие твари способны видеть через любую тень, какой оборачивается даже слабо освещённая стена, но в ярости, что ослепительнее человеческой, они порой теряют свою власть и осторожность.

Дверь, какую только что затворил Мудрец, с грохотом отворилась — в проёме возвышалась громадная фигура Вульго.

— А вот и мой сынок! — засмеялся Гиптий. — Иди-ка к папочке!

Вульго ничего не ответил, мрачно косясь на клинок, смертельным блеском игравший в руках Посвящённого.

— Ладно, если гора не идёт…

Мудрец шагнул вперёд, Вульго попятился. Отец сделал ещё шаг, Вульго отступил на свой. Мудрец взмахнул мечом. Тварь шагнула в тень подле окна и исчезла.

— Этого и следовало ожидать. — Мудрец повернулся к спутнику. — Он будет убегать каждый раз…

— Осторожно! — закричал Дор, потому что в этот миг тварь объявилась вновь — уже в облике прекрасной княжны Иленны. Губы её были алы от крови, тонкие пальцы с искривлёнными когтями тянулись к шее Мудреца. Тот стремительно подсел и махнул, оборачиваясь мечом. Клинок просвистел в каком-то дюйме от рук княжны. Иленна яростно зашипела и растворилась в новой тени, чтоб через миг появиться вновь — уже за спиной Дора. Теперь, предупреждая, закричал Гиптий. Росс успел отмахнуться, но глубокая рваная царапина пересекла его правое плечо.

— Сюда! — Посвящённый и его спутник стали спина к спине, готовые отразить новый выпад, едва тот последует. — Всё хуже, чем я думал. Тварь не только пользуется тенью, но и обрела дар к моментальной трансформации. Теперь она может прикинуться любым живым существом и напасть, когда мы этого нападения не ожидаем.

— Что же делать?!

— Выбираться! Выбираться из этого проклятого места и сломя голову бежать в те края, где тварь бессильна, ибо нуждается в страхе, порождаемом мрачным холодом гор. Ей не место ни в степи, ни в лесу, дышащих жизнью! Прикрывай мою спину — и пошли!

Мудрец первым бросился вниз, Дор следовал по его следам, то и дело вслепую отмахиваясь клинком через спину, откуда доносились дыхание, хриплый смех и леденящие душу шорохи.

Бегущие вырвались в залу с колоннами, где уже поджидала Иленна. Тварь хохотала, уродуя прекрасное лицо оскалом сросшихся воедино клыков.

— Постой-ка, папуля! Постой и ты, суженый.

— Прочь, сука! — рявкнул Мудрец. — Ты всё равно не отважишься отведать вкус звёздной стали.

— Посмотрим, папуля.

Иленна начала подбираться, беспрестанно меняя свой облик. Пред взором людей замелькали сонмы существ, представить которые едва ли возможно воображению. Монстр на трёх слоновьих ногах вдруг оборачивался тощим цаплеобразным созданием, плавно перетекавшим в гигантскую каракатицу, чтобы, сбросив хитиновый панцирь, обратиться химерой… Создания двоились, троились, распадались на множество, вновь сливались в чудовищное единое, поражавшее бесчисленностью оболочек и форм.

— Гойя! — забормотал Мудрец. — Откуда здесь взялся Гойя?!

— О чём ты?! — хотелось кричать Дору, но изменчивая вампиресса опережала, сладко бормоча сквозь плотоядные губы:

— Ты ищешь во свете, прорежающем тьму. Ты алчешь банальных истин, абсолютных правд. Нет ни истины, ни абсолютна. Властвует великая относительность, великая тень — та, что не имеет плоти, свободна от форм. Бесконечная многоформенность…

Неожиданно эти загадочные слова придали сил Мудрецу.

— Ты не Вульго! — прошептал он. — Ты — иное! Ты рядишься в его одежды, но ты боишься. Боишься больше, чем он, больше, чем я. Ты ещё лишь познаешь мир, и это познание пугает тебя. Прочь!

Он взмахнул мечом, и сорвавшийся с острия луч ударил точно в грудь многоформенному созданию, заставив то взвыть от боли. Тварь вдруг обратилась крохотной рыдающей девочкой. С непритворным страхом глядя на мужчин, она закричала тоненьким голосом

— Кто вы?! Где мой отец?! Кардор, отец, где ты?!

— Она — дочь того несчастного!

Дор шагнул к девочке.

— Стой! — закричал Мудрец, но девочка, растопырив громадные когти, уже прыгнула на росса. Тот лишь успел, что заслониться от неё руками.

Прыгнув, Гиптий со всей силой опустил вниз меч — прямо на тонкую шейку. Кровь ударила настоящим фонтаном. Невозможно было поверить, что тщедушное тело может содержать столько алой влаги: то были жизни, испитые тварью.

Мудрец ладонью смахнул с лица россыпь солоноватых капель и, ухватив за рукав ошеломлённого росса, повлёк его вниз — вон из замка. Во дворе они, сколько было возможно, оттёрли одежду, лица и руки. Потом вскочили на коней и погнали их прочь — на восток, к жизни, к всевозрождающему и всевозрождающемуся солнцу.

К темноте они пересекли перевал, остановившись на ночлег в небольшой, укрывающей от ветров расселине. Спали, даже не разведя костра, улёгшись головами на тёплые животы коней и тесно прижавшись друг к другу. Проснулись вместе со светом. Дор достал из сумы нехитрую снедь, прихваченную в доме несчастного Кардора — кусок жёсткой просоленной баранины, замёрзшую краюху хлеба, твёрдый, словно камень, овечий сыр. Не без труда, налегая на меч, он готовил завтрак. Мудрец же, откинувшись спиною на гладкий, словно подушка, камень, рассматривал стремительно светлеющее небо, и глаза его также светлели.

— Но вот и настал день, — шепнул он самому себе. Ушла ночь, а вместе с ней и проклятая тень. И да здравствует свет!

И в этот самый миг камень вдруг изменил форму подушки. Из него выскочили две тоненькие руки, крючковатыми пальцами впившиеся в плечи беспечного человека, а объявившаяся следом голова с печальным девичьим личиком с урчанием прильнула к шее. Мудрец вскрикнул, рванулся, но камень держал крепко — смертью. Обернувшийся на неясный звук росс подхватил со снега свой меч и бросился к учителю и другу. Но было поздно. Кровь уже растопила снег подле Мудреца, руки его обмякли, глаза потускнели. Вне себя от отчаяния и ярости Дор замахнулся, но девочка рассмеялась и бросила прямо в лицо тоненьким криком:

— Тень — она способна забраться туда, где ещё не обозначены ни свет, ни тьма, туда, что вы, по незнанию именуете будущим, хотя оно есть несвершённое, что и означает лишь тень!

Выпалив это, девочка по имени Нола разжала пальцы и вошла в камень, обратившись тенью. Бесконечною в свете, во тьме тенью…

20.5

— Жизнь — это тень, — с хмельной мрачностью определил Кеельсее.

— Смерть — это тень! — не согласился историк Сюй-ши.

— Докажи!..

Кеельсее вернулся, когда его уже перестали ждать. Вернулся, как ни в чём не бывало. Как ни в чём не бывало вошёл в шатёр Аландра, плеснул вина, бросил в рот маслинку. Потом устало опустился на клине', игнорируя вопросительные взгляды Аландра и Леды, с ленцой выговорил:

— Жарковато сегодня.

— Да, не холодно, — согласилась Леда.

Стоял квинтилий[9K49], напоенный посредилетней жарой. Духота опустошала, потому военные действия почти не велись. После уничтожения Оракула Леда могла позволить себе и войскам передышку. Враги также активных действий не предпринимали: римляне ограничились восстановлением контроля над Южной Италией, Командор и Шеллаур также по сути бездействовали, выжидая. Сын вообще не давал о себе знать, отец пару раз совершал атаки, пытаясь причинить ущерб молниями или разверстанием подземных пределов, но Леда без особых усилий сводила на нет его потуги.

Все чего-то ждали. Чего? На этот вопрос не мог, пожалуй, ответить никто. Наверно, победы, наверно, избавления от лишений и ратных трудов, а главное — окончания чрезмерно затянувшегося противостояния, утомившего всех — и самых игроков, и мириады послушных им марионеток. Настал момент странного равновесия, когда никто даже не пытался сдвинуть вцепившиеся друг в друга чашки весов. Именно в этот момент и объявился Кеельсее, как ни в чём не бывало рассевшийся на клине' в походном шатре Аландра.

Нежданный гость молчал, молчали и хозяева, то переглядывавшиеся между собой, то возвращавшие внимание Кеельсее. Наконец Аландр не выдержал.

— Долго же ты отсутствовал. Я уж подумал, что в этот раз тебе не повезло.

Кеельсее ухмыльнулся.

— Не дождётесь.

— И где же, позволь узнать, ты был?

— Много где. Захотелось путешествовать, проветриться.

— Не самое удачное время для прогулок.

— Это точно. — Кеельсее пристально посмотрел на Леду и бросил, камнем:

— Ганнибал убит!

— Как? Кем? — поразился Аландр, не обращая внимания на то совершенное равнодушие, с каким встретила известие Леда.

— Спроси у своей подружки!

Император вопросительно посмотрел на возлюбленную. Та скорчила гримаску, означавшую: кто знает.

— Кто знает! У него было много врагов.

— В том числе и те, что приставила к нему ты!

— Наверно были и такие, — не стала возражать Леда. Потом полюбопытствовала: — Как ты догадался про Силена?

— Ттул! Перстень со львом, разрывающим змею! Только без атрибутов Силы! Я уже видел такой у двух неизвестных мне людей, что пытались меня убить!

— Возможно. Но они действовали по собственному усмотрению.

— А Силен?

Леда покачала головой.

— Я не отдавала приказа умертвить Ганнибала. У меня просто не было подобной возможности. Уничтожая второй Оракул, я была вынуждена пойти на временную деструкцию Сосредоточения Сил. Теперь никто не может использовать Силу для передачи информации, волевого воздействия или телепортации.

— Так вот почему я не сумел связаться с Гиптием!

Посвящённая подтвердила это предположение энергичным кивком.

— Да. Потому Силен не получал от меня никаких указаний. Я не лгу.

— Но зачем тогда он… — Кеельсее не закончил: ответ был очевиден.

— Ты правильно всё понял. Силен знал, что Ганнибал мне мешает. Потому, улучив момент, он сделал своё дело. Как это случилось?

Кеельсее ответил не сразу. Сначала он налил себе новый бокал, причём было заметно, что руки его чуть подрагивают. Едва ли кто мог припомнить, когда Кеельсее в последний раз волновался. Вино интриган выпил залпом, как пьют в сильную жажду воду. Швырнул на стол жалобно зазвеневший кубок изящной коринфской чеканки, откинулся на спинку ложа, скрестил на груди руки.

— Это произошло семь дней назад. Я лишь накануне сумел пробраться в осаждённый город, куда прибыл из Приальпийской Галлии, где шёл по следам Гиптия. Но они затерялись где-то к востоку и я, решив, что наш отшельник спешит укрыться в родных краях, повернул обратно, в Италию. На небольшом судёнышке я спустился по лигурийскому берегу к Этрурии, а оттуда посуху добрался до Фреген. Ваши посты оказались беспечны, я без труда обошёл их и уже к вечеру был в Риме. Стража впустила меня, когда я назвался именем купца Келастиса и сказал, что иду к Ганнибалу. Меня отвели в его дом, но сам Ганнибал оказался вне пределов города. Он был где-то в Кампании, где высадились пираты.

Аландр кивнул и пояснил.

— Это Магрок. Он попытался захватить Кумы, но неудачно.

— Он был наголову разбит!

— Так посчитали римляне, у Магрока на сей счёт иное мнение.

Кеельсее не согласился с подобными словами.

— Полагаю, твоему одноглазому пирату не сравниться с одноглазым Пунийцем! — Император не стал спорить, пожав плечами. Кеельсее продолжил рассказ. — По возвращении Ганнибал не заехал домой, а отправился проверять посты на оборонительных стенах: у римлян появилась информация, что варвары намерены напасть на город. Я не стал дожидаться его возвращения и направился к Коллинским воротам, где, как сказали, находится Ганнибал. Я появился там как раз в тот миг, когда случилась трагедия.

Ганнибала я увидал издалека. Он совсем поседел. Густая шевелюра его выглядела даже не пепельной, а снежной, словно у столетнего старца. Он что-то говорил в окружении приближенных, среди которых я узнал его брата Магона и этого мерзавца Силена! — Кеельсее сверкнул глазами в сторону Леды. — Он тоже вдруг увидел меня. Я отчётливо видел, как рука мерзавца потянулась к футляру, в каком он носил письменные принадлежности. Я бросился вперёд, желая упредить, но не успел. Оттолкнув телохранителя, Силен вонзил в Ганнибала нож, какой извлёк из футляра. Он нанёс удар, какой сделал бы честь профессиональному убийце — в спину, точно между шестым и седьмым рёбрами. Пуниец рухнул, словно подкошенный…

Кеельсее умолк.

— А что стало с Силеном? — равнодушно поинтересовалась Леда.

— Его убил Магон — с отчаянным криком вонзил меч в живот негодяя, выворотив кишки. Но было поздно — сердце Пунийца остановилось. — Кеельсее крепко потёр ладонью почерневшее от усталости лицо и прибавил: — Так умер Ганнибал, великий полководец, умерщвлённый ничтожнейшим из людей. Так пал величайший из врагов вечного Рима и величайший из наших врагов!

На несколько мгновений воцарилось молчание. Молчал подавленный Кеельсее, безмолвствовал, словно воздавая должное лучшему из своих соперников, Аландр, не раскрывала прелестных розовых губ и вечно насмешливая Леда. Но всё же она не удержалась, заметив после подобающей случаю паузы:

— Что-то тебя потянуло на патетику, братец. Сдаётся, ты был неравнодушен к этому человеку!

— Это был один из величайших смертных, каких я знал за всю свою жизнь!

— Ну, так ты сам виноват в его гибели. Силен знал, что ты — опасный шпион, играющий сразу на две стороны. Он информировал меня о каждой твоей с Ганнибалом встрече. Когда он заметил тебя, несущегося по стене с распалённым видом, он наверняка решил, что ты намереваешься его разоблачить. Потому и ударил первым. Если бы Ганнибал узнал, что верный Силен, какого он некогда взял в качестве учителя языкам, вот уже двадцать лет шпионит за ним, Силену не сносить головы. А учитывая изощрённую жестокость пунийцев, надо ли говорить, что он предпочёл лёгкую смерть долгим мучениям. Так что не стоит винить Силена, лучше скажем спасибо тебе, Кеельсее, играющий только сам по себе. На этот раз ты действительно заигрался и стал причиной гибели человека, смерти которому никто из нас не желал, но за какую смерть тебе стоит сказать спасибо! Спасибо!..

Верно, Кеельсее и впрямь в последнее время здорово сдал, раз на него столь подействовали эти слова. Он вдруг ни с того ни с сего пристрастился к пагубе, в какой никогда в своей жизни замечен не был — попросту запил. Течением событий он больше совершенно не интересовался, день за днём проводя в хмельном угаре, а в качестве собутыльника избрав историографа Сюй-ши. Побитый годами и нескончаемой вереницей событий, тот тоже в последнее время был не в своей тарелке и чаще, чем следует, предавался общению с Бахусом, сделавшись настоящим ценителем местных вин. В прежние времена Сюй-ши пил разве что дурно очищенную брагу из риса, дионисова лоза поразила его воображение, превращая расчётливого чжан-ши в философа и поэта. Захмелевший историк то читал оды несравненного Цюй Юаня, то изрекал мудрые сентенции, неизменно не соглашаясь со своим собутыльником.

Вот и сейчас, когда Кеельсее объявил, что жизнь — это тень, Сюй-ши позволил себе не согласиться.

— Смерть — это тень, — сказал он.

— Докажи! — потребовал Кеельсее.

— Смерть — отражение жизни!

Кеельсее захохотал.

— Как и жизнь — отражение смерти!

— Смерть следует за жизнью, как тень за телом! Разве не так?!

Но прожжённого софиста Кеельсее невозможно было смутить подобным доводом.

— Разве тебе не приходилось видеть, как тень, порождаемая зашедшим со спины солнцем, опережает тело? Разве невозможно предположить, что и смерть может предшествовать жизни?

— Но тогда следует вывод, что жизнь — иллюзия?! — горячился историк.

— А разве не ты рассказывал о своём мудреце, как там его Чжуй… Нет…

— Чжуан-цзы! — подсказал Сюй-ши.

— Вот-вот… Будто он видел во сне бабочку и думал: ему ли кажется, что он бабочка, или же бабочке кажется, что она этот самый Чжуан!

— Ты помнишь?! — изумился черноголовый.

Кеельсее неторопливо наполнил чашу, отёр языком скользящую по краю капельку вина.

— А у меня вообще хорошая память! Ну говори, говори! Не увиливай от ответа!

— Да, я говорил, — признался Сюй-ши. — Но даже если жизнь — иллюзия, она не может быть тенью. Она — ослепительно ярка!

— Вот уж не скажи. Жизнь сера, а небольшую пестроту в неё вносят наши маленькие поступки и великие дела.

С этими словами Кеельсее лез обниматься к историку, тот с силою, неожиданной для маленьких ручек отталкивал его.

— Ты всё замечал и понимал, притворяясь несведущим! — кричал он. — Ведь ты воспользовался мною в своей игре! Разве не так?!

— К чему отрицать! — Кеельсее снисходительно потрепал историка по щеке, тот увернулся, но запоздало.

— И ты лезешь в мои друзья?! Ты лжец! Вы все — лжецы!

— А вот здесь ты не прав! — возражал Посвящённый. — Мы — игроки. Каждый из нас ведёт великую игру ради изменения мира.

— Чего же вы добиваетесь? — остывая, спросил Сюй-ши.

— Наверно, совершенства, — ответил, чуточку подумав, Кеельсее.

— Но что в твоём понимании есть совершенство?

Посвящённый вновь задумался, на этот раз более крепко, не обращая внимания на то, как струится на пол — в жертву богам — вино из приопрокинутого кубка.

— Вопрос… — протянул он. — Каждый видит его по-своему. Командор и мы под его началом некогда полагали, что верх стремлений — идеальное государство. Кстати, также считал и твой прежний хозяин, тот император, какому ты служил.

Историк помотал головой.

— Нет, он стремился не к идеалу государства, а к идеалу себя в государстве.

— Тонкая грань, — не стал спорить Кеельсее. — Но суть примерно то же. Потом — Оролон, предпочитающий именовать себя Русием… Его интересовала лишь власть. В чём бы она не выражалась. Чёрный Человек — романтик с сердцем свирепого тигра. Он просто странствует между звёзд, уничтожая подобных себе и забирая их силу. Арий — злобная тварь. Он не выносил, когда кто-то хоть в чем-то превосходил его. Гиптий — чудак. В последние годы его интересовал лишь покой. Леда — она, как и я, во власти Игры. Но власть интересует её не в меньшей мере. Знаешь… — задумчиво пробормотал, понимая голос Кеельсее. — Если разобраться, всех нас или почти всех интересовала власть. Разве что я — исключение, выродок. Но это естественно — стремиться властвовать. Власть — наиближайший путь к достижению абсолюта.

— Но абсолют исключает всякую оппозицию!

Кеельсее потёр распухший от хмельной невоздержанности нос и не стал спорить.

— Наверно.

— А упомянутый тобою достойный Чжуан-цзы заметил по этому поводу: Истина существует постольку, поскольку существует ложь, а ложь существует лишь постольку, поскольку существует истина!

Посвящённый насмешливо хрюкнул.

— Тоже мне открытие!

— То есть все вы алчете Абсолюта, на деле являющегося абсолютной усреднённостью?! — Сюй-ши торжествующе захохотал клёкотом дотянувшегося до вражьего глаза ворона. — Я понял, почему ты объявил жизнь тенью! Даже в своей игре вы вожделели превосходства, власти, уничтожая препятствия к тому, то есть оппозицию. Полагая себя светом, вы отбрасывали в пламени вечной вражды тень, мня себя тьмою, вы старались гасить свет, не сознавая, что победителя противоположности неизменно ждёт нечто среднее — а именно тень! То, что виделось мне смертью, для вас стало жизнью. Все вы — великие слуги бессуществующего существования, именуемого тенью! Если вы победите, не будет ни света, ни тьмы, ни жизни, ни смерти. Будет лишь тень, представляющаяся вам чёрным Солнцем! И ни жизни, ни смерти!

Оборвав речь истерическим воплем, историк упал на колени. Речь его стала странной, почти бессвязной, словно в трансе, с трудом различимой.

— Жизнь следует за смертью, смерть — начало жизни, разве все не знают это? — шептали губы Сюй-ши. — Рождение человека — это скопление ци; скомбинируются ци — появляется жизнь, рассеются они — приходит смерть. Если жизнь и смерть чередуются, о чём же горевать? Ведь всё сводится к одному; прекрасным любуются, падалью гнушаются, а ведь падаль снова превращается в чудо жизни, а живое опять становится падалью[9K50]. — Он вскинул голову, безумными глазами уставясь на трезвеющего Кеельсее. — Так стоит ли жить в мире чёрного Солнца, мире, наполненном тенью?!

— Стой! Остановись! — закричал Кеельсее, бросаясь к взмахнувшему коротким клинком Сюй-ши. Но опоздал. Историк ударил себя неумело, вкось, но, как нелепо бывает, удар оказался выверено точен. Лишь скользнув по животу, лезвие проникло под ребра и угодило в сердце. Кеельсее достаточно было коснуться пальцами горла, чтоб убедиться, насколько меток оказался удар.

В сердцах сплюнув, Посвящённый отошёл к столу и припал к кратеру. Кадык на его шее двигался до тех пор, пока сосуд не опустел до самого дна. Кеельсее поставил чашу на место, обнаружил, что рука его испачкана то ли багряным вином, то ли уже свернувшейся кровью, и без эмоций, обыденным движением человека, повидавшего на своём веку немало смертей и крови, отёр её о хитон — на груди, прямо напротив сердца. Взгляд Посвящённого был безумен.

— Второй! — прошептал он. — Точно в сердце. И второй раз я не успел! Не судьба…

Кеельсее вернулся к умершему. Члены распростёршегося на циновке маленького историка выпрямились, глаза блекло взирали на чуждый теперь мир.

— Бедный мальчик! — пробормотал Кеельсее, целуя измождённого старичка в лоб. — Бедный мальчик! Разве можно столь много пить и столь серьёзно относиться к словам! Ты так и не сумел перенести то, что с отвратительной лёгкостью переносим мы. Увы, в мире нет совершенства. Не было, нет, и не будет. А в остальном мир неплох! Право, неплох! Как там ты говорил:

Я ухожу, гостиницу покинув,

В последний путь под заходящим солнцем

И что-то там…

— Посвящённый промямлил несколько неясных слогов, подменяя позабытое слова…

— изливая,

К границе смерти быстро приближаюсь[9K51].

Забыл! И чёрт с ним! Спи с миром историк Сюй-ши. Ты, может, и прав: жизнь — это тень, но она продолжается. А сражаться можно, поверь, и в тени; я помню людей, которые доказали это.

И, загорланив пьяную песенку, принесённую сотни и сотни лет назад в этот мир с Атлантиды, что была не страной, но планетой, Кеельсее, шатаясь, на несгибающихся ногах двинулся прочь — из тени палатки в тень подступающих сумерек, в жизнь из жизни…

20.6

Варвары начали новую атаку на город с началом сбора урожая. Конные орды в обход Рима по Адриатическому побережью хлынули в Апулию, а оттуда в Самниум и Кампанию. Шли, избегая сражений, вступая лишь в небольшие стычки, имея приказ травить и выжигать поля. Чёрным пахучим дымком окутались выспевшие нивы, жалобный стон пересекаемых лоз заполонил виноградники, стук топоров огласил оливковые рощи. Безжалостно уничтожалось всё, чем набивают желудки.

По подсказке сиятельного князя Сян Юя Аландр решил прибегнуть к способу ведения войны, что применяли некогда не знавшие удержу и жалости латники Цинь, какая впоследствии получит название тактики выжженной земли. Подступая к городку, окружали его крепкими разъездами, потом, разбившись на десятки, дружины бросались на поля, скакали, деловито размахивая топорами в сады и виноградники, поголовно резали жалобно стенающий скот. Не оставляли ни зёрнышка, ни виноградины, ни маслины, ни тоненько мекающего ягнёнка.

Бросавшийся выручать гибнущее добро гарнизон выл от бессилия, ибо невозможно было настичь и поразить стремительно носящихся взад-вперёд с факелами и мечами неуловимых всадников, зато совсем несложно было схлопотать стрелу или очутиться в волосяной петле метко брошенного аркана.

Пешее войско в который раз продемонстрировало полную беспомощность перед подвижной стремительной кавалерией. Дунху, тангуты, татуированные хагасы, разбойники-гурги, разбойники-коссеи — орды и орды неукротимых сердцем варваров, для лихости сшибая миллиарии, зорили плодородные долины Апулии и Кампании, не минуя и земли соседних племён. Особенно неистовствовали хунны, потерпевшие большой урон прошедшей зимой. Узкоглазые варвары не щадили ни старого, ни малого, отправляя к предкам каждого, не успевшего укрыться за крепостными стенами.

Пробудились от зимней спячки и корсары. Накрепко обосновавшийся на Сицилии Магрок высадился на благодатной брутийской земле, разорил окрестности Метапонта, вновь попытался лихим набегом водрузить знамя чёрного Солнца над Кумами.

Рим пребывал в растерянности. После успеха под Альбанской горой латиняне уверовали, что Фортуна наконец обратила благосклонный взор в их сторону. Но Фортуна на деле оказалась мимолётной Аутоматией[9K52], воздавшей за ничтожный дар целой чередой катастроф. Сначала подлая смерть подстерегла Ганнибала, затем началось нашествие степной саранчи на житницы Южной Италии — ту единственную надежду, что позволяла рассчитывать отсидеться за крепкими стенами ещё один год. Ничего не дал и поход против обосновавшейся подле Фалерий армии варваров. Полки были атакованы прямо на марше и понесли большие потери от стрел, а вдобавок бросившийся напропалую в атаку четырнадцатый легион был раздавлен латной бактрийской кавалерией и погиб до последнего человека.

Подступила пора жатвы, а в город была завезена едва ли десятая часть от потребного количества зерна. Совсем не было масла, вино в цене сравнялось с ладаном, а кусок мяса стоил не дешевле пресловутой казилинской мыши[9K53].

Сила вновь оставила Рим. Чёрная смерть хлопьями опадающих листьев носилась над городом. Уныние слепой язвою разило сердца. И не было выхода…

Пожалуй, римляне даже обрадовались известию о том, что варвары подступают к Городу. Они шли многими отрядами сразу со всех сторон: основная армия подступала по Фламиниевой дороге с севера. С востока, от Тибура шли орды лёгких всадников и высадившиеся на побережье балканские варвары: иллирийцы, фракийцы, геты, — желавшие получить свою толику добычи от разграбления Вечного города. Фрегены занял отряд иберов, собравшихся под знамёнами чёрного Солнца, что поквитаться за гибель вождей: Мандония и Индибилиса. Сразу несколькими потоками враги подступали с испепелённого юга. Отсюда грозили орды хуннов, пираты Магрока и переметнувшиеся под влиянием последних событий на противную сторону италики: обитатели великогреческих городов, славящиеся непостоянством луканцы, возродившие былую ненависть к Риму самниты.

Сонмы и сонмы недругов, подобные всепожирающей саранче, шли по дорогам, ведущим в Рим, не опасаясь сбиться с пути, ибо знали, что любая дорога ведёт их к намеченной цели. Шли день, неделю, месяц, плетя дорожною пылью замысловатую паутину, свивающуюся в кокон, какому назначено было накрыть обречённый город.

Сошлись на исходе восьмого месяца[9K54], когда листва уже сделалась совсем жёлтой, и осень праздновала последний пир, готовясь передать права голой и липкой зиме. На этот раз никто не мудрствовал. Армия чёрного Солнца опутала Рим сетями застав, после чего Аландр выстроил свои лучшие силы подле Коллинских ворот — на поле, больше прочих пригодном для лихих конных манёвров. Он приглашал неприятелей на битву. Резонно было бы отказаться, — тогда б у варваров истощилось терпение. Резонно было хотя бы потянуть с выходом из ворот, так сделал Ганнибал при Треббии, а Сципион при Бэкуле, — чтоб враги проголодались и подустали в строю.

Римляне не могли позволить себе подобной роскоши. Им оказывали честь и милость, предлагая честную битву вместо того, чтобы просто, без лишних затей, уморить тоскою и голодом. И старик Кунктатор оценил это.

— Они дают нам шанс! Преступно им не воспользоваться!

На заре припозднившегося рассвета легионы принялись покидать Рим, выходя сразу через трое ворот и выстраиваясь против также готовящихся к сражению варваров. Рим отправил на последнюю битву сто пятьдесят тысяч своих сыновей и стольких же давних или приобретённых племянников. Когда римляне выстроились в сплошные ряды, показалось что бесконечная, от края до края сколь доставал взор, задрапированная в блестящую шкуру змея улеглася под городом, остерегая каменное гнездо. Змея, ощетинившаяся оскалом мириадов волчьих пастей.

Стояли стройными шеренгами, вопреки обыкновению сомкнувшись манипулами, гастаты, прицепсы и триарии. Колыхались плюмажи на шеломах всадников. Со стен грозили рылами баллисты, онагры и катапульты. Волчица готовилась поглотить чёрное Солнце с тем, чтобы, очистив его сталью и кровью, отрыгнуть уже Светлым.

Так и должно было быть. Всем надоело ждать. Все ждать устали. Переглянувшись с восседающей подле него на Заре Ледой, Аландр потянул меч, чтобы дать трубачам сигнал к началу атаки, и в этот миг его зоркий взгляд приметил одинокого воина, бредущего перед строем. Воин шагал медленно, с явным трудом переставляя ноги.

Это был Фабий, сильно сдавший в последнее время и лишь чудовищным усилием воли заставлявший переступать по земле испитые временем ноги. Выйдя перед неровным из-за непомерной величины своей строем, Фабий вытащил меч, взмахнул им и закричал. Хотел закричать, потому что сил недостало. Крик обратился в хрип, сначала предсмертный, а потом и смертельный. Тяжело уронив вниз руку, Фабий рухнул следом за ней.

Стоявшие против легионеры бросились к нему. Десятки рук подняли старика над головами и понесли прочь через чащу воздетых вверх копий — с поля битвы, какой он так и не увидел, увидев единственно его, поле. То было величественное и скорбное зрелище. Рим будто прощался со своей славой. Рим будто прощался с последней надеждой. Рим прощался с самой своей жизнью.

— Что ж, — тихо выдохнула Леда. — Последний хранитель империи. Он ушёл, как будут уходить и другие. Как ни странно ушёл своей смертью, пережив ровно на год срок, отведённый судьбою. — По прекрасному челу пробежала тучка задумчивости. — Странно… — повторила Посвящённая. — Но… Не имеет значения! Последний хранитель империи ушёл, а, значит, настала пора уходить и самой империи!

Она крепко сжала руку Аландра. Тот понял без слов. Меч покинул ножны и качнулся вправо. Трубы гулко пропели атаку. Земля дрогнула… Банальная фраза, но земля и впрямь дрогнула — гулом и ощутимою стопами дрожью — под многими тысячами копыт. Последнее сражение началось.

Аландр на этот раз не стал терзать противника изощрёнными манёврами и просто решил смять правый неприятельский фланг атакою конницы. Первыми бросились вскачь лёгкие лучники: хунны, тангуты, дунху. За ними потянулись выстроившиеся клиньями парфяне, бактрийцы и согды. Одновременно под прикрытием гургов и коссеев потянулись вперёд пехотные полки: сильно убавившиеся в числе шицзу, сирийцы, иберы, галлы, эллины, египтяне и прочий наёмный сброд. Дрожала земля — гулом, поднимающимся к самому небу, рокотали барабаны, свистели флейты.

Римляне встречали врагов молча — грозным безмолвием, ужасающим сильнее самого дерзкого крика. Убелённые сединами ветераны, помнившие Треббию, Тразимен и позор Канн, и юнцы, первый раз взявшие в руки оружие, кичащиеся троянской ещё родовитостью патриции и не помнящие родства плебеи, достойные квириты и прежние их враги: карфагеняне и македоняне, иберы и галлы. Все они вышли на бранное поле, все они готовы были принять смерть — лёгкую или мучительную.

И она не заставила себя ждать, со свистом обрушившись с небес. Словно стаи стремительных, пикирующих на добычу птиц упали стрелы. Сплошная стена скутумов приняла этот удар, но занявшие край крыла всадники понесли немалый урон. Потом лучники переместились к центру, а на фланг обрушились срединноазиатские витязи. Могучие, в кольчугах ниже колен, укреплённых ещё и зерцалом, всадники врезались в римский строй. Брошенные навстречу пилумы причинили им ничтожный вред, зато длинные копья витязей насквозь пробивали щиты и прячущиеся за ними тела, заставив римлян попятиться.

Сципион, неожиданно для самого себя, получивший командование над всем войском, бросил в контратаку нумидийцев во главе с Масиниссой, что после поражения варваров у Альбанской горы перебежали обратно на сторону римлян. Обойдя месиво сражающихся людей, нумидийцы заворотили коней с тем, чтобы напасть на неприятельских всадников с тыла. Но тут их поджидали тангуты. Варвары с диким воем бросились на нумидийцев, смутив их натиском и одним своим видом — свирепо размалёванными физиономиями. Обходной манёвр провалился. Парфяне, согды и бактрийцы продолжали теснить противостоящих им легионеров, в то время, как лучники ливнем стрел постепенно расстраивали центр римского войска.

Сципион растерялся. Самоуверенный юнец, столь удало сражавшийся против карфагенян и иберов за Пиренеями, он никак не мог приспособиться к тактике варваров. Кажется, римляне учли все былые ошибки и перестали отсиживаться в обороне. Они обучили стрельбе и вооружили трофейными луками и арбалетами пять тысяч бойцов и теперь могли отвечать хотя бы стрелой на четыре иль пять вражеских. Римские воины просто пылали желанием победить иль умереть: никто б не отважился упрекнуть их в обратном. Но вот начиналось сражение, и с каждым мгновением становилось всё очевиднее, что римляне вновь проигрывают его.

Немного поколебавшись, Сципион отправил гонца к верному Лелию, приказав тому начать атаку в центре. Другой гонец бросился на правый фланг к Магону Баркиду с предупреждением быть готовым поддержать в случае успеха центр.

Магон получил этот приказ как раз в тот миг, когда центр начал движение. Побежали вперёд застрельщики, швырявшие камни и дротики. Прикрываясь за щитоносцами, мелко трусили стрелки из луков и арбалетов. Следом двинулась смешанная фаланга из воинов, вооружённых по македонскому образцу: эллинов, сирийцев и собственно македонян. Сципион решил использовать этот заслон в качестве пушечного мяса. Варвары должны были истощить свой запас стрел, после чего волею-неволею принять бой со свежими когортами стоящих во второй линии римлян.

— Идиот! — пробурчал Магон, наблюдая за этой атакой. — Он действует так, словно имеет дело с ослом, в то время как перед ним — гениальнейший из полководцев.

— А как бы поступил ты?! — дерзко полюбопытствовал Квинт Невий. После гибели Ганнибала, в какой центурион винил только себя, он со своими преторианцами перешёл в распоряжение Магона, какого, признаться, недолюбливал. Если Ганнибал действительно был тем полководцем, служить под началом которого мечтает любой солдат, Магон представлял лишь расплывчатую тень своего гениального брата. В личной храбрости ему было не отказать, но заботою о солдатах младший Баркид себя не утруждал, а дерзость проявлял скорей не умом, а языком, производя впечатление на романтически настроенных матрон да на опьянённых треском бравых слов юнцов. Невию фанфарон был не по душе, но отказываться от должности старый воин не стал и поэтому выказывал своё недовольство, время от времени дерзя пунийскому генералу.

Магон привык к этому и особенно не обижался, ибо нрав имел весёлый, да и настроение своего примпилиона, похоже, понимал.

— Мелькарт знает! — честно ответил он. — Мы в таком положении, что трудно рассчитывать на неожиданный манёвр или засаду. Наверно, я приказал бы ждать, пока этим дикарям не надоест стрелять.

— А пока бы ты ждал, они перебили б половину нашего войска.

— И что?! — беззаботно откликнулся Магон. — Если мы не победим сегодня и уберёмся обратно в город, всё это войско передохнет от голода!

Что на это было ответить? Ничего, и потому Невий промолчал. Они стояли на самом правом краю и не могли видеть, что творится на противоположном конце поля. Но судя по гулу, какой образуют лязги оружия, яростные вопли, стоны раненых и умирающих, ржанье тысяч коней, левый фланг покуда держался. В центре же конные варвары, нёсшие немалые потери от римских лучников и арбалетчиков, постепенно, не переставая пускать ответные стрелы, перемещались к тому краю, где стоял корпус Магона. Делая так, они освобождали простор для своих пехотных полков, вступивших в яростную перепалку с римскими застрельщиками.

Шицзу били метче и куда гуще, потому уцелевшие балеары и велиты, признав бесполезность опасного состязания, показали тыл и бегом вернулись к фаланге, будучи тут же пропущены за спину её.

Настал черед сариссофоров. Хоть римляне уже успели удостовериться во всех недостатках македонской фаланги, разваливающейся на части при ускоренном шаге даже на абсолютно гладкой равнине, на эту битву её решено было сохранить. Наивно рассчитывали, что варваров приведёт в замешательство сплошной частокол копий. Как будто они убоялись его в сражениях при Ипсе и у Нароны!

По приказу Сян Юя барабанщики выдали условную дробь, указывая стрелкам целиться ниже щитов. Залп — и несколько сот воинов скошенными снопами повалились на землю, судорожно ломая древки стрел, пронизавших насквозь коленные чашечки, икры, стопы. Воздух огласился воплем — яростным и жалобным одновременно. Строй моментально нарушился, чем не замедлили воспользоваться шицзу, ударившие из дахуанов в образовавшиеся щели.

Фаланга перемешалась. Было отчётливо видно, как часть воинов в надежде подороже продать свои жизни, устремилась вперёд, другая, из задних радов — обратно, к своим. Большинство же металось на месте, не в состоянии определиться с выбором.

— Придётся помочь им, — пробормотал Магон, водружая на голову лёгкий, изящной выделки шлем.

У него был неплохой шанс отличиться. Варвары, обстреливавшие сначала левый фланг, а потом центр римского войска, истощили запас стрел и дружной толпой валили к обозу, чтобы наполнить сагайдаки. Против пятидесятитысячного крыла Магона, составленного из иберов, галлов и италиков стоял лишь небольшой вражеский корпус — три, четыре, крайнее пять тысяч всадников. Ну не может же всадник стоить десяти пехотинцев!

Магон скомандовал общую атаку, оставив лишь небольшой отряд, дабы прикрыть в случае неожиданной уловки врага центр. Все прочие должны были атаковать, смешать, опрокинуть, перемолоть, погнать прочь и, не останавливаясь, дальше — в тыл неприятельской пехоте. Пусть испытают на собственной шкуре, каково сражаться промеж двух огней!

Поскакали вперёд сотни могучих, обнажённых до пояса галлов. Ушли в атаку кампанские турмы. Пехота двинулась следом мощными — по пятьдесят человек в глубину колоннами, готовая в любой миг развернуться, удлинить линию фронта и обрушиться на неприятеля с флангов. Этот манёвр Ганнибал применил при Каннах. Гениальный манёвр, суть которого врагами ещё не постигнута!

Невий шагал подле рысящего на игривом, — под стать собственному характеру, — коньке Магона ровно посередине строя. Перед глазами маячили спины воинов передовых шеренг, справа и слева колыхались, сколь был видно, вперемешку с пышными султанами копья; гнусаво ревели трубы, гудела вспугнутая человеческой яростью земля. Воины шагали споро, почти переходя на бег. Но не бежали — дыхание нужно было беречь для решительного броска, когда польют навстречу стрелы и придётся, спасаясь от ненужных потерь, единым рывком преодолеть заветные сто шагов и ударить в мечи, в мечи, в мечи!

Умчавшиеся вперёд галлы и кампанцы столкнулись с врагом, перемешались, подняв пыль. В самый раз! Теперь со всех сил ударить, подкрепляя своих всадников пехотною силой.

Но свои — кампанцы и галлы — уже скакали назад. В числе гораздо меньшем, чем прежде, нещадно избиваемые.

Что делать? Магон засомневался. Продолжать движение? Или всё же остановиться и принять удар врага, крепко упёршись правою ногой во взрытую землю? Что?!

— Остановиться! — закричал Магон. Трубачи подхватили его приказ, но шум многотысячного войска исказил звук труб.

Далеко не все поняли, чего хочет командующий. Ближние к центру отряды замедлили шаг, а потом и вовсе замерли на месте, крайние ж продолжали движение.

Строй изломался в дугу — в точности, как при Каннах, когда вогнутая дуга поглотила римские легионы, обратившись врагам гигантской ловушкой. Но теперь в эту ловушку угодили удирающие во весь опор галльские и кампанские всадники. Не в силах остановить обезумевших коней, они врывались в собственный строй, создавая невообразимую сумятицу.

Конечно же враги не замедлили воспользоваться этим. Невий не видел, как полки неприятельских конников обрушились на выдвинувшиеся вперёд крылья магонова войска, приведя те в замешательство. И в этот же миг точно по центру ударил небольшой отряд невиданно огромных всадников — ослепительно блестящих, в черносултанных шлемах, на могучих конях.

Как пешня проламывает хрупкий декабрьский ледок, так и эти всадники пронизали насквозь сразу двадцать пять рядов римского строя, нещадно иссёкши одних и расшвыряв лошадьми других воинов. И вот они врезались в преторианскую когорту. И вдруг завязли. Всё же Невий недаром отбирал в свой отряд испытанных воинов, невзирая на их племя, род и заслуги, а исходя единственно из ратного мастерства и могучего сложения. Сотня богатырей выдержала удар столь же могучих недругов, грудь в грудь остановила их, приняла в острую сталь.

Сеча развернулась смертельная. Всадники были отменно защищены броней, металл защищал грудь и морды их скакунов. Поразить недруга можно было единственно в бедро или уже на земле, ударом в бок или круп повалив лошадь. Но не так-то легко подобраться к витязю, стремительно отмахивающемуся длинным обоюдоострым мечом. Но не так-то просто поразить искушённого триария, крепко держащего перед собой скутум и успевающего между вражескими ударами ответить тому уколом короткого, удобного в ближнем бою копья.

Что говорится, коса нашла на камень. Неприятельская дружина застопорила бег. С боков и сзади её уже обступали опомнившиеся от неожиданности воины передних шеренг, ликующие от мысли о скорой расплате.

Похоже, враги осознали нежданно подстерёгшую их опасность. Гигант в чёрных доспехах, чей ослепительно сверкающий меч без усилий рассекал любую преграду, поднёс к губам рог. Хриплый звук на мгновение перекрыл гул схватки. При звуке его часть варваров рассталась с мечами и выхватила луки. Стрелы в упор стеганули по центру преторианской когорты, рассекая сплочённый строй.

Бросив рог, гигант направил в образовавшуюся брешь своего жеребца — такого же громадного, такого же чёрного, словно ночь. Несколькими могучими ударами он повалил воинов, преграждавших путь к знамени. Знаменосец рухнул на землю двумя половинками разваленного тела. Взмахнул мечом озорник Магон, и тут же вывалился из седла, плюя через рассечённый панцирь фонтанчиками лёгочной крови. Невий с диким криком вогнал копьё в грудь чёрного коня, пронизав защитную пластину. С ржанием взвившись на дыбы, конь начал валиться на бок. Но гигант оказался проворней, чем того можно было бы ожидать. Он стоял на ногах прежде, чем его скакун рухнул подрагивающим боком на сражённого знаменосца. Страшный дар расколол надвое скутум примпилиона. Римлянин, не растерявшись, швырнул копьё, но то, пущенное с громадной силой, хворостинкой отлетело от выпуклой груди гиганта. Новый удар Невий принял мечом, разлетевшимся на две части. Тогда легионер с воплем бросился на врага, ухватился за его облитые кровью руки, со всего маху ударил ободом шлема, целя в лицо. Не ожидавший такого отпора, гигант оступился и рухнул, повалившись вместе с вцепившимся в него примпилионом на груду трупов.

Невий и сам не понял, что закричал. Со стороны показалось, что он извлёк ликующий клёкот. Обломком меча он ударил неприятеля в лицо, в непроницаемо чёрное забрало шлема. Но закалённая сталь не оставила даже ничтожной царапины. А потом гигант рывком стал на ноги, поднял над головой вдруг сделавшегося ничтожно маленькими примпилиона и со всего маху швырнул его прямо на копья подступавших преторианцев. Сразу три острия пронизали тунику на спине Невия, харкнувшей кровью. Смерть пришла моментально — милосердная, славная смерть!

Под тяжестью тела копья пригнулись к земле. Гигант не замедлил воспользоваться сим обстоятельством и, подхватив с земли выпавший меч, несколькими могучими ударами покончил с опешившими легионерами. К нему на помощь пришли другие всадники, высвободившие из неприятельского кольца своего предводителя. Ему подали лошадь, на какую гигант взобрался не без заминки. Правая нога его кровоточила. Но подобный пустяк никогда не смущал того, кто заслужил в протяжении долгих веков почётное имя Воина.

Вращая мечом, Аландр погнал коня вперёд, прорывая насквозь дрогнувший строй неприятелей. Порядком поредевшая дружина гетайров пронизала массивный пехотный строй насквозь, вырвавшись с противоположной стороны и тут же, обернувшись, ударив неприятелям в спину.

Это под началом великого Ганнибала наёмники готовы были к тому, чтобы сражаться, даже оборотившись к врагам, налетевшим с тыла. Магон не внушал веры в свою непобедимость. Зато громадные всадники на могучих конях внушали ужас.

Не сразу, но наёмные полки начали рассыпаться, атакуемые сразу с четырёх сторон дружинами варваров и гвардией Императора. Масса ещё держалась, но сначала единицы, а потом плотные группки воинов устремились прочь с поля битвы.

Но это ещё не было победой, ибо упрямо держался римский левый фланг, подкреплённый двумя легионами, переброшенными Сципионом из резерва. Отчаянное сражение развернулось и в центре, где легионерам удалось добраться до неприятельского пешего строя, и теперь здесь кипел отчаянный бой — глаза в глаза, что столь люб любому квириту.

Нет, не всё ещё было решено. Не всё! И потому-то столь упрямо карабкались на стену бравые парни — пираты из Иллирии и Киликии — земель далёких и отличных друг от друга, но населённых людьми, схожими по самому своему духу: дерзкими, непостоянными, предпочитающими оборвать смертью яркую жизнь благополучию долголетнего существования.

Они лезли по заброшенным через зубцы кошкам в самом высоком месте, казавшемся столь неприступным, что римляне, выступив большей частью на битву, даже не удосужились оставить здесь охрану. Двое сорвались с верёвки вниз, упав без крика, вцепившись зубами в рвущийся из глотки ужас пред смертью, с десяток забрались, приняли сбитую из цельных стволов лестницу, по какой принялись взбираться десятки и десятки. Охрана Марсовых ворот была ошеломлена, когда на неё вдруг набросились толпой вооружённые люди. Юнцы и старцы — а именно им поручили сторожить ворота — были в один миг изрезаны кривыми мечами, после чего окованные бронзой массивные створки неторопливо разомкнулись.

Магрок первым ступил в пределы города, огляделся по сторонам и махнул мечом. Воздух огласили крики — пираты устремились бежать по расходящимся веером улочкам, заполоняя настороженно приумолкший Рим бациллами хаоса.

Нет заразы ужаснее, нежели вирус погубительной паники, что распространяется быстрее отравленного газа, быстрей даже звука, уступая в том свойстве разве что свету. Весть о том, что варвары в Городе разнеслась по кварталам дыханьем Борея. Бесконечный лабиринт строений заполонил истошный крик, гулом растекавшийся по пустырям и площадям.

— Варвары! Варвары идут!

И никому даже не приходило в голову сосчитать число упомянутых варваров, испытать их силу. А ведь горожане без труда и особого риска для жизни, просто кидая вниз черепицы и кухонную посуду, могли запросто перебить несколько сот, может быть, тысяч авантюристов, что просочились через наскоком захваченные ворота.

Не перебили. Никому не хватило отваги или распорядительности организовать сопротивление. Лучшие мужи города сражались на поле у Коллинских ворот, чернь, в мужестве не заподозренная, сделалась сухим хворостом для разжигания кострища паники. По улицам Рима со всех ног мчалися оборванцы, оглушительно возвещавшие о нежданной беде, постигшей город. Орали, ощущая, наконец, свою значимость для Города, во всю глотку, с перекошенными лицами, заражая испугом сердца, ещё мгновение назад исполненные решимости загородить дорогу врагам.

Свою толику горючего масла в пламень паники плеснули и несколько сот нумидийцев, оставленных в качестве резерва в городе. Это были те наёмники, что некогда служили Ганнибалу, затем перешли на сторону римлян, от римлян перебежали к Императору Аландру, которого минувшей зимой также оставили. Этих не единожды изменявших римляне приняли с остальными соплеменниками, но, не доверяя на поле сражения, назначили поддерживать порядок в Городе. Теперь нумидийцы во весь опор скакали по улицам, оглушительным стуком копыт и криками будоража всполошившиеся кварталы. Один из них, не удержав на скользкой мостовой дурно подкованного коня, полетел с ним наземь, по пути задев прислонённый к стене чан. Тот опрокинулся на бок и раскололся, со зловонием избавившись от содержимого доброй сотни секстариев мочи[9K55], с головы до ног окропившей всадника. В следующий миг на голову упавшего обрушились копыта коня скакавшего следом товарища. Несчастный умер мгновенно, и никому уже не было дела до того, что в прежней жизни он звался' Гиемпсалом.

Пролетев по городским улицам, известие о падении города плеснуло за стены, подползло к войску, кованой заточкой ударило в сердца — со спины, под лопатку. Первым дрогнул отчаянно сражавшийся левый фланг Нерона. Он бросился к стенам и был почти совершенно истреблён закованными в броню витязями.

К тому времени всё было кончено и на правом фланге, что со смертью Магона был рассеян. Последним показал спину центр. Многие воины бросали оружие, сдаваясь на вражеску милость, другие бежали к Городу, надеясь продолжить сопротивление среди городских строений.

Среди этих, бежавших в Город, был и бритоголовый жрец Туом, в этот решающий день взявший меч и орудовавший им с ловкостью искушённого воина. Он и побежал-то не сразу, а лишь убедившись, что оставшиеся подле воины, не полагаясь на резвость ног, складывают оружие.

В числе прочих Туом проник в ворота прежде, чем сюда подоспели варвары. Он бежал по взбаламученным улицам города, следуя за одними людьми, нещадно толкая встречных. На ввозе Победы, в ложбине между Палатином и Капитолием Туом нос к носу столкнулся с кучкой варварски разодетых людей, избивавших бегущих тонкими кривыми мечами. Сам почему не зная, жрец бросился к одному из врагов — кривому на один глаз, жилистому и ловкому, словно кошка. Он напал на него, резкими взмахами меча прижав к стене. Выпад — и противник, выронив оружие, ухватился за предплечье правой руки. Жрец замахнулся, тот тут вдруг недруг окликнул его, крикнув:

— Бримир! Остановись, Бримир! Это же я, Магрок!

И жрец вдруг вспомнил. Он вспомнил, что его имя Бримир, что имел отца и мать, что в своей жизни был свободным человеком и рабом, легионером и пиратом, что с притиснутым к стене человеком некогда побратался, скрепивши кровную дружбу кровью. Глаза жреца широко распахнулись — прозрением и удивлением.

— Брат?! — воскликнул он, опуская меч.

— Точно! — Магрок с силой выбросил вперёд руку, погружая выхваченный из-за пояса стилет в живот побратима — прямо под полосы металлической юбки. — Брат!..

Выкатив глаза больше от изумления, чем от боли, мимолётно обратившейся в смерть, бывший раб рухнул к ногам — рывком, на колени — отскочившего вспять Магрока. Тот отёр окровавленный нож о плащ побратима, мешая жирную кровь с царственным пурпуром.

— Извини, брат — не оправдываясь, не извиняясь, промолвил пират. — Извини, что так получилось. Но сейчас не до сантиментов! Сейчас каждый за себя!..

К вечеру все было кончено. Союзной армии больше не существовало. Жалкие остатки её бежали по направлению к Остии. Рим погрузился в пучину убийств и грабежей, благо было кого убивать и что грабить. Уже к темноте местами занялись пожары, дым от которых был виден аж из самого стана армии чёрного Солнца.

Этими дымами и любовался Кеельсее, по обычаю последних дней изрядно хмельной, сего занятия не прерывавший и в эту минуту.

— Конец! — поделился он с собою, прихлебнув вина. — Счёт окончательный и в пользу Леды. Кончена Игра!

С этими словами он побрёл прочь — по стану, едва оживлённому, ибо все, кто сохранили силы, делили имущество Города, кого же силы оставили — лежали, остывая, на поле битвы или, перенесённые, в пригородных домах. Так что никто не тревожил захмелевшего вдрызг интригана, никто не обращал на него внимания. Не обращал…

Взор Кеельсее внезапно привлёк человек, распластанный на врытом в землю кресте. Человек висел, широко раскинув руки, не прибитые, как делают, желая сократить мучения, а намертво прикрученные к перекладинам.

— Что за чёрт?! — пробормотал Кеельсее, приближаясь.

В армии Чёрного Солнца не практиковались подобные казни; Аландр вообще был чрезвычайно избирателен в наказаниях, прибегая к ним лишь в самом крайнем случае. Распятого человека Кеельсее видел впервые за всё то время, как оказался в компании с Ледою и Аландром.

Распятый никак не отреагировал на подошедшего человека, взирая куда-то поверх его головы — то ли в неразличимую даль, то ли в сероватое, напоенное сумерками и дымами небо. Присмотревшись, Кеельсее признал несчастного по отсутствию правого глаза — то был Эхекрат, стратег-этолиец, уже трижды пощажённый Аландром.

Когда Император вернулся лагерь, Эхекрат вызвался перевязать ему рану, причинённую обломком меча, на какой Аландр напоролся, упав с коня. Меч скользнул чуть сбоку крепкой подошвы калиги и сильно порезал щиколотку. Аландр не удивился подобному предложению. После того как вернулся к семье достойный стратег Патрокл, Аландр приблизил к себе пленённого этолийца, какой играл при Императоре роль собутыльника и собеседника. Потому он безо всяких опасения отдался в руки Эхекрата, к слову, весьма искушённого во врачебном искусстве. Сняв панцирь, Аландр улёгся на массивное клине', вытянул на подставленный сбоку барабан ногу.

Покуда Эхекрат натирал рану целительной мазью и аккуратно перебинтовывал её, Аландр, ещё не остывший от горячки боя, делился своими переживаниями. Последняя битва захватила его, пожалуй, сильней предыдущих. Быть может, потому, что римляне показали себя достойными быть непобеждёнными. Возможно, из-за утраты Мрака, коня, сопутствовавшего хозяину долгие годы странствий и многих побед, к какому Аландр отечески привязался. Наверно, ещё и оттого, что Аландр впервые за многие годы вдруг очутился на шёлковой нити, что связывает брега жизни — между прошлым и будущим, на нити, что обрываема парящей над пропастью настоящего смертью.

Аландр был возбуждён, глотал вино жадными большими глотками. Когда же он заявил, что Рим пал и завтра все будет кончено, Эхекрат вдруг ударил его в живот массивным ликийским ножом. Ударил наверняка с поворотом вверх, чтобы разом выворотить кишки. Не учёл единственного — что человек может иметь не только искусственную, но и естественную броню. Некогда спартиаты тренировали мышцы живота до такой степени, что те выдерживали удар брошенного с десяти шагов копья. Эхекрату было невдомёк, что могучий торс лакедемоняне стали накачивать именно в те годы, когда одним из двух царей Спарты был сын Анаксандрида Леонид, что заслужит бессмертную славу в Фермопильском бою и который в предшествующих жизнях звался среди прочих имён Конаном, а в последующей избрал себе прозвание столь же звучное и ставшее не менее славным — Аландр.

И когда этолиец нанёс подлый удар, мышцы среагировали сами по себе, инстинктивным сокращением, напрягшись с конвульсивною силой. Нож оставил глубокую борозду, но цели своей не достиг. А второго удара Эхекрат сделать не успел, кулак Аландра отбросил его прочь.

Всегда благородный и милосердный к врагам, Аландр и на этот раз скорее был удивлён. Его предал тот, кого он щадил уже трижды, кому дал место подле себя, кого отличал застольями и задушевными разговорами. Но почему? Аландр не понимал этого. Ответ мог дать лишь сам Эхекрат, но тот был без чувств — удар Императора оказался сокрушителен для обычного смертного.

На крики телохранителей прибежала Леда, сначала убедившаяся в том, что рана глубока, но опасности для жизни не представляет, а потом набросившаяся на своего любовника.

— Сколько раз я говорила тебе: не играй с пощажённой тобой на охоте пантерой! Оскорблённая унизительной милостью победителя она рано или поздно прыгнет на спину! Сколько раз! — Леда указала затаённо дышащим за её спиной соматофилакам на бездыханного Эхекрата. — Взять его!

— Не проливай его крови! — приказал, морщась от боли Аландр. — Я сам потом разберусь с ним.

Леда не стала оспаривать желание Императора, но не пожелала и мешкать с заслуженной карой. Потому ни единая капелька крови стратега не упала на землю — Посвящённая повелела распять Эхекрата, причём сделать смерть медленной, чтоб у предателя было время подумать о нелишнем свойстве, именуемом благодарностью, да ещё о превратностях судьбы.

Всего этого Кеельсее не знал, но вид распятого человека дал Посвящённому повод к философскому рассуждению.

— Ещё один человек скоро умрёт, — покачиваясь, задумчиво произнёс Кеельсее. — Многие уже умерли. В том числе и мой маленький приятель, уверявший, что жизнь есть тень. — Интриган сделал добрый глоток из дивной красоты александрийского кратера с прозрачными стенками, через которые привлекательно ало просвечивало вино. — Хлебни-ка, приятель! — Не без труда дотянувшись, Кеельсее поднёс сосуд с живительной влагой ко рту Эхекрата. Тот, плотно стиснув губы, помотал головой. — Не хочешь? — спросил Кеельсее и сам же одобрил. — Правильно. А что касается моего приятеля, он был неправ. Всё тень. Смерть — тень, жизнь — тоже тень. Нелепо разделять жизнь со смертью. Мир нуждается в равновесии. Мир нуждается…

Ноги Кеельсее заплелись заодно с потерявшейся мыслью. Оступившись, Посвящённый грузно осел на пятую точку, а потом и вовсе повалился на спину, выплеснув на себя остатки вина. Это происшествие оказало магическое воздействие. Кеельсее вдруг протрезвел. Разом, словно и не пил хмельного, не туманил свой мозг на протяжении многих дней. Взгляд его стал не просто осмысленным, но жёстким, недобрым, губы искривились в сардонической ухмылке.

— Всё нуждается в равновесии, — внятно повторил он. — Как этот человек, висящий между жизнью и смертью. И только судьба способна определить, что его ждёт, в какую сторону качнётся чаша весов. В какую, эй, этолянин?!

Эхекрат не ответил, да Кеельсее и не ждал ответа. Он размышлял, потом вновь обратился к распятому.

— Не знаю, что ты натворил. Полагаю, что-то очень нехорошее: мой приятель Аландр не замечен в жестокости даже к злейшим врагам. Но, может, он изменился? Все мы меняемся. И, увы, далеко не в лучшую сторону. Неизменен лишь принцип изначального и бесконечного равновесия, определяемый противоречивыми велениями судьбы. Сегодня твоя судьба — я. Я — твоя судьба! Слышишь меня, этолянин?! И я решу — быть тебе или нет! Умереть сейчас от меча. — Кеельсее пошарил по поясу, обнаружив, что упомянутого предмета при нём нет, чему, впрочем, ничуть не смутился. — Или же жить дальше. Или же…

Резво вскочив на ноги, Кеельсее шагнул к кресту. Стражи подле распятого не было, что облегчало замысел. Так как ни меча, ни ножа не было, интриган принялся резать кручёные верёвки осколком кратера, благо части разбившегося вдребезги сосуда имели весьма острые кромки. Сначала он освободил ноги казнимого, потом, не без труда, взобравшись на перекладину креста, принялся за руки. Через несколько мгновений Эхекрат рухнул на землю. Кеельсее и не подумал помочь ему подняться. своё дело он уже сделал, и теперь вправе был удалиться.

— Пока, приятель! Вали побыстрей отсюда и помни мою доброту!

С этим Посвящённый исчез, растворившись шатров. А вот Эхекрат не внял его совету поспешить с бегством из лагеря. Какое-то время он лежал на земле, разминая затёкшие члены, потом привстал и, пригнувшись, побрёл в полутьме между палатками, ориентируясь на массивный, смутно виднеющийся на фоне темно-синего неба императорский штандарт. Нет, он ещё не испил до конца свою чашу мести. Нет, он не поквитался покуда с варваром, трижды унижавшим его дарованием жизни.

Но Эхекрат был неглуп. Раз покушение провалилось, не следовало попусту рисковать вновь, тем более что подле императорского шатра поблёскивали шлемы соматофилаков. Вместо этого Эхекрат прокрался в соседнюю палатку, где, как он знал, его покровитель хранил нечто ценное — опасное для себя. По пути он наткнулся на пьяно покачивавшегося воина, оглушив которого, завладел мечом.

Теперь вооружённый, этолиец откинул полог и шагнул во тьму. Несколько мгновений он стоял, давая глазам свыкнуться с темнотою, после чего разглядел напротив себя смутно видевшуюся фигуру. Перед небольшим столом на коленях сидел громадный человек. Эхекрат осторожно приблизился, с ужасом обнаружив, что коленопреклоненный гигант рассматривает уродливую, полуистлевшую голову. Правый глаз головы был извлечен из глазницы и медленно вращался перед изуродованным безмолвным криком лицом на багровой жилке. Гигант не отрывал взора именно от этого ужасного глаза. Глаза…

Леда, чья ирония нередко переступала грань цинизма, посчитала, что незрячий глаз мёртвой головы мятежника Сян Ляна, доставленной в качестве свидетельства исполненного поручения Кеельсее, — лучшее средство удержать пленника.

Захватив Русия, Леда с помощью Силы ввергла его в состояние каталепсии, затворив сознание на замок, открыть который возможно было лишь особым ключом, каким и стала голова мятежного князя.

— Силой оружия нашего пленника его милые родственнички освободить не сумеют. Но могут попытаться сделать это через Сосредоточение Сил. А, значит, мы должны подстраховать себя от подобного казуса. Как уверяют, пентакль Солнца способствует бегству из заключения. Мы же придумаем свой загово'р, антипентакль! Глаз — не глаз. — Владычица стихий указала на выскочившее из глазницы, но упрямо цепляющееся за череп око Белого императора. — В нашем случае вырванный глаз есть нечто, не доведенное до статуса объекта. То есть — полуобъект. А значит, Шеллаур, даже воссоздав Оракул и контролируя транссофический континуум, не сумеет докричаться до нашего пленника, ибо едва ли возможно обнаружить полуобъект. Едва ли!

Всего этого Эхекрат конечно же не знал, но чувствовал, что устроит большие неприятности своим недругам, вернув к жизни застывшего, подобно статуе, незнакомца. Стратег осторожно помахал рукой перед безжизненным лицом гиганта. Никакой реакции не последовало. Тогда этолиец набрался мужества и резким ударом сбросил голову с крутящимся глазом со стола. Гигант вздрогнул, в ужасающих бездонных глазах его пробудилося чувство.

— Кто ты? — спросил зрентшианец, с трудом ворочая одеревеневшим от долгого бездействия языком.

— Я Эхекрат, этолиец.

Русий скорчил гримасу, разминая мышцы лица.

— Враг или друг?

— Это зависит от того, кто твои враги и кто твои друзья.

— Леда… Она мой враг.

— Я не знаю такой.

— Она ещё именует себя Таллой. А её друг называется Аландром.

— Аландр приказал распять меня, после того как я ранил его ножом.

— Значит, он твой враг.

— Точно, — подтвердил этолиец.

— Тогда ты мой друг.

— Надеюсь.

Зрентшианец осторожно привстал, пробуя затёкшие мысли.

— Какой сегодня день?

— Начало девятого месяца по римскому исчислению.

— А год?

— Пятьсот пятьдесят второй от основания Рима.

Горькая усмешка тронула изуродованное лицо гиганта.

— Шестьсот дней. Эта тварь продержала меня в заключении целых шестьсот дней! Ну ничего, сочтёмся! А теперь давай выбираться отсюда.

— Туда! Нам лучше выйти здесь… — Этолиец указал рукой в сторону, противоположную от входа. Ударом меча он рассёк прочную парусину и первым шагнул в ночь. Русий двинулся следом и тут взгляд зрентшианца упал на изуродованную голову, какой его обрекли любоваться долгих шестьсот дней. Зрентшианец ухмыльнулся внезапно пришедшей на ум идее. Подняв валявшийся здесь же подле стола мешок с провизией, Русий вытряхнул из него содержимое. Потом аккуратно сунул в мешок былое вместилище дум правителя Поднебесной.

— Что ж, давай-ка убираться отсюда, мой новый друг! А эту штуку я, пожалуй, прихвачу с собой. Сделаю приятный сюрприз Леде. Сюрприз!..

20.7

— Вот и все! Можно считать, что Игра завершена.

— По-моему, ты чересчур оптимистична.

Леда подоткнула под ободок диадемы пяти стихий кокетливо упавшую на глаза прядку, устроилась в высоком резном кресле, не без любопытства окинула взором длинные ряды скамей по периметру амфитеатра.

— Ничуть. Мы разбили в пух и прах самую сильную из современных держав, какой назначено было установить владычество над большей частью мира.

— Ты знаешь, что и кому предназначено?

— Нет. Или скажем лучше так: не совсем. В общих чертах. Знать всё способен лишь обладающий абсолютной властью над временем. А этим не могу похвалиться даже я, хотя…

— Договаривай, — предложил Аландр.

— Пока нечего договаривать. Вот покончим с этим делом, тогда и договорим.

— Но ты только что уверяла, что твоя Игра завершена!

— Нет, я сказала: можно считать, что Игра завершена. Дабы избавиться от пресловутого «можно считать», необходимо нанести последний штришок. Что не так уж сложно… — Тут Леда решила разом перевернуть тему, заметив по поводу общего вида строения, в котором они находились: — Однако здесь слишком просто, много проще, чем можно было бы предположить.

— Наверно сила этого города и заключается в простоте.

Разговор происходил в Куриа Гостилиа, в самом центре павшего Рима. Минуло семь дней с той памятной битвы, что подвела итог спору Востока и Запада, доказав превосходство народов, просыпающихся с первыми лучами солнца. Немало событий вместились в этот ничтожный промежуток времени. Варвары захватили и разорили великий, считавшийся Вечным Рим. Нещадному, позорному ограблению подверглись отчие храмы; дикие, вырывающиеся из собственного чрева пожары поглотили три четверти городских строений; в хаосе всепоглощающего пламени, паники, вражеской стали нашли свой конец тысячи, тысячи, тысячи квиритов: сенаторов и простолюдинов, жён и мужей, стариков и несмышлёных чад — точно число погибших некому было установить. Жалкие остатки войска и немногие успевшие выбраться за стены горожане спасались к морю — сначала по остийской дороге, а затем, завидев здесь вражеские заставы, перебегая на ту, что устремлялась к югу — к Лаврентским болотам, казавшимся наилучшим укрытием против вездесущих неприятельских всадников.

Здесь, на холме, окружённом с трёх сторон гнилою водою, разбили лагерь, окружив его рвом и валом, кое-как укреплённым всяческим хламом — кольями, обломками повозок, выкорчеванными пнями, а то и просто подобранными с земли валунами. В лагере собрались тысяч до двадцати — те, кому посчастливилось избежать смерти на поле сражения и ускользнуть от врагов на улицах города. Многие сохранили оружие, но каждый второй избавился от него во время бегства. Одни уговаривали малодушных продолжать сопротивление, другие твердили отважным безумцам о его бесполезности.

Но ни те, ни другие покидать лагерь не торопились. По воле смилостивившихся богов бравому трибуну Луцию Сергию Силу удалось захватить сицилийские корабли, по нелепости или коварной воле кормчего приставшие к берегу подле Лаврента. Три пузатых купца, по самую палубу набитые отменной пшеницей, амфорами с вином и маслом, свиными окороками! Завидев бегущих по берегу римлян, сикелийцы хотели отчалить от берега, но тому воспрепятствовали неведомо откуда объявившиеся на палубах три могучих мужа, грозным блеском мечей заставившие команды отказаться от бегства и отдаться на милость карабкающихся на борта легионеров.

Ближе к закату подле лагеря показался обоз с провиантом, сопровождаемый воинами отважного Сила и тремя мужами, что оказали павшим духом квиритам столь своевременную поддержку.

Троица привлекла к себе общее внимание. Окружившие гостей римляне дивились на могучую стать незнакомцев, равнодушно взиравших на зрителей громадными, чёрными, словно слеза каракатицы, глазами. Одежда пришедших походила на варварскую — короткие туники, порты вроде тех, что носили варвары с далёкого севера; через левое плечо каждого был переброшен дорогой, тонкой выделки плащ: у одного вороно-чёрный, у второго — цвета дремлющего моря, у третьего — царского пурпура. Этого третьего многие признали. Это он называл себя Цеком. Это он некогда сумел возвернуть Городу благосклонность богов, из-за чего была одержана победа подле Альбанской горы. Тогда Цек сошёлся один на один с чёрным предводителем варваров, после чего бесследно исчез. Сегодня он объявился вновь и обращал свои слова к утратившим присутствие духа, призывая к новому сражению с варварами и обещая отважным великую милость богов.

Надо ли говорить, что словам его жадно внимали. Хотя куда большее одобрение в глазах римлян заслуживал щедрый жест назвавшегося Цеком, подарившего павшим духом людям надежду заодно с грудами ласкающей изголодавшиеся взоры провизии.

Отощавшие в долгой осаде римляне уже и не помнили столь обильной трапезы, какую закатили во славу славных гостей и подмигнувшей им богини Фортуны. Рвали руками мясо, ломали надрезанные посередине буханки непривычно сладкого хлеба[9K56], жадно глотали несмешанное вино. Еда приободрила людей, умерила овладевшее сердцами отчаяние. Будущее завиделось если не розовым, то уж точно не чёрным. Будущее, связанное с тремя загадочными людьми, — Цеком и его спутниками, представившимися Примом и Секундом[9K57], — от которых явственно исходила незримая грандиозная сила, что присуща богам или великим героям.

На следующий день уже никто не говорил вслух о капитуляции. Назначенный диктатором Сципион позволил оставить лагерь всем, кто не находили в себе мужества для продолжения борьбы. Таких, к слову, нашлось немного — хотя бы уже потому, что трудно было рассчитывать найти пропитание в окрестностях совершенно опустошённого Города да и в соседних областях, кишевших бандами пиратов и конных варваров. В лагере ж каждый мог рассчитывать на достаточный паек в течение по меньшей мере месяца, а дальше… Что уж судить о том, что будет дальше. Цек и его спутники обещали покровительство Неба и свою помощь, какая многим казалась куда предпочтительней небесного покровительства.

Леда узнала о происходящем в Лаврентских болотах не сразу. Настроение её к тому времени было не самым радужным. Бесследное исчезновение Русия, самого опасного в своей злобе из её противников, вселяло известные опасения. Затаились и ничем не давали о себе знать Командор и Шеллаур, отчего можно было предположить, что семейство не намерено складывать оружие и готовится нанести ответный удар.

И, наконец, более всего тревожила размолвка с Аландром. Сопоставив исчезновение Русия с бегством мерзавца Эхекрата, владычица чёрного Солнца пришла к выводу, что оба события связаны между собою. Либо Эхекрат, чудом освободившись, снял заговор с Русия, либо был некий сторонний сообщник, вмешавшийся в течение событий. В любом случае, причиною новой напасти было безрассудное благородство Аландра, пощадившего и приблизившего к себе негодяя, что ухитрился нанести не просто подлый удар, а сразу два подобных удара. Именно это Леда без церемоний и высказала страдавшему от ран Аландру. Высказала жёстко, как умела одна лишь она, с усмешечкой заметив:

— Не кажется ли тебе, что ты становишься чрезмерно сентиментален! Принимаешь в друзья явных врагов, что только и ждут, чтоб нанести удар в спину.

— В живот, — поправил Аландр.

— Даже в живот! — подхватила Богиня Солнц. — И теперь ты лежишь, беспомощный и бездеятельный, заливая вином горе по убитому коню. Сдаётся, это наследственное!

— Что ты имеешь в виду?

— Помнишь, ты обвинил меня в том, что я заставляю играть тебя роль Александра? Похоже, ты сам желал сыграть эту роль! Он тоже любил коня Букефала. Больше женщины, больше друга. Когда конь пал, обессилев от болезней и ран, Александр ненадолго пережил его. — Леда вновь усмехнулась — ещё более жёстко. — Я примечаю в тебе странную привязанность к объектам, нелепым для обожания. Конь. Ну ладно, я могу понять привязанность к живым тварям, согласным с ролью слуги, хотя лично всегда предпочитала иметь дело с теми, кто полагают себя господами.

Аландр кивнул.

— Я заметил, что ты любишь лишь кошек и ненавидишь собак. Наверно потому ты превратила своего бывшего муженька в волка?

— Пусть радуется, что я не назначила ему долю безродного пса! — отрезала Леда. — Зато ты обожаешь ничтожеств. Ладно, конь, животное благородное. Но люди! Посмотри, кто в последние годы окружал тебя! Какой-то горшечник! Ты едва не плакал, узнав, что ему отрезали голову! Одноглазый китаец! Одноглазый пират! Послушай… — Леда расхохоталась. — Ведь этот Эхекрат тоже был крив! Отчего-то тебя тянет именно к одноглазым. Случись, что Ганнибал попал к нам в плен, ты зачислил бы в друзья и его! Здесь есть какой-то смысл?!

— Никакого! — отрезал Аландр. — Просто случайное совпадение.

— Ой ли? А нелепая любовь к искусственным порождениям?! Вспомни, как ты обожал артефакта, созданного Командором. Кажется, ты нежно называл её Афо…

— Замолчи! — прорычал Император с яростью, заставившей Леду насторожиться. — Замолчи! И никогда не упоминай её имя!

Неожиданно Леда не стала спорить.

— Хорошо. Ты совершенно прав. Я погорячилась.

Но Аландра подобная покладистость вопреки обыкновению не удовлетворила.

— Ты! — воскликнул он. — Ты — чудовище! И как только я могу любить тебя?! Как я согласился быть рядом с тобой?! Ведь это ты своим непомерным честолюбием пролила потоки крови.

— Я?! — почти не наигранно удивилась Леда.

— А разве не ты затеяла Игру?

Посвящённая усмехнулась.

— А, ты об этом… Игра здесь абсолютно не причём. Этой крови суждено было пролиться. Хочешь, я расскажу тебе, от скольких бессмысленных жертв избавила человечество! Я просто перечислю все те сражения, каких не случилось. Хочешь?

Аландр не захотел. Он поднялся, всей громадой грозно нависши над хрупкой девичьей фигурой.

— Всё твоё мнимое милосердие компенсировала минувшая битва, в какой пали сотни и сотни тысяч достойных мужей.

Леда отказалась принять на свой счёт обвинение.

— Я лишь сохранила вектор изменённого течения событий с цепью событий начертанных. Именно в тот день, о каком ты говоришь, назначено было состояться великой битве, только не здесь, в Италии, а в Африке. Рим должен был поквитаться с Ганнибалом за каннский разгром. Этого не случилось. Но время забрало положенное ему число человеческих жизней. Ведь человек и существует единственно ради того, чтобы питать своей жизнью время.

— А я полагал, что человек живёт ради самого себя!

— И напрасно! Существование мира определяемо волей вселенской волей, что находит пищу во множестве воль индивидуальных, воображающих себя также вселенскими. Время же — сердце Вселенной, так же, как пространство — её тело.

— Софистика! — бросил Аландр.

— По мне — единственное, что вообще можно признать истиной. Всё прочее — сплошная относительность, не имеющая право именоваться ни свершённым, ни свершающимся, ни свершаемым.

Аландр вздохнул и повернулся на жалобно пискнувшее клине'.

— Ты достойная ученица своего приятеля Шеллаура.

— А, может, наоборот — достойный учитель?

— Тебя не переспоришь. Ответь, где должна была случиться другая битва?

— Это название тебе мало что скажет.

— Где? — упрямо повторил Аландр.

— Ну, если ты так настаиваешь… Под Замой, есть такой городишко к юго-западу от Карфагена, точней от его развалин.

— Под Замой! — прошептал Аландр…

Битва при Заме, какой не нашлось места в этой книге…

Даже проигранная, битва при Заме, была гениальнейшим сражением Ганнибала, превосходящим, пожалуй, и Канны. Историки, описывавшие это сражение со слов римлян, скорей всего, Лелия, противоречиво изложили его ход.

Считается, что сражение приключилось 19 октября 202 года до отсчёта нового тысячелетья. Хотя существуют и иные даты — от марта до ноября названного года. Ситуация в войне к тому времени склонилась на сторону Рима, хотя нельзя утверждать, что исход величайшего противостояния был предрешён. В Италии Ганнибал увяз настолько прочно, что последние несколько лет не имел ни одного даже ничтожного успеха. Иберия Баркидами была безвозвратно потеряна. Гасдрубал, а потом и Магон, рвавшиеся на соединение с братом, погибли.

Рим перенёс войну на африканскую землю. Сципион-младший, этот новоявленный Регул на пятистах кораблях прыгнул с Сицилии прямёхонько на Прекрасный мыс. Карфаген собрал против самоуверенного юнца сразу две армии: Гасдрубала, сына Гисгона и Сифакса. Сципион устроил беззаботным воякам ночной сполох, поджёгши вражеские лагеря и перебив с полста тысяч суматошно мечущихся варваров.

Карфаген в одночасье вдруг сделался беззащитен и взвыл — горестным воплем к Ганнибалу, о каком допредь вспоминал лишь в годину побед. Ганнибал откликнулся сразу, впервые за минувшую треть века ступив на землю предков, которую, похоже, никогда не воспринимал родиной. Войско Пунийца высадилось в Лептисе, поодаль от Карфагена. Ганнибал желал осмотреться, на что потребовалось всего несколько дней. Потом Ганнибал повёл полки к Карфагену, где уже ждал Сципион с перебежавшим к нему Масиниссой.

Нумидийский царёк привёл десятитысячное войско, наполовину из конницы. Теперь римляне имели подавляющее преимущество в кавалерии, что была козырной картой во всех сражениях Ганнибала.

И Ганнибал не хотел сражаться в этих условиях, ибо понимал, что не имеет аргументов против стремительной нумидийской конницы. И Ганнибал не имел права от этого сражения отказаться, ибо этого сражения ждали все: и римляне, и карфагеняне.

Он решился дать битву, но заранее считал её обречённой. По меньшей мере, Дельбрюк в этом уверен, утверждая, что Ганнибал составил план сраженья таким образом, чтобы иметь возможность в случае первой неудачи отступить.

Осмелимся предположить, что об отступлении Ганнибал не думал, ибо знал, что не сумеет организовано отойти со столь разноплемённым, едва ли наполовину профессиональным войском, ровно на ту же половину обученным сражаться и маневрировать. Всё же он рассчитывал разгромить римлян, каких бил не раз и не два. Разгромить, несмотря на явно меньшую и слабую армию, что оказалась под его началом. И ни в какие переговоры он уж наверняка не вступал: испытанный полководец попросту счёл б неприличным заискивать перед юнцом, волею случая вдруг сделавшимся его противником.

Пред Ганнибалом стояли три громадные проблемы: непрофессионализм воинов, из которых лишь каждый второй имел положенный ратнику опыт, отсутствие мобильности, заранее лишавшее Ганнибала инициативы, и местность, слишком ровная — без холмов, речушек, оврагов и прочих препятствий — и потому невыгодная для ведения оборонительного боя.

Но гениальный Пуниец и в этой ситуации нашёл вполне достойный выход, приготовив для римлян ловушку, неожиданную для самого искушённого полководца.

Его конница заведомо уступала римско-нумидийской — и числом, и умением. Поэтому Ганнибал приказал своим всадникам не усердствовать в сопротивлении, но отступить, увлёкши за собой неприятелей. В этом случае он получал шанс тактического манёвра пехотой, в каком, вне всякого сомнения, превосходил всех этих Сципионов, Неронов и Марцеллов.

И начало сражения развивалось в точности по замыслу Ганнибала. Поманенный щедрыми посулами Масинисса погнал прочь левое конное крыло карфагенян. Тут же побежали прочь и слоны, каких, вопреки уверениям римских историков, было немного — ибо гигантские твари уже проявили себя как угрозу прежде всего для своих, нежели для умелых врагов.

Слоны бросились в противоположную сторону, что умело использовал карфагенский стратег правого крыла, изобразив полный раздрай своих эскадронов. Лелий, этот интимный друг Сципиона, погнал вперёд римские турмы.

Приключилось то, чего и добивался Ганнибал. Конница умчалась прочь от поля сражения, перемешавшись где-то в далёких песках. Теперь римляне утратили своё главное преимущество, и в дело вступал полководческий гений.

Ганнибал прозорливо разбил армию на три неравные по числу и боевым качествам линии. В качестве заслона он выставил галлов, лигурийцев, балеарцев и мавров. Одни из них умели ловко метать дротики, другие были страшны в первом натиске. Но эти воины не могли устоять в долгом сражении, потому большой ценности не представляли. Им назначалось расстроить неприятельские ряды, вслед за чем вступала в дело вторая линия, составленная из нумидийцев, карфагенян и македонской фаланги, присланной союзником-Филиппом. Здесь многие были не искушены в ратном искусстве, но исполнены патриотическим духом, на какой и рассчитывал Ганнибал. Вторая линия должна была навязать упорный бой легионам. И в это время наставал черед третьей линии — манёвра, придуманного Ганнибалом специально для этого сражения. В бой вступали ветераны, приведённые из Италии. Разбившись на половины, они обходили собственную фалангу и обрушивались на незащищённые римские фланги. Пехотные полки стремительно перемалывали неприятеля, успевая уничтожить ошеломлённые легионы до того, как возвращалась к полю сражения победоносная конница Лелия и Масиниссы.

Что и говорить: план был идеален. И первая фаза сражения шла в точности по замыслу Ганнибала. Всадники умчались прочь, исчезнув далеко за спиной пунийского войска. Вот так некогда ускакал, побеждая врагов, от своей фаланги Деметрий. Та же «неприятность» приключилась и с Антиохом, ещё не Великим. Да и Маханид, в описанной нами выше битве[9K58], имел глупость чрезмерно увлечься конной атакой. Да только ли они!

Рубить бегущего от тебя врага — дело увлекательное, вполне безопасное, да ещё и прибыльное. Куда приятнее содрать панцирь, браслеты и кольца с поверженного эвпатрида, нежели, повернув, подставить брюхо под копьё озлобленного мужика. И нумидийцы Масиниссы, и италики Лелия рассудили именно так. Здесь Ганнибал не ошибся!

Потом наступил через передовых линий. Гастаты сошлись с тем самым разноплемённым сбродом, суть которого Полибий обозначил гомеровыми стихами[9K59].

Ганнибал рассчитывал, что галлы и лигурийцы хотя б не уступят римским юнцам, но, увы, дух приведённых им из Италии варваров был низок. Разноземные народы попятились, задние ряды и вовсе обратились в бегство — прямо на подступающую фалангу тяжёлой пехоты, какая приняла беглецов в мечи и копья.

И вместо того, чтобы обрушиться на расстроенные ряды римлян, карфагеняне, македоняне и нумидийцы теперь шпыняли копьями и секли клинками своих же, в чём им старательно способствовали римляне, возомнившие, что победа кроется в числе истреблённых врагов.

На этой резне Ганнибал потерял не менее часа, какие оказались погибельными для карфагенского войска. Когда вторая линия сумела добраться до римлян, ей пришлось иметь дело не с расстроенными когортами, но сразу с двойным числом врагов, ибо к подуставшим гастатам подтянулись уже полные сил принцепсы.

Прямо на грудах ещё всхлипывающих тел сошлись с одной стороны римляне, с другой — яростные карфагеняне, жилистые нумидийцы и македоняне, всё ещё уверенные в своём превосходстве над западными варварами. Фаланга Сопатра в пятьсот человек по восемь рядов остановила римлян, африканские гоплиты заставили римлян попятиться, однако, не опрокинули. Римляне славились именно стойкостью строя. Даже изломанный, этот строй, благодаря подвижности манипул и центурий мог с успехом противостоять неприятельскому. Карфагеняне, уже бравшие верх, в римском строе завязли, македонская фаланга изломалась, сделавшись беззащитной.

Ганнибал, момент уловив, начал охват резервом — отборными полками ветеранов. Но Сципион, уже не единожды в иберийской кампании прибегавший к схожему трюку, оставил в отдалении от боя триариев, — какие, конечно же, должны были уже вступить в бой, не случись та нелепая схватка между карфагенянами и «разноземными народами», перемоловшая немалую часть ганнибалова войска, — теперь же триарии разошлись вправо и влево, удлиняя линию фронта и вступая в яростное сражение с ветеранами. Но и сейчас Ганнибал ещё не проиграл, ибо бой был яростен.

Ганнибаловы богатыри отстаивали годами заслуживавшуюся доблесть, старики-римляне боялись уронить своё звание непобедимых. Резались страшно, отбросив копья, меч в меч. Резались насмерть — до полного истребления. И неведомо, кто б одержал верх, если бы не утраченное время.

Ганнибал рассчитывал, что в случае неудачи его ветераны, обратив строй, отразят атаку римской конницы. Но теперь они вступили в сражение, охватывая римскую пехоту и уже не могли развернуть второй фронт. Потому успевшие в самый последний миг римские и нумидийские всадники решили исход боя, принесши случайную удачу юнцу Сципиону — удачу, признанную современниками, а потом и потомками следствием гениального замысла полководца, какого, поверьте уж, не было!

Стрелы и дротики поразили в спины задние ряды пунийского войска. Оно дрогнуло и начало разбегаться. Ганнибал, как утверждает Ливий, коему нет оснований не доверять: «покинул поле сражения лишь после того, как всё возможное было испытано и до боя, и после него»[9K60].

Пунийское войско потерпело полный разгром, потеряв под сорок тысяч человек сражёнными и пленными. Римляне тоже не обошлись без тяжёлых потерь, не обратив на те внимания, как победители.

Тем и закончилась битва при Заме, какой не нашлось места в этой книге…

И что же, римляне должны были победить?

— Да. Но я сделала так, что они проиграли.

— Все проиграли. И римляне, и карфагеняне. Все, кроме тебя.

— Ты тоже? — холодно, сбросив улыбку, спросила Леда.

— Боюсь, что и я…

На этом Аландр оборвал разговор и больше к нему не возвращался. Он больше не вспоминал об Эхекрате, ему подобрали великолепного коня, почти ни в чём не уступавшего Мраку, но Леда чувствовала: что-то сломалось в их отношениях. Словно прочный остов судна надсекла неприметная трещинка, грозящая змеящейся полосой разорвать единое на две равнодушно внимающие собственной гибели половины.

И как не пыталась Леда вернуть то самое общее — любовь, привязанность, дружбу? — что связывало её с Аландром, змеящаяся трещинка упрямо вставала зубастой стеной между ними. Даже поездка в город не принесла примирения. Аландр рассматривал свой трофей с тем равнодушием, словно и не стремился его обрести. С Ледой он держал себя по-прежнему отчуждённо, стараясь не заговаривать первым и холодно отвечая на её — адресованные ему — слова.

Вот и сейчас он сказал с холодной усмешкой.

— Наверно сила этого города и заключается в простоте.

Потом повернулся, давая понять, что ему больше нечего здесь делать, вышел прочь, на обезображенный — в обломках сброшенных статуй и истлевающих трупов — форум, вдохнул синевы не по времени ясного неба.

По ступеням наверх поднималась небольшая кучка людей — судя по пёстрым одеждам, пираты. Первым шагал Магрок, какого нетрудно было признать по пересекающей лицо чёрной повязке. После истории с Эхекратом телохранители Императора были настороже. Сразу двое выступили немного вперёд, положив руки на эфесы тяжёлых мячей.

Очевидно Магрок знал о случившемся покушении. Потому, не доходя нескольких ступенек до Аландра, он жестом приказал своим спутникам остановиться. К Аландру он подошёл один, отвесил поклон, прижав руку к груди. Вместо ответа Император коснулся крепкой ладонью плеча пирата, выражая тем высшую степень расположения.

— Я хотел бы поговорить, — сообщил пират.

— Что ж…

Властным жестом Аландр приказал соматофилакам оставить его наедине с гостем. Те, не противореча, стали так, чтобы отсечь повелителя от прочих разбойников.

Пират и Император отошли чуть в сторону, став подле ближайшей статуи — мужа с непомерными мышцами, похоже, Геркулеса. Какое-то время оба молчали, потом Магрок, не без смущения, кашлянув, выговорил:

— Я пришёл сказать, что мы кончаем воевать.

Аландр воспринял это известие спокойно.

— Я знаю. Война окончена. У нас нет больше врагов. Вы получите большую награду и вернетесь домой. Ты навсегда останешься моим другом. Если желаешь, я могу дать тебе власть над Иллирией. Если захочешь, и над прочими окрестными землями. Ты получишь в пожизненное наместничество любое царство по твоему выбору. Ты заслужил это.

— Нет. — Магрок покачал головой. — Повелитель, ты не понял меня. Мы прекращаем войну и навсегда уплываем отсюда.

— Куда же?

— На запад, в погоню за солнцем.

Могучая длань Императора доверительно легла на плечо пирата.

— Я устал терять друзей, — прошептал Аландр. — Почему ты покидаешь меня? Ведь ты мечтал вернуться домой, и я помог тебе в этом…

Магрок осторожно, сыновьи коснулся щекой широкой, измозоленной ладони того, кто предлагал ему царства.

— Нет больше дома, — вымолвил он. — Нет больше друга. Ничего нет. Одна смерть. — Пират с горечью усмехнулся. — Ты поманил всех нас мечтой о вечном блаженстве. Ты обещал нам рай и безграничное счастье. Но ничего этого нет. Лишь смерть, убийства, пожары, насилия. Нет никого рая!

— Нет никакого рая, — устало повторил Аландр. — Нет, не было и не будет.

— Нет!.. — Отступив в сторону, Магрок погрозил пальцем. — Помнишь, я когда-то говорил тебе, что мечтаю вернуться домой?! Судьба бросала меня по своему волению, я был подобен Одиссею, мечтающему вернуться домой. И вот теперь, по прошествии многих лет, я вдруг обнаружил, что дома больше нет. Семью пожрали годы принуждённых странствий, отечество поглотила зараза новой веры, в какую никто не желает верить. Здесь больше нет ничего. Но где-то там, где ложится спать солнце — мир любви и общего благоденствия, где каждый обретёт своё счастье.

— Одноглазый, ты не ведаешь этого, но земля — круглая! Ты всё равно вернёшься сюда!

Леда, она вышла из Курии незамеченной и бросила, жёстко и оскорбительно, слова в лицо тому, кого не любила, ибо его имел глупость считать другом Аландр.

Магрок стерпел, ответив неприя'зненным взглядом.

— Я не вернусь. Я ни за что не вернусь! Но знай, я обрету счастье! Я обрету дом! Я достоин этого, ведь я так долго мечтал ввернуться домой!

— Я верю. Я знаю, что так и должно случиться, — шёпотом ответил Аландр.

— Ты проводишь меня? Один, без неё, — прибавил Магрок.

— Да…

Он и впрямь отправился провожать друга один, без охраны, вновь перекинувшись злыми словами с Ледой. Император и кучка пиратов скакали за солнцем шумно, распивая прямо из горла амфоры с кисловатым вином.

На закате стремительная гемиолия отошла от остийского пирса. Аландр молча смотрел вслед узкобортному судну, покуда оно не утонуло вдали заодно с багровеющим солнцем. ещё один его друг ушёл — навсегда, в поисках неведомого счастья.

Вернётся ли?

Вернулся ли Одиссей?

Солнце захлебнулось набежавшей от горизонта волной, выбросив напоследок ослепительно зелёный луч — признак удачи.

— Удачи тебе, пират! — прошептали губы Аландра.

Обернувшись, Воин пошёл прочь — к одиноко стоящему на берегу коню. Когда ж он вернулся, лагерь встретил его нежданным известием: побеждённые враги внезапно воспрянули духом и готовились дать новую битву. Последнюю битву!..

20.8

Это было третья великая битва за год — сражение, что обещало, наконец, стать завершающим. Хватающийся за жалкие остатки свободы Запад выставил последних воинов — всего два легиона, как во времена Брута и Коллатина, когда Город мог положиться на доблесть лишь двенадцати тысяч своих сыновей. Но зато в нестройных рядах этих двух легионов стояли сыновья самых разных народов, ещё недавно враждебные друг другу в жестокой схватке за власть, добычу и славу, а теперь исполненные решимости расстаться с жизнями лишь за одно — за право зваться свободным римлянином иль пуном, греком иль македонянином, ибером иль галлом. А ещё сирийцем, сицилийцем, нумидийцем, фракийцем или вифинцем — и эти недавние рабы своих государей готовы были сложить голову за свободу, ужасаясь самой мысли — быть покорёнными чудовищными пришельцами, уродливыми выходцами с того света, прошедшие чрез весь подлунный мир в погоне за неведомой, загадочной, лишь им ведомой целью.

По Лаврентской дороге они вышли через холмы почти к самому городу, ровным шагом своим и дерзким рёвом труб вызывая на битву варваров, чья поредевшая армия расположилась в Городе.

Те не сразу приняли предложение. Стыдно сказать, но Владычица Стихий Леда, затеявшая самую грандиозную игру, какую только знала Земля, готова была признаться в собственной беспомощности. Вернувшись с остийского берега, Аландр вдруг объявил, что не намерен более участвовать в Игре.

— Думаю, ты неплохо управишься и без меня, — сказал он Леде. — Ведь до сих пор управлялась?

От подобного заявления Посвящённая растерялась. Неожиданно для себя и постыдно. Леда одарила Аландра недоуменным взглядом, с ненавистью к самой себе ощутила, что краснеет. Но не в её характере было уступать — даже в самой пренеприятной ситуации.

— А… ты решил, что я беспомощна без тебя?! — с презрением в голове протянула она. — Войско не увидит Чёрного Императора и откажется идти в битву? А может, наш герой устал?! Чёрный Император устал?! Устал?! Так отдохни. Обойдусь и без тебя. Побудь в этот раз зрителем! Надеюсь, ты не откажешь мне в маленькой услуге?

— Не откажу! — сухо ответил Аландр.

— Одолжи мне свой доспех. Всего на денёк! Этого вполне достаточно.

— Он твой.

— И будь любезен, не показывайся какое-то время из своего шатра. Отдохни, выпей вина. Прислать тебе из обоза шлюху?

Лицо Аландра обратилось из холодного в каменное.

— Не стоит, — сказал он. — И желаю тебе удачи!

— Не волнуйся! — с вызовом воскликнула Леда. — Эта девка всегда на моей стороне!

В доспехи Аландра облачился один из телохранителей Владычицы Стихий — такой же статный и могучий, как и Аландр. Доспехи пришлись ему как раз впору. Польщённый невиданным доверием воин вышел из шатра с высоко поднятой головой, как и подобает Императору.

Никто не заподозрил подмены. Князья и стратеги через гонцов получили должные распоряжения. К полудню отряды потянулись из ворот по течению Тибра. Там, где река отдалялась от Остийской дороги, подле невысокого одиноко выпирающего из приболоченной низины холма и стояли, тесно сомкнув строй, последние защитники Рима. Они стали прямо на хлюпающей земле, без затей, плотным строем, окружив холм, на котором развивались штандарты. Здесь же зоркий глаз мог разглядеть небольшую группку людей, среди которых выделялись могучим сложением три стоящие чуть в стороне фигуры.

— А вот и дружная семейка! — пробормотала под нос Леда, не сомневаясь, что расположившиеся отдельно люди не кто иные, как Командор, Шеллаур и Оролон. Привычным движение поправив ослепительную диадему, она кивнула стоящему подле трубачу: тот поднял длинный изогнутый рог, хриплым гулом разнеся окрест весть о том, что пора начинать.

Враги заметно уступали числом, потому сегодня не было надобности в полководческом даре Аландра. Ничтожную кучку сгрудившихся подле холма людей надлежало иссечь тучами стрел, а потом просто смять тяжёлыми конными лавами. Всё до предельного просто!

Неторопливо, с ленцой поскакали хунны, хагасы и тангуты, нависая над вражеским строем погубительными вороньими крыльями; потом шагнула с притоптанной дороги, увязая во влажной земле, фаланга: середину её составляли сведённые в пять полков шицзу, по бокам от которых неровными рядами шёл разноплемённый сброд: всякие там греки, сирийцы и прочее отребье, достойное быть разве что пушечным мясом.

Леда осторожно исследовала Сосредоточение Сил. Силы не давали о себе знать, что значило: деструкция матрицы и отражений ещё продолжается. А значит, люди под флагами с чёрным солнцем могли истреблять недругов без риска вдруг провалиться под землю или же быть сметёнными огненным смерчем. Зрентшианцы сохранили Силу, но не имели возможности использовать её направленно, рискуя пострадать от самих же себя. И семейке останется лишь наблюдать за тем, как падут бездыханными доверившиеся ей легионы, а потом…

— Потом я решу, что с вами делать! — с очаровательно кровожадной улыбкой посулила Леда.

Воинство чёрного Солнца рваными щупальцами морской твари наползало на застывших римлян. Вот-вот вскинутся луки, и начнётся смертельная жатва. В этот миг от недвижных рядов отделился всадник. Отчаянно размахивая белой тряпкой — свидетельством миролюбия — он бросился к врагам — точно посередине строя — туда, где под багрово-черным штандартом неторопливо трусил на саврасом жеребце лехоу Сян Юй. Видно было, как предводитель черноголовых поднимает вверх руку, повелевая не трогать парламентёра. Тот подскакал плотную, протянул подбежавшему к нему воину какой-то мешок и что-то принялся кричать. Что именно — этот вопрос Леду не занимал: она примерно знала — что.

Резким движением руки Богиня Солнц подозвала к себе Куруша.

— Убить этого мерзавца!

— Но… — попытался было возразить предводитель ди: законы степи запрещали трогать человека, прибывшего для переговоров.

— Убить! — закричала, срываясь на визг, Леда. — Убить! Убить!

Куруш не стал спорить, тем более что восседавший чуть позади Богини Солнц Император кивнул, давая понять, что согласен с приказом. Резким рывком поводьев генерал повернул породистого скакуна к своей личной дружине. Через несколько мгновений от орды отделились с десяток всадников, во весь опор помчавшихся вперёд.

Но было поздно. Сян Юй уже признал — с ужасом и отвращением — в извлечённом из мешка полуистлевшем куске мяса голову любимого дядюшки. Серьёзный повод для размышлений, подкреплённый диким воплем перебежчика, обвинявшем в преступлении женщину, какую князь давно и, увы, безответно любил.

— Ведьма, называющая себя Богиней Солнц! Это она приказала убить Белого Императора, достойного князя Сян Ляна!

По рядам шицзу диким посвитом тяэфэна зашелестело:

— Достойный Сян Лян… Приказала убить… Она…

— Докажи! — крикнул Сян Юй, чьё сердце трепетало сомнением к происходящему и ужасом к тому, что должно было произойти.

Парламентёр открыл рот для ответа, но в этот миг над его головой свистнула стрела.

— Доказывай сам! — взвизгнул перебежчик, заворачивая коня.

И началось то, на что собственно, и рассчитывал Русий, когда засовывал в мешок чудовищный антипентакль.

Сян Юй выхватил посеребрённый меч и гортанно выкрикнул слова неповиновения. Строй шицзу смешался, средь воинов возникло смятение. Местами даже вспыхнули стычки, где один черноголовый не на жизнь, но насмерть рубился секирой или мечом со своим же собратом. Но вот уже полетели стрелы — не во врагов, в недавних друзей, порождая всеобщую сумятицу.

Что должен был подумать сириец или парфянин, когда бок его — печёнку иль лёгкое — пронзала смерть в обличье арбалетного болта, швырявшая наземь беспомощное тело! Фланги пехотного строя моментально расстроились. Мерно шагавшая вперёд фаланга уподобилась хаосу разворошённого муравейника. Ряды совершенно перемешались, в разные стороны брызнули сотни беглецов.

Не растерялись разве что хунны. За все эти годы насильственного союза с черноголовыми варвары так и не изжили сердечной вражды к своим оседлым соседям. Неожиданный бунт собратьев по оружию хуннов не напугал, напротив обрадовал. Правая и левая орды стремительно развернулись лицом к центру, и два встречных, оглушительно свистящих ливня обрушились на головы цяньшоу.

И тогда римляне дружно устремились в атаку. Тысячи и тысячи отчаянных и отчаявшихся людей. Они сломали строй, не соблюдая традиционного, предками установленного построения, и бежали вперёд сумасшедше, толпой. Бежали, не внимая крикам трибунов и центурионов, требовавших остановиться.

Ведь куда разумней было дождаться, пока враги не истребят во множестве друг друга и добить совершенно расстроенные остатки. Куда разумнее! Но когда разум внимает чувству, особенно если то — лютая ярость! Ярость швырнула римлян по склону, требуя налить алчные гладии жертвенной кровью.

В мгновение ока смешалось всё — в рваную, орущую, размахивающую оружием кучу. Смешались кони: стройные нисейские скакуны и беспородные лошадки, приземистые коньки степняков и мощнокрупные фессалийцы; смешались люди: римляне и цяньшоу, хунны и эллины, хагасы и сирийцы; одуревшие от всего происходящего разбойники-гурги и их собраться по ремеслу коссеи двумя ватагами вдруг сцепились между собой.

Апокалипсис… Если он вдруг приключится, он будет именно таков. Не будет ни ангелов, ни бесов, ни чудовищных зверей, ни кроткоубийственных святых. Обычные люди — скопище сцепившихся в дикой, беспричинной, необъяснимой ярости людей, поражающих без разбору — своих и чужих, без жалости, без сомнения, без самого смысла сего поражения. Взаимопожирание горстью сваленных в банку скорпионов! Увязнув в обратившейся в болото низине, люди с криком истребляли себя, громоздя кучи тел, для твёрдости ног на эти кучи взбираясь и продолжая без устали рассылать погибель уже оттуда — с импровизированных пьедесталов смерти.

Пали сотни, сотни и сотни — сотни сотен, неисчислимые тысячи. Смерть нашла и предводителя римского войска. Увлечённый устремившейся в атаку толпой, Сципион, вопреки обыкновению, оказался в самой гуще сражения. Он отмахивался мечом, пока доставало сил, а потом высоченный, могучий воин, увенчанный шлемом с крылами, ударил патриция острием секиры в живот, исторгнув душу к жадно стенающим манам. А через миг смерть нашла и убийцу — славного князя Сян Юя, какого поразил в спину залитый — с головы до самых пят — кровью ибер, чьего имени история не сохранила. Убийца упал на убийцу, а поверх громоздились всё новые тела, обращаясь в погребальную пирамиду — чудовищный монумент бессмысленности войны.

Лишь невеликая часть сошедшихся подле Лаврентской дороги людей остались в стороне от всеобщего безумства. Не кинулись, очертя голову, в свару полки парфян и бактрийцев, оставленные для завершающего удара, на месте стоял и резерв — две орды динлинов да дружина гетайров. Ждали своего мига и всадники с неприятельской стороны: иберы, галлы, этруски и нумидийцы, числом чуть более тысячи. Зрентшианцы не без труда задержали их, готовых броситься в бой: Командор чудовищным против обычного усилием воли воспламенил стену огня шагах в двадцати перед уже двинувшимися вперёд эскадронами.

Но теперь огонь угас, ибо пришёл черед вступить в безжалостную игру самим игрокам. Зрентшианцы оседлали коней: Командор — каурого, почти пурпурного, под цвет плаща, Шеллаур — чёрного, как смоль; под Оролоном плясал жеребец неестественно белого, льдистого цвета. Да и сам он на этот раз был облачен в белоснежный комбинезон, того же цвета плащ, серебристый шлем. Непривычные для себя одежды…

Бежав из заточения, Русий недолго искал отца и брата. Хотя связь через ттулы была нарушена, Шеллаур нашёл способ дать знать о себе Русию, если тому вдруг удастся освободиться. От Леды, весьма откровенной во время памятной встречи в Александрии, Шеллаур знал, что Оролон жив. Зная характер брата, Шеллаур мог предположить, что рано или поздно тот найдёт способ бежать. Потому-то Шеллаур и разослал в разные стороны соглядатаев с повелением искать Русия. Оролон слегка удивился, когда подле рощицы заметил неторопливо трусящего к нему волка. Тварь миролюбиво, едва ли не помахивая хвостом, приблизилась к беглецам, — Русию и Эхекрату, — потёрлась о ногу зрентшианца. Тот заглянул в волчьи глаза: человек и тварь поняли друг друга без слов. Оролон кивнул волку, волк кивнул Оролону и направился прочь, по собственным, волчьим делам.

Командор и Шеллаур пережидали в небольшой вольской деревушке. После того как была нарушена матрица Сосредоточения Сил, зреитшианцы утратили былую мощь и неуязвимость. Не полностью, конечно, сохранив силу, непостижимую пониманию человека, но лишившись возможности к телепортации, утратив дар извлекать материальные формы и столь же легко избавляться от них, лишь частично сохранив способность манипулировать волей.

Продемонстрировав голову Белого императора, Русий пояснил, как именно намеревается использовать свой трофей.

— Но это лишь первый сюрприз для нашей красотки! Но её ожидает ещё и второй! — Не дожидаясь расспросов, он тут же изложил, что задумал. — Как-то в разговоре Кеельсее обмолвился, что мой дядюшка Арий в своё время развлекался тем, что стравливал между собою степные племена, являясь к ним в качестве некоего бога — Саубарага, предводителя ночных набегов, злобного, пугающего, ненавидимого. Он тешил себя раздорами, черпая таким образом власть. Я же рассчитываю смутить сердца варваров любовью. Они признают во мне светлого бога, повелителя воинов и их покровителя. Дикари суеверны. Китайцам я подарю голову князя, степным варварам — голову коня!

И теперь во главе кавалькады, устремившейся в обход забитой барахтающимися людьми низины, скакал всадник, увенчанный шлемом в форме головы скакуна.

Кони скакали мелкою рысью, не без труда выдирая копыта из осенней грязи. Потом алы выбрались на дорогу и начали подниматься по крутому склону холма. Навстречу с копьями наперевес бросились закованные в броню среднеазиатские витязи, намереваясь всей массой своей просто смести врагов, бросить к подножию холма, втоптать их в жирную землю. Смести! Бросить! Втоптать! И вдруг степняки обратили внимание на мчащегося первым всадника — конноголового, ослепительно белого, испускающего сияние. И смятение поразило не ведающие ужаса смерти сердца, ибо бог величественнее самой смерти.

Кто бы поверил, что непобедимые в бою дружины парфян, бактрийцев и ди способны побежать перед единственным всадником! Но так и случилось. Витязи рассыпались в стороны, бросаясь прочь с истошными воплями:

— Аорсбараг! Аорсбараг! Бог воинов идёт против нас!

И тщетно Куруш пытался остановить разбегающуюся орду. Воины не слушали увещеваний старого князя. Степные витязи бежали, оставив предводителя одного. А потом его смел могучей грудью, бросил ниц, втоптал в колючую стерню белоснежный скакун Аорсбарага.

Кони, хрипя и брызгая из ноздрей клубками колючего пара, один за другим выносили седоков на пологую вершину холма — на ничтожную перед тысячной лавой кучку всадников.

В последних сражениях дружина гетайров понесла большие потери. Император не успел пополнить гвардию, и та не насчитывала в последнем бою и сотни воинов. И теперь этой сотне приходилось иметь дело сразу с четырьмя вражескими алами. Но витязям не привыкать было сражаться одному против десятерых. Они не побежали, а приняли бой, вытянув из потёртых ножен длинные, покрытые рубцами и зазубринами — отметинами многих сражений — клинки.

И началось сражение — яростное и неравное. И летели наземь вопящие головы галлов, рассечённые пополам нумидийцы, заливая белоснежные хитоны алою кровью, иберы, гордые происхождением римские аристократы. И валились один за другим на тела поверженных врагов могучие гетайры — витязи, коим не было равных в подлунном мире. Валились, всё теснее сбиваясь вокруг своих повелителей. А потом Богиня Солнц вскрикнула, потому что стрела из халкотона пронзила шею Зари, а вторая, свистнувшая через мгновение, попала в Чёрного Императора — попала нелепо, пожалуй, в единственное уязвимое место, в подмышечную впадину правой, занесённой для удара руки. Трёхгранное острие проломило ребра и пронзило лёгкое. Плюнув через забрало чёрною струйкою крови, Император начал валиться с коня. Зрентшианцы, все трое, соскочили на землю и окружили склонившуюся над телом Леду.

— Он мёртв! Мёртв!! — ликующе закричал великан в белоснежных доспехах, чьё лицо было обезображено двумя рваными отметинами. — Мёртв!!!

Леда медленно выпрямилась. Прекрасное лицо её было спокойно. Посвящённые стояли друг против друга. Трое громадных, непостижимо могучих даже в отсутствии Сил зрентшианцев — каждый с массивным мечом в правой руке и небольшим щитом в руке левой. Трое мужей против невысокой изящной девушки, поигрывавшей странного вида оружием — неким подобием металлически поблёскивающего цветка, насаженного на длинную рукоять.

Трое против одной. Все трое когда-то безумно любили её. Когда-то… Да и сейчас, спустя века не смогли изжить в себе пагубной страсти к этой прекрасной, коварной, непостояннейшей из женщин, достойной этой любви как ни одна другая. И все трое ненавидели её, ибо она причинила каждому так много зла, что достойна была великой ненависти. И великая эта ненависть была сильнее любви, но любовь их была столь сильна, что побеждала ненависть.

Все трое желали её смерти, и ни один ни за какие сокровища Вселенной не допустил бы её. Потому-то Шеллаур и бросил:

— Признай себя побеждённой и сохранишь жизнь.

— Положи каур, и мы забудем о том, что случилось, — посулил Командор.

— Тебе не устоять против нас троих. И твой любовник больше не поможет тебе! — прибавил Оролон. — Он мёртв.

— Ёщё нет…

Оролон медленно повернул голову. Позади него стоял Аландр, подоспевший на звуки отчаянной битвы и вовремя пришедший на помощь возлюбленной, столь нечасто в той помощи нуждавшейся. Но сейчас был именно такой, столь нечастый случай, и потому Воин не сумел уговорить себя остаться в шатре, на уютном ложе с бокалом вина. После долгих сомнений он вскочил на коня и примчался к полю сражения, взобравшись на холм как раз в тот миг, когда пал замертво витязь, облачённые в чёрные доспехи — увы, такова обыкновенная доля царственных двойников!

— Занятно! — пробормотал Оролон, не пытаясь скрыть своей растерянности. — Выходит…

— Да, так и выходит! — подтвердил Аландр. Обойдя Шеллаура, он стал подле Леды, улыбнулся ей. — Вот он, мой холм, кишащий крысами! Что ж, двое против троих — не так уж плохо!

— Пожалуй, трое! — объявил словно из-под земли появившийся Кеельсее. С мечом в одной руке и змееподобным кинжалом-крисом в другой он остановился, отвесив шутливый поклон, подле Леды.

Он был хорошо воспитан, этот интриган, которого многие признавали законченным подлецом. Он не верил в дружбу и смеялся над преданностью, но когда трое готовились напасть на двоих, Кеельсее всегда готов был сделаться третьим. Так было правильно, так было справедливо — в понимании Кеельсее, интригана, может быть, подлеца, но непогрешимо уверенного если уж не в порядочности, так в должной воспитанности.

Они стояли друг против друга посреди разом затихнувшей битвы — герои одной истории: трое зрентшианцев, считавших себя сверхсуществами, и трое атлантов, именовавших себя людьми. Одна из этих троих была прекраснейшей на Земле женщиной, сосредоточием многих бед и головной боли для всех героев нашей истории. Пожалуй, все ненавидели её — её было за что ненавидеть, но все — и тут без пожалуй, — её любили. Её не за что было любить, но её любили за то, что она есть, и за то, что она есть такая.

По левую руку от женщины стоял тот, кто вечно спорил с нею в любви к интриге, именуемой Игрой, кто был коварен, словно змея, непостоянен, словно дикая кошка, и опасен, словно загнанный за флажки волк. В этой игре он играл сразу на две стороны, но сейчас стал сюда, подле женщины и её друга. Он счёл, что эти двое слабее, и решил быть справедливым.

И третьим, громадный и прекрасный, стоял тот, кого нарекли Императором, но кто сам себя считал всего лишь Воином. Всего лишь… Лишь в его сердце не было ненависти, были ярость и стремление победить — яростное стремление, ибо он не умел признавать себя побеждённым. Он был прекрасен, Император, звавшийся Воином. Могучее тело его, свободное сегодня от мрачного гранита брони, восхитило б своим совершенством любого скульптора, взгляд золотистых глаз был твёрд, отросшие, ярко-русые волосы холодным огнём развевались по ветру.

На мгновение поколебавшись, зрентшианцы разобрали противников. Против Леды встал Русий, ненавидевший её сильнее других. Бросая искоса взгляды на Аландра, с каким зрентшианец после последних двух неудач сойтись не отважился, Оролон приготовился к состязанию, не менее опасному, ибо Леда грозила противнику не звёздною сталью, для зрентшианца отнюдь не смертельной, но кауром — оружием, выкованным из пепла умерших солнца — единственным оружием, убивающим зрентшианцев.

Шеллаур избрал себе в противники Аландра, лучшего из всех во владении оружием, уступив отцу право сразить Кеельсее, наименее опасного из трёх противников, но отнюдь не мальчика для битья. Он, Шеллаур, и начал бой, сделав выпад, целясь в шею противника. Аландр отбил и ответил. В тот же миг Оролон с криком бросился на Леду, а Кеельсее атаковал Командора.

Верхушка холма сделалась ареной невиданного поединка. Три пары искушённых бойцов, равных которым не было на этом свете, яростно рубились мечами, отражали ответные удары, пытались обмануть друг друга финтами, ускользали от неприятельских выпадов, совершали самые немыслимые прыжки.

Труднее всех приходилось Кеельсее, заметно уступавшему быстротою движений Командору, что без колебаний использовал своё умение манипулировать временем. И хотя Командор не мог полноценно использовать Сосредоточение Сил и лишь на пятую фазу приостанавливал временные потоки, этого оказывалось достаточно, чтобы он раз за разом всё явственнее угрожал своему противнику. Однажды он даже дотянулся до левой руки Кеельсее, оставив на ней сочащуюся кровью отметину.

Иначе развивался поединок в паре Оролон-Леда. Хотя зрентшианец физически намного превосходил свою противницу, но девушка двигалась с замечательной быстротой, с ловкостью ящерки ускользая из-под ударов и постоянно грозя кауром.

Аландр и Шеллаур бились на равных. Воин превосходил противника во владении оружием, на стороне зрентшианца была власть над временем, какой он пользовался каждый раз, когда клинок Аландра подбирался слишком близко. Один раз Шеллаур всё же не успел и получил чувствительный удар в бок: чёрный плащ окрасился кровью.

Враги кружили и кружили в бесконечном смертельном танце, нападая, уходя в защиту, стремительно контратакуя. Сражение армий к тому времени прекратилось. Бившиеся в низине по большей части погибли. Всюду, сколь доставал взор лежали груды тел. Лишь изредка можно было приметить движение: это группками и поодиночке оставляли погибельное место немногие уцелевшие, выбираясь кто на дорогу, кто — через Тибр на противоположный берег.

Опустили оружие и конники на вершине холма. Каждый из них понимал, что время обычных бойцов минуло — настал черед тех, кто вершили истреблением и теперь должны были собственной кровью утвердить своё право распоряжаться жизнями тысяч и тысяч. Витязи стояли, перемешавшись: галл с гетайром, ибер с динлином, римлянин подле нумидийца. Сюда же подтянулись вернувшиеся из постыдного бегства бактрийцы с парфянами. Вся эта масса людей оставалась безмолвными зрителями. Никто не вмешаться в поединок. Лишь неугомонный Эхекрат попытался подкрасться со спины к ненавидимому Чёрному Императору, но Аландр, краем глаза заприметив это движение, отмахнулся мечом. Кончик клинка полоснул Эхекрата по лицу — по глазам, через нос, к виску. Этолиец с воем упал на землю, покатился по склону вниз. Какое-то время он кричал от ярости и боли, потом затих.

Как раз в этот миг едва не погиб Аландр. Шеллаур всё же исхитрился использовать Силу, обрушив на соперника пучок энергии, невидимым щупальцем вырвавшийся из выброшенной вперёд руки зрентшианца. Воина подбросило вверх, а потом швырнуло на спину. Шеллаур с поднятым мечом бросился к нему, намереваясь добить. Но Леда оказалась быстрее. Вокруг зрентшианца вдруг взвилась стена огня — на миг, достаточный, чтобы Шеллаур остановился, укрыв полою плаща лицо, а Аландр вскочил на ноги, готовый продолжить бой.

Решив, что лучшей возможности ему не представится, Оролон набросился на Леду с утроенной яростью, но та ускользнула вновь, а потом положила конец поединку. Метко выброшенный вперёд каур распорол зрентшианцу грудь. Неглубоко, едва рассёкши кожу. Но эффект от удара превзошёл все мыслимые ожидания. Оролон обмяк, словно из него выпили всю силу. Сначала он отступил назад, потом пошатнулся и сел на землю, уронив с головы свой причудливый шлем. Леда прыжком очутилась рядом и приставила каур к горлу противника.

— Вы, двое! — звонко крикнула она. — Бросайте оружие, иначе я прикончу его!

— Плевать! — прорычал в ответ Шеллаур, отражая очередной удар Воина. — Родственничком больше, меньше… Какая разница?!

— Никакой! Но теперь нас трое против двоих, и я не буду с тобой церемониться. Бросай!

Полетел на землю меч Командора. Он не желал смерти младшего сына, любимого и ненавистного.

— Не дождёшься! — не уступал Шеллаур. Ему удалось ловко парировать выпад Аландра и ответным ударом достать кончиком клинка до ноги — той самой, что уже была ранена. Зрентшианец зарычал от восторга. — Я прикончу его! И ты будешь снова моей! Только моей! Ты обещала! Ты обещала! Ты обещала отдать мне этого слизняка, если я уничтожу Оракул! И быть только моей. Ты не можешь обмануть меня вновь!

Полупрозрачные лепестки каура вонзились в правую лопатку Шеллаура. Тот уронил меч и, подобно брату, осел на месте. Леда наклонилась и тихонько, на ухо прошептала:

— Я дала обещание, я его взяла! Ты ведь знал, что это произойдёт. Ты ведь…

Леда не договорила: перед нею, изумив участников драмы и приведя в состояние шока столпившихся вокруг зрителей, прямо из воздуха появился вдруг некий человек. Обычный человек, каких множество. Был он невелик ростом и непримечателен собою — лысоватый, не способный похвалиться ни крепким сложением, ни богатырскою статью, в массивных очках, норовящих сползти с пипочки-носа. Незнакомец был облачен в неопределённо-блеклого цвета комбинезон и держал в руке палочку, сверкающую на конце ярким огоньком. Ничем не примечательный человек — клерк эпохи постиндустриального общества.

Какое-то время незнакомец и Леда пристально рассматривали друг друга.

— Кто ты? — наконец спросила Посвящённая, отпуская Шеллаура, который ничком повалился на землю.

— Я — Zet-194, Служба контроля за временем. Я уже представлялся твоему человеку. — Гость кивнул в сторону слегка смутившегося Кеельсее. — А вот кто ты?

— Я — Леда, разорвавшая связи времён.

— Ты не правомочна была это делать. Я отменяю всё, свершённое тобой.

— Да кто ты такой, чтобы указывать мне, что я должна делать, а что нет?! — рассердилась Леда.

— Хранитель времени. Я поставлен следить за тем, чтобы прошлое оставалось в неизменности. Параграф пятый Кодекса Времени гласит, что прошлое является основой для настоящего и перспективой для будущего.

— И что же?

— Ты изменила прошлое, поколебав устои настоящего и создав угрозу для будущего, — менторским тоном констатировал Хранитель. — На этом основании я отменяю все, свершённое тобою и возвращаю события прошлого в естественное русло. Тебя же я возьму с собой в настоящее. Ты будешь держать ответ перед Советом.

Самоуверенность невзрачного гостя позабавила Леду.

— А с чего ты решил, что я намерена держать ответ?! С чего ты взял, что я подчинюсь тебе?!

— Ты должна. Никто не вправе изменять свершённое.

— Но с чего ты решил, что я изменяла свершённое?

— Потому что время, в каком мы находимся в данный момент — уже прошло. Оно — далёкое прошлое.

— Для тебя, может быть, да. Но я придерживаюсь на этот счёт иного мнения!

— Твоё мнение не имеет значения, — с полнейшей невозмутимостью констатировал Хранитель. — Сейчас я пущу обратный отсчёт и верну прошедшее в естественное русло…

— Лучше я изменю твоё будущее! — процедила Леда и кивнула неприметно зашедшему за спину Хранителя Кеельсее. — Делай, что должен!

Кеельсее с размаху вогнал сверкающее лезвие криса в спину чиновника. Потом резко дёрнул клинок на себя, окропив руки кровью. Мгновение постоял, словно любуясь на свою работу, и отвернулся. Хранитель был ещё жив. Собрав остатки сил, он прохрипел, выплёвывая с брызгами крови последние силы:

— Это не конец нашей истории, ибо мир соткан из парадоксов — всё может перевернуться

Тщедушное тело дёрнулось и застыло. Посвящённая наклонилась над ним, подбирая с травы сверкающую палочку.

— Леда!

Девушка не успела обернуться на крик Аландра. Внезапно оживший Русий, подкравшись сзади, выхватил у неё каур, а другою рукой сорвал драгоценную диадему пяти стихий.

— Твоё время вышло, тварь! Сила, она снова у нас! Сдохни!

Оролон выбросил руку с диадемой почти что в прекрасное лицо своей бывшей возлюбленной. Та даже не отшатнулась, с полным спокойствием уставивши васильковые глаза в разъярённое лицо зрентшианца. Оролон растерялся. Он тряхнул диадемой, потом поднёс её к самым глазам. Леда расхохоталась.

— Пытаешься понять, куда подевались ваши резервы Сил. Нетрудно догадаться, что их здесь нет. И не кляни Кеельсее… — опередила Посвящённая реакцию недруга, уж устремившего яростный взгляд на известного интригана. — Он тут не причём. Он честно исполнил твоё поручение и подменил, вставив новые камни. Но ведь я недаром столь ретиво таскала на голове эту нелепую безделушку. Это была мышеловка для глупой самоуверенной мыши, что вознамерится померяться хитростью и силой со мной, с кошкой! — Меж ровных как на подбор белоснежных зубов Леды отчётливо блеснули четыре кошачьих клыка. — Конечно, я и не предполагала, что в моей ловушке окажутся сразу три крысы. Я не думала, что вы успеете смешаться в Игру. Но на всякий случай озаботилась о ловушке. Ещё бы! Разве можно найти для резерва Сил место лучшее, чем некий предмет, находящийся во владении своего злейшего врага?! Я думала так же, как ты. Я тебя слишком хорошо знаю. Твой мозг изощрён, но ненависть делает его примитивным, и коварство нередко обращается предсказуемой банальностью.

Моя диадема — в ней вся эволюция мира. Непроявленный космос выражен карбонадо. Кошачий глаз — это задумчивая луна. В безупречности алмаза — блеск пробудившегося солнца. Аквамарин — вечернее слияние стихий. И, наконец, рубин голубиной крови… Солнце, садящееся в океан, чтобы сделаться в ночи чёрным, очиститься и возрождённым объявиться поутру. Заметь, здесь те цвета, что милы вашему сердцу. Для Ария я предназначала приманкой кошачий глаз. Он любил плащи неопределённо золотистого цвета. В твою честь, Шеллаур, я вставила в первую грань чудесный, сверкающий, словно южная ночь, карбонадо. Оролон, всегда противоречивый, должен был клюнуть на аквамарин. Ну а тебе, папуля, — Леда очаровательно улыбнулась, — я дарю чудесный рубин — цвет пурпура власти! Я знала, что высокогордые зрентшианцы не устоят пред искушением столь изощрённо провести маленькую дурочку, дерзко вставшую на их пути. Так и случилось — вы подменили три камня своими, укрыв в них резервы Сил. Я же, проследив за Кеельсее, украла украденное и совершила обратную замену, вернув свои камни, ну а ваши использовав на благо. Своё благо! Не буду скрывать, ваши резервы Сил мне пригодились… — Вырвав диадему из рук остолбеневшего Русия, Богиня Солнц водрузила её на обычное место. — А теперь хочу сообщить вам приятную весть: Игра завершена, я победила!

— Ты победила! — устало согласился Аландр, и в вышине, ясной и чистой, сверкнула молния, ликующим грохотом вторя этим словам. И в тот же миг небо вдруг, надвинутой шорою потемнело, и яркое солнце без затменья вдруг сделалось чёрным.

И сделалось ясно, что Игра не завершена, ибо мир соткан из парадоксов — всё может перевернуться…

Протекторы Жизнь и смерть Стилихона и Велизария, благородных слуг неблагодарных императоров[9K61] (Роза ветров)

Эпиграф

То были странные времена — эпоха величия варваров…

Варвары были всегда. Варвар в представлении человека оседлого, окружившего свой мирок стеной, разметившего луга и степи полями, — дикарь, приходящий ниоткуда в поисках поживы и чужого счастья, что мечтает обратить в счастье своё. Варвар — человек, живущий не по уму, а по сердцу, внимающий не законам, но традициям, чтящий не правителя, но таинственных предков и ещё более таинственных идолов. Варвар непредсказуем, варвар загадочен, варвар жесток, варвар не цивилизованно справедлив. Цивилизация не любит варваров, варвар нередко прельщается цивилизацией, ибо она дарует блага, неискушённого человека влекущие. Варвар похож и различен во многих своих обличьях. Он стремителен в движении и нередко медленен в решениях, он суров и сентиментален, он красив и ужасен, он велик телом, но, случается, мал и уродлив, он идёт конно, пеше, иногда на колесницах. Он неохотно спускается на воду, но привыкнув к ней, превосходит в отваге покорения рек и морей цивилизованные народы.

В одной из своих работ я обозначил девять массовых миграций варваров в период с зарождения первых цивилизаций по ту черту, что исламом отделила Древность от Средневековья. Шли племена и племена: одним из них судьбою назначено было исчезнуть, другие давали начало великим народам, третье эти народы подпитывали, в них растворяясь. Шумеры и эламиты, хаананеи и хурриты, гутии и амореи, арии и хетты, ахейцы и дорийцы, арамеи и «народы моря», скифы и киммерийцы, персы и мидяне, кельты и фракийцы — как бы сказал поэт «все промелькнули перед нами, все побывали тут».

Самую грандиозную в истории человечества миграцию, седьмую по счету, прозванную Великим переселением народов, начали два этноса: многочисленные германские племена, выплеснувшиеся из Северной Германии, Скандинавии и Ютландии, и осколок народа хуннов, тех, что бежали от китайцев на запад — на Волгу и Нижний Дон — и обратились в смешении с уграми в гуннов — народ, поразивший Европу. Гунны сбили с насиженных мест готов и вся эта великая лавина покатилась на запад, сокрушая рубежи Рима, опустошая и занимая провинции разваливающейся империи. Готы, вандалы, гунны — все они внесли свой вклад в гибель великого Рима. Одни создали собственные государства, соединив дикость с римской культурой, другие исчезли, раздавленные племенами более многочисленными и воинственными. Судьба разборчива и не всегда справедлива…

Римская империя времени упадка… Причудливое время, осенённое не прошедшей ещё славой, но полное таинственной грусти по славе уже проходящей. То было время слабых духом граждан и диких сердцем варваров. То было время изнеженных императоров и варварских генералов. То было время величия последних хранителей Империи.

Героями не рождаются, героями становятся. Как и подлецами.

Хранителями всё же рождаются, ибо одним на роду написано оборонять пределы государства, рода, семьи, другим разрушать оные. Последних больше.

Это последовательно доказывала правители Рима, наследовавшие Константину Христианину, имевшему неосторожность поделить империю между сыновьями. Трое царственных отпрысков сцепились между собою немедленно после смерти отца. Константин-сын напал на совсем ещё юного Константа и свернул себе шею, заколотый в нечаянной засаде. Констант неожиданно увеличил свои владения, но скоро был убит по приказу генерала-варвара Магненция. Констанций не без корысти поспешил воздать за погибшего брата и свалил узурпатора.

Империя вновь оказалась под единым началом, но правил новый властитель неспокойно, подозревая в стремлении оспорить его корону всех и вся, в первую очередь родных племянников Галла и Юлиана. Галл, проявившийся себя слишком жестоким и самостоятельным правителем, был вскоре казнён, а Юлиану было поручено управление Галлией и Британией. Эти провинции подвергались нещадному разорению со стороны германских племён. Юный цезарь сумел личным мужеством вдохновить войска и организовать отпор варварам. Он проявил себя талантливым полководцем, нанеся германцам несколько поражений. Он проявил себя не менее талантливым администратором, умеренными налогами восстановив разрушенную экономику подконтрольных провинций.

Немудрено, что Юлиан сделался сверхпопулярен на Западе, что тревожило мнительного дядюшку. Собрав огромное войско, Констанций направился в Галлию. Юлиан под давлением преданной армии выступил ему навстречу. Однако битва не состоялась. В дороге Констанций заболел и умер: Юлиан стал единовластным правителем империи

Это был последний великий император объединённой Римской империи, потомками, однако, порицаемый за ту страстную неприязнь, что испытывал к христианству. Юлиан объявил решительную борьбу религии, разлагавшей и без того изъеденный язвами организм государства. Крест покачнулся, но не пал. Провидение ль, судьба ль, но Юлиан-Отступник был сражён на войне персидским копьём и оплакан легионерами не только как император, но и отважный воин.

И началась чехарда, столь привычная в эпоху Империи. Император Иовиан, бывший генерал преторианцев был то ли убит молнией, то ли заколот собственными приближенными: смерть приписали очередному гневу Господню. Провозглашённый императором Валентиниан вынужден был бороться с соперниками на трон и многочисленными варварами: готами — на Дунае, пиктами, скоттами и саксами — в Британии, с квадами и сарматами — в Паннонии. Варвары всё более усиливали нажим на изобильные и безопасные провинции дряхлеющей империи. Если Валентиниану удалось сдерживать их на расстоянии, то его преемникам Валенту и Грациану судьба уготовила удел воевать уже на римской территории.

Теснимые неведомыми покуда в Риме гуннами готы, их западная ветвь, запросили убежища. Грациан не отказал, рассчитывая использовать длинноволосых варваров в качестве беспрекословной и преданной военной силы. Ещё бы — сто тысяч мечей, в благодарность за покровительство готовые обрушиться на любого врага! Но благие намерения нередко ведут в ад. Для готов этот ад устроили сребролюбивые чиновники, нещадно обиравшие беглецов, доведшие их до такой нужды, что варвары вынуждены были ради выживания продавать в рабство своих детей. Надо ли говорить, что скоро терпению вестготов пришёл конец, и те восстали. Грабители-римляне были истреблены. Та же участь постигла и карательный корпус, направленный на усмирение дикарей. Встревоженные императоры во главе армий направились на Балканы. Первым прибыл Валент, заперший варваров в лагере под Адрианополем. Недругов было много больше, но Валент, завидуя славе племянника, незадолго до этого разбившего алеманнов и собственных полководцев, поспешил дать битву. Отряды Валента беспорядочно атаковали готов, но были смяты яростными атаками вражеских всадников. Валент, девять его полководцев и около сорока тысяч солдат и офицеров пали на поле брани. Это поражение отдало Балканы под власть варваров — готов и их союзников.

Новым императором на Востоке по воле Грациана был провозглашён Феодосий, генерал одарённый. Ему удалось вытеснить наиболее агрессивную часть готов за пределы Империи, остальные получили разрешение остаться в балканских провинциях в качестве подданных.

Тем временем новая беда разразилась на Западе. Против непопулярного среди жителей империи Грациана выступил полководец Максим, давний друг Феодосия. Проживая на положении частного лица в Британии, Максим подбил к восстанию расквартированные здесь легионы, какие провозгласили его императором. С этой армией Максим вторгся в Галлию и без труда захватил контроль и над этой провинцией: галльские легионы, посланные против Максима, без сопротивления перешли на его сторону. Лишь после этого навстречу узурпатору выступил сам Грациан, до последнего момента занимавшийся своим излюбленным развлечением — охотой. После нескольких стычек, неудачных для правительственной армии, солдаты совершенно разуверились в Грациане и покинули его. Император бежал, но был настигнут и убит. В результате этих событий власть на Западе перешла к двум императорам — узурпатору Максиму и малолетнему сыну Грациана Валентиниану II, правившему под опекой своей матери над Италией и Иллирией.

Между правителями Империи установилось хрупкое равновесие, какое меньше всего устраивало Максима. Этот честолюбивый человек давно завидовал своему бывшему товарищу Феодосию и желал достичь равной с тем власти. В 387 году армия Максима внезапно вторглась в Италию. Валентиниан бежал из Рима и обратился за помощью к своему константинопольскому покровителю. Тот откликнулся на эту просьбу, понимая, что «Безграничного честолюбия Максима нельзя было обуздать ни клятвами, ни трактатами, и всякая отсрочка энергичных и решительных мер… лишь подвергла бы восточную империю опасности неприятельского нашествия»[9K62].

Феодосий превосходил противника полководческим дарованием, к тому же располагал более сильной армией, впервые в римской истории набранной исключительно из варваров: твёрдых и размеренных в бою готов, красивых и вечно угрюмых алан, ужасающих обликом и образом жизни гуннов. Войсками командовал отважный и решительный варвар Арбогаст.

Кампания была скоротечной. В битве у реки Сава, что в Иллирии, стремительные варвары прямо с марша опрокинули обескураженное подобной тактикой войско Максима. Узурпатор бежал в Италию, но был вскоре убит здесь собственными приближенными, рассчитывавшими заслужить милость победителя. Феодосий восстановил на троне Валентиниана, по сути взяв тем самым под контроль обе части государства.

Пятнадцатилетнее царствование Феодосия было отмечено продолжением кризиса, всё более глубоко поражавшего Римскую империю. Восточную часть государства потрясали народные восстания. На Западе властью завладел отважный варвар Арбогаст. Франк по происхождению, Арбогаст достиг высших чинов на римской службе и пользовался безграничной любовью войска. Он совершенно подчинил своей власти юного и нерешительного Валентиниана. Попытка последнего избавиться от опеки властолюбивого полководца привела к смерти императора, задушенного в собственной спальне. Народу объявили, что Валентиниан скончался от сердечного приступа. На трон по воле Арбогаста взошёл министр Евгений, в прошлом преподаватель риторики.

Феодосий сделал вид, что поверил в естественную смерть Валентиниана, но затянул с признанием нового императора, использовав это время для подготовки к гражданской войне. Арбогаст предпринимал аналогичные меры. Военные действия начались весной 1148 года[9K63]. Противники собрали мощные армии, во главе которых стояли выдающиеся полководцы своего времени. Западную возглавлял неистовый франк Арбогаст. Во главе восточной стоял совсем молодой Стилихон, фаворит императора.

Вандал по отцу и римлянин по матери, Стилихон ещё юношей приглянулся Феодосию, и тот выдал за варвара свою любимую племянницу Серену. Карьера фаворита была стремительной — трибун, комит конюшен, комит доместиков, наконец, магистр обеих милиций. И, надо признать, Стилихон вполне оправдывал оказываемое ему доверие. Чиновником он был исполнительным, полководцем небесталанным, ни физической силой, ни отвагой не отличавшимся, но в манёврах и организации войск непревзойдённым.

Потому он по праву возглавил армию, выступившую против узурпаторов. Как уже становилось традицией, бо'льшую часть обеих армий составляли варвары: готы, аланы, гунны, — какие окончательно сменили на бранном поле изнеженных римлян. Стилихон вёл под своими знамёнами среди прочих десять тысяч твёрдых и размеренных в бою готов, в числе вождей которых был некий Аларих из знатного рода Балтиев, ещё совсем молодой, но уже отменно зарекомендовавший себя воин.

Арбогаст, в сражениях искушённый, не позволил втянуть себя в манёвренную войну, встретив врагов на границах Италии. Феодосий со Стилихоном рассчитывали на конных варваров, отменно стрелявших из лука; Арбогаст же, сделавший ставку на германцев и галлов, упорных в рукопашном бою, сделал все, чтоб навязать генеральную битву на узком клочке земли, где не было простора для лихих рейдов конницы. Именно таковой — стеснённой горами и реками была равнина под Аквилеей, городом, обречённым стяжать славу грядущими событиями.

Арбогаст отменно укрепился перед городом, предоставив соперникам полную свободу действий. Феодосий приказал атаковать, хотя Стилихон указывал на опасность поспешного наступления. Конные варвары с воем и гиканьем бросились на шеренги галлов и германцев и были разбиты. Десять тысяч тел устлали перепаханную копытами землю. Феодосий приказал отступать к горам.

— Победа в наших руках! — заявил Арбогаст, генерал искушённый, Евгению.

Покуда его воины праздновали свой успех, франк послал в обход неприятельского стана отборный отряд с приказом отрезать пути через перевалы. Он не сомневался в победе и намерен был диктовать условия будущего мира не просто разбитым, но поверженным врагам. Его честолюбивые планы сокрушила случайность, что нередко разбивает великие начинания. Командир отборного отряда переметнулся на сторону Феодосия, ибо завидовал Арбогасту, как удачливому узурпатору.

Ободрённый неожиданным подкреплением, Феодосий отдал приказ о новой атаке. Варвары с воем поскакали вперёд — на германцев и галлов, ни о чём дурном для себя не подозревавших. И тут началась буря, взметнувшая пыль и погнавшая её на ряды арбогастова войска. Песок слепил, отбрасывал дротики, перемешивал ряды, препятствовал Арбогасту руководить сражением. Но несмотря на это германцы и галлы сражались до крайнего, до самого вечера, будучи почти полностью истреблены. Лишь тогда Арбогаст, обагривший меч вражеской кровью, погнал коня прочь с поля проигранного сражения. Он покончит с собой через несколько дней, убедившись, что всё потеряно, а Евгению, умолявшему о пощаде у ног Феодосия, отрубят голову разъярённые вражеской стойкостью солдаты.

Победа была решительной. Феодосий объединил под своей властью обе части империи, а Стилихон снискал бранную славу. Но Феодосию недолго пришлось наслаждаться плодами своей победы. Спустя пять месяцев последний великий император единого Римского государства скончался, перед смертью назначив наследниками своих сыновей Аркадия и Гонория, юнцов характером нерешительных, умом недалёких. Стилихон по завещанию императора должен был опекать посаженного на Западе Гонория, и с тех пор жизнь его навсегда оказалась связанной с Италией, страною великой, но чьё величие уходило всё далее и далее в прошлое.

— Почему бы не захватить власть? — вопрошал статный, царственной осанки Стилихон Клавдиана, поэта посредственного, но друга услужливого. И сам отвечал: — Меч я имею, трон же иметь не хочу. Лучше быть защитником, нежели парадною куклой, восседающей на троне.

По праву родства с императором Стилихон рассчитывал быть покровителем, протектором над обеими частями империи, но просчитался. На Востоке объявился свой протектор. Гнусный адвокатишка Руфин, обрётший влияние на слабовольного Аркадия, препятствовал честолюбивым замыслам варвара. О Руфине ни один из современников не сказал доброго слова. Стяжатель и властолюбец, он правил в собственное благо, интересами государства руководствуясь мало. Стилихона он ненавидел давно, откровенно завидуя, интриговал ещё в годы величия Феодосия. Теперь же Руфин выказывал откровенную вражду против далёкого и потому казавшегося неопасным соперника. Более того, во имя Рима второго он был готов повалить Рим первый. Когда полчища готов, не получив после смерти Феодосия полагавшихся им даров, перешли по льду Дунай и двинулись на Константинополь, Руфин не придумал лучшего, как натравить их на Западную империю. Во главе готов стоял юный Аларих, доблестно проявивший себя на службе у императоров. Руфин обласкал варвара, пообещав тому деньги и звания. Аларих послушался интригана и повернул свою армию в Грецию, какую и опустошил. Коринф был сожжён. В капитулировавших Афинах Аларих устроил роскошный банкет, освежившись пред тем, как и подобает человеку с манерами, ванной. Стилихон подоспел лишь когда готы совершенно разорили Пелопоннес. Умелыми манёврами он блокировал варваров в Элиде, оставив сначала без провианта, а затем и без воды. Оставалось лишь раздавить очутившуюся в ловушке мышь. Но тут приключилось нечто загадочное. Стилихон по какой-то причине оставил армию, и Аларих вырвался из западни. Он ушёл на Восток и был вознаграждён Аркадием званием магистра армии Иллирика.

Это было прямым вызовом Западу, какого Стилихон игнорировать просто не мог. Надо заметить, Стилихон славился не только полководческими талантами, но и умением обделывать скользкие дела. По происхождению полуварвар, он без труда находил общий язык с себе подобными, к какому бы племени они не принадлежали. Руфин настойчиво требовал вернуть в Константинополь войска, что сражались под Аквилеей. Стилихон не спорил. Войска оставили Италию и отправились на Восток. Командовал ими Гайна, гот, преданный Стилихону. Гайна имел вполне чёткие инструкции.

Перед отъездом от беседовал со Стилихоном, принявшим гота в компании верного Клавдиана, поэта посредственного, но друга услужливого. О чём они говорили, история умалчивает. Клавдиан, обыкновенно болтливый, в этот раз оказался необычайно скромен. Но факт остаётся фактом. Когда Аркадий в сопровождении Руфина делал смотр прибывшему с Запада войску, отряд конной гвардии сомкнулся вокруг императора и временщика. Несколько солдат разом вонзили в толстое брюхо фаворита мечи. Император не осмелился даже и вскрикнуть. Солдаты ногами выкатили труп на растерзание черни, всегда жестокой к тому, кто ещё мгновение назад был всесильным, но волей судьбы сделался беззащитным. Руфина растерзали в клочья, голову его нанизали на копьё, а правую руку долго носили по городу, крича, что собирают пожертвования в пользу алчного фаворита.

Стилихон был удовлетворён известием о смерти соперника.

— Конец проходимцу! Что заслужил, то и получил!

Услужливый Клавдиан воспел сие замечательное происшествие. Но торжество Запада оказалось преждевременным. Гайна отказался быть марионеткой в руках Стилихона. Место Руфина тут же занял новый фаворит, не менее честолюбивый и даже более отвратительный — евнух Евтропий. Третьей влиятельной фигурой подле слабовольного императора стала его супруга Евдокия, девица решительная и своенравная. Троица без устали настраивала Аркадия против Стилихона, какого император откровенно побаивался: лучше быть игрушкой у льстивых временщиков, нежели выслушивать поучения грозного генерала.

Но Стилихон недаром славился не только полководческими талантами, но и умением обделывать скользкие дела. Неведомо как, но он сумел внести раздор в столь дружную, казалось бы троицу. Чрезмерное влияние Евтропия скоро начало раздражать Евдокию, а будучи девицей решительной и своенравной она без особого труда договорилась с Гайной, также не испытывавшим любви к прыткому фавориту. Евнуха обвинили в измене, арестовали, а затем и прикончили. Но Гайне не удалось сделаться вторым Стилихоном — на Востоке. Умом он не отличался, зато славился распутством, как и всё готское воинство. Жители Константинополя недолго терпели бесцеремонную вольницу. Скоро они взбунтовались и принялись резать варваров. Гайна бежал за Дунай, где скоро нашёл свой конец. Выслеженный своими злейшими врагами гуннами, несостоявшийся фаворит был обезглавлен, а голову в засоленном виде послали в подарок Аркадию.

Стилихон был доволен собой. Он без особых усилий устранил своих злейших врагов. Рим окреп, а вместе с тех окрепла и власть Стилихона, чьё положение не осмеливался уже оспаривать никто. Ни один сенатор не подал гневного оклика, когда Стилихон объявил о сочетании законным браком Гонория, этого жалкого юнца, бессильной куклы в парадном убранстве, и своей дочери Марии.

— Почему бы не захватить власть? — вопрошал, поднимая бокал, Стилихон Клавдиана. И сам отвечал: — Меч я имею, трон же иметь не хочу. Лучше быть защитником, нежели парадною куклой восседающей на троне. Пускай, если нравится, троном владеют мои дети.

Празднества были роскошными. Стилихон торжествовал, Клавдиан, поэт посредственный, но друг услужливый, воспел сие замечательное происшествие торжественным гимном.

Сердце зажгло непривычным огнём обещанье невесты

Августу; он, новичок, сгорал в жару неустанном.

………………………………………………………ets

Но ликование Стилихона, узаконившего свою фактическую власть через родство с властвующим императором, оказалось непродолжительным. Мария скончалась. Останки её спустя более чем тысячелетие обнаружат при строительстве собора св. Петра. Юная императрица будет лежать в саркофаге из красного гранита. При ней окажется целая груда изумительных по своему изяществу драгоценностей, какие невежественный папа Павел распорядится обратить в металл, а драгоценными камнями украсит собственную тиару.

Быть может, именно после смерти дочери Стилихону вновь пришла в голову мысль самому сделаться императором, взять в сильные руки пошатнувшуюся власть. Ведь фактически он являлся правителем государства, являясь магистром пехоты, магистром кавалерии и главнокомандующим в одном лице. Но Стилихон сам же эту мысль и отбросил.

— Почему бы не захватить власть? Кому-то назначено царствовать, кому-то оберегать. Кто-то рождается императором, кто-то — хранителем, и право, последняя роль мне нравится куда больше. Я не властелин, я — протектор.

Услужливый Клавдиан поспешно записал слова друга и покровителя, но по дороге к потомкам они растерялись.

Дабы восстановить своё формальное право оберегать, властвуя, Стилихон обручил послушного императора со второй дочерью, Терманцией.

И всё складывалось замечательно — как для Стилихона, так и для империи, если бы не одно но… Мистика, но низвергнутые стараниями Стилихона временщики принялись мстить обидчику. Орудием мести временщики избрали Алариха из рода Балтиев, мужа могучего, дерзкого и удачливого. Обласканный константинопольским двором, Аларих дал согласие не искать удачи в провинциях Восточной империи, обратив алчные устремления соплеменников на запад. Весной 1155 года[9K64] готы двинулись с Балкан на Апеннины. Ситуация для вторжения в Италию была идеальной. Стилихона на полуострове не было, как не было и достаточного количества войск: протектор оборонялся от пришедших к границам империи вандалов. Грешно было не воспользоваться подобным случаем!

Варвары ворвались в Италию, подобно вихрю. После недолгого сопротивления пала Аквилея, столь памятная Алариху его первой великою битвой. На очереди был Медиолан, императорская резиденция. Прознав о приближении готов, Гонорий оставил город на произвол судьбы, бежал постыдно, и даже в бегстве своём проявив присущую ему вялость и бездарность: конные варвары едва не схватили незадачливого императора.

Италия затрепетала, подобно осиновому листу. Италия затрепетала, моля о милосердии. Протектор внял этой мольбе. В отдалённые уголки Империи поскакали гонцы с требованием войск. Легионы шли отовсюду, даже из далёкой Британии. С этой наспех скроенной армией Стилихон подоспел к Полленции, где остановились на отдых захватчики.

Близилась Пасха, праздновать какую намеревались как римляне, так и готы.

— Но какое дело до светлого праздника язычникам-аланам?! — спросил сам себя Стилихон, сам же ответив: — Ровным счётом никакого!

Он приказал аланам напасть на готов прямо в разгар празднества. Аланы напали внезапно, но твёрдые и размеренные в бою готы устояли и перешли в наступление. Тогда Стилихон ввёл в бой пехоту и захватил-таки неприятельский лагерь с кучей всяческого добра и алариховой женой, которую благородно вернул.

Готы отступили, но пришли вновь. И вновь были разбиты под Вероной, Аларих, муж могучий, дерзкий и удачливый, бежал, укрывшись на холмах. Стилихон вновь получил возможность раздавить мышь, очутившуюся в мышеловке, и вновь позволил Алариху уйти. Почему?

— Мышь — тварь небесполезная, в том случае, если пожирает зерно в амбаре враждующего с собой соседа, — так пояснил Стилихон своё решение поэту посредственному, но друг услужливому.

Гонорий утвердил за Аларихом власть в Иллирике, тем самым объявив эту провинцию за Западом, а для себя и Стилихона закатил триумф, с привычной уже пышностью воспетый Клавдианом. В Риме были устроены великолепные празднества. Конные состязания сменялись борьбою, борьба — травлей диких зверей. Народ требовал ещё более кровавых зрелищ, и получил их. Протестовавшего против греховного дела монаха забили камнями. Это убийство ужаснуло слабого телом и сердцем императора и он запретил гладиаторские бои — отныне и навсегда. Кровь, даже на арене, пугала монарха.

Рим, усмиривший страшного недруга, ликовал, но с востока уже катилась новая гроза. Шли варвары — тьмы, тьмы и тьмы: вандалы, аланы, свевы, бургунды, алкавшие земель и сокровищ. В ночь на 31 декабря 1160 года[9K65] полчища перешли через замёрзший Рейн. Немногочисленная пограничная стража не сумела сдержать мириадный поток. Италия вновь затрепетала.

Покуда Стилихон раздумывал над тем, как организовать отпор, вялый Гонорий проявил доселе несвойственную ему прыткость и укрылся в Равенне, городе, окружённом болотами с суши и мелями с моря, штурмовать который было под силу разве что птицам. Жратвы в Равенну свезли с расчётом на несколько лет, воздух здесь, несмотря на болота, был здоровый, развлечений хватало. Император мог не беспокоиться за свою судьбу, а на судьбу родной Италии ему было решительно наплевать.

О спасении Италии вновь думал протектор. У него не было войска. Многие из друзей по оружию пали в сражениях, другим надоело проливать кровь за бездарную римскую знать. Римляне же рисковать своей драгоценной шкурой не желали. Римляне выродились — раз и навсегда. В легионы пришлось набирать едва ли не силой. Звали всех, заманивали даже рабов, обещая свободу и золото. Посулами и уговорами вооружить 30 тысяч римлян, которые подкрепили отряды гуннов, готов, алан. Это была капля в море, потому что вождь варваров Рагадайс вёл двести тысяч вооружённых бойцов.

Но Стилихон славился не только полководческими талантами, но и умением обделывать скользкие дела. Покуда варвары беззаботно осаждали Флоренцию, Стилихон мобилизовал местных крестьян и, прикрывшись конными разъездами принялся окружать неприятельский лагерь рвами. Он был воякой, в манёврах искушённым. Он помнил, как некогда великий Цезарь блокировал в Алезии и принудил к капитуляции бесчисленное воинство Верцингеторикса.

План удался. В один из дней варвары внезапно обнаружили, что не могут подвезти в лагерь припасы. Даже за водой ходить стало небезопасно. Воинственные дикари пытались вступить в сражение, но римляне не принимали вызов. После недолгого сопротивления обессилевшая и отчаявшаяся армия Рагадайса капитулировала.

История с рагадайсовым вторжением — тёмное пятно в биографии Стилихона. Вызывала вопросы поспешная капитуляция варваров и столь же поспешная казнь Рагадайса, учинённая по приказанию Стилихона. Поговаривали, что Стилихон заманил варваров в Италию с тем, чтобы «истоптать и повергнуть в ужас империю»[9K66] и тем самым упрочить своё положение. Ведь он в очередной раз выступил спасителем империи, а кроме того, отобрал двенадцать тысяч пленных варваров, сформировав из них отборный, лично ему подчинявшийся корпус. Много чего поговаривали, ибо прекрасно знали, что Стилихон славен не только полководческими талантами, но и умением улаживать скользкие дела. И поговаривали всё громче и громче…

Со времён варварских генералов в Риме сформировалась партия ненавистников варваров, обвинявшая инокровцев во всех смертных грехах. Задвинутые на вторые роли патриции тихонько фрондировали против властных регентов, ожидая удобного случая для сладкой и подлой мести. При Гонории римскую партию возглавлял некто Олимпий, проходимец каких мало, из припонтийских греков. Когда в Константинополе скончался император Аркадий, Олимпий принялся шептать на всех углах, что Стилихон, этот властолюбивый варвар, спит и видит, как бы посадить на восточный престол своего сына Евхерия с тем, чтобы в будущем объединить оба трона под своей властью. В сем подозрении не было и доли истины, ибо Стилихон содержал сына в чёрном теле, и чин тот имел самый невеликий.

Нелепая сплетня, многие она показалась правдивой. Прослышал о ней и Гонорий, вдруг заявивший о намерении объединить империи. Была быстро собрана армия для похода на Восток. Гонорий лично отправился приветствовать войска, стоявшие в Павии.

Что случилось здесь, остаётся загадкой. Историк Зосим уверяет, что виною всему был проходимец Олимпий, подбивший солдат на бунт. Против кого? А против всех. Обезумевшие от запаха крови солдаты истребляли всех подряд: генералов и офицеров, вельмож и маркитантов. Погибли лучшие военачальники, в том числе галльский и италийский преторианские префекты, казначей, министр двора… Император едва спасся, переодевшись в бедняцкое платье.

Стилихон узнал о случившемся, находясь среди преданных ему варваров в Болонии. Генералы советовали набраться мужества и захватить, наконец, трон Запада, а потом подчинить и Восток.

— Нужно захватить власть! — кричали они. — Защитник достоин быть правителем. Что может быть достойнее императора, с мечом оберегающего свой народ!

Но Стилихон колебался. Он упрямо считал себя протектором, защитником государства, но никак не правителем. Он желал защищать, манимый почётною славою, но не алкал власти, чтоб править. Сдаётся, он слегка запутался в своих желаниях.

Видя сомнения главнокомандующего, варвары начали отходить от него, ибо нет ничего опаснее, чем пребывать подле колеблющегося в те мгновения, когда нужны решимость, натиск и быстрота. Всеобщим сомнением воспользовался некий гот Сар, со своим отрядом разграбивший лагерь Стилихона. Тот поспешил в Равенну, не решив, что будет делать: то ли оправдываться, то ли молить о пощаде, то ли сзывать под знамёна союзников.

И тут непривычную решимость проявил — быть может, первый раз в жизни — Гонорий. Подзуживаемый Олимпием император приказал арестовать протектора. Стилихон укрылся в церкви, немедленно окружённой варварами, готовыми с оружием в руках защищать своего предводителя.

Но враги провели генерала, славившегося не только полководческими талантами, но и умением обделывать скользкие дела. Епископ Равенны заверил Стилихона, что речь идёт о честном разбирательстве. Протектор поверил и вышел из церкви, где тут же был схвачен. Ему зачитали императорский приказ о немедленной казни. Наверно, Стилихон мог бы спастись, ибо вокруг стояли рядами преданные ему варвары. Наверно, он первый раз в жизни пожалел о своих долгих сомнениях, воспрепятствовавших стремлению властвовать. Наверно…

Он не стал просить о спасении. Он не стал молить о пощаде. Он попросту устал быть протектором, спасать раз за разом неблагодарных римлян. Он устал, смертельно устал в свои сорок три. Он просто подставил шею, на какую обрушился меч трибуна.

Смерть Стилихона повлекла множество смертей: друзей, сына, жены. Из близких Стилихону людей уцелел разве что Клавдиан, поэт посредственный и друг услужливый. Убийцы не посчитали поэта достойным смерти.

Смерть Стилихона повлекла грандиозные последствия. Аларих, тайный конфидент протектора, отомстил за его гибель. 24 августа 1164 года[9K67] готы с третьей попытки осадили Рим и захватили его, предав шестидневному грабежу. Потом Аларих направился на юг, мечтая перебраться в Африку, манившую готов теплом и плодородными землями. Но смерть подстерегла и его, в возрасте ещё более молодом, нежели Стилихона. В декабре того же года Аларих скончался близ Козенцы в Бруттиуме. Не исключено, что его отравили. Рим во все времена был искушён в обделывании скользких дел. Алариху было всего сорок.

Удивительно, но переживший и Стилихона, и Алариха Гонорий так и не сумел перешагнуть отмеренный им срок. Он был единственным, кто умер до сорока, в обидные тридцать девять, в своей постели, естественной смертью — от водянки.

То были странные времена — эпоха величия варваров…

Варвары были всегда. Варвар в представлении человека оседлого, окружившего свой мирок стеной, разметившего луга и степи полями, — дикарь, приходящий ниоткуда в поисках поживы и чужого счастья, что мечтает обратить в счастье своё. Варвар — человек, живущий не по уму, а по сердцу, внимающий не законам, но традициям, чтящий не правителя, но таинственных предков и ещё более таинственных богов. Варвар непредсказуем, варвар загадочен, варвар жесток, варвар не цивилизованно справедлив. Цивилизация не любит варваров, варвар нередко прельщается цивилизацией, ибо она дарует блага, неискушённого человека влекущие. Варвар похож и различен во многих своих обличьях. Он стремителен в движении и нередко медленен в решениях, он суров и сентиментален, он красив и ужасен, он велик телом, но, случается, мал и уродлив, он идёт конно, пеше, иногда на колесницах. Он неохотно спускается на воду, но привыкнув к ней, превосходит в отваге покорения рек и морей цивилизованные народы.

В одной из своих работ я обозначил девять массовых миграций варваров в период с зарождения первых цивилизаций по ту черту, что исламом отделила Древность от Средневековья. Шли племена и племена: одним из них судьбою назначено было исчезнуть, другие давали начало великим народам, третье эти народы подпитывали, в них растворяясь. Шумеры и эламиты, хаананеи и хурриты, гутии и амореи, арии и хетты, ахейцы и дорийцы, арамеи и «народы моря», скифы и киммерийцы, персы и мидяне, кельты и фракийцы — как бы сказал поэт «все промелькнули перед нами, все побывали тут».

Самую грандиозную в истории человечества миграцию, седьмую по счету, прозванную Великим переселением народов, начали два этноса: многочисленные германские племена, выплеснувшиеся из Северной Германии, Скандинавии и Ютландии, и осколок народа хуннов, тех, что бежали от китайцев на запад — на Волгу и Нижний Дон — и обратились в смешении с уграми в гуннов — народ, поразивший Европу. Гунны сбили с насиженных мест готов и вся эта великая лавина покатилась на запад, сокрушая рубежи Рима, опустошая и занимая провинции разваливающейся империи. Готы, вандалы, гунны — все они внесли свой вклад в гибель великого Рима. Одни создали собственные государства, соединив дикость с римской культурой, другие исчезли, раздавленные племенами более многочисленными и воинственными. Судьба разборчива и не всегда справедлива…

Аларих был первым из великих варварских королей. С его смертью вестготы оставили, наконец, в покое Италию, чтобы обосноваться сначала в Галлии, а потом и в Иберии. На смену им пришли гунны, ужасавшие римлян, подобно чуме. Затем настал через голубоглазых вандалов, под натиском готов перебравшихся в Африку. При короле Гейзерихе белокурые бестии нещадно трепали средиземноморские провинции, а в 1209 году[9K68] взяли с меча гордый Рим, опустошив его столь рьяно, что сделали своё имя нарицательным.

После этого вандалы поуспокоились и остепенились. О больших войнах они более не мечтали, поселившись в прекрасных дворцах, реквизированных у римской знати, набив сундуки добром, обслуживаемые многочисленными рабами. Вандалы уверовали в то, что очутились в раю, какой для себя честно завоевали, не подозревая, что этот рай вскоре обернётся для них адом.

С падением гордого Рима центр эллинизированной культуры окончательно переместился в Константинополь. И на Востоке было далеко неспокойно. Приходилось враждовать с варварами, отражать персов, проливать кровь в междоусобных смутах. И Востоку нечасто везло с императорами. Феодосиев сын Аркадий был полным ничтожеством. Его собственное чадо, вошедшее в историю под именем Феодосия II, от отца мало чем отличался. Ничем выдающимся не зарекомендовали себя и последующие владыки Византии — Марциан и Лев. Зенон всё своё правление лавировал между варварами: двумя Теодорихами, Великим и Косым, и религиозными фанатиками: католиками и монофизитами. Процветания Востоку он обеспечить так и не сумел, но в историю вошёл императором донельзя изворотливым.

Небольшой взлёт произошёл при Анастасии, расчётливом и воинственном старце, усмирившем исавров и упрямо воевавшем с персами, болгарами и славянами. Человек упрямый до вздорности, император возродил угасшее было религиозное противостояние, вылившееся в междоусобную войну с православными: сам император был монофизитом.

Своему преемнику Юстину Анастасий оставил нелёгкое наследство. Правление Юстина было непродолжительным. Оно словно подготовило почву для последующего правителя — Юстиниана, величайшего из византийских властелинов.

Простолюдин по происхождению, Юстиниан был изворотлив, словно царедворец в десятом колене. Принципов у него не было вовсе. Он был коварен, лжив, мстителен, труслив и гипертрофированно честолюбив. Единственными достоинствами императора следует признать острый ум и воздержанность в удовольствиях. В остальном же это был редкостный мерзавец, способный соперничать с Калигулой, Нероном и Домицианом — хоть поврозь, хоть вместе взятыми. Друзей Юстиниан, коварный и подозрительный, не имел, а в супруги взял циркачку Феодору, настоящую б…., поражавшую своим распутством даже в своё, далеко не целомудренное время.

Юстиниан вознамерился ни мало, ни много — восстановить в прежних пределах Великую Римскую империю — от края до края, от Геркулесовых столпов до Евфрата.

Надо заметить, возможности Византии в ту пору были невелики. Страна обильная и богатая, империя не обладала тем внутренним единством и доблестью граждан, что обеспечивали некогда величие Риму. Сборы в казну текли немалые, но и траты были весьма велики. В таких условиях завоевательную политику могла осуществлять армия, набранная из граждан, но граждане давно вышли, а подданные, наплевав на доблесть предков, воевать не хотели. Оттого-то и приходилось рассчитывать на воинственных духом варваров, сражавшихся за деньги. А так как до денег Юстиниан был скуп, на большую армию, подобную той, что собирали некогда Цезарь или Траян, рассчитывать не приходилось. А без большой армии трудно ожидать громких побед.

В наследство от дядюшки Юстиниану досталась очередная, тринадцатая по счету в римской истории война с персами. Шла она ни шатко ни валко, что Юстиниана весьма раздражало.

— Нужен настоящий генерал! — твердил император, нежно прижимая к себе царственную потаскуху Феодору.

Та была дамой себе на уме, властной и в политику вхожей. У Феодоры были свои любимцы и любимицы. Она нежно дружила с некой Антониной, дамой, во всех отношениях приятной и, прямо скажем, тоже поведения самого лёгкого. Муж Антонины, Велизарий числился среди телохранителей Юстиниана. Вот его-то и посоветовала Феодора, распутная и расчётливая, назначить командующим в войне против персов. Признаться, Юстиниан колебался. Прежде Велизарий не проявил себя ничем выдающимся. Впрочем, под рукой не было ни одного сколь-нибудь зарекомендовавшего себя генерала. И Юстиниан решил рискнуть. Дабы получше узнать о своём протеже, император пригласил телохранителя в личные покои. Он долго всматривался в лицо воина. Велизарий был могуч телом, силен, по виду неглуп. Он был совсем молод, отсчитав едва четверть века, но молодость отнюдь не порок, когда наделён характером, решимостью и мозгами.

— Откуда ты? — спросил Юстиниан.

— Из Фракии, — ответил гвардеец.

— Гот?

— Нет, славянин.

— Вот как?! — удивился император. Славяне доставляли немало хлопот империи. — Что значит твоё имя?

— Белый царь, — после мимолётного замешательства ответил телохранитель.

— Вот как?! — ещё более удивился Юстиниан, коварный и подозрительный. — Что ж, хорошее имя. Главное, чтобы Белому царю не вздумалось сделаться императором. Дерзай! Я отдаю тебе войско. Дерзай!

И Велизарий отправился на восток. Персы стояли под Дарой, раздумывая: то ли штурмовать её, то ли взять осадой. Было их тысяч под сорок. Велизарию досталось под начало вдвое меньше — солдат дурно вооружённых и неопытных, проще говоря, всякого сброда. У Велизария были деньги, и он поступил именно так, как поступил бы на его месте любой. Выделив самых сильных и храбрых солдат, он зачислил их в букелларии — собственную гвардию, щедро оплатив их отвагу и преданность. Персы многократно превосходили кавалерией, потому Велизарий решил защищаться. Греки выкопали перед фронтом окопы, став за ними плотными шеренгами. На флангах притаилась немногочисленная конница из арабов, исавров и гуннов.

— Теперь пусть атакуют! — сказал Велизарий своему секретарю Прокопию. С этим Прокопием, забегая вперёд, скажем, что Велизарию порядком повезло. Трудно было найти более преданного секретаря, как трудно найти в истории столь обстоятельного летописца, от шага к шагу запечатлявшего на память потомкам все подвиги патрона.

И персы атаковали, беспорядочной толпой навалились, застряли в окопах, нещадно поражаемые сверху стрелами и дротиками, смешались. А потом во фланги им ударила конница, градом метких стрел обратившая неприятелей в бегство. На поле сражения остались восемь тысяч персов. Потери римлян были ничтожны.

Столь же умело действовал Велизарий и в будущем году, когда оборонял от персов Сирию. С разноплемённым войском он устоял против персидских полчищ, неприятеля пусть не разбив, но рассеяв. Это было равносильно победе, для персов же — поражению. Персы признали итоги войны именно поражением, и юный генерал с триумфом вернулся домой.

В Константинополе в то самое время приключилось страшное беспокойство. Излюбленным развлечением горожан издавна считались бега — забава столь значимая, что столичные жители делились не по политическим или религиозным убеждениям, а по принадлежности к той или иной партии болельщиков. Колесницы выступали четвёрками, но болельщики поддерживали два цвета: синие или венеты противостояли зелёным или прасинам. По сути, это были своего рода политические партии, прикрывавшиеся «спортивными» интересами. Ещё со времён императора Анастасия повелось, что возниц в зелёной одежде поддерживали монофизиты, а возниц в синей — православные. С приходом к власти Юстиниана, венеты при поддержке императора, исповедовавшего православие, превратились в «правящую» партию и стали одерживать верх над своими соперниками. Они нередко избивали прасинов прямо на ипподроме, а вскоре раздоры выплеснулись на улицы города. Дело дошло до того, что хулиганы из партии венетов стали нападать по ночам на прохожих, поджигать дома своих врагов.

Прасины долго терпели эти бесчинства, но, в конце концов, не выдержали и обратились к самому императору. Произошло это прямо на ипподроме. Дерзкие крикуны были несдержанны в словах, обозвав Юстиниана глупцом и тираном. За своего владыку и покровителя вступились венеты, в результате чего на ипподроме началась драка, продолженная на улицах города. По приказу Юстиниана стража схватила семерых самых буйных бузотёров, какие были немедленно приговорены к казни. Жестокая решимость властей вызвала недовольство как венетов, так и прасинов. Заключив перемирие, обе партии выплеснули свою ненависть на правительство. Уже на следующий день город был охвачен восстанием, лозунгом которого стал клич «ника» — побеждай.

Власти оказались не в силах погасить недовольство, и улицы Константинополя стали ареной насилий и грабежей. Вспыхнули пожары, превратившие в пепел центральную часть города; в огне погибли храм св. Софии, царские дворцы, виллы вельмож. По мере того, как проявлялось беспомощность правительства, настроение восставших становилось всё более агрессивным. От нападок на фаворитов Юстиниана толпа перешла к обвинению самого Юстиниана. В ответ на увещевания пришедшего на ипподром императора, толпа дружно скандировала:

— Лжёшь, осёл!

Восставшие задумали свергнуть Юстиниана. Новым правителем был провозглашён Ипатий, племянник прежнего императора Анастасия. Восставшие силой вытащили Ипатия из дома и увенчали его богатым ожерельем, какое должно было заменить, по их мнению, императорскую диадему.

Юстиниан растерялся. Он не отличался решимостью и в более спокойные времена, а тут его власти и жизни грозили бесчисленные толпы константинопольской черни. Юстиниан, коварный и подозрительный не мог положиться ни на армию, ни даже на своих гвардейцев, которые решили выждать, чем закончится противостояние императора и его подданных, и лишь потом поддержать победителя. По свидетельству Прокопия, Юстиниан пребывал в полной панике. Он приказал погрузить на стоявшие у дворцовой набережной корабли свои сокровища и был готов бежать из столицы, но этому решительно воспротивилась Феодора, заявившая:

— По моему мнению, бегство теперь больше, чем когда-нибудь, для нас невыгодно, хотя бы оно и вело к спасению. Тому, кто пришёл на свет, нельзя не умереть; но тому, кто однажды царствовал, скитаться изгнанником невыносимо. Не дай Бог мне лишиться багряницы и дожить до того дня, в который встречающиеся со мною не будут приветствовать меня царицею. Итак, государь, если хочешь спасти себя бегством, это нетрудно. У нас много денег, вот море, вот суда. Но смотри, после того, когда ты будешь спасён, не пришлось бы тебе когда-нибудь предпочитать смерть такому спасению. Нравится мне старинное слово, что царская власть — прекрасный саван[9K69].

Это увещевание вселило в Юстиниана некое подобие мужества.

— Будем драться! — решил он. Но чем?

Гвардейцы-дорифоры по-прежнему не выказывали желания спасать своего императора. Не выказывали…

— Велизарий! — подсказала на ухо мужу Феодора, распутная и расчётливая.

Велизарий как раз только что вернулся с востока. С ним были сотни и сотни преданных воинов. Генерал изъявил готовность защитить трон и переговорил с другим генералом, готом Мундом, командовавшим своими соплеменниками. Бунтовщиков увлекли переговорами, а тем временем отряды Велизария и Мунда покинули дворец и через пылающий город двинулись к ипподрому. Закованные в доспехи воины ворвались на поле ристалища сразу с двух сторон. Мятежники, при виде стройных шеренг воинов утратившие решимость сопротивляться, нещадно избивались мечами и копьями. Говорят, погибло тридцать тысяч константинопольцев. Были схвачены и казнены бедолага Ипатий и те вельможи, что имели глупость поддержать невольного узурпатора.

Порядок был восстановлен. Причём для Юстиниана навсегда. Более чернь не рисковала бунтовать против своего повелителя. Велизарий был обласкан, получив щедрую награду, — в таких случаях Юстиниан проявлял расточительную для него щедрость, — однако монарх, коварный и подозрительный, соизволил напомнить генералу о его имени.

— Но будь осторожен, Белый царь! Служи только мне и упаси тебя Господь замыслить сделаться императором!

Велизарий не нашёлся, что на это сказать, и лишь пожал плечами.

Как наследница Рима, Византия претендовала на покровительство бывшим римским провинциям. Особенно пристальное внимание византийские императоры уделяли королевству вандалов. Формально это объяснялось тем, что вандалы, исповедовавшие арианство, нередко преследовали покорённое население Северной Африки по религиозному признаку; фактически ж Константинополь зарился на плодородные поля карфагенского семиградья. После ярых ариан Гейзериха и Тразамунда престол занял терпимый в вопросах религии Хильдерик, наладивший добрососедские отношения с Византией, что позволило той упрочить свои позиции в Африке. Подобная политика короля вызывала недовольство вандальской знати, в один прекрасный день свергнувшей отступника. На престол взошел Гелимер, возобновивший гонения на православных христиан. Будучи человеком религиозным, Юстиниан воспринял случившееся как личное оскорбление. Он в ультимативной форме потребовал от Гелимера освободить царственного пленника и прекратить насилия над православными. Король вандалов ответил презрительным отказом, что послужило поводом к началу войны.

Окружение Юстиниана дружно выступало против этой авантюры. Слишком памятным было поражение, понесённое бездарным Василиском[9K70]. Однако Юстиниан оказался на редкость твёрд в своём решении, и вскоре на константинопольском рейде качались шесть сотен судов, что должны были доставить к берегам Карфагена римскую армию. Чью? Конечно же Велизария! Юстиниан уверовал в удачу своего юного генерала, другие кандидатуры попросту не рассматривались.

Алчущий величия и славы император не поскупился. Он снабдил Велизария средствами для найма пятнадцати тысяч солдат — число ничтожное для эпох Александра и Цезаря, но весьма значительное для VI века, когда вся византийская армия едва ли насчитывала сотню тысяч человек, большая часть которых была раскидана по бесчисленным гарнизонам. Велизарий собрал под свои знамёна лучших из лучших: всадников-гуннов, особенно неустрашимых в бою, даже завлекли в экспедицию обманом. Чтобы облегчить Велизарию высадку, агенты Юстиниана спровоцировали восстание в Сардинии, отвлёкшее значительные силы вандалов.

В самом начале осени 1287 года[9K71] римская армия десантировалась на побережье Африки. Велизарий был уверен в своих солдатах, зная, что вандалы уже далеко не те отчаянные вояки, что некогда одним появлением заставили капитулировать Рим. Не те!

К чести вандалов, они всё же попытались опровергнуть искомую истину. Оставив бани и пиры, потомки варваров облачились в боевые доспехи и сели на горячих коней. Белокурые бестии намеревались воочию продемонстрировать свою силу и неугасимую волю, но, увы, как метко, cum grano salis[9K72], заметила Рикарда Хук, писательница с задатками историка и философа: «Многие прикидывались белокурыми бестиями, хотя бестиальности в них не хватало и на одну морскую свинку».

Искомой бестиальности вандалам хватило лишь на одну лихую драку. Авангард вандалов дал отчаянный бой передовому полку византийцев, но был разбит. Подоспевший Гелимер опрокинул римлян и тут же остановил бой, принявшись хоронить павших. Велизарий незамедлительно воспользовался глупой оплошностью врага. Пятитысячная конница из наёмников-варваров наголову разбила вандалов.

Гелимер бежал, римляне вошли в Карфаген, утверждая за собой власть над Африкой. А вскоре всё было кончено. После ещё одной неудачи предводитель вандалов пал духом и сдался, чтобы остаток дней провести почётным пленником в Риме. Великая держава, основанная Гейзерихом, перестала существовать.

И тотчас же пошли разговоры о том, что Велизарий намерен занять трон. Юстиниан, коварный и подозрительный, не выказывая своего интереса, внимал этим речам. И Велизарий знал об этом. Он очутился в щекотливом положении. Популярный генерал, он мог поднять мятеж с хорошими шансами на успех. Но Велизарий не жаждал короны. Своим назначением он считал защиту империи, хоть защищал её, нападая. О большем он не помышлял, быть заподозренным в измене его пугало. Велизарий поспешил закончить войну и вернулся в Константинополь.

Юстиниан принял победоносного генерала с подчёркнутой пышностью. Велизарию была оказана великая честь: ему устроили триумф по примеру тех, что справляли консулы и императоры в победоносной древности. Грандиозное шествие растянулось через весь город. Рабы несли богатую добычу, следом шли поражавшие своей могучей статью вандалы во главе со своим королём. Велизарий отказался воссесть на предложенную ему колесницу и шёл пешим во главе воинов. На ипподроме он вместе с пленённым королём припал к стопам Юстиниана, коварного и подозрительного, и сиятельной потаскухи Феодоры. Юстиниан публично приветствовал полководца и провозгласил его консулом. Второй Рим ликовал…

Неожиданно быстрый успех африканской экспедиции подвиг Юстиниана на новую войну. На этот раз объектом византийской агрессии стало государство остготов в Италии. После свержения Ромула Августула в Риме обосновались варвары во главе с Одоакром. Дерзкий кондотьер чувствовал себя вполне уверенно, успешно воюя против соседей, пока через Альпы не перевалили остготы. Их вёл Теодорих, король, какому суждено было прослыть уже среди современников Великим. После упорной борьбы, готы взяли верх. Теодорих, не только великий, но и подловато-практичный на пиру заколол примирившегося с ним Одоакра.

Но правил гот справедливо и мудро, даровав Италии спокойствие и процветание. При Теодорихе готы обрели славу сильнейшего народа, грозы соседей. Были разбиты франки и бургунды, византийцы, сунувшиеся было на запад Балкан, ожглись и признали Теодориха гегемоном Запада. Удачливому королю удалось подчинить даже дальних сородичей вестготов, в результате чего возникла громадная держава, лишь в малом уступавшая Западной Римской империи.

После смерти Великого Теодориха трон перешёл к его малолетнему сыну, за какого правила мать Амаласунта, женщина, царственная обликом, мудрая, благородная. Сына она воспитывала в строгости, что не нравилось многим её соплеменникам, каким не по сердцу была власти женщины, пусть прекрасной и мудрой. Сначала вожди потребовали растить юного Аталариха не писцом, а воином, что выражалось в бесконечных попойках, а когда юнец от невоздержанности скончался, начали твердить о замужестве. Амаласунта не стала противиться традициям и вышла замуж за Теодата, своего двоюродного брата. Теодат казался ей робким и бездеятельным, властная женщина намеревалась сохранить своё положение. Но просчиталась. Через несколько месяцев супруг заключил Амаласунту в темницу, а потом приказал задушить её в ванне.

— Сasus belli![9K73] — заметил Юстиниан. — Лучшего и не надо!

Амаласунта считалась верной союзницей Византии и находилась под покровительством Юстиниана. Император потребовал возмездия. Юстиниановы послы вели себя дерзко, смутив криводушного, в себе не уверенного Теодата, какой вскоре втайне от своих подданных дал согласие за хорошую мзду отказаться от королевской власти и передать Италию Юстиниану. Но бескровное присоединение Италии к Византийской империи сорвалось из-за нелепого поражения императорской армии в Далмации. Туда был послан Мунд, вступивший в беспорядочную битву, готов опрокинувший, но во время преследования сражённый. Воспрянув духом, Теодат отказался от своих обещаний.

Юстиниан, коварный и подозрительный, вызвал во дворец Велизария.

— Вот что… — вымолвил он, пожевав сухими губами. — Делай что хочешь, но Италия должна стать моей. И помни, не стоит спешить в императоры!

Велизарий помнил. На этот раз он получил всего восемь тысяч воинов, половину которых составляла его личная гвардия. Это было ничтожно мало против готов, способных, по слухам, выставить двадцатикратное войско. Но это обстоятельство не смущало Велизария, давно убедившегося, что профессиональный воин стоит троих самых сильных бойцов и что тысяча искушённых наёмников одержит верх над ордой самых яростных варваров.

Сицилия покорилась почти без сопротивления: в Сиракузы Велизарий вступил триумфатором, швыряя в толпу золотые монеты. Потом пал Неаполь, захваченный при помощи ловких исавров, проникших через оставленный без присмотра акведук.

Среди готов царило смятение. Криводушный Теодат направил навстречу римлянам войско во главе со своим зятем, но тот, не менее криводушный, перешёл к Велисарию. Тогда готы, собравшись на Варварских полях, потребовали свержения Теодата. Новым королём стал Витигес, а Теодата по приговору народа настиг и зарезал, словно свинью, его давний недруг.

Витигесу требовалось время, чтобы упрочить власть и собрать войско. Происхождения он был самого простого, и далеко не все вожди относились к новому королю с должным почтением. Потому готы отступили от Рима, а оставленный в Вечном городе гарнизон вскоре бежал под натиском восставших римлян, обрадовавшихся возможности поквитаться с презренными варварами.

Велизарий вступил в город, не раз и не два отражавший самые сильные армии, не потеряв ни одного человека. Но войско его было ничтожно, а римляне воевать не хотели. Им, по большому счету, было всё равно, чьи флаги развеваются над Колизеем: византийские или готские. Велизарий, страшно ругаясь, сумел завербовать на службу всего несколько тысяч юношей, по возрасту своему не в меру горячих — помощь ничтожная.

А вскоре появились готы. Как уверял Прокопий, бывший, естественно, при своём генерале, было их не менее ста пятидесяти тысяч. Оставим столь явное преувеличение на совести полководца, но армия готов и впрямь была огромна: Витигес привёл с собой, по крайней мере, тысяч с пятьдесят бойцов.

Увы, готы не имели опыта взятия городов. Им повезло лишь единожды, когда варвары застали врасплох Велизария, вышедшего в сопровождении небольшого отряда на рекогносцировку к печально известному Мульвиеву мосту[9K74]. Римлян было всего с тысячу, готов много больше. Схватка была отчаянная с обеих сторон. Римляне стреляли из луков, готы швыряли дротики. По приметному дымчатому коню они признали Велизария и старались поразить именно его. Телохранители с трудом принимали на щиты град дротиков. Велизарий отмахивался мечом, словно простой воин. Был миг, когда готы дрогнули и побежали. Римляне в азарте погнались за неприятелем, но тут появились новые орды врагов. Теперь вспять обратились римляне. Их прижали к стене, и Велизарию лишь страшными угрозами удалось уговорить стражу открыть ворота и впустить остатки его отряда за стены.

— Славная битва! — говорил тем же вечером Велизарий, поднимая кубок с вином за всех — за римлян и готов, павших и покуда живых. — Боюсь, она укрепит варваров в ложном мнении, будто они способны нас одолеть.

Велизарий приказал завалить ворота камнями и силою погнал на стены всех, способных носить оружие. А готы, и впрямь воодушевлённые, готовили решительный штурм. Они соорудили башни с таранами, заготовили лестницы, навострили мечи.

Приступ начался. Тьмы и тьмы врагов шли к стенам, пугая своей бесчисленностью, криком и сверкающим оружием. Защитники приуныли, рассматривая башни с грозно торчащими из них окованными брёвнами. Выдержит ли стена удар подобного «барана»[9K75]?!

Велизарий хохотал, глядя на это зрелище, чем приводил в изумление стоявших вокруг него воинов. Наконец он взялся за лук и поразил шедшего в первом ряду гота. Потом ещё одного. Право, сделать это было несложно, ибо готы подступали к стенам столь густо, что трудней было промахнуться, нежели попасть. Подражая своему генералу, начали стрелять прочие воины. Гулко заухали баллисты, пронзавшие толпу тяжёлыми стрелами, нередко пронизывавшими сразу по несколько врагов. Направляемые умелой рукою онагры засыпали штурмующих градом камней.

— А теперь по быкам! — что есть сил заорал Велизарий. Лучники перенесли огонь на несчастных животных, что влекли за собой башни. Крича от боли, быки повалились на землю: башни замерли. И напрасно готы пытались катить их руками: человек всё же не бык. И тщетно они лезли по приставленным к стенам лестницам, сражаемые меткими стрелами, бившими с удвоенной силой — сверху вниз. Исступлённо орущие орды пытались сбить городские ворота, но Велизарий предвидел и это. На ворота были навешены волки — ложные решётки с шипами с внешней стороны. Удар мечом по канату, и волк падал на неосторожно зашедших под него врагов.

Когда же готы выдохлись, генерал скомандовал вылазку. Ошеломлённые готы бежали от стен, а победители рубили и жгли их осадные башни.

Так закончился этот несчастливый для варваров штурм, стоивший им многих тысяч жизней. Готы не успокоились и подступали ещё не раз, вновь и вновь безрезультатно. Все их попытки овладеть Римом закончились неудачей. Сотни метательных орудий и меткие лучники Юстиниана без особых усилий отражали плохо организованный натиск варваров. Теряя воинов в бесконечных стычках, — Прокопий насчитал их пятьдесят девять, — готы после годичной осады были вынуждены отступиться от города.

Неудача подорвала боевой дух варваров, она усугублялась ещё и тем, что на помощь Велизарию прибыли подкрепления. Витигес, муж умом далёкий, попытался сколотить против римлян коалицию, заключив союз с франками и персами. Персы откликнулись на призыв остготского короля, объявив Юстиниану войну. Не остались в стороне и франки, справедливо опасавшиеся, что Юстиниан не удовлетворится одной лишь Италией. К тому времени готы, теснимые превосходящими силами противника, отступили к Равенне, где были осаждены Велизарием. К Равенне держал свой путь франкский король Теодеберт, нападавший как на византийцев, так и на готов. Но тут в войске франков началась эпидемия, и они поспешно покинули Италию. Победоносная война была тяжёлым бременем и для Византии, северные рубежи которой тревожили набегами задунайские варвары. Юстиниан требовал от Велизария как можно быстрее заключить мир с готами. Римскому полководцу не хотелось упускать почти добытую окончательную победу. Готы ж не желали капитулировать перед Византией, предлагая отважному Велизарию властвовать над ними и другими варварами в качестве императора Западной Римской империи.

— Ты достоин более прочих! — уговаривал через посланцев Витигес.

Власть манила, но Велизарий ощущал себя защитником, но не властителем. Он нашёл силы преодолеть искушение, но использовал предложение для коварной западни. Он дал притворное согласие объявить себя императором Запада и, получив на этих условиях Равенну, пленил Витигеса и торжественно препроводил его в Константинополь.

И вновь был триумф. И вновь толпы кричали здравицу непобедимому Велизарию. И вновь Юстиниан, коварный и подозрительный, глядя прямо в глаза генералу, вопрошал его о намерении стать императором.

— Лучше остаться Белым царём, — отвечал Велизарий.

— Правильно, — змеино-вкрадчиво соглашался Юстиниан.

К своим прежним титулам Африканского и Вандальского император прибавил третий — Готский. Хотелось именоваться ещё и Персидским. Поэтому передышки Велизарию император не дал. На востоке, где шла очередная кампания, римляне терпели неудачи. Пользуясь тем, что лучшие войска Византийской империи находились в Италии, персы вторглись в Сирию и захватили Антиохию. Второй по значимости византийский город беспощадно разграбили, десятки тысяч его жителей были угнаны в рабство. Велизария послали выправлять положение, что блестяще и сделал. И тут же попал в опалу.

Человек безупречный как в отношениях с окружающими, так и в личных делах, Велизарий являл полную противоположность супруге Антонине, какую любил и какая платила ему взаимностью — изменяла при первой удобной возможности, причём с полного одобрения императрицы. Две сановные дамы крепко дружили, крепко ссорились, «сообразно с теми переменами, которые происходили в судьбе их обеих»[9K76]. Антонина наставляла супругу рога с первых же дней замужества. Во время Африканской кампании она открыто сожительствовала с неким фракийцем, о чём знали все, кроме Велизария, слепо веровавшего в добродетельность супруги. Блудить она не переставала и в будущем, причём при полном покровительстве Феодоры, которая, не рискую изменять царственному супругу, находила удовольствие в сводничестве. В конечном счёте, Велизарий сам удостоверился в неверности жены, но пресечь блуд супруги не отважился: это казалось ему поопасней, чем сражаться с целой толпой готов иль персов. Подтверждением тому стала судьба велизариева пасынка, сына Антонины от первого брака. Пытавшийся образумить мать, он был подвергнут пытке и заключён в темницу.

И вот очутившись подальше от столицы, в Персии, Велизарий позволил волю словам. Благо до него дошли слухи и тяжкой болезни императора, и верный слуга впервые решился высказать все, что думает о своём господине. Надо ли говорить, что Юстиниану немедленно донесли о речах генерала. На Восток была отправлена следственная комиссия, принявшаяся рьяно выискивать сокровища, будто бы захваченные Велизарием у персов. По возвращении полководец был встречен во дворце презрительным молчанием монаршей четы и царедворцев и был вправе подозревать самое худшее. В конечном счёте, он был прощён, но прощением сим страшно унижен, ибо исходило оно от Феодоры и приписывалось исключительно неведомым заслугам Антонины. Юстиниан же к тому прибавил, с обычной радушной улыбкой:

— Не спеши становиться императором. Оставайся-ка Белым царём. Голова будет целее.

Держать Велизария подле себя император считал опасным, почему поспешил отправить его подальше от Константинополя, благо повод тому был. Готы, эти упрямые варвары, поверженные и униженные, внезапно восстали из пепла. Переменив нескольких королей, они избрали предводителем некоего Тотилу, мужа отважного, прославившегося в предыдущих сражениях с византийцами. То ли Тотила оказался талантливым полководцем, то ли готы, рассвирепев на самих себя за постыдное унижение перед римлянами, набрались отваги. Римляне потерпели два сокрушительных поражения, потеряв все знамёна, готы вернули себе почти всю Италию.

Осаждённый Рим держался. Здесь пауком засел фракиец Бесс, наживавшийся на голоде горожан. Вёл себя этот Бесс настолько бесцеремонно, что вызывал неприязнь даже у собственных солдат. Четверо их, по происхождению исавры, явились в лагерь Тотилы и предложили тому помощь в овладении Римом. После долгих колебаний варвар принял предложение варваров. Исавры просто открыли ворота, и Тотила вступил в вечный город. Бесс удрал, но сокровища его достались готам. Тотила немедленно употребил их во спасение римлян, ибо город за время многих осад совершенно обезлюдел. Как уверяют, в нём оставалось чуть более полутысячи жителей, попрятавшихся от готов по храмам.

Но оборонять Рим готы не стали. Они куда увереннее чувствовали себя в поле. Велизарий вернул город, но решающего успеха достичь так и не смог. Силы его были ничтожны: Юстиниан не давал ни денег, ни подкреплений, по-прежнему подозревая генерала, а, верно, и желая умалить его великую славу первою неудачей.

Велизарий воевал в Италии пять лет и все эти «пять лет он нигде не стоял твёрдой ногой на земле Италии и нигде не прошёл по ней сухим путём, но всё время скрывался в бегстве, постоянно переплывая от одного приморского укрепления к другом вдоль берега»[9K77]. Готам же успех сопутствовал за успехом. Под предводительством Тотилы они захватили почти всю Италию, Сицилию, Корсику, Сардинию, вторгались в Эпир и Далмацию. Велизарий ничего не мог поделать с противником, превосходившим и численно, и духом. В конце концов, он отплыл в Византию, оставив Рим на некоего Диогена, который город тут же потерял.

Развязка Готской войны происходила без участия Велизария. Её закончил Нарсес, доверенный евнух Юстиниана. Нарсес имел под началом армию, равной которой по численности Велизарию не приходилось командовать никогда. Он принудил готов сразиться при городишке Тагин.

Эта битва решила исход войны. Численное преимущество было у византийцев, и потому Тотила оттягивал сражение сколько мог. Облачённый в богатые царские одежды, он развлекал варваров лихой вольтижировкой, покуда не дождался спешивших на подмогу две тысячи всадников. Лишь тогда готы атаковали, попытавшись разорвать центр византийского войска, где стояли ненадёжные лангобарды и эрулы. Но те устояли, а готы попали под яростный огонь восьми тысяч расставленных на флангах лучников. Потери их были ужасны, и, что ужаснее, погибли лучшие из лучших — цвет готского народа.

Погиб и Тотила, во время бегства смертельно раненый в спину. Настолько нелепы были его поражение и его смерть, что Прокопий не придумал лучшего, как приписать их злобной игре Судьбы. «…конец, достойный прежних его подвигов, так как раньше удача сопутствовала этому человеку, смерть, постигшая его, не соответствовала его военным деяниям. Но и в этом случае судьба явно со всей очевидностью показала свою силу, насколько может она смеяться над человеческой участью, проявив обычное для неё свойство без всякого основания менять счастье человека и без всякого повода нарушать человеческие расчёты»[9K78].

Но готы не сдались и продолжали борьбу, и дали ещё одну битву — прямо на фоне курящегося Везувия. Они сошли с коней, давая понять, что не обратятся на сей раз в бегство, и бились не на жизнь, а на смерть. Новый король их Тейя, стоя в первом ряду, сразил множество римлян и принял на щит столько вражеских копий и дротиков, что уже не мог устоять под его тяжестью. Два раза Тейя удачно переменял щит, подаваемый ему телохранителем, но в третий раз он замешкался и был сражён. Голову короля нанизали на копьё. Но готы не сдались. Битва длилась до самой ночи, утихла, с озверением продолжалась на следующий день. Варвары не выпускали мечей от отчаяния, римляне — не желая уступать.

В конце концов, Нарсес прекратил бессмысленную резню, предложив уцелевшим готам жизнь на том условии, если они оставят Италию. Но готы предпочли ловким манёвром уйти с поля битвы. Они сопротивлялись до тех пор, покуда на Апеннины не хлынули орды франков. Лишь тогда готы уступили Нарсесу, предпочтя союз с римлянами, нежели с дикими сердцем варварами.

Все эти события обошли Велизария. Он был сторонним свидетелем падения готов. Он равнодушно внимал победоносным реляциям Нарсеса о разгроме громадной армии франков. Он равнодушно выслушивал Прокопия, читавшего господину главы своей истории, наречённой «Войны Юстиниана», но рассказывавшей преимущественно о войнах его, Велизария. Он устал обращать внимание на измены жены, лишившейся своей царственной покровительницы, отправившейся, сколь надеялся Велизарий, прямёхонько в ад. Жизнь проходила…

Последний подарок стареющему полководцу она преподнесла совсем неожиданно. На балканские провинции империи обрушились конные орды болгар, народа по дикости своей невиданного со времён гуннов. Волной прокатившись по Фракии и Македонии, болгары достигли столичных стен. Юстиниан перетрусил. Войск в столице почитай не было. Императорские гвардейцы за десятилетия беспечной жизни духом ослабли и сражаться с варварами не выказывали ни малейшей охоты. Константинополь мог рассчитывать лишь на стены да…

— Зовите-ка сюда этого Белого царя! — приказал Юстиниан, подрагивающими от старости и страха руками водружая на место драгоценную чашу, какую собирался уложить в один из сундуков, что должны были сопровождать императора в его постыдном бегстве.

Велизарий явился нескоро. Пребывая в опале, он редко появлялся в столице и совсем не бывал во дворце. Вошёл, отвесил низкий поклон.

— Вот что, дружок, — взгляд императора был привычно мягок. — Прогони-ка этих мерзавцев и можешь рассчитывать на наше благоволение. Как знать, может быть, Белый царь и впрямь достоин наследовать императору…

Велизарий кивнул. Ему не было дела до какого-то императора, но имя Белого царя обязывало. У него не было войска, исключая три сотни преданных ветеранов, отдыхавших от ратных трудов за счёт своего генерала. Точно как у Леонида, вышедшего против варварских полчищ с трёмястами спартанцами.

Для того чтобы обмануть врагов Велизарий вооружил несколько тысяч горожан, каким приказано было поднимать больше пыли и шума. Ночью защитники города разожгли в наспех разбитом лагере множественные огни.

Варвары были обескуражены. Они шли к городу, уверенные, что не встретят сопротивления, и вдруг путь преградило войско, многочисленное и исполненное решимости драться. Хан Заберган приказал атаковать, но прежней уверенности у болгар уже не было.

Велизарий одержал блистательную победу, одну из самых знаменательных во всей военной истории, если учесть, что десяти тысячам всадников противостояло всего триста воинов. Сто отборных витязей стали перед врагами, ещё две сотни скрытно разместились на флангах. Осыпаемые меткими стрелами с обоих боков, болгары дрогнули и побежали. Византийцы гнались следом, поражая в спины.

Успех был безоговорочным. Болгары удалились от Константинополя, а вскоре запросили мира. Герой вправе был рассчитывать на награду, но Юстиниан принял его холодно: обнял, но не сказал ни единого слова.

Велизарий вновь удалился в своё имение. Он жил вполне спокойною и праздною жизнью, в интриги не влезая, политику не задевая. Политика сама задела его…

Почтенный возраст Юстиниана возбуждал в честолюбивых умах чаяния о грядущих переменах. Были и такие, что желали перемены ускорить. Заговор против правителя — дело естественное, естественной бывает и расплата за оный. Разоблачённые заговорщики заявили о причастности к бунту двух офицеров Велизария. Император немедленно перенёс обвинение и на опального полководца. Велизария арестовали и судили. Внятных обвинений предъявить не удалось, но суд признал генерала виновным если уж не в участии, то в сочувствии заговору. Полководца бросили в тюрьму, а его имущество конфисковали.

— Не стоило тебе, Белый царь, лезть в императоры, — прошипел мстительный тиран.

Сведения о финале жизни Велизария противоречивы. Потомки считали, что его все-таки выпустили из тюрьмы, ослепили, и до конца своих дней он питался милостью на константинопольских мостовых. Но это легенда. В конце концов, даже Юстиниан устыдился содеянного — неправедной опалы преданнейшего из своих приближенных. Он оправдал генерала и вернул ему конфискованные имения, хотя и запретил появляться во дворце, сделав все, чтобы предать забвению великую славу.

Спокойствием и достатком Велизарию довелось наслаждаться недолго. Он скончался на шестидесятом году жизни, будучи ещё крепок духом, но истомлён сорокалетними трудами и несправедливыми опалами. А вскоре скончался и верный летописец Прокопий, успевший шёпотом прочитать Велизарию свою ставшую впоследствии знаменитой Тайную историю, обличавшую преступления и пороки императора Юстиниана. А в ноябре того же года скончался и сам Юстиниан, подведя итог бурной эпохе, положив предел последнему взлёту Рима. Никогда впоследствии Византия не будет иметь ни столь деятельных императоров, ни столь победоносных полководцев, ни столь откровенных историков. Никогда…

Отражение-20 (год 79.11.548 от смерти условной бабочки)

Код Хранителя отсутствует

Обзор Отражения не осуществлён из-за смерти Хранителя.

Магистр Совета Контроля за Временем