Александр не умирает в Вавилоне в тридцать три года. Он оставляет войско и блуждает по пустыням и лесам. Наконец, он видит свет, который оказывается костром. Костер окружают желтолицые, с раскосыми глазами воины. Александра они не знают, но принимают незнакомца. Солдат до мозга костей, он сражается в совершенно неизвестной ему местности. Он солдат: ему нет дела до причин войны, и он всегда готов расстаться с жизнью. Проходят годы, многое стёрлось в его памяти. В день выплаты денег войску одна из полученных им монет привлекает его внимание. Он держит её на ладони и говорит: «Ты старик, а это вот одна из монет, которые я приказал отчеканить в честь победы при Арбеле, когда был Александром Македонским». Только на один миг к нему возвращается прошлое, а потом он вновь становится монгольским или китайским наёмником.
— Мне следовало бы сразу догадаться, что это — твои проделки!
— Не понимаю, о чём ты, дорогуша!
— Поосторожней со словами! Твоё «дорогуша» оскорбляет меня больше, нежели «тварь»!
— Не пойму, чего оскорбительного в имени тварь? — удивилась тварь, именовавшая себя ещё Турикором.
— Наверно, ты прав — ничего, — ответила гостья, которую Турикор вот уже без малого двенадцать тысячелетий знал под именем Леды.
— Вот и ладушки — конфликтующие стороны близки к согласию! — возликовало чудовище. Словно под проявлением радости конечности его из лап гигантской обезьяны обратились в клешни.
— Так что же все-таки тебя сюда привело?
— Серьёзный разговор.
— Не сомневаюсь.
Леда огляделась вокруг.
— Однако не самое приятное место для серьёзного разговора.
Хозяин подземелья, похоже, обиделся. Клешней сделалось сразу четыре, причём одна из них, бо'льшая, способная перекусить годовалого телёнка, угрожающе щёлкнула.
— Тебе не нравится мой уютненький домик?!
— Отчего же? Мило, но темновато. Люблю, когда много солнца.
— А я, уж извини, нет! Но, будь по-твоему, добавим света!
Турикор, обратив большую клешню во вполне человеческую, но шестипалую руку, щёлкнул пальцами. По стенам и над головою, в теряющемся высоко своде замерцали зеленоватые огоньки, испускавшие ровное сияние. Светили они неярко, что компенсировалось их множеством. В подземной зале стало светло, так что можно было осмотреться и оценить размеры и убранство жилища странного существа, не обижавшегося на величание тварью.
— Неплохо! — оценила Леда. — Только стоило б расставить и развешать по стенам весь этот хлам. — Она указала на сваленные грудами сокровища: потрёпанные временем гобелены, статуи, драгоценные сосуды, оружие и прочие атрибуты чудовищного достатка.
— А!.. — Турикор пренебрежительно махнул лиловым щупальцем. — Кто это оценит! Гости в моей скромной берлоге — редкость, а меня эта красота мало волнует! Но, как я понимаю, ты что-то хотела узнать?
— Да, точно. Полагаю, ты в курсе, что я играла большую Игру. Сегодня я её завершила…
— Успешно?! — встрял, с улыбкою продемонстрировав сразу шесть рядов клыков, Турикор.
— Вполне. Но тут случилась маленькая неувязочка. Кто-то вмешался в течение событий.
— И ты решила, что это я?! — захохотало чудовище, скромно прикрывая узкогубую пасть радужным плавником.
— А что я должна была думать? Ты — единственный, чьи действия я не контролировала!
Морда Турикора обрела добродушный оскал хомяка — с толстыми щёчками и хитрющими глазками.
— Ну, это напрасно! Я — существо миролюбивое, неконфликтное. Я не вмешиваюсь с течение событий, а лишь наблюдаю за этим течением. Я зритель — любопытствующий, благодарный зритель!
— Зритель, говоришь? Но ведь это ты подослал ко мне ничтожного человечка, морочившего меня баснями об искажённом прошлом?!
— Даже если и предположить подобное… — увильнул от прямого ответа Турикор.
— Думаешь, я поверю в такую нелепость, как возможность для человека путешествовать во времени?
— Почему бы и нет? Время — единственное, что невозможно постичь до конца.
— Ты сказал!
— Ты считаешь иначе?
— Именно. Время — такая же вещь, как и всё остальное. А раз так, оно подчиняемо волей!
На этот раз Турикор удивился неподдельно, обратившись на миг в червя, изогнувшегося вопросительным знаком.
— Вот как? И как же ты намерена подчинить время?
— Я подчиню его течение! Прошлое меня не интересует, настоящее — в моей полной власти. Я могу менять его, как захочу. А будущее напрямую зависит от настоящего, то есть от меня.
— Любопытно. — Турикор выбросил из пасти длинный хамелеонов язык и черпанул им из струящегося со стены ручейка мёртвой воды. — А тебе не случалось предвидеть, что до'лжно случиться?
— Допустим.
— И как ты можешь подобное объяснить?
— Спустя две тысячи лет Эрвин Шредингер назовёт этот эффект предсигналами и послесигналами. По его словам любые сигналы, удаляясь от источника, постепенно расщепляются во времени и пространстве, в результате чего появляется серия ослабленных предсигналов и послесигналов, несущих ту же информацию, что и основной сигнал, но обладающих значительно меньшей энергией. Послесигнал правомерно также назвать антисигналом, идущим по временному течению из будущего через настоящее в прошлое. Если подобный сигнал уловить, можно получить информацию о будущем, если расшифровать предсигнал — достоверную о прошлом.
— Ты хочешь сказать, этот Шредингер… — Турикор умолк и с хитрецой безжизненным оком спрута выжидающе уставился на Леду.
— Я ничего не хочу сказать, а вот ты явно хочешь поймать меня на временном несоответствии: утверждал, утверждает или будет утверждать!
— Верно! — сахарным тоном подтвердило чудовище.
— Иными словами, по-твоему, все, что должно произойти, уже предназначено, и нет воли, способной что-то изменить?
— Точно так, — подтвердил Турикор. — Нельзя по собственному желанию изменять то, что намечено не тобой.
— Кем же? Богом?
Турикор ответил ласковой улыбкой мартовского кота.
— Зачем богом? Временем! Время равно судьбе.
— А чему же равна судьба?
— Как кажется, ты приравниваешь её к себе! Именно потому мне по душе твоя задумка.
— Какая именно?
— Покажи руку! — вместо ответа потребовало чудовище
Леда исполнила просьбу. Крохотная изящная девичья ручка очутилась в громадной, в этот миг семипалой лапище Турикора. Монстр внимательно изучил перстень-ттул.
— Лев, пожирающий змею. А ведь раньше ты носила на пальце змею — свернувшуюся кольцом змею. Разве не так?
— Возможно, — не стала спорить Леда.
— Не возможно, а так и есть, вернее, было! Я знаю не всё, происходящее в мире, но очень многое — гораздо больше, чем ты можешь вообразить. Так вот, ты поклонялась змее, символу вечного возвращения, а сейчас эту змею пожирает лев. И что это значит?
— Что же, по-твоему?
— Ты не хочешь повторения. Ты пытаешься преодолеть вечный круговорот времени, разорвав бег по кругу в прямую времени с началом и завершением. Началом нового времени станешь ты. А что же будет в конечной точке? — Леда не ответила, не отводя взора от сделавшихся змееподобными глаз Турикора. — Твоя смерть. Ведь ты не вечна и понимаешь это. Время, значит, и мир появляются от тебя и исчезают с тобою. Разве это справедливо?
— А разве любой человек не убивает мир вместе с собою?
— Свой мир. Заметь, свой, личный, не претендуя на мир всех! Наверно, для него смерть равна гибели целого мира, но он всё же сознает, что после него будут и солнце, и море, и трава, и вода, и женщины. — Турикор плотоядно облизал губы на новой личине — матовой физиономии мачо. — Ты же замахнулась захватить с собою мир всех. Вселенную! Ты мнишь себя богом!
— Как и любой, осознающий свою космичность.
— Но не всерьёз сознающий, отдавая отчёт в том, что бог исчезает с личною смертью. Ты ж мнишь себя богом вне жизни, вне смерти — Творцом и последним всадником Апокалипсиса. Овладев силою времени, преодолев вечное повторение, что было вне твоей власти, ибо знало мгновения без тебя и мгновения твоего ничтожества, ты полагаешь сделать время лишь для себя, а себя во времени, бесконечном, не возвращающемся, а текущем вдаль — от эпохи к эпохе, от Вселенной к Вселенной, даже через себя — от времени к состоянию инобытия с приставкою анти…
— Антивремени не существует!
— Верно! Именно не. На то оно и антивремя! Но это не значит, что возможность подобного состояния мы вправе исключить. Заметь, я не сказал: не значит, что оно невозможно! Очень даже возможно! Вернее, не невозможно!
Турикор умолк и жадно припал к источнику мёртвой воды. Леда молчала. Лицо её менялось, менялось и тело. Прекрасная девушка медленно, но верно превращалась в прекрасного дракона. Отчего-то это обидело Турикора.
— И не передразнивай меня!
Дракон ухмыльнулся.
— А почему ты постоянно меняешь обличия?
Турикор обратился в дракона, почти как две капли воды схожего с Ледой. Дракон пожал плечами, увенчанными острыми наростами.
— Всё течёт, всё изменяется. Не могу остановиться. Вечно терзает сомнение, а не будет ли новая форма совершеннее предыдущей. Хотя, что есть совершенство? Когда же новая форма становится настоящей, сомнение одолевает вновь, обращая настоящую в прежнюю.
— Так можно вообще остаться без формы! Рискуешь!
— Ты угрожаешь?! — ласково осведомился Турикор, обращаясь в невообразимого монстра с несколькими головами и полным набором убийственных конечностей: щупальцев, клешней, когтистых лап.
— Что ж вы вечно упрекаете меня мнимыми угрозами! — вздохнула, возвращая обычный облик, Леда. — Если я решу, что ты — мне враг, что ты мешаешь мне, то просто приму меры: без угроз, без предупреждений.
— А если сильнее окажусь я? — вкрадчиво спросил Турикор, принимая, кажется, свой первозданный облик — получеловека-полубыка.
— Значит, судьба. Но если признать судьбою себя, ты победить не можешь.
Поразмыслив, тварь подняла кверху мышиные лапки, каждая обхватом в туловище здорового человека.
— Не будем ссориться. Твои неприятности исходят не от меня. Могу дать клятву в том.
— Дай, — согласилась Владычица Стихий.
— Даю! — захохотал монстр.
— Но ведь ты знаешь, чьих это рук.
— Ну, не знаю, но могу догадываться.
— Говори! Я не забуду эту услугу.
Турикор поскрёб клюв длинным суставчатым когтём, хлопнул ушами, как две капли воды похожими на крылья летучей мыши.
— Хранитель. Всё связано с ним.
— Но я избавилась от него!
— Да, ты избавилась от Хранителя, даже не пытаясь понять, что он — не человек, ибо его ещё не было. Он — само время. А время склонно настаивать на неизменности как минувшего, так и не сбывшегося покуда мгновения.
— Понимаю, — задумчиво произнесла Леда. — Ты хочешь сказать, что я его не убила?
— Конечно. Так же, как не сумела изменить судьбы тех, кто уже прожили свою жизнь, кто стали прошлым для тех — из будущего.
— А где крайняя точка отсчёта того самого будущего, когда милостивое время позволяет менять течение судеб.
Турикор сдвинул губки и бровки в положение: кто знает.
— Её просто не существует.
— То есть…
— Ты правильно мыслишь. Если сумеешь найти эту точку, времени уже не будет. Ничего не будет, ибо с истечением времён завершается и кругооборот всех вещей.
— Но ведь это нелепо — полагать, что возможно состояние, когда не будет ничего! — возмутилась Леда. — Что-то должно быть и тогда — по иную сторону, с иным вектором развития!
— Наверно, но мне об этом ничего не известно.
— Так уж ничего?
Турикор насмешливо хрюкнул.
— Господь-бог позабыл мне о том доложиться! Да, забыл спросить, тебе приходилось слышать о предсмертном проклятии?
— Это то, что всегда сбывается?
— Так полагают.
— Да, слышала, но не больно-то во всё это верю.
— И напрасно. Перед смертью Арий успел проклясть тебя.
— Не заметила.
— Напрасно. Чёрное солнце — признак того, что твоя Сила под угрозой. Ты ведь сохранила резерв Силы? — Леда кивнула. — И даже пополнила его. — Это предположение было подтверждено новым движением головы. — Теперь этот резерв под угрозой. Покуда Сосредоточение Сил десктруктуировано, вся власть у того, кто обладает нетронутым резервом. Лишившись же этого резерва, ты сделаешься беспомощней своих противников.
— Ты уверен в этом или это лишь предположение?
Турикор не дал ответа.
— Не знаю. Немногое, что я не знаю.
— Поверю. Поверю на слова. — Леда рывком поднялась. — Мне пора.
Турикор также поднялся, распрямившись во весь свой громадный рост.
— Прощай. Да будет с тобой Сила. И, подозреваю, тебя ждёт новый Хранитель.
— Ладно! — ответила Леда. — Договоримся и с новым! На этот случай у меня припасён последний и главный козырь — Солнечный Глаз!..
Слон Махападма уснул, чтобы снова проснуться…
Взрыв хохота! Скилл вздрогнул и открыл глаза. Он находился подле костра, вокруг которого в живописных позах сидели, лежали, полувозлежали — одним словом, располагались его собратья-разбойники. Скиф покосился налево, потом направо. Глаза не лгали: он и впрямь находился среди разбойников в оазисе, затерянном в глубине милой сердцу Согдианы. И не было никакого Мира Солнца! Не было…
Значит, всё это просто привиделось: и Отшельник, и причудливая страна с исходящей отовсюду силой, Высочайшими, Высшими, ракшасами, гигантскими обезьянами, нагами, оборотнями и прочей нечистью. Значит…
Скилл осторожно пощупал руку. Это была его рука. Тогда он взял кубок и отхлебнул. Он ощущал вкус вина. Это было хорошо. Он не ощущал силы, с какой уже начал свыкаться, и это было ещё лучше, ибо значило, что он вновь сделался человеком. Или оставался им?
Взгляд осторожно, с тайной опаской сполз вниз, и скиф обнаружил на пальце кольцо. То самое, с ромбом, который следовало повернуть. Что же всё это означало? Что он получил кольцо, но не воспользовался им?
И тут Скилл ощутил боль в спине, под левой лопаткой. Не без труда дотянувшись до ноющего места, он убедился: здесь была рана, уже затянувшаяся. Рана, которой быть не могло.
У Скилла пересохло в горе. Значит, всё это было правдой? Значит, он был в Мире Солнца! И умер там! Или не умер?
Скилл ущипнул себя. Если это и было иллюзией, то очень достоверной. Не хотелось верить в существование подобных иллюзий.
Не хотелось…
Скилл и не верил!
Тогда выходило, что, воспользовавшись перстнем Отшельника, он обманул смерть и вернулся в свой мир. Вернулся!
Сердце Скилла возликовало от радости, какую поспешил разделить один из его сотоварищей — тот, что был парсом. Пьяно облапив Скилла, парс ткался в его щеку слюнявыми губами. Скиф со смехом оттолкнул собутыльника.
Великолепно! Он жив! А где Чёрный Ветер?
Скилл свистнул в темноту, ожидая услышать знакомое ржание. Но темнота промолчала. Тогда Скилл свистнул ещё раз. И вновь без ответа. Значит, Чёрный Ветер остался где-то там, далеко, куда не было возврата.
Скилл ощутил тоску. Он поднял наполненную до краёв чашу и осушил её. Затем он отбросил её прочь и пьяно расхохотался. Он жив! Он вернулся в свой мир! Да здравствует мир людей: разбойников, воинов и царей! Но конь… Чёрный Ветер! Он исчез! И мир…
Этому миру суждено исчезнуть! — вдруг понял Скилл. Отшельник не солгал. Теперь скиф был совершенно уверен в этом. Мир Солнца вобрал в себя слишком много силы. Равновесие было нарушено, а это значило…
Скилл не знал точно, что это значило, но подозревал, что это «что» вряд ли обрадует людей. Он припомнил картины, что показал перед смертью Отшельник: вереницы уныло бредущих рабов, развалины городов с пирующим в них вороньем, безжизненную степь. Если всё это правда…
Вино боле не хмелило скифа, возвращение боле не радовало. Скилл задумчиво разглядывал перстень. Кали уверена, что он погиб или исчез навсегда, но он жив и он ещё может вернуться. Вернуться туда, с тем чтобы уже никогда не вернуться сюда — к костру, окружённому веселящимися сотоварищами, к степи, к свистящему в ушах ветру.
Нелёгкий выбор — пожертвовать будущим ради будущего неведомых потомков. Нелёгкий…
Скиф решительно поднялся. Он взял верный лук и, не обращая внимания на вопрошающие взгляды товарищей, ушёл в темноту.
Он шёл по ночной степи, в последний раз наслаждаясь её прохладой, затаённым дыханием и дурманящими запахами. Шёл долго, пока впереди не зарозовел восток. Тогда Скилл резко повернул ромб и шагнул в возникший впереди огненный нимб…
Он стоял перед козлом-одноногом, целясь стрелой в венчавший пирамиду камень. Тень под ногами, рождаемая бьющим в спину солнцем, шевельнулась, и Скилл, не дожидаясь, пока призрачное движение материализуется, упал, переворачиваясь на спину. Он выстрелил на лету, лишь в последующий миг ощутив податливые объятия земли.
Стрела попала Кали в шею. То была обычная стрела, не наделённая ни магическими чарами, ни черпаемой из Сосредоточения Сил энергией. Но именно такие стрелы и убивают богов.
Вскрикнув, богиня рухнула наземь. Скилл поднялся и смотрел в её лицо до тех пор, пока золотистые глаза, удивительно прекрасные на бледном лице, не остекленели. Тогда он достал вторую стрелу…
Аджа Экапад веселился.
— Вернулся? Ай да скиф! Ай да ловкач! Ты знал сандживини[9K79]? Провёл-таки эту девку, возомнившую себя всем! Отплатил тем же! Она хотела тебя, а ты её!
— Заткнись, козёл! — процедил Скилл, прицеливаясь.
— Ай-я-яй! — дурашливо завопил козёл. — Я ведь могу и не устоять! Что тогда?! Мир рухнет!
— Ну и дэв с ним! — ответил Скилл, движением пальцев освобождая тетиву.
Стрела ударила точно в камень, превратив Солнечный Глаз в мириад ослепительных брызг. Скилл зажмурился, ожидая…
Он сам не знал, чего ожидал. Смерти? Чего-то иного?
Но ни смерти, ни иного не пришло. Аджа Экапад ухитрился устоять на утратившей вершину пирамиде. Ловко подпрыгнув, он вогнал копытце точнёхонько в образовавшуюся щель между четырьмя камнями — вторым рядом пирамиды. Теперь он стоял даже крепче, чем прежде и по-прежнему держал свод мира на теряющихся в вышине рогах.
— Устоял! — ликующе завопил козёл. — Я знал, что устою! Я верил!
Скилл захохотал. Это зрелище — ликующий козёл — могло рассмешить кого угодно.
— И что же теперь, Аджа Экапад?! — крикнул он. — Будем жить?!
— Будем! — заблеял козёл. — Так будем, что только держись! Держись, Скилл из рода скифов!
Глаз козла косил куда-то за спину Скилла, и тот обернулся. Со стороны леса к нему нёсся чёрный Ветер, за каким гнались, сверкая оружием, уродливые существа. Существ было штук двадцать, примерно столько, сколько в колчане стрел.
Скилл устало вздохнул. Он дождался, когда Чёрный Ветер с восторженным ржаньем ткнулся в его плечо и ласково потрепал друга по шелковистой, влажной от бега морде.
— Ну что, Ветер? Жить можно? Можно жить здесь?
Не дожидаясь ответа, Скилл вспрыгнул в седло и выдернул из колчана стрелу.
— Хоу, Чёрный Ветер! Хоу…
Оролон недвижно лежал на земле. Командор стоял, скрестив на груди руки; на отброшенный меч его наступил Кеельсее. Сражался лишь Шеллаур, с прежней яростью, пытавшийся дотянуться мечом до Императора. Он занёс руку для нового удара, когда серповидные лепестки каура, пронизав чёрный плащ, вонзились под правую лопатку. Шеллаур уронил меч и опустился на колено. Леда что-то прошептала ему на ухо.
И в этот миг на сцене, очерченной рядами застывших зрителями воинов, объявился некий человек. Обычный человек, каких множество — невысокий и непримечательный собою: лысоватый, не способный похвалиться ни крепким сложением, ни богатырскою статью, в массивных очках, норовящих сползти с пипочки-носа. Незнакомец был облачен в многофункциональный комбинезон и помахивал палочкой, сверкающей на конце ярким огоньком. Ничем не примечательный человек…
— Явился? — удивилась Леда. — Как ни удивительно, наш многоформенный друг оказался прав. Что не удивительно…
Незваный гость долго рассматривал Леду, после чего вымолвил:
— Я — Zet-194, Служба контроля за временем. Я уже представлялся твоему человеку. — Гость кивнул в сторону Кеельсее. — А вот кто ты?
— Какая разница!
Хранитель слегка растерялся.
— Ты ведь Леда, исказившая течение времени?
— Я — Леда, владычица времени! — с вызовом ответила Посвященная.
— Так нельзя, — ещё более теряясь, промолвил Хранитель. — Никто не вправе объявлять себя властвующим над временем! Время — первоопределяюще. Оно господствует над сущим.
— А я готова это опровергнуть!
— Я поставлен следить за тем, чтобы прошлое оставалось неизменным. Параграф пятый Кодекса Времени гласит, что прошлое является основой для настоящего и перспективой для будущего. — Хранитель сделал паузу, ожидая, что скажет Леда, та с усмешкою промолчала, вынуждая пришельца из будущего продолжить. — Ты изменила прошлое, поколебав устои настоящего и создав угрозу для будущего. — На этом основании я отменяю все, свершённое тобою, и возвращаю события прошлого в естественное русло. Тебя же я возьму с собой в настоящее. Ты будешь держать ответ перед Советом.
Кеельсее неторопливо двинулся за спину невзрачного человечка, Владычица Стихий осуждающе покачала головой, упреждая того от намерения.
— Валяй! — предложила она Хранителю.
Подобная реакция обескуражила незваного гостя.
— То есть, ты готова исполнить мои требования?
— Почему бы и нет?!
— Тогда, ладно…
Хранитель поднял жезл. Вокруг разлилось сияние — золотистое, голубое, зеленоватое. Сияние — и более ничего.
Хранитель с недоумением вертел в руках своё орудие.
— Реконструктор времени не действует, — пробормотал он. — Но этого не может быть!
— Не может… — со вкусом, наслаждаясь своей властью, протянула Леда. Она сорвала с голова и, резко обернувшись, швырнула прямо в лицо подкрадывающемуся сзади Оролону свою диадему. — На, получай! Но не надейся на свой резерв Силы! Ваша Сила давно поглощена мной. И не кляни Кеельсее, он тут не причём. Он честно исполнил твоё поручение и подменил, вставив новые, три камня. Но ведь я недаром столь ретивого таскала на голове эту ничтожную безделушку. Это была мышеловка для глупой самоуверенной мыши, что вознамерится померяться хитростью и силой со мной! Ты попался в неё! Все вы попались! И ваши Силы стали моими, сделав меня всемогущей. Я пополнила ими свой камушек. Вот, кстати и он, мой Солнечный Глаз!
Леда вытянула вверх руку, и в ней появился невзрачный сероватого цвета камушек — кусочек безликой скалы. Камушек поймал луч утомлённого солнца и заиграл — чудесно, всеми цветами радуги, столь ярко, что сделалось больно глазам.
— Вот она, моя Сила! — любуясь, промолвила Леда. — И ничто теперь не способно вырвать её у меня! Ничто, покуда светит бесконечное солнце. Разве что оно и впрямь сделается вдруг чёрным! Кончена Игра! Я победила!
— Ты победила! — эхом откликнулся Аландр, и в вышине, ясной и чистой, сверкнула молния, ликующим грохотом вторя этим словам. И в тот же миг небо надвинутой шорою потемнело, и яркое солнце без затмения вдруг стало чёрным. Тогда подняв руку, Леда направила вверх ослепительный сноп лучей, вырывавшихся из камня. Пробив наплывающую тьму, лучи исчезли в бескрайних глубинах космоса, чтобы через ничтожный миг ударить в чёрный диск Солнца, расколоть тот в мелкие части, сорвать, швырнуть чёрное в чёрное — в бездну бесцветья, ложно кажущуюся чернотой.
— Вот и всё! — ликующе воскликнула Леда. — Нет отныне чёрного Солнца. Лишь вечно светлое, вечно юное, вечно новое и постоянное. А, значит, и нет возвращенья времён! Лишь одно бесконечно бегущее к исходу время, подчинённое моей воле! Всё!..
Крик Леды утонул в оглушительном грохоте, солнце зажмурилось, ослеплённое неведомой даже сверхновым вспышкой. То ли молния угодила в Солнечный Глаз, то ли он взорвался сам по себе, разлетевшись фейерверком бирюзовых брызг.
Грохот, ослепление глаз, а потом — чернота, тишина. Медленно, тускло пробился свет, оглушительное безмолвие разорвали истошные крики. Воины, толпившиеся вокруг вершины холма, в страхе бежали прочь, оставляя своих предводителей наедине с собою.
И всё вернулось на круги своя. Трое стояли против троих, полные сил и решимости возобновить поединок. Хранитель остановил их движением руки.
— Остановитесь! Всё это бессмысленно. Даже убив друг друга, вы ничего не добьётесь, ибо времени назначено вернуться вспять, и каждый из вас обнаружит себя в здравии и полноте сил в тот самый миг, откуда пошло искажение матрицы сущего.
— Неправда! — яростно закричала Леда.
— Правда, — возразил непримечательный собою человечек, лысоватый, не способный похвалиться ни крепким сложением, ни богатырскою статью, в массивных очках, упрямо норовящих сползти с пипочки-носа. — Нет силы, способной изменить течение времени. Вы все только что убедились в этом. Оно текло, течёт и будет течь по предначертанному пути, предначертанному не судьбой, но самим же временем. И оно всегда будет одновременно прошлым, настоящие и будущим, пересекаясь во всех трёх своих свойствах в каждой отметине бытия. Настоящее для вас, прошедшее для меня и будущее вон для него — Хранитель указал вдаль, где стремительно скакал по полю всадник на чёрном коне, за каким гналась толпа странных, уродливых существ; как раз в этот миг всадник, обернувшись, пустил стрелу, и один из преследователей кулём свалился на землю. — Время едино во всех своих манифестациях, оно неизменяемо, оно течёт одновременно для всех и для единственного — для каждого человека, для каждой эпохи. Оно единовременно и не пересекается по той лишь причине, что мир бесконечен, он движется вперёд по законам, недостижимым нашему пониманию. — Хранитель снял очки и протёр их рукавом комбинезона. — Я бы мог говорить ещё и ещё, но слова останутся лишь словами, мы обречены остаться каждый собой, ну а время навсегда будет единственным, неизменяемым временем, основою существования.
— Достаточно! — Леда шагнула к Хранителю, но тот повёл рукой, и Владычица Стихий застыла на месте.
— Бессмысленно! — повторил, обретая голосом силу, человечек, с виду ничтожный, на глазах становящийся громадиной, заслоняющей небо. — Нам стоит покинуть это место, ибо через мгновение время покатится вспять.
Леда яростно рванулась, пытаясь освободиться, но незримая сила удержала её на месте — её, Силами повелевавшую!
— Возьмите её! — приказал Хранитель зрентшианцам. — Она ваша, но заприте её покрепче, иначе она натворит ещё много бед.
Аландр молча шагнул вперёд, готовый до последнего несмотря ни на что стоять за ту, какую так страстно любил и за какую готов был расстаться с самой жизнью.
— Стой! — приказал Z-194. — Стой! Ты вообще не из этой истории и вернёшься туда, где исказилась твоя судьба.
— И что со мной будет? — спросил Воин.
— С тобой… — Хранитель посмотрел на Аландра. Взгляд маленьких глаз из под очков был пронизывающ. — Ты вернёшься туда, откуда пришёл. Ты не прожил ещё до конца назначенного тебе судьбою.
— Куда? — вскрикнула Леда.
— Куда? — хотел спросить и Аландр.
Хранитель не ответил, лишь покачав головой, давая понять, что ответа не будет. Рука его с реконструктором времени повела над головой, и Аландр вдруг исчез. Не растаял в воздухе, как бывает при телепортации, а именно исчез — сдутой с ладони песчинкой.
С мгновение все молчали, осмысливая произошедшее, потом заговорил Кеельсее.
— Увидим ли мы его? — задумчиво спросил хорошо воспитанный интриган.
— Увидим! — воскликнул Хранитель и, словно устыдившись своей горячности, тише прибавил:
— Непременно увидим. И когда-нибудь я расскажу вам о жизни героя, наречённого при рождении Юльмом, известного в веках под многими именами, но достойного лишь одного — имени Воина.
— Лишь о жизни? — с усмешкой — чуть злой, чуть виноватой, чуть горькой — спросила Леда.
— Только о ней, ибо смерть… — Хранитель не договорил, покачав головой, давая понять, что ответа не будет.
Не будет! — успел расслышать Аландр, когда знакомые лица вдруг растворились в сиреневой дымке. Всего на мгновение, ибо ровно в сей срок Воин обнаружил стоящим себя на вершине холма. Повсюду громоздились груды изуродованных тел, а по склонам, клацая клыками, со всех сторон ползли крысы. Человекоподобные, в сверкающих панцирях и чешуйчатых кольчугах с кривыми мечами и копьями совсем в человеческих лапах.
Так уже было. Так и осталось. Сон, преследовавший долгие годы, обернулся явью, ибо ей и являлся, а то, что представлялось явью, оказалось сном.
Прямо у глаз, смущая непроявленностью отгадки, промелькнула пурпурная бабочка. Крысы подступали всё ближе. Воин глубоко вздохнул и выставил перед собой меч, изготовившись к отчаянной схватке.
Шёл последний день лета, и гвардия, как всегда, готовилась дать свой последний бой…