Периоха-19

Это был год 3568-й от сотворения мира Иеговой, или год 2919-й по исчислению приверженцев дикой богини Кали, или год земли и пса 37-го цикла по исчислению не поддающихся счету китайцев…

545 лет назад началась эра великого Набонассара, 340 лет — ещё более великого Будды, всего 108 лет — величайшего из великих, Селевка Никатора, основателя династии Селевкидов…

Минуло ровным счётом 573 года с тех пор, как греки отметили первую Олимпиаду, имена победителей в коей не дошли до далёких потомков…

Чуть раньше, 622 года назад, финикияне основали в Африке Новый город, который впоследствии станет известен всему миру под гордым именем — Карфаген…

Чуть позже, 551 год назад, легендарные братья заложили на берегу Тибра стены другого града, коему суждено будет своим звучным именем — Рим — изменить ход истории величайшего из континентов…

Пройдёт 203 года, и в городишке Вифлееме, ничтожном и никому не ведомом, родится человек, какой положит начало новой эпохе и новому исчислению. Но, скорей всего, он родится тремя годами раньше…

Это девятнадцатый год нашего повествования…

Этот год был годом пробуждения Сил…

В Африке Публий Корнелий Сципион в ночном бою уничтожил армии Гасдрубала, сына Гисгона, и Сифака. Те вновь собрали войско, которое потерпело поражение от римлян на Великих равнинах. Вскоре после этого Сифак потерпел новое поражение и попал в плен.

В Китае Сян Юй вёл борьбу против объединившихся против него Хань-вана и Цин Бу. Союзники потерпели поражение и бежали, после чего соединились с отрядами Чжан Эра и Хань Синя. Сян Юй пошёл на соглашение с Хань-ваном и разделил с тем власть над Китаем…

В Степи Модэ подчинил племена хуньюй, кюеше, динлинов, гэгунь…

В Галлии Магон Баркид потерпел поражение от Публия Квинтилия Вара и Марка Корнелия. Вскоре Магон умер от полученной в бою раны…

В Италии при консулах Гнее Сервилии Цепионе и Гае Сервилии Гемине закончились военные действия. Ганнибал поспешно оставил Италию по призыву Карфагенского Совета. Скончался Фабий, своим промедлением спасший Рим. Благодарные римляне похоронили его как «отца народа» — каждый пожертвовал на погребение по медной монете…

В Азии Антиох III Сирийский, прозываемый отныне Великим, вернувшийся из восточного похода, завоевал Амис. Антиох отправил посольство к Филиппу V Македонскому. Антиох и Филипп заключили союз, направленный против Египта, которым фактически правил регент Агафокл…

19.1

Полководец обыкновенно прихотлив в выборе войска. Одному подавай вышколенную и преданную гвардию, второй удовольствуется стойким в бою ополчением граждан, третий предпочитает искушённых во владении оружием наёмников. Каждый исходит из чего-то своего, обыкновенно — традиций. Редко кому удаётся испытать под началом различные по своей организации армии. Редко кому…

Стер Клину, известному на планете Земля под именем Командора, доводилось верховодить самыми различными силами: людьми или подобными им, бездушными тварями, искусственными порождениями, вызванными к жизни могучей волей, даже сверхсуществами.

С последними было особенно непросто, ибо они всегда претендовали быть по меньшей мере равными, всячески улучшая минутку, чтобы подставить ногу и обойти — сделаться из слуги властелином.

Совсем непросто было и с людьми, нередко непредсказуемыми и часто слабыми, подверженными многим слабостям и отмеченными малыми достоинствами. Люди слишком многое о себе мнили, были непоследовательны в достижении цели, на них не следовало полагаться: они легко отступались и изменяли — из трусости, из слабости, из само'й подлой страсти к предательству.

В этом плане куда лучше были твари из иных миров, сознававшие своё низшее положение и услужливые. Но их отличали неумение мыслить и излишняя свирепость, их нетрудно было сбить с толку и направить к иной цели, обернуть ярую силу и злость против прежнего повелителя. Командору не раз приходилось испытать подобное.

Что ж получалось? Равных себе он опасался, ибо не превосходил их силой, а следовательно, мог уступать. Это было опасно. Людям он не доверял: они легко предавали. Существ из Отражений откровенно недолюбливал. В полной степени, как и любой зрентшианец, он полагался единственно на себя, но, увы, он нуждался в помощи.

После исчезновения Шеллаура, старшего сына, опасного, как и все сыновья, но покуда лояльного, Командор остался один. Русий не давал о себе знать, предпочитая действовать в одиночку. Он успел осмотреться и имел известные преимущества перед отцом и братом и, очевидно, желал этим воспользоваться. Нетрудно было догадаться, что младший отпрыск надеется сам одолеть Леду и получить преимущественные права в последующем разделе власти.

Нетрудно… Командор из своих сыновей любил именно Русия, отдавая в том ему преимущество перед старшим братом. Странное слово для зрентшианца — любил. Странное для того, над кем любовь не властна. Но тем не менее…

Может быть, потому, что Оролон был последним. Может быть, потому, что рождён был не от зрентшианки и Силу свою осознал постепенно, покровительствуемый отцом. Может быть…

Но сейчас он был опаснее старшего сына, уже трижды отца побеждавшего. Сейчас он хотел уничтожать. Это не пугало, нет — мир сотворён на созидании и уничтожении. Просто система звезды М-1214967 со временем сделалась чем-то дорога Командору. Быть может, именно здесь он познал любовь — впервые за долгие годы, с рождения, когда обожал мать, умершую прежде, чем он сумел её осознать. Теперь же за эту любовь он намеревался мстить — любви, предавшей. Он набирал армию, с сомнением определяя, кто же составит её ряды.

Люди, как помощники, были отвергнуты сразу. Слишком хрупки, ленивы душой, непостоянны. Твари из иных миров вызывали у Стер Клина брезгливость. Сам будучи на четверть тварью, он недолюбливал подобных себе.

После недолгих раздумий зрентшианец решил сделать ставку на артефактов. Артефакты были удобны тем, что наделённые волей творца, они могли воздействовать этой самой волей — положенной каждому толикой её — на волю иных объектов. Таким образом, создатель артефактов получал в своё распоряжении не просто слуг, наделённых немалой физической силой, но вдобавок ещё и обладавших умением самостоятельно менять течение вещей, то есть, по сути, плодил себя сразу во многих обличиях.

Творения собственной руки, замешанные на собственной воле, артефакты без особых хлопот контролировались. Правда, на памяти Командора был случай, когда артефакты восстали против него. В тот раз он слепил занятный мирок искусственных порождений, мнивших себя богами, повелителями смертных людей. Слепил просто так, без далеко идущих целей, наделив порождения характерами вполне самостоятельными, капризными, обеспечив волей достаточной, чтоб на порядок превзойти человека, однако на несколько порядков уступая творцу. Это развлекало, давало иллюзию власти, не позволяло расслабиться, ибо своенравные артефакты фрондировали, с упоением интриговали друг против друга, а то и против создателя. Когда началась Великая Игра, он задействовал этих марионеток, и не подозревавших о своей ничтожной роли. Они должны были посеять сомнение в сердцах эллинов, чьими повелителями почитались. Но Шеллаур и Леда тогда переиграли его, взбунтовав артефактов. Памятное сражение на вершине Олимпа закончилось роковыми словами Афо, обольстительной и капризной копии Леды — женщины, какую он когда-то безумно любил. Странно, когда слышишь слова о любви из уст зрентшианца, обречённого любить лишь одного себя, но это и впрямь было так. Странно…

Афо в тот раз произнесла магическую фразу, что обуславливала контроль над резервом Силы. Лишённый большей части Силы, он не сумел отразить нападение могущественных врагов и капитулировал, чтобы сделаться вскоре пленником Леды. Теперь пришло время поквитаться, расставить точки над «i», определить истинное положение каждого.

Леда претендует на власть над миром? Так пусть подтвердит своё право быть изворотливой и сильной, ибо только такой достоин власти. Или же такая…

За годы, проведённые в шкуре Волка, Командор неплохо отдохнул, укрепил свою волю, накопил жажду творения. Потому работалось легко, вдохновенно.

Он не стал раздумывать над выбором места, избрав базой творения Олимп, но не тот самый, что между Македонией и Фессалией, где владычествовал под именем Зевса, а другой, что в Азии. Привлекло столь милое сердцу имя, а, кроме того, идеальное положение. Вознёсшийся к небу на границе Вифинии и Мизии, азиатский Олимп едва ли мог привлечь внимание Леды.

Здесь на северном склоне, где была довольно ровная и пологая площадка, Командор возвёл прямо на снегу оборонительный периметр из каменных глыб, упроченный силовым контуром. Точно в центре периметра разместился небольшой храм, заключивший Ось Сил. Опираясь на эту Ось, зрентшианец принялся лепить слуг — могучих и преданных. Он не стал изобретать что-то новое. К чему? Ведь лучшее новое — что было некогда старым. Потому на свет один за другим появлялись до боли знакомые маски.

Первым, как и положено, предстал Посейдон. Грозный бог возник из клубящейся субстанции синеватого цвета. Нечто вроде полупрозрачного облака — первичной матрицы, составленной слитыми воедино сегментами триобразующих континуумов. Посейдон — могучего сложения муж с суровым, слегка глуповатым лицом, шагнул вперёд и вопросительно уставился на Командора.

— Приветствую тебя, о Зевс! — произнёс он глухим голосом, в каком будто бы были различимы посвисты сумасшедшего океанского урагана, и потряс трезубцем.

Командор кивнул.

— И я приветствую тебя, Посейдон. Буду краток: мало времени. Нам предстоит свершить великое дело. Твоя задача подчинить своей воле морские волны и бестрепетно топить корабли, враждебные нам.

Посейдон горделиво расправил широченные плечи, тряхнул кокетливого бирюзового цвета бородищей.

— Знакомая работа! — Потом владыка морей обернулся вокруг и вопросительно посмотрел на Командора. В бездушно-голубых глазах артефакта плескало удивление. — Тартар меня побери! Что за место? Где Олимп?

— Это и есть Олимп. Только новый. Обстоятельства сложились так, что нам пришлось на время изменить место жительства. Как только восстановим былую власть, мы воскресим и наш Олимп — величественный и прекрасный.

Повелитель морей капризно скривил сочные чувственные губы.

— Что за обстоятельства?

— Долго рассказывать… — Дабы не тратить попусту время на сознание информативной матрицы, Командор воспользовался уже готовой, что была у прежнего Посейдона, исчезнувшего вместе с прочими богами после роковых слов Афо, благоразумно удалив информацию о событиях тех роковых дней, что предшествовали катастрофе, когда Посейдон в числе прочих богов взбунтовался против творца. — На нас напали могущественные враги, лишившие нас власти. Чтобы остаться в живых, мы должны эту самую власть вернуть. Причём сделать это срочно! Ты со мной?

Посейдон был извечным фрондёром, но не настолько глупым, чтобы фрондировать себе во вред. Потому он колесом выгнул спину и проревел жутким стоном, что издаёт, волнуясь, пучина:

— Да, Громовержец.

— Тогда займись своими делами. У меня ещё много работы.

Кивнув, Посейдон устроился неподалёку, усевшись на кучу ноздреватого снега, и закрыл глаза, настраивая дыхание на ритм океанских глубин.

Командор сосредоточился вновь. На этот раз первичная матрица имела пепельный цвет. Появившийся из неё бог держал на плече двулезвийный топор лабрис — оружие воина, орудье жреца. Он взглянул на Командора бездонными чёрными глазами, и в тех вспыхнул огонёк неприязни. Они всегда недолюбливали друг друга: Зевс и Аид, прозывавшийся также Гадесом, но также всегда умели договориться между собой.

— Здравствуй, брат! — произнёс Командор. Владыка преисподней кивнул в ответ: он славился немногословностью. — Настало время великих дел! Мы должны вернуть власть, отнятую у нас врагами!

— Враги отняли у нас власть?! — заторможено, с трудом сознавая действительность, перепросил Гадес.

— Да! И мы должны немедленно вернуть её! Брат Посейдон уже подчиняет себе морские и пресные воды.

Аид медленно повернул голову, удостоверившись, что неподалёку сидит именно Посейдон, какому доверял больше, чем младшему брату. Аид хотел поздороваться, но властитель глубин был слишком занят, чтоб обратить внимание на объявившегося родственника. Тогда Аид столь же медленно перевёл взор на Командора.

— Моя сила… Я не чувствую её!

— Так и есть! — поспешно откликнулся зрентшианец. — Мы лишены своих сил и должны как можно быстрее вернуть их. Устреми взор в подземные недра и восстанови утраченное могущество. Я должен быть уверен, что взмах твоего топора разверзнет по земле трещины там, где выстроятся на бой вражеские полки! Поспеши!

Гадес ничего не ответил, тяжело размышляя, но Командор не сомневался, что тот поддался его словам, и продолжил нелёгкое дело творения.

Аполлон… Красавчик появился из субстанции золотистого цвета, подтаявши под ногами снег. Проходимец и интриган, каких немало, но доводам внимавший легче прочих. Он не прекословил, выслушав Командора, и взялся за дело, возвращая контроль над небесной сферой.

Потом появился Арес, вопросов тем более не задававший, откозырявший с туповатой покорностью солдафона. Этот вселит отвагу в сердца своих и ужас во вражьи сердца.

Дионис — от него мало толку. С другой стороны, он всегда был сметливым малым и умело пользовался своими невеликими возможностями. Хмельные реки, развратные вакханки, лающий рёв леопардов — всё пойдёт в дело, всё пригодится!

На этом Командор решил покуда остановиться. В услугах Гефеста он не нуждался. Хромец всегда отличался непомерной честностью. Гермес также был ни к чему: его повседневно заедало не менее непомерное, но честолюбие. Гера? Недоставало ещё скандалов на семейной почве: названая супруга слишком рьяно играла свою роль. Афина была неплоха в деле, но слишком любила поспорить. Возник соблазн воссотворить Афо, при воспоминании о которой сладко вздрагивало сердце. Но это было небезопасно. Сходство между Афо и Ледой могло внести смущение в сотворённое воинство.

Об остальных обитателях осенённого осанной Олимпа творец даже не думал. То были сплошные недотёпы, вносившие известную живость в обыденное течение жизни, но для серьёзного дела негодные. Устало тряхнув кистями, Командор позволил себе чуть расслабиться. Свою, бо'льшую толику большого труда он выполнил, остальное должны были довершить его противоречивые ипостаси.

Он сам не заметил, как заснул, хотя во сне не нуждался. Просто заснул — случается. Залезшее запредь времени на гору солнце мягко толкнуло лучом в шоры век. Зевнув, Командор разверз глаза. Его порождения дремали вокруг повелителя в самых причудливых позах: Арес, свернувшись калачиком и подложив мозолистую ладонь по правую щёку, Посейдон на спине с широко раскинутыми руками, Гадес, сидя подле скалы. Закадычные друзья-недруги Аполлон с Дионисом уже пробудились и прихлёбывали из широкодонных киликов — как нетрудно догадаться винцо, извлечённое хмельным богом из какого-нибудь подвала.

Позёвывая, Командор присоединился к названым сыновьям. Вино слегка взбодрило, хотя усталости он не чувствовал. Постепенно поднимались другие, также подкрепляя себя вином и мясом, наскоро поджаренным на костре Аресом. Артефакты по очереди докладывали о своих успехах. Всё было в полном порядке. Посейдон установил контроль над морем, Аполлон подчинил небесную стихию, Гадес — подземелья. Арес торопливо облачился в свою знаменитую, начищенную до блеска броню. Дионис размахивал тирсом, на который вились выползавшие прямо из снега лозы, предвкушая истошные вопли вакханок. Всё было готово для решительного наступления.

Командор поколебался, связаться ли с сыновьями, с сомнением поглядывал на широко распахнутый глаз ттула, но, после недолгих колебаний, решил обойтись собственными силами. Они договорились быть заодно, но действовать порознь. Победитель получал преимущество над остальными: каждый из трёх безмолвно это признал. Потому…

— Начинаем! — негромко сказал Зевс. — Настало время провести разведку боем!

Артефакты повиновались. Все пятеро расселись вокруг повелителя и принялись манипулировать силами. Первым отличился Гадес, ловким ударом лабриса расколовший землю прямёхонько под отрядом уродливых всадников, шестеро из которых с воплем исчезли в змеино рассёкшей дорогу расселине.

Завистливый к чужому успеху светлоликий Аполлон прямо-таки почернел с физиономии. Он трижды бросал солнечную стрелу, даже не удосужившись прикрыть тучами небо, и, наконец, угодил в одну из палаток, испепелив находившихся там воинов.

В то же мгновение Посейдон внезапным шквалом швырнул на прибрежные камни пиратское судно, перемешав грохот прибоя с истошными криками гибнущих в нём людей.

Каждый возвещал о своём успехе. В ответ Командор улыбался — всё шире и шире. Он был доволен собой. И недаром! Ведь он не только не восстановил свою Силу, но увеличил её, раз сумел столь быстро возродить армию послушных его воле слуг. О, Леда ещё пожалеет, что так обращалась с ним. Он посадит интриганку на цепь, а её место займёт голубоглазая Афо — женщина, пленяющая сердца богов и людей.

Афо… Пред взором Командора словно наяву предстало прекрасно юное лицо, смеющееся ликующей улыбкой Леды.

Афо… Она вечно избегала его общества, путаясь со всякими негодяями: с Юльмом, мерзавцем Паном…

Командор вздрогнул — ему вдруг почудился стук козлиных копыт. ещё более отчётливый… Прислушивался и Дионис, так и не расставшийся с привычным руке киликом. Вот он поднялся и медленно пошел по рыхлому снегу к нагромождению каменных глыб, откуда доносился странный звук. Он проделал примерно половину пути, когда из-за камней показался…

Командор с облегчением выдохнул при виде скакнувшего со скалы козла. Потом появился другой, чуть поменьше, видно — козочка; посыпался рой игривых козлят. Посейдон уханьем водоворота сообщил о перевёрнутом судне. Аполлон без устали натягивал и отпускал тетиву лука, целя в невидимую взору мишень. Дионис повернулся и шёл назад, на ходу пополняя килик из вытянутого из ничто кувшина. За ним, пятная снег, озорно бежала цепочка ослепительно кроваво-ярких капель пролитого вина. За ним…

Не веря глазам, Командор накрепко зажмурился, потом осторожно приподнял правое веко. За Дионисом, неслышно ступая по ноздрястому снегу, шагал Пан. Увлечённые погибельным делом, ни один из артефактов не видел незваного гостя. Лишь Командор с изумлением, почти с ужасом взирал на того, кого умертвил собственной рукой, приказав вымарать из памяти само его имя. Теперь воскресший Пан шёл сюда, на цыпочках ступая в следы увлечённого милым сердцу занятием Диониса. Потом Пан поравнялся с давним дружком, и Дионис уронил кувшин, брызнувший по снежному ковру осколками крови и обожжённой глины. Именно крови, а не вина, свернувшейся ещё в воздухе и павшей на белое полотно рябиновой россыпью. Пан засмеялся, взирая на усевшегося на изнеженный зад Диониса, поднёс к губам флейту и заиграл.

Он играл замечательно, сладко, певуче. ещё никто и никогда не услаждал слух столь прекрасными звуками. И по мере того, как Пан творил, даруя миру, свою мелодию, исчезали творения Командора: съёживались, словно из них высасывали плоть и дух, становились зыбкими, таяли в замершем в восторге воздухе.

Всё! На поляне остались лишь двое: застывший в ошеломлении Командор и Пан, с восторгом в глазах выдувавший остатние звуки волшебной мелодии. На взрытом ногами снегу виднелись пять блеклых пятен: серое, золотистое, алое, багровое, цвета морской воды, да ещё рябиновая россыпь, не пожелавшая растекаться кровью.

Всё! Пан закончил, отнял свирель от уродливых толстых губ и одарил Командора грустной улыбкой. Глаза его были по-звериному прекрасны, лик — человечески уродлив. Ноги слегка подрагивали, то ли от холода, то ль волнения.

— Кто ты? — выдохнул, не в силах даже выдохнуть ярость, Командор. — Я же убил тебя!

Пан смущённо улыбнулся, кивнул в знак согласия косматою рогатой головой.

— Кто ты?! — повторил Командор. Очнувшись от ступора, он осторожно прощупал стоявшее перед ним существо, обнаружив живую плоть безо всяких свидетельств искусственного происхождения. — Бог?!

По-прежнему улыбаясь, Пан покачал головой.

— Нет, ведь умер великий Пан. И люди слышали это. Время богов прошло!

— Но кто ты тогда? Кто? Порождение Леды?!!

Странное создание не придумало нужного движения головы и потому пожало плечами, почти беспомощно, провинившимся ребёнком.

— Я Пан. Вот всё, что я знаю. Не человек, не бог, не тварь. Я просто Пан, я не нашёл иного имени.

— Я убью тебя! — прорычал, занося руку, Командор, всё естество которого бурлило от прорвавшейся, наконец, злобы.

Пан вновь не нашёл нужного движения головы и вновь пожал плечами, словно говоря: ну что ж.

Зрентшианец попытался исполнить угрозу, но с изумлением убедился, что у него ничего не выходит. У стоявшего перед ним существа не было воли, какую можно бы было выпить, его сознание не поддавалось разрушению энтропийным потоком. Командор ударил Пана в лицо, но кулак отлетел от приплюснутого носа, словно столкнувшись с гранитом.

Пан в третий раз пожал плечами и поднёс к губам низвергающую свирель. Полилась чудесная музыка, и Командор ощутил, что медленно тает, теряет Силу, хмелеет сознанием, слабеет членами. Чудовищным рывком воли он сумел освободиться от наваждения с тем, чтобы бросить себя через пространство и время в неведомое — вперёд или назад. Последнее, что уловил его теряющий осознание действительности мозг, были беззвучно брошенные вслед сквозь мелодию слова:

— Знай, тебе сделано первое предупреждение! Знай…

19.2

Как ни пытался горшечник Патрокл убежать от изменившего ему прошлого, оно всё же настигло маленького человечка посреди череды катящихся по склону дней. Он не вправе был сетовать на судьбу, он, в недавнем времени владелец крохотного эргастерия, гнувший спину наравне с рабами, перебивавшийся с полбы на рыбий суп и чаще всего лишь мечтавший о куске жилистого мяса. Из ничтожного червяка, нещадно пинаемого окружающими, он превратился в значительного человека, вельможу, обладателя высокого титула, дорогих одежд, собственной казны. Теперь он поленился б нагнуться за покатившимся по полу статером, походный ларец был доверху набит новёхонькими золотыми.

Да, ему больше не требовалось думать о хлебе насущном. Владыка Аландр дал своему верному слуге этот самый хлеб, как и прочую снедь в количестве избыточном для самого взыскательного человека. Ему не требовалось думать о тёплом плаще или новом хитоне — нижние одежды новоявленный стратег менял по желанию едва ли не каждый день, а в сундуках, небрежно сложенные, дожидались своего часа с десяток поистине царских плащей, сияющих драгоценным тирийским пурпуром.

Не требовалось думать и о пристанище. Отрёкшись от жалкой лачуги, Патрокл тут же получил в дар от Императора Аландра громадное имение в Сирии — одну из тех антиоховых резиденций, где царь развлекался с наложницами да пировал, любуясь пышными цветниками, прозрачными озёрами и пасущимися на приозёрных лугах табунами стройноногих нисейских коней, грациозно тянущихся к хрустально блестящей воде лебедиными шеями.

Да, жить было где. Но, странно, Патрокл вдруг страстно затосковал по родному дому с его грязными полами, продымленным до черноты потолком и соплявкам, какие уже, верно, превратились из соплявок в барышень, а то и в жён, плодящих подобных соплявок.

Странно, он, чьей любви теперь добивались прекрасные и юные девы, всё чаще воспоминал о Гиерее, ворчливой и скандальной, но чем-то неуловимо притягательной. Её образ всплывал в памяти горшечника, тосковавшее сердце не лежало ко всем прочим женщинам, сколь привлекательны они не казались.

Словом, стратег Патрокл заскучал, что не укрылось от взора Аландра, всегда внимательного, когда в том самом внимании была нужда. Несколько дней Император, не выдавая того, наблюдал за терзаниями своего приятеля, потом позвал того на откровенный разговор.

Патрокл не стал таить причину дурного настроения. Аландр выслушал признание адъютанта, пожал могучими плечами.

— Так в чём же дело? — спросил он, не спрашивая. — Поезжай — повидайся. Сейчас последний холодный месяц года. Мы выступим не раньше, чем обмелеют реки и окрепнет трава. В твоём распоряжении по меньшей мере шестьдесят дней. Возьми этот перстень. Когда потребуется совет, представь мой облик, склонись над перстнем и говори. И я отвечу тебе. Ещё возьми с собою сотню воинов — и в путь.

— Зачем мне воины? — заикнулся было, цепляя на палец подарок, Патрокл, на что Император рассмеялся.

— Ты едешь не просто гостем, но как мой стратег, инспектирующий покорённые земли. Хочешь повидать семью? Я не против. Но заодно оценишь положение дел и настроение умов. Слишком частыми стали в последнее время мятежи. Нужно быть осмотрительными.

— Справлюсь ли я?! — вздохнул Патрокл. — Я — маленький человек…

— В Понте и Вифинии ты справился отменно. И оставь свою песню насчёт маленького человека! Запомни раз и навсегда: человек не рождается большим, но становится таковым из маленького — ребёнка ли, человечка. Порой по праву рождения, но чаще — благодаря делам. Таков закон природы. Таков закон жизни. И погонщик ослов способен сделаться властителем могучей державы, а державный властелин стать жертвою яда, извлечённого из копыта осла![9K38]

— Хорошо, про ослов я запомню, — согласился Патрокл, рассудив, что предложенная Аландром сотня воинов, если хорошенько разобраться, не станет обузой.

Горшечник не стал медлить с отъездом, отправившись в путь на следующий день. В его распоряжении оказались две полусотни всадников: мерно покачивающихся в сёдлах бронированных парфян и кривоглазых хуннов. Первые, сбившись плотной толпой, охраняли драгоценную особу Патрокла, вторые скакали спереди и позади, разведывая и прикрывая.

Опасались неприятностей — и те не заставили себя ждать, к счастью, невеликие. В македонских горах отряд подвергся нападению разбойников, обрушивших по склону громадные камни. Ловкие, словно весенние змеи, хунны дружно увернулись, двое парфян замешкались и были сметены в ущелье. В отместку осыпали склон стрелами, но подниматься наверх не стали. Патрокл резонно рассудил, что возмездие вряд ли стоит потраченных на него усилий.

Неспокойным оказался путь и чрез Фракию, где подняли голову князья — соперники тех, что предложили союз и дружбу чёрному Императору. Косые взгляды в сторону слуг Императора были здесь делом привычным. Так же, как и стрелы, летевшие с каменных круч или из дубрав. По ночам тати пытались резать часовых, но нелегко подобраться к настороженному хунну, и искатели приключений ловили эти самые приключения на собственную голову.

На переправе через Гебр отряд подвергся нападению тысячной ватаги — войска одного из князьков. Хоть фракийцы давно сражались наёмниками у эллинов и македонян, соседи так и не сумели научить вчерашних варваров правильному бою. Сотня Патрокла встретила атакующую с диким ором орду убийственными залпами из луков, бивших, что хуннские, что парфянские, одинаково метко. Потом закованные в броню срединноазиатские витязи атаковали опешивших недругов с копьями, а хунны, держась по флангам, продолжали орошать смертельным вождём. Оставив на поляне перед рекой многие сотни трупов, остатки нападавших едва ретировались в ближайший лесок. Торжествующий десятник-хунн бросил к ногам взиравшего со стороны на битву Патрокла увенчанную золочёным шлемом голову царька. Стратег брезгливым кивком головы пожаловал добычу её добывшему.

Через проливы переправились без приключений. Далее двинулись берегом, держась земель союзных народов. Но и здесь было неспокойно. Даже в Киликии, поставлявшей армии чёрного Солнца экипажи для боевых кораблей, действовали вражеские эмиссары, мошною и уговорами разжигавшие недовольство против пришельцев.

Когда показались стены родной Селевкии, Патрокл испустил радостный вздох облегчения. Он буквально мчался по улочкам к отчему дому и вихрем ворвался в ничуть не изменившиеся за годы его отсутствия двери под нишею для приношений Прометею.

Домочадцы как раз обедали. За столом сидели трое: постаревший и обрюзгший Буйвол, неуловимо похожий на раба мальчик лет шести или семи и ладная девица, в какой не без труда можно было признать младшую из соплявок. Растрёпанная Гиерея в неопрятном, замаранном даже на расстоянии различимыми пятнами сажи и жира хитоне подавала на стол.

При появлении Патрокла, объявившего о том громким стуком двери, добродетельная супруга, как и прошлый раз, тоненько завыла, подозревая грядущую расправу. Перепугались и прочие участники трапезы. Буйвол заметался взором, прикидывая, в какой бы угол половчее забиться; его отпрыск оказался порасторопнее папаши и нырнул под стол; лицо младшей соплявки выражало тревогу, через которую сквозило вполне объяснимое любопытство: семья ещё никогда не удостаивалась посещения столь важного гостя в роскошной, — хотя и слегка подбитой обстоятельствами и дорожной пылью, — хламиде.

Горшечник остановил панику движением поднятой вверх руки, объявив:

— Мир этому дому. — Лишь вымолвив это, Патрокл сообразил, что этот дом — его дом! Ткнув перстом в грудь бледного, как мел, Буйвола, стратег крикнул:

— Прочь! И больше не смей появляться здесь!

Раб не осмелился даже пикнуть и бросился вон, осторожно миновав посторонившегося Патрокла. Ошеломлённая столь нежданным явлением Гиерея по-прежнему тоненько выла.

— Замолчи! — сказал Патрокл. От волнения лицо его было пунцово, сердце суматошно прыгало меж рёбер, дыхание обрывалось. — Замолчи…

Сделав усилие, Патрокл шагнул внутрь залы и привлёк к себе вздрогнувшую супругу. Та моментально перестала выть и прижалась к Патроклу, буквально вцепилась в него. Слёзы ещё катились по впалым щекам, и Гиерея украдкой вытерла их о плечо Патрокла, тут же испугавшись своего поступка. Замарать соплями поистине царский плащ!

Но горшечник не обратил на сей казус внимания. Освободив руку, он подманил к себе дочь и также прижал её к себе, даже сквозь панцирь ощущая взволнованное биение девичьего сердца.

— Вот я и вернулся! — прошептал он. — Вот и вернулся! Наконец-то вернулся… Если б вы знали, как я по всем вам соскучился! Если б…

Вот так и восстановились мир и покой в доме горшечника. Патрокл твёрдо решил вернуть себя в семью. Он даже не прочь был вернуться к прежнему занятию и лепить всякие там кратеры и пиксиды, но тому решительно воспротивилась Гиерея, моментально осознавшая все преимущества, что даровало положение знатной матроны. При властном и скором на руку Буйволе, — он, к слову, получил вольную и увесистый мешочек монет для обзаведения собственным делом, — Гиерея боялась даже пикнуть, теперь же она вертела и помыкала возвернувшимся мужем как в старые добрые времена.

Патрокл тому не протестовал. Капризы Гиереи не раздражали, как прежде, а скорей радовали сердце: он вернул себе далеко не самое лучшее, но такое любимое и родное. Пусть даже это скандал, закаченный сварливой супругой! Патрокл лишь посмеивался, наблюдая за тем, как Гиерея, увешивая себя серёжками, браслетами, подвесками и прочим драгоценным хламом, наслаждается созерцанием собственного отражения в мутноватом бронзовом зеркале.

Вела себя с недавних пор супруга горшечника как подобает сановной даме. Хозяйством больше не занималась, перевалив то на руки купленных Патроклом рабов, говорила манерно, двигалась неторопливо, как и подобает богачке.

По настоянию Гиереи решено было приобрести большой дом в родной Селевкии, но в будущем, после окончания войны, большую часть года проводить в поместье, дарованном Патроклу. По настоянию Гиереи в новый дом заранее пригласили старшую из соплявок вместе с её благоверным — долговязым башмачником. Здесь же должна была жить и младшая дочь, также спешившая замуж. Не отказались и от прижитого от Буйвола сына, которого Патрокл признал своим. Неведомый достаток вызывал ликование домочадцев, без устали соривших звонкими октодрахмами, отчеканенными покойником Антиохом.

Происходящее напоминало идиллию, известную по древним сказкам. Идиллию…

А меж тем в городе было неспокойно. Незадолго до возвращения Патрокла на агоре объявился некий иноземец. Был он велик ростом и пугающ изуродованным шрамами лицом. Чёрный плащ зловещими крылами развевался за его спиной. Человек кричал возмутительные слова, призывая к бунту против Императора, а когда стража попыталась схватить его, испепелил воинов огненным взглядом. Потом он исчез, посеяв страх и сомнения. По городу поползли слухи, что чёрный человек скоро вернётся и колдовством обратит в пепел всех не внявших призыву.

Под влиянием сих опасений начали шептаться против Императора: одни — в страхе за свою жизнь, другие — вечно готовые к любому возмущению против любой власти.

Сначала шептались, потом стали, почти не таясь, переговариваться, сбиваясь в кучки по трое, по четверо или пятеро. Настал день, когда на агоре и улочках подле неё принялись собираться взбудораженные толпы, во всю глотку вопящие о бунте.

Жители эллинистических городов кротким нравом никогда не отличались. Сказывалось смешение крови: эллинской, вечно мятущейся в поисках справедливости, и азиатской, так же вечно алчущей выгоды. Высокая мораль и низкая материя столь тесно переплетались между собой в любом недовольстве, что трудно решить, что же в каждом конкретном случае брало верх. В этот раз поводом к возмущению стали неприязнь к захватчикам-дикарям да подспудно тлеющий страх пред незнакомцем в чёрном плаще, подкрепившем свои бунтовские призывы столь красноречивым жестом. Так что можно вести речь о патриотическом порыве, искрой воспалившем воинственный дух в обитателях славной Селевкии. Хотя, — заметим, что говорится, в сторону, — многие не прочь были заодно и пограбить.

Так вышло, что городской совет и командир гарнизона, некий Мерод были захвачены врасплох. Большинство сенаторов открыто сочувствовали мятежникам, нашлись и такие, что поспешили примкнуть к возмущению. Мерод, решимостью не отличавшийся, растерялся совершенно. Сначала он отдал приказ засевшему в цитадели гарнизону идти на агору и разогнать бунтовщиков. Видя, что воины внимают ему с откровенными усмешками, фрурарх тут же перевернул всё с ног на голову и распорядился поддержать восстание. Ещё через мгновение он вновь переменил решение и заявил, что гарнизон намерен сохранять нейтралитет и не вмешиваться в происходящее на городских улицах.

В результате воины попросту перестали слушать его приказы. Часть их вышла из крепости и, воинственно бряцая оружием, смешалась с мятежниками. Другая под предводительством некоего предприимчивого офицерика направилась к городскому совету и предложила отцам города — естественно, за хорошую мзду — защиту от всяческих посягательств. Третья предпочла остаться за крепкими стенами, но приказов не слушалась, а, разбив амфоры с терпким вином, предавалась разгулу. Разброд начался полнейший!

Патрокл оценил опасность происходящего далеко не сразу. Наслаждаясь семейным уютом, он очнулся, лишь когда в его новый дом прискакал витязь-парфянин. По лицу всадника обильно струилась кровь, вытекавшая из отметины на лбу, оставленной метко брошенным камнем. Гонец доложил, что крохотный отряд Патрокла обложен бесчисленными мятежниками прямо в гимнасии, какой определили для размещения воинов. Штурмовать окружённое рядами колонн сооружение горожане покуда не отваживались, но душу отводили по полной, швыряя в гимнасий камни и дротики. Кочевники отвечали убийственно точными выстрелами из луков, но активных действий не предпринимали, решив дождаться распоряжений Патрокла, к какому и отправили трёх гонцов, из которых добрался всего лишь один.

Надо ли говорить, что ужасная весть смутила сердце горшечника, уколов то старинною робостью. Что мог поделать маленький человек со стихией, укротить какую по силам лишь властному или великому? Что мог поделать горшечник против разъярённой толпы подобных себе? Что?!

Горшечник был поражён и растерян, стратег же Патрокл, побывавший не в одной передряге, отчётливо представлял, что должен делать! Склонившись к чудесному перстню, он переговорил с Императором, получив приказ действовать с максимальной твёрдостью и решимостью. Тогда Патрокл кликнул находившихся тут же в доме телохранителей и приказал седлать коней. Гиерея по привычке завыла, глядя на то, как мужа обёртывают в кольчужный доспех, какой показался новоявленной аристократке погребальным саваном, но стратег столь внушительно рявкнул, что бабий крик умолк, едва начавшись. Забившись в угол, Гиерея с изумлением наблюдала за тем, как супруг с уверенностью опытного воина проверил, надёжно ли закреплены ремни, легко ли выходит из ножен меч. В пурпурном плаще Патрокл смотрелся необычайно внушительно — настоящим генералом. На коня взобрался не очень уверенно, но погнал по улице с похвальной решимостью. Нужно было успеть добраться до гимнасия, покуда горожане не организуются и не бросятся на приступ.

Город бесновался. Стихия выплеснулась на улицы во всей своей красе — с грабежами, насилиями и убийствами. Хватали и без лишних слов задирали подолы неосторожно показавшимся на улице женщинам — привлекательным и даже не очень. Богачам, вышедшим из дома без свиты, приставляли меч к брюху, отбирая кошель, сдирая добротный плащ с плеч, а кольца — с пальцев. То там, то здесь вспыхивали потасовки, кровь щедро пятнала неровную мостовую.

К счастью, мародёрам было не под силу совладать с шестью решительными и отменно вооружёнными всадниками, а бунтовщики, сбившиеся в шайки, бесновались вдали — на агоре и подле гимнасия. Эти последние не ожидали неожиданного появления Патрокла. Те, что перегораживали толпою одну из улочек подле блокированного здания, слишком поздно обратили внимание на дробный стук копыт. Удар шести могучих коней был столь силен, что несколько десятков человек оказались выброшены на площадь подобно сургучной пробке из глиняного горла, многие покатились, беспощадно потоптанные конями, многих достали стрелы воинов, засевших в гимнасии.

Прорыв был осуществлён по всем канонам воинского искусства — прямо-таки в духе Энея! Один бросок, и Патрокл со спутниками, не получив ни единой царапины, слезали с коней посреди палестры. Стратег тут же собрал сотников и десятников. Ситуация была очевидна. Мятежники многократно превосходили числом, но были совершенно дезорганизованы и в силах своих не убеждены. Добрая половина небольшого гарнизона воевать явно не собиралась, предаваясь веселию с Бахусом, что позволяло надеяться: протрезвев, наёмники всё же поддержат власть, принявшую их на службу.

Решили действовать без промедления и сантиментов. Отряд разбили на три части, какие возглавили Патрокл и оба сотника. По сигналу дружно, в конном строю, оставили гимнасий и вырвались на площадь, нещадно разя горожан. Те дрогнули моментально, брызнув в разные стороны. Тех, что искали спасения за стенами домов, не тронули. Рубили и расстреливали из луков других, что бросились бежать по улочкам, примыкавшим в гимнасию. Вот этим точно не повезло! Многие горлопаны, возомнившие себя хозяевами города и чужих судеб, не вернутся к закату домой!

В хаос охваченного бунтом города вонзились три смерча. Крохотных, стремительных, беспощадных, протыкающих нестойкую материю ударами сапожного шила. Один ворвался на агору, заполонив её ржанием коней, воплями и паникой. Другой, пробиваясь, достиг площади Городского совета. Третий во весь пор помчался к цитадели.

Она-то, с воротами, оставленными нараспашку беззаботными стражами, и пала первой. Перепившихся солдат сгоняли в подземные казематы, где запирали. Кто под буйным воздействием вина пытался сопротивляться, без пощады секли мечами. Мерода, тщетно пытавшегося оправдаться, сотник-парфянин пришпилил копьём к створке крепостных ворот.

Столь же стремительны были действия отряда под командованием Патрокла. Едва стремительные силуэты всадников замелькали под окнами Совета, у офицерика, обязавшегося защищать отцов город, воинственный пыл тут же растаял. Отдав положенное приветствие стратегу, он сообщил о своём намерении подчиниться законной власти. Патрокл приказал офицерику продолжать службу, не подпуская к совету мятежников, и устремился по извивающейся вверх улочке к агоре.

Но и здесь всё было уже решено. Десяток демагогов способен переорать сотню добропорядочных граждан, а увлечь за собой и всю тысячу, но сотня демагогов не устоит перед десятком воинов, а тысяча разбежится, если этих десятков окажется втрое. Визжащие хуннские стрелы моментально рассеяли собравшихся на площади горожан, ещё недавно таких отважных и бравых. Толпа — идеальная мишень для лучника, даже неопытного: каждая стрела найдёт свою цель, а посланная умелой рукой может случайно нанизать на острие сразу две. Потому в бою толпа бестолкова, а вот в сообразительности скопищу крикунов не откажешь. Толпа моментально сообразила всю безысходность затеянного предприятия и разбежалась брызгами упавшей с пера кляксы. Разбежалась с той же прытью, с какой собиралась, бросая в знак пробудившегося миролюбия кованые щиты, дурно заточенные мечи, срывая с протрезвевших голов браво топорщащиеся перьями шлемы.

Мятеж вспухал нарывом добрый десяток дней, а рассыпался брызгами гноя за считанные часы: сколько потребуется доброму коню, чтоб проскакать десять стадий. Зачинщиков по мере возможности выловили и примерно наказали. Строгий, но справедливый стратег Патрокл приговорил их к публичной порке и необременительным штрафам. Причастные к бунту отцы города лишились почётных званий. Сметливого офицерика по имени Кердос Патрокл назначил новым начальником гарнизона.

Едва затихла Селевкия, как такой же мятеж вспыхнул в ближней Антиохии. Отправив гонцов к Императору, Патрокл занялся его усмирением. Когда же всё закончилось благополучно, Аландр приказал отважному стратегу оставаться в Келесирии. Войско уже выступало в решающий поход на запад: Патрокл не успевал присоединиться к нему, — а изобильная припасами и людьми провинция имела немалое значение. Поэтому Патрокл получил приказ быть здесь наместником.

Как горшечник сделался стратегом, так стратег вознёсся в князи. Кто говорил, что из князя не выйдет хороший царь! Почему бы хорошему царю не получиться и из горшечника. В конце концов, все мы всего лишь люди — большие или маленькие человеки…

19.3

Минули те времена, когда гости считались редкостью в крохотном городке Омбос, что укрылся в самых южных пределах бывшей державы Птолемеев. Минули времена, когда пришлые люди сторонились селеньица, затерянного в пустыне, что дышала жаркими шорохами, пожирая неосторожных пастьми полуночных тварей.

Очередной незваный гость объявился на улочке Омбоса в день чёрного Сета, когда люди — тайно иль явно — приносили жертвы могучему богу. Был он велик ростом, могуч, лицо имел каменное, форм необычных и оттого пугающее. Он вышел, будто из воздуха, сделал пару быстрых шагов, словно останавливая бег, и осмотрелся. Равнодушный и цепкий взор его был мертвенно холоден. Очутившегося под прицелом этих глаз брала оторопь. У кого доставало сил, отворачивался, кого-то ноги сами несли прочь. Один-единственный зевака, чей профиль удивительно напоминал крысиный, твёрдо встретил, буквально сцепился взором с глазами незнакомца. Поединок длился недолго. Человек с лицом крысы всё же уступил. Отвернувшись, он сел в дорожную пыль, потом и вовсе упал, уронив голову на левую руку, на какой красовался странного вида перстень, потом и вовсе затих, похоже умер.

Гость отнёсся к сему происшествию пугающе равнодушно, как, впрочем, относился ко всему, что не касалось его. Переступив прямо через упавшего, он двинулся по улице, потом свернул в боковую, совсем узенькую и толкнул уже известную нам дверь. Та была заперта, но подалась, вылетев вместе с прочным кованым засовом. Незнакомец шагнул внутрь, миновал первое, полутёмное помещение и, не без труда, в три погибели согнувшись, вошёл сквозь крохотную для него дверь в потайную комнату. Взор его замер на разбросанных по полу осколках — мертвенных останках того, что некогда считалось портретом его, воплощённого в людском представлении могучим и беспощадным Сетом.

На мгновение Чёрный Человек, — а это был он — замер, вдыхая острый запах исходившей отовсюду угрозы. Комната могла запросто быть энергетической ловушкой, отнимающей волю, а то и наделяющей чужим естеством. Но всё было спокойно. Тогда Посвящённый шагнул к нише, в какой стояла статуя, и снял небольшой невзрачный пьедестал. Оказавшись в сильных руках, предмет распался на две части. Внутри оказался октаэдрический кристалл синеватого цвета. Шеллаур положил кристалл на ладонь, и тот налился мягким приглушенным сиянием, в каком начали постепенно вырисовываться сначала неясные, постепенно становящиеся всё более отчётливыми картины. Промелькнул сухопарый Омту триста шестьдесят восьмой, потом показался его преемник, разговаривавший… Посвящённый всмотрелся, холодно прищурив и без того ледяные глаза. Сомнений не было — это была Леда. Алой розой мелькнуло острие стилета, рассыпалось приглушенным, но столь знакомо звонким смехом.

Появилось изображение мальчика. Мелькание картинок замедлилось, и Чёрный Человек стал свидетелем сцены, не так давно приключившейся в этой комнатушке. Он видел, как брызнуло, на мгновение сломав изображение и голоса, изваяние Сета; мелькнуло перекошенное злостью, но всё же прекрасное лицо Леды, долетел тонкий крик мальчика. Кристалл потускнел, угасая. Шеллаур сунул его в прикреплённый к поясу контейнер и покинул дом.

Он вернулся на улицу, где всё ещё лежал человек с профилем крысы. Толпившиеся вокруг зеваки при виде возвращающегося незнакомца бросились прочь брызгами рухнувшей на камень капли. Посвящённый приблизился к телу, присел и положил руку на голову мертвеца.

— Говори! — шепнул он и затих, прислушиваясь к неразличимым слуху словам.

Со стороны можно было заметить, как мёртвое тело напряглось, словно сопротивляясь насилию, потом вновь обмякло. Равнодушно, без брезгливости отёрши ладонь о хитон лежавшего в пыли человека, Шеллаур поднялся и направился прочь. Он держал путь на юг, к кочевавшим по саванне пастухам — через пустыню, речные пороги, отвесные скалы и полчища враждебных человеку тварей, впрочем, не опасных тому, кто и сам был тварью — самой опасной, что только можно вообразить.

Он не прыгнул сразу через пространство, не желая попасть в поле зрения Леды. Он шёл неторопливо, отмеряя гигантские шаги через мили, сжимая в мимолётные мгновения ночи и дни. Он пил росу с редких дерев и спал, укрываясь глубоким южным небом всё в сплошь мерцающих оспинах солнц. Он дышал плотным густым воздухом, смертельным для жителей горных вершин или бескрайних лесов. Он встречался с людьми, пугавшимися его необычного облика, и расспрашивал их о маленьком мальчике с кожей непривычно светлой для этих мест и глазами слишком грустными для юного возраста.

Юного Карнеада, прозывавшегося также Омту триста семидесятым по счету, Шеллаур обнаружил в городишке Аксум на пересечении оживлённых торговых путей с севера, востока и юга. Тут собирались купцы из Кемта, Аравии и таинственных жарких царств, лежавших по границам экватора. Карнеад находился в услужении у торгаша из далёкого Ясриба. Купец был немало удивлён визиту странного человека, чья пугающая мощь — могучего тела и волевого лица — располагала быть сговорчивым получше самого острого меча или толпы вооружённых слуг. Потому купец не стал чиниться и уступил мальчика-раба, по дешёвке купленного у местных аборигенов, за вполне достойную плату.

Когда гигантский человек, покрытый почти до самых пят чёрным плащом, положил руку на голову мальчика, искривлённое страхом лицо Карнеада просияло, словно незримая кисть единым движением смыла следы испытанного и пережитого за минувший год. Мужчина и мальчик шагнули за порог лавки и растворились в воздухе, поселив в сознании купца сомнения в собственном здравомыслии. Покуда торгаш тёр виски кислым уксусом, с недоверием пересчитывая отсчитанные ему монеты, Шеллаур и его жрец были уже далеко. Пустыня подле Омбоса приняла их и накрыла приветливым покрывалом.

Мальчик коротко поведал хозяину, что приключилось с Оракулом. Известие о том, как поступила Леда с кристаллом, поразило воображение Чёрного Человека.

— Просто взяла и сжала? — недоверчиво переспросил он. Получив подтверждение, зрентшианец задумался. — Даже не подозревал, что она обрела такую силу. Покуда мне ещё не встречались такие, что могли вот так запросто, прикосновением смертной плоти поглотить мощнейший лептонный фетиш! Придётся с этим считаться. Но ничего, парень, мы тоже не лыком шиты. Надеюсь, мои дорогие родственники уже начали свою игру, а, значит, у нас есть в запасе немного времени. Попробуем создать крепкую оборону, прежде чем Леда обнаружит её и начнёт атаковать.

Шеллаур не стал тратить время на пустые слова. Храм почти не пострадал при памятном визите Леды, если не считать уничтоженного лептонного фетиша да сокрушённых изваяний эпохи Великой колонизации. Разбитые вдребезги статуи Шеллаура не заинтересовали. Своей главной задачей он определил воссоздание магического кристалла, что давал громадную силу его обладателю.

У каждого из Посвящённых были свои излюбленные способы проявления власти. Стер Клин, разочаровавшись в помощниках-людях, в обыкновенно полагался на услужливость всецело преданных артефактов, с помощью которых он менял естественное течение времени и пространства, обращая то в отражение, подвластное его воле. Оролон предпочитал опираться на полутварей, оставляя тем толику человечности. Арий в качестве союзников избирал абсолютных тварей, почти нелюдей.

Шеллаур вообще не признавал помощников, исключая разве что узкую касту жрецов, лишь во времена установления культа Сета насчитывавшую до сотни фанатично преданных своему повелителю адептов, а позднее сведённую до избранных хранителей Оракула. Силу он черпал из иного источника. Если прочие зрентшианцы опирались в своём стремлении власти на косную материю, Шеллаур предпочитал использовать чистую волю, выражавшуюся через подконтрольные потоки в транссофическом континууме, иначе говоря, через информацию. Он предпочитал видеть за собою не вооружённых клешнями тварей и не размахивавших острой сталью крепких мужей, но знать, как, что и где происходит в мире, чтобы своевременным ударом воли влиять на события. Именно так, отсеяв через бесконечные потоки информации и расшифровав кодовую фразу, под которой укрыл свой резерв Силы Стер Клин, он прекрасными устами пустышки Афо пожелал ему спокойной ночи.

И подобным образом он поступал не единожды, неприметно собирая против врагов такую мощь, которую те были не в состоянии оценить, ибо видели для себя опасность в противнике, но и ведущим за собой многочисленное воинство, а не полагающемся на незримую силу. Недруги эти, неразумные, сознавая, что истинная власть определяема не физической силой, но волей власти алчущего, тем не менее, не могли отказаться от привычки оценивать любую угрозу её зримым, внешним проявлением, забывая о том общепризнанном факте, что гора имеет странную склонность порождать мышь, в то время как неприметная безобидная мышь одним фактом своего существования обращает в бегство гору-слона.

Информация — грандиозная сила, уже в самой сути своей превосходящая силу материальную. Обладать властью над информацией — значит, получить власть и над материей. Материя — тленна; информация, мудрость — бессмертна, ибо единственная способна противостоять хаосу, неизменно сопутствующему гармонии противоположного с тем, чтобы обратиться в изначальный — тот самый покой, когда не будет ничего, кроме покоя, да и о существования самого понятия «покой» говорить станет бесцельно, ибо размоются грани любых понятий.

В том, что Леду невозможно осилить на том уровне, когда воля противостоит воле и когда воля движет материю во всех её выражениях, Чёрный Человек вполне убедился. Как и раскрыл ту маленькую тайну, какую Леда скрывала от самой себе. Никто не мог сравниться с ней в манипуляции временем, пространством, объектами, наделёнными даже самым ничтожным отражением воли: она в полной степени продемонстрировала это. Но она не установила, — поскольку данное невозможно даже для самого могущественного из Посвящённых, — контроля над транссофическим континуумом. Единственное, на что она была способна, так это препятствовать манипуляциям с информационными потоками своим недругам, ибо в противном случае рисковала получить такого соперника, что на каждый её удар отвечал бы втрое сильнейшим, причём используя лишь силу противницы.

Леда понимала это, как никто. Пожалуй, она была единственной, кто представлял всю неограниченность мощи транссофического континуума, исключая, естественно, Шеллаура.

— Она помешает, если только мы не поспешим! — сказал Чёрный Человек Омту, чьё маленькое личико удивительно походило на умильно сморщенную преданную физиономию мопса. — Если же мы успеем, в этот раз она будет бессильна. Ей останется лишь отступить. Вот тогда-то, пожалуй, припомню красотке про годы заточенья в Муспелле!

Негромко выплёскивая всё это, Чёрный Человек принялся за творение, медленными пассами концентрируя волю. Само по себе создание транссофической матрицы было делом привычным. Подобные штуки он создавал не раз и не два, причём с неизменным успехом. Вот только в прежние времена его соперники были не столь прозорли'вы и осторожны, небрежно предоставляя полную свободу действий. Леду же отличала именно способность предвидеть развитие событий на несколько ходов вперёд. Уже разрушая Оракул, она должна была предположить, что Шеллаур попытается создать новый. Именно создать — на это Чёрный Человек и делал ставку. Леда должна была верить, что он заложит новый Оракул в новом же месте, а не станет возрождать разрушенный. Это отвечало её обычному ходу мыслей, если не брать во внимание, что этот ход неизменно бывал непредсказуем.

— Пятьдесят на пятьдесят! — бормотал себе под нос Шеллаур, всё глубже и глубже проникая в транссофическое поле, начиная перемещать потоки, создавая ячеи матрицы.

Это была непростая работа. Такое податливое на первый взгляд транссофическое поле постепенно начинало сопротивляться насильственной воле, что не просто манипулировала, но пыталась перекроить, подстроить под себя с тем, чтобы обладать могущественным оружием единолично. Это походило на лепку гигантского кулича из огненного теста, когда хватаемые пласты прожигали до самого нутра, когда хотелось кричать и выть от боли, ощущаемой терзаемой плотью, ибо, когда пытаешься подчинить Единое, причиняешь ему боль, и Единое отвечает тем же — болью на боль, стремясь поглотить единичное. Нелегко быть бессмертным, за это не раз приходится умирать при жизни.

Даже со стороны было видно, как непросто приходиться Шеллауру. Обычно бесстрастное лицо его перекосилось от напряжения, сделалось красно и влажно от пота, капли какого стекали двумя быстрыми ручейками: по левому виску и прямо по переносице, с противной размеренностью шлёпаясь с кончика носа. Руки уже не двигались в пассах, а сведённые судорогой только подрагивали. Спину выгнуло, словно кто-то невидимый бил кулаком между лопаток.

Но он упрямо делал своё дело, лепил матрицу, что оформлялась буквально на глазах — из бесформенного неопределённо цветного сгустка в кристалл — ещё не совершенных форм, с ломкими гранями, по каким китайскими шутихами причудливо перебегали скользкие змейки-зигзаги. Такие же змейки, сверкая, стремительно скользили по стенам, окрашивая мрачное помещение в радостные цвета карнавального павильона. Юный Омту заворожено следил за процессом творения, не сознавая, но подспудно ощущая всю грандиозность разворачивающегося пред ним действа.

И все-то было бесконечно просто — элементарно. Единичка сливалась с ноликом, цепляя новые и новые знаки, переплетавшиеся между собой в замысловатую, видимо хаотичную, на деле — идеально совершенную структуру, целое, подчиняющееся одной-единственной воле.

И все-то было бесконечно сложно — неповторимо, как и любое творение, ибо переплетало дыхание дубрав, подземные течения пробивающихся к корням ручьёв, стук сердца не зачатого младенца, тихое пение готовой расцвесть блуждающей звезды.

Всё было бесконечно просто, всё было бесконечно сложно. Всё было бесконечно. Всё было нескончаемо. Всё закончилось — сразу и вдруг.

В партии пятьдесят на пятьдесят победила Леда, обладавшая удивительным — если угодно, обыденным — даром обращать в свою сторону даже самую безнадёжную ничью. Она даже не объявилась из ничто, а просто вошла, подчёркивая тем самым, что располагает достаточным временем, чтоб никуда не спешить.

С мгновение она наблюдала за тяжкой работой Шеллаура, потом негромко хлопнула в ладоши. И словно рассыпалось очарование. Мириады змеек взорвались снопами искр, моментально погасшими в серой полутьме. Омту от неожиданности вскрикнул, а Чёрный Человек, отходя от столбняка, медленно распрямился, повернулся к Леде.

— Успела, — расцепились посеревшие губы.

— Старалась, — ответила девушка, рассматривая своего соперника без привычной улыбки — пожалуй, с толикой сочувствия. — Манипуляции с потоками информации слишком ощутимы, особенно когда не просто претендуешь контролировать транссофический континуум, но пытаешься воздействовать через него на волю.

— Не повезло… — прошептал Шеллаур, всё ещё не в состоянии сбросить с широченных плеч остатки нечеловеческого напряжения. Он хотел с честью принять последний бой, сознавая, что в эти мгновения уязвим перед Ледой.

Но та не выказывала агрессии.

— Послушай, я не хочу враждовать с тобой, — вымолвила Посвящённая, негромко прибавив: — Именно с тобой! Я не лукавила, когда сказала, что действительно испытывала к тебе, чувство, какое можно назвать любовью.

— Назвать! — усмехнулся тот.

— Да, назвать, — подтвердила Леда. — Мы, высшие Посвящённые слишком увлечены борьбой за власть, собственное первенство, чтобы испытывать это чувство в полной мере. Это опасно. Смертельно опасно! Ты имел возможность убедиться в этом. Я не хочу проиграть. И не хотела этого в прошлом. Как женщина я уязвима: я должна побеждать, чтобы знать, что не уступаю! Никому! Потому я заставила себя разлюбить: любовь к тебе была для меня слишком опасна, она делала меня слабой. Равнодушие, — хотя и далось нелегко, — подарило мне силу, с какой я одолела не только тебя, но и всех вас.

— Взамен ты полюбила Аландра — куклу, созданную воображением! Или это тоже игра?

— Это любовь. Я сильнее его. Как только вдруг я почувствую, что становлюсь слабой, я убью и её. Так было и так будет. Это закон — мой личный закон! Когда речь о заходит о существовании, самой жизни, нет места любви! Но это вовсе не значит, что любовь должна перевернуться в ненависть.

Чёрный Человек совершенно оправился, расправил плечи, обычно холодные глаза его возбуждённо сверкали.

— Иными словами, ты предлагаешь мне уничтожить Оракул и сделаться твоим слугой. Ты предлагаешь мне…

— Я ничего тебе не предлагаю! — резко перебила Леда. — Ты сам должен понять, что тебе от меня нужно. Но знай, твоё желание соорудить новый Оракул может обратиться для нас отнюдь не дружеской беседой. Ты ещё в моём сердце, но я не хочу рисковать. Если потребуется, я без сожаления расстанусь даже с частью этого сердца! Я… — Леда внезапно умолкла, словно прислушиваясь к неразличимому шороху. — А вот это уже переходит все рамки! Если ты знал о том, что затеял твой братец и не помешал ему, я…

— О чём ты говоришь?! — закричал Шеллаур в отчаянии, что вот-вот прервётся тот самый разговор, о каком он так давно грезил.

— О том! — коротко бросила Леда. — К Земле приближается корабль со смертельно свирепыми тварями!..

19.4

— Ты хочешь договориться с этими тварями? — не скрывая брезгливости, протянул Кеельсее.

Русий, — ему не без труда удалось обмануть бдительность стражей-гетайров и вытащить Посвящённого для тайного разговора, — и не думал отрицать своих намерений.

— Почему бы и нет?

— Но насколько я понял из твоего рассказа, эти милые существа, именуемые тумаитами, не испытывают симпатии ни к чему живому, особенно если это живое вольно или невольно оспаривает их право первенствовать в мире.

— Совершенно верно. — Русий не стал спорить и в этот раз.

— Значит, резонно предположить, что, покончив с Ледой, Аландром и их армией, они могут приняться за прочих землян, в том числе и за нас?!

— А я на что?

Кеельсее скривил губы.

— А сможешь ли ты обуздать их? А захочешь ли ты это сделать?

Лицо зрентшианца изломала ещё одна отметина, прибавившаяся к двум рваным шрамам, почти симметрично раскинувшимся по обеим щекам — глубокая поперечная морщина через весь лоб к носу.

— Ты ставишь под сомнение мою силу или мою порядочность?!

Кеельсее дёрнул губами, словно намереваясь вновь искривить их в гримасе сомнения, но вдруг неожиданно расхохотался.

— Порядочность?! Какими словами, однако, ты заговорил! Нам ли вести речь о порядочности! Выходит Леда вашей братии не по зубам!

— Ты тоже, по-моему, победных лавров в борьбе с ней не сыскал! — огрызнулся Русий.

— Я — что?! Я человек маленький. Потом, у меня свои резоны.

— Но тем не менее, ты уже дважды помог мне.

— Почему бы и нет! Я не прочь установить в Игре известное равновесие, чтобы потом своим вмешательством дать перевес одной из сторон. Тогда можно на что-то рассчитывать, — вопреки обыкновению, не лукавя, открылся Кеельсее.

— Теперь ты имеешь возможность помочь мне ещё раз. Я этого не забуду.

— И в чём же твоя благодарность выразится? — Кеельсее явно был в настроении поторговаться.

— Для начала я забуду о том, что ты был против меня в предыдущей Игре…

Это заявление вызвало смешок Кеельсее.

— Ну, тебе не к лицу подобная мелочность! Думаю, мы уже сквитались с тобой на этот счёт, когда я вытянул тебя на эту планетку.

— Чего ты хочешь?! — прямо спросил зрентшианец. — Власти?!

— Эх, кабы знать! Что она, власть! Власть нетрудно получить, и так же легко потерять! Вон Гумий выторговал себе Срединную Азию, и что? Если победите вы, ему несдобровать. У Леды, полагаю, также немного резонов оставить в его владении эти земли.

— Но, кажется, она ему обещала…

— Мало ли кто кому что обещал! Гумий, сдаётся, тоже давал обещания… — Кеельсее не договорил и выжидающе уставился на собеседника. Тот никак не отреагировал на эти слова…

Со времени злосчастной встречи с Аландром, столь позорно для него завершившейся, зрентшианец развил кипучую деятельность, превосходя в том союзников по коалиции. Понимая, что важно выиграть время, он продолжал подрывать империю Солнца изнутри, поднимая мятежи в городах и странах, подчинившихся власти Аландра и Леды.

Увы, это не доставляло тем особых хлопот, ибо армия Солнца сама обеспечивала себя необходимым провиантом, пополняя убыль в конях за счёт табунов, пригнанных из Сирии и Парфии, снабжаясь оружием, изготовленным умелыми мастеровыми из Поднебесной в походных кузнях. Так что бунт в одной из многочисленных Александрий, Антиохий, Селевкий, где-нибудь в Пантикапее или Артаксате едва ли беспокоил Леду, если беспокоил её вообще. Серьёзно уязвить могли разве что мятежи в войске, но после успешно сплетённого раздора между сарматами и скифами Русию не удалось посеять недовольство ни в одном другом племени, что дали воинов в армию чёрного Солнца. Конфликт между хуннами и динлинами был моментально погашен Аландром, переместившимся в Степь с помощью Леды.

Потому-то Русий и затеял возню с тумаитами, беспощадными созданиями, техническая мощь которых могла создать немало хлопот даже самой Леде. О последствиях этой затеи Русий не очень-то размышлял: разум его был помрачён ненавистью к царственной парочке: Леде и Юльму, — не раз побеждавшей его и уже не раз унижавшей. Ради сладкой мести Русий готов был на всё — даже привлечь на Землю яростно злобных существ, враждебных ко всему живому и вооружённых убийственным по своей силе оружием. Для себя он решил, что не остановится даже пред тем, чтоб уничтожить эту планету, как некогда уже поступил, испепелив Марагас. Но Кеельсее вовсе незачем было об этом знать.

— Какое мне дело до Гумия? — сказал он, с лёгкостью отрекаясь от бывшего друга. — Если хочешь знать, он уже мёртв.

— Когда ж он успел? — удивился Кеельсее. — Я видел его этим утром.

— Он был мёртв к моему возвращению. Или будет. Время причудливо. Я не говорил об этом. Перед тем, как обратиться к тебе за помощью в тот самый раз, я переговорил с Изидой, Гумием и Гиптием. Изида и Гиптий отказались принять меня. Гумий — тоже: не из вражды ко мне, а потому, что был мёртв. Его уже пожирали черви.

Кеельсее покачал головой.

— Возможно ли?

Русий не ответил, продолжив гнуть свою линию.

— Я договариваюсь с тем, кто действительно представляет для меня ценность и с кем в будущем я готов поделиться властью, предоставив на то гарантии.

— Какие же?

— Назначь сам.

Кеельсее задумался, прекрасно зная, что для зрентшианца больше, чем просто для Посвящённого, не существует святости клятв и обязательств.

— Я подумаю, — после ощутимой паузы сказал он. — А чего ты хочешь от меня?

— Ты должен помочь мне в деле с тумаитами.

— Каким образом?

— Всё просто. Раз ты вытащил меня на Землю, значит, только ты сумеешь отправить обратно.

— За десять мгновений до взрыва? — Во взоре Кеельсее читалось нескрываемое любопытство. Подобного фокуса от Русия он явно не ожидал.

— Именно.

— На что же ты рассчитываешь?

Русий не желал быть откровенным до такой степени.

— А вот это моё дело.

— Согласен, — не стал спорить Кеельсее. — Только я хочу знать, что ты намерен делать, когда установишь контроль над кораблём.

— Нанесу точечный удар по этому лагерю. — Русий кивнул вниз, где на плато меж пологих гор и затерявшейся в камыше речушкой раскинулся громадный стан армии Чёрного Солнца.

— А куда же деваться моей скромной персоне?

— Как только отправишь меня, ты волен уйти. Полагаю, не нужно учить: как.

— Волен? То есть могу не уходить?

На изуродованном лице зрентшианца появилась утвердительная гримаса.

— Именно. Свободное волеизъявление — право каждого. Потом, если потребуется, я нанесу ещё несколько ударов.

— Позволь поинтересоваться: сколько?

— Обещаю с этим не злоупотреблять. Я не заинтересован причинять чрезмерный ущерб планете, которой намерен властвовать. Итак, каково твоё решение?

— Что ж, — задумчиво вымолвил Кеельсее. — Соотношение таково, что твоя затея в лучшем случае лишь уравняет силы сторон. Я готов помочь тебе, но с одним условием: в случае победы вы уступаете мне одного человека.

Русий даже не стал скрывать своего любопытства.

— Кого же? Леду?

— Нет, эту красотку делите сами. И доброе пожелание: не передеритесь.

— Тогда Гиптия?

Кеельсее покачал головой.

— Этот выкрутится сам. Меня интересует Изида.

— Изида? Ты уверен, что она жива? Вот уже много лет её никто не видел.

— Это не значит, что её нет. И не исключаю, что она играет за Леду. По крайней мере, Леда намекнула на это.

— Если она жива, неважно, что она делает — она твоя! — щедро объявил Русий. — Говорю это от лица всех нас.

— Отлично! В таком случае я готов тебе помочь. Но помни, мне нужно немного времени, чтобы смотаться!

Кеельсее испытующе посмотрел на зрентшианца. Тот, сохраняя полную бесстрастность, кивнул.

— Ты получишь его.

Русий протянул руку, Кеельсее после мимолётного замешательства пожал её.

А дальше кричало от боли время. Времени несказанно больно, когда его пытаются подчинить. Сместив оси координат, Русий отвёл время до того самого мгновенья, когда он очутился на Земле, преодолев бесконечность между планетой и гибнущим кораблём. Вернее, Русий отсчитал ещё с сотню мгновений — тот срок, что с помощью демона пытался договориться с оставшимися на Земле Посвящёнными. Вернее, он отсчитал ещё и ещё — к той самой точке течения времени, когда сообщил бортовому компьютеру «Утренней звезды»:

— Нет, Ттерр. Я пришёл сказать, что никогда не знал своей матери!

Как и в прежний раз, Ттерр остался на удивление спокоен. Так и должно было быть. Ведь для него ровным счётом ничего не изменилось. В поисках выхода из щекотливой ситуации он помигал индикаторами и констатировал:

— Так вот в чём заключалась моя промашка.

— Не только в этом, но разговор сейчас об ином. Я знаю, что, будучи сутью Го Тин Керша, ты жаждешь уничтожить меня. Что ж, я оправдываю подобную месть, но могу предложить взамен её сделку, представляющую интерес для нас обоих.

— Попробуй-ка, — сказал Ттерр таким тоном, словно делал одолжение.

— Я дам координаты планеты, густо населённой кислородными литинями на уровне развития, совершенно для вас безобидном. Ты поможешь мне уничтожить моих врагов на этой планете, за это я сохраню корабль. Надеюсь, ты понимаешь, что теперь, когда я знаю о тебе всё, мне не стоит большого труда уничтожить его. Естественно, вместе с тобой.

— Далеко не бесспорное утверждение… — задумчиво начал Ттерр.

— Но проверять его на деле тебе не хочется!

На этот раз компьютер не стал спорить.

— Положим. Но разве я могу довериться тебе?..

— Как и я тебе! — вновь перебил Русий. — Но нам придётся, если хотим выжить, довериться друг другу. Я приведу «Утреннюю звезду» в нужную точку, воспользуюсь вашим оружием. После этого вы получите материальное вознаграждение, суть которого мы обсудим на месте, и удалитесь.

— А если у меня возникнет желание вернуться? — осторожно полюбопытствовал Ттерр.

— Я предусмотрел это и, отправив корабль прочь от планеты, изменю её координаты.

— Допустим. — Механический голосок приобрёл вкрадчивые оттенки. — Но если предположить другое, и ты вздумаешь уничтожить корабль…

Русий не обиделся. Каждая из договаривающихся сторон была вправе не доверять.

— Я покину планету вместе с кораблём и буду оставаться здесь до тех пор, покуда ты не убедишься, что ни одна функция жизнеобеспечения мной не нарушена и что тебе ничего не угрожает.

— Неплохо задумано. Но какая лично мне выгода от всего этого?

— Ты продолжишь функционировать.

Ттерр испустил звук, должный обозначать вздох.

— Быть механическим болваном — не столь приятное занятие, как ты думаешь.

— У тебя есть другие пред… — начал было Русий и тут же осёкся под влиянием неожиданно посетившей его мысли. — Хорошо, я предоставлю в твоё распоряжение тело с могучей сутью, каким ты можешь завладеть и воскресить себя.

— Кислородный литинь?

— Какая разница! Трансформируешь его, как угодно.

— Любопытное предложение … — протянул Ттерр. — Какие гарантии?

— Никаких! Только моё слово и ненависть к этому существу.

Ттерр сладко причмокнул.

— Ненависть? Это хорошо! Тогда, полагаю, ты и впрямь исполнишь своё обещание, а значит, можно считать, что мы договорились. Только не пытайся меня обмануть!

— Взаимно, — ответил Русий, сознавая, что обмануть попытается каждый…

Джамповые ускорители неощутимо швырнули гигантский корабль вперёд — через бездну пространства, через считанные мгновения. Тем они и хороши — джамповые ускорители, что останавливают, почти абсолютно, течение времени, бросая комок материи прямо через созвездия, туманности и галактики, в пасть Льва, меж сцепленных рук Близнецов, шлепком по голому заду Девы.

Кеельсее протянутой рукой вывел «Утреннюю звезду» в систему звезды М-1214967. Звезда слепила, выжигая глаза, огненными солнечными лучами. Словно пыталась спасти своих неразумных и беспечных детей. Русий засмеялся, отогнав ото рта белесоватые облачка хлористой смеси, предвкушая забаву. Вот так же совсем недавно он сжёг дезинтегрирующими лучами беззащитный Марагас. По сравнению с ним Земля — сущий младенец подле размахивающего дубиной дикаря. Вернее, дикарь подле космического рейнджера.

— Вон она. — Слова были обращены к Уртусу, старшему помощнику капитана, стоявшему подле зрентшианца у иллюминатора. Ттерру подсказка не требовалась. Проанализировав данные спектрографов, он уже обнаружил в атмосфере третьего от звезды шарика ядовитый для тумаитов кислород.

Электронный мозг отключил джамповые ускорители, перейдя на фотонные двигатели. Земля приближалась медленно, неотвратимо, смертью. Русий прильнул к окуляру телескопического прицела, выискивая нужную точку. А вот и она — кусок суши к северу от озера, названия которого — Тразимен — Русий не знал. Вот он, как на ладони, лагерь воинства Леды.

— Ттерр, помни наш договор. Мне нужен точечный удар. Эта планета не должна пострадать. Я хочу избавиться лишь от небольшой части её обитателей.

— Я честно соблюдаю договор, — солгав, ответил компьютер, прекрасно сознавая, что обманывают и его. — Готовность — двадцать секунд.

— Отлично.

Русий сомкнул веки, припомнив, что с Марагасом управились за двадцать семь. Двадцать секунд — это очень много. Если Ттерр активизирует дезинтеграторы более чем на секунду, Земле не поздоровится. На месте скального хребта вспухнет гигантская впадина, из какой выльются потоки магмы, прокладывая себя протоки сразу к двум морям. Когда же огонь достигнет воды, произойдёт взрыв: вода и огонь любят друг друга лишь на расстоянии, при соприкосновении взрываясь бушующей ненавистью.

Не имеет значения! — решил Русий. Не страшно, даже если пострадают окрестные земли. Что-то да останется. И этим чем-то будет владычествовать он, сильнейший из Посвящённых.

Русий вспомнил, что не предупредил о начале атаки Кеельсее, усмехнулся: он и не забывал об этом. К чему исполнять пустые обещания. Кеельсее сделал своё дело, Кеельсее может уйти. Навсегда. А потом он отправит туда же, в никуда и «Утреннюю звезду» вместе с Ттерром, волком косящим в сторону литиня Уртусом и легионом кровожадных тварей.

— Десять секунд! — сообщил Ттерр. — Девять, восемь…

Зрентшианец поймал краем глаза неуловимое движение офицера Уртуса, перехватил его руку с излучателем и разрядил оружие в собственное брюхо тумаита. Разложив время, растянуто хрипящее отсчётом очередной секунды, Русий изрешетил, тянущихся к поясным кобурам шестерых астронавигаторов и застывшего с раскрытым беззубым ртом штурмана.

— Семь! — не своим голосом взвизгнул Ттерр.

Яркая вспышка, ярче солнца, заставившая на миг зажмуриться, опалила рубку.

Когда Русий открыл глаза, умерщвлённые им тумаиты, как ни в чём ни бывало, восседали в своих креслах, а Ттерр продолжал отсчёт, но уже не обратный, мерно бубня: девять, одиннадцать. Он дошёл до двадцати, но не остановился, а продолжал, тягучею песнью: двадцать два, …тридцать три, …сорок четыре…

Не веря самому себе, не понимая, что происходит, Русий подбежал к иллюминатору. Земля стремительно удалялась. А это значит, что некая могущественная сила включила обратный отсчёт времени, нарушив ход отражённого отсчёта, что запустил Русий. И нетрудно было догадаться, что за сила. И это значило, что отсчёт доползёт до того самого момента, как он вновь очутился на «Утренней звезде» и приговором провозгласит ту сотню последних мгновений, какую ему удалось оборвать лишь на самом последнем. И времени, стремительно пожираемого, почти не оставалось. И отчаянно жгло руку.

Русий рывком сдёрнул с пальца докрасна раскалившийся перстень. Тот взорвался, взорвав хлористое пространство рубки огненным смерчем, слизнувшим всё живое. Зрентшианец зарычал от боли и ярости. Теперь он уже не мог связаться ни с отцом, ни с братом, телепортироваться к ним через оси координат ттулов. Теперь гибель была неотвратимой, ибо время пастью-коло пожирало Силу. Теперь…

— Кеельсее! — что есть сил заорал Русий, понимая, что теперь, без участия демона ему не докричаться до преданного — не ему, а им — союзника.

Но тот вдруг ответил сразу, откликнувшись сквозь черноту.

— Слушаю, Русий.

— Вытащи меня! Эта сука вновь перехитрила меня! Вытащи!

Кеельсее перебросил чрез пустоту дробный смешок.

— Но разве ты не намеревался обратить меня в ничто?

Отпираться было нелепо, и Русий заорал.

— Да! Да! Я был не прав! Я извиняюсь! Я отслужу! Только помоги мне! Помоги!!! — провыл он, оборвав крик и внимая гулко обдающейся в висках тишине.

Помоги! — орала она.

— Хорошо, — ответил тишине Кеельсее. — Так и быть, в этот раз я спасу тебя. Но ты опять мне обязан.

— Да! Да! — подтвердил зрентшианец в страхе, что его невидимый спаситель вдруг передумает.

Чрез миг он ощутил прикосновение руки и зажмурился от яркого света, отчего пошатнулся. Открыв глаза, Русий обнаружил, что стоит, сжимая ладонь Кеельсее, подле шатра, а прямо в лицо ему улыбается Леда. Расположившийся чуть позади Аландр скрывал неприязнь напускным равнодушием. Несколько воинов вокруг — так, проформа — держали наготове обнажённые мечи.

— Вот мы и свиделись вновь. Весьма вовремя, — спокойно заметила Леда.

— Предатель! — прошипел Русий, адресуясь Кеельсее. Тот не повёл и бровью.

— Он здесь не причём. В отличие от тебя он не предал, а вновь спас тебя. По моей просьбе. В противном случае тебя уже не было б — даже воспоминанием. Но я решила не давать тебе умереть. Ты ещё сыграешь роль в моей Игре. Но не думаю, что эта роль придётся тебе по вкусу.

— Какую же кару ты мне приуготовила?!

— Пустяк! — ответила Леда, чьё ликование не скрывало откровенной усталости. — Ты откроешь мой триумф после падения Рима. Пустяк…

19.5

Слуга, расторопный раб-сириец, не мог не подметить, что его господин, властелин Срединных царств великий Менандр обеспокоен и особенно раздражён. В последнее время Менандр нечасто пребывал в добром расположении духа, но сегодня он вёл себя, словно сорвавшийся с цепи пёс. Сначала слуге перепала оплеуха за то, что он чрезмерно, по мнению властелина, разбавил вино. Потом он подал не тот плащ, что стоило новой оплеухи. Нечаянное прикосновение к господину было вознаграждено третьим ударом.

После этого слуга поспешно ретировался, размышляя о несправедливости, коей нередко вознаграждается верная служба. Умей раб читать мысли, он понял бы, а то и оправдал своего господина. В своём стремлении играть сразу в две руки, услужить Леде, а заодно угодить Русию Гумий окончательно запутался. После неубедительных действий под Карфагеном он оказался под подозрением Леды. Она больше не доверяла тому, кто предавал не раз иль был ею предаваем. Странное чувство — ты или тебя: бывает ли разница?

Леда отстранила Гумия от командования южной армией, по приказу Аландра её принял Куруш, перебросивший дружины через пролив и с поспешной неторопливостью подчинявший иберские племена. Были заняты Гадес и Новый Карфаген. Трижды битые в жестоких сражениях, местные царьки один за другим заключали соглашения о мире и союзе с пришельцами, отказывая в том же римлянам и карфагенянам. Римская армия, возглавляемая посланным на Пиренеи Марцием, пятилась, почти бежала на восток. Посланный эвакуировать потрёпанные легионы флот были перехвачен и пущен ко дну вездесущими пиратскими эскадрами. Теперь Марций мог рассчитывать лишь на самого себя. Прикрываясь заслонами на перевалах и переправах, генерал уводил тающее войско в Массилию, откуда рукой было подать до родимой Италии.

Обо всём этом Гумий узнавал от Леды, со снисходительной усмешкой время от времени сообщавшей Посвящённому об успехах его воинов. Леда и не скрывала, что не доверяет больше Гумию, хотя прямых обвинений не бросала.

Зато их бросал Русий, коривший приятеля в том, что он упрямо пытается усидеть на двух стульях. Убедившись, что ему не справиться с Ледой, он пытался разрушить союз бывшей возлюбленной с Аландром, чьи военный гений и авторитет цементировали неприятельскую коалицию. Понимая, что после минувшей встречи Воин не будет даже слушать врага, какого одарил новой позорной отметиной, зрентшианец насел на давнего приятеля Гумия, требуя переговорить с Юльмом. В противном случае…

Гумий прекрасно сознавал, что будет в противном случае: Русий не отличался щепетильностью, так же как Леда редко проявляла сентиментальность. Если Русий раскроет его, Гумия двойную игру, Леда вряд ли выкажет милосердие. Тем более что существует договор, по какому он, Гумий обязался помогать ей, за что получал в собственность земли, обозначенные как Срединные царства. Покаяться? Гумий сомневался, что его покаяние произведёт должное впечатление. Леда могла простить того, к кому испытывала симпатию, скажем, Кеельсее. К Гумию она всегда проявляла равнодушие, что было хуже открытой враждебности. Покаяние означало окончательно уронить себя и тем самым добровольно вычеркнуть из круга Посвящённых, не вправе рассчитывать впредь ни на чью поддержку, ибо капитулировавших в этом самом кругу не привечали. Капитуляция была равносильна самоубийству, причём позорному.

Сопротивление давало шанс. Восстать против Леды, поразить её и заслужить тем уважение, к какому Гумий давно стремился. Доказать, что не уступаешь не только высшим Посвящённым, но тому же прожжённому интригану Кеельсее, тому же Гиптию, тому же Юльму — этому самозваному императору Аландру, что даже не скрывал своего презрения, ибо, вспомнив себя, вспомнил и ту роль, что он, Гумий играл в прежней Игре, и ту жалкую роль, какую согласился играть в этой.

И теперь нужно было утвердить себя, доказать всем, и в первую очередь себе, что он чего-то стоит! Как это сделать? По крайней мере, не бежать, как это сделал чудак Гиптий. Острое жало посоха наводило на определённые мысли. Однако он уже был свидетелем, как легко сталь оборачивается цветущей розой. Вздохнув, Гумий отложил посох прочь, кликнув слуге, набросил на плечи и скрепил золотой фибулой пурпурный плащ. Только бы не было Леды.

Аландр был у себя…

Армия уже прошла половину назначенного на этот год пути. Были обращены в бегство жидкие заслоны по побережью, Аквилею римляне сдали без боя. С немалым трудом задержали движение конницы чрез поймы многочисленных венетийских рек, пытаясь с опорой на русла и болота связать варваров. Но шицзу ловко пересекали узкие протоки на раздутых воздухом козьих мехах, создавали плацдарм, отбиваясь от сбегавшихся к берегу римлян тяжёлыми арбалетными болтами. Потом появлялась лёгкая конница, проходившая по болоту, словно посуху. По дождём метких стрел римляне отступали, перебегая по спешно наведённым мосткам через очередную речушку.

Так выгадывали день, два, три… Редко когда три. Потом всё повторялось вновь. Подле Патавии, где сливались воедино сразу два русла, попытались дать битву. Командовавший арьергардом Сципион сосредоточил подле города четыре легиона, полки иберов и италиков из армии Ганнибала. Соблазнённые полновесными монетами с Фортуной приальпийские галлы прислали в числе прочих сорок сотен всадников, в каких столь нуждались римляне. Этими-то всадниками Сципион перекрыл течение безымянной речушки, впадавшей в лагуну с многочисленными островками, где спустя столетия поднимется прямо из воды великолепная Венеция. Четыре тысячи галлов, пугающих одним своим обликом — могучим телом и копной непокорных волос.

Варвары не изменили себе, перебросив для начала через реку пару сотен пеших, уродливых обликом воинов. Став черепахой, они отразили приальпийских варваров: не без труда, сначала стрелами, а потом принуждённые пустить в ход секиры-мао.

Галлы — нужно отдать им должное — сражались яростно. Им даже удалось сбить шицзу в реку, иссёкши замешкавшихся. Но слева и справа уже переправлялись конные сотни. Прекрасный стратег, Аландр не стал понапрасну жертвовать лёгкими конниками, бросив в бой парфян, бактрийцев и сирийцев — все сплошь в плетёных кольчугах, галльскому мечу неподвластных. Тщетно могучие белотелые галлы пытались опрокинуть латных всадников. Те спокойно выдерживали удары дурно прокалённых мечей, поражая в ответ копьями, стрелами и индийским булатом. Галлы бились честно, честно отрабатывая заплаченное им серебро. Они повернули не раньше, чем потеряли каждого третьего.

Их кони скакали, не без труда выдёргивая из влажной земли вязнущие копыта. А следом уже неслись узкоглазые всадники, дождившие стрелами.

Полки срединноазиатских витязей, хунны, дунху, кяны принялись обходить окопавшихся станом римлян, прижимая к морю. Сципион упорствовал в своём стремлении дать битву без санкции Фабия, находившему тут же Ганнибалу стоило немалых усилий уговорить юнца отступить.

Бросив Патавию, бежали сразу к Болонье, перекрывая пути чрез перевалы в Этрурию. Но отряды варваров уже обошли через Мутину и вырвались к лигурийскому побережью, опустошая прибрежные городки.

Италия раскрылась пред варварами, ощетинившаяся сталью, но уже беззащитная, ибо невозможно преградить путь стремительным всадникам, просачивавшимся не только по накатанным дорогам, но и едва приметными взору тропинками, где в прежние времена проходили разве что козьи пастухи. Рим выбросил вперёд сразу несколько армий, пытаясь переговорить пути в Этрурию и Пиценум. Тщетно пытаясь, ибо вражеские авангарды, избегая стычек, обтекали справа и слева, пугающим известием объявляясь в тылах. Подле крохотной Флоренции враги зажали в клещи отступавший легион под командованием славного Криспина. Десять тысяч воинов так и остались лежать грудами тел на брегах Арнуса.

А далее была Кортона, откуда открывался прямой путь на Рим. А правее, по Фламиниевой дороге шла другая, ещё большая армия. И уже приходили известия из Региума и Брундизия, подле которых дозорные приметили выброшенные на берега неприятельские отряды.

Рим должен был подвергнуться нападению сразу со многих сторон, дабы не дать возможности сосредоточить на каком-то одном направлении армию в полмиллиона воинов, какую сумел собрать в тому времени Вечный город. Рим обречён был сделаться мухой, завязнувшей в паутине. Аландр плёл липкую сеть с тем искусством, что даровано лишь величайшему стратегу.

В этот день лагерь был разбит под ничтожной Цезеной. День клонился к вечеру, потому Аландр был у себя…

Он встретил подошедшего Гумия холодным взглядом, словно бы говоря: что тебе?

— Поговорим? — спросил Гумий.

Аландр не стал спорить, кивком головы указав на пару брошенных подле шатра барабанов, какими в атаке задавали темп шицзу. Сам он продолжал разговор с князем из племени хуннов, какого, если Гумий не ошибался, звали Сюйбу. Посвящённый не принял приглашения, но упрямо остался стоять, подчёркивая всю значимость своего визита.

Это вызвало едва приметную усмешку у Аландра. Оскорбительную. Как оскорбительным было и то предпочтение, какое Аландр отдал ничтожному варвару.

— Юльм, я должен поговорить с тобой! — твёрдо произнёс Гумий на языке атлантов, варвару не понятном.

— Хорошо, — ответил Аландр. Нагнувшись, он что-то негромко сказал так, чтобы его слова слышал лишь дикарь. Тот кивнул и, поклонившись Гумию, направился прочь. Зато из-за шатра вдруг объявился Кеельсее, одаривший собратьев улыбкою невинного чада.

Не спрашивая приглашения и даже не здороваясь, Кеельсее устроился на том самом барабане, какой Аландр предлагал Гумию. Троица обменялась взглядами: Аландр — насмешливым, Кеельсее — наигранно непонимающим, Гумий — плохо скрывая ненависть. О, как он ненавидел этих двоих: Юльма, вечно убеждённого в своей правоте и своей силе, и Кеельсее, не убеждённого абсолютно ни в чем, но всегда сильного и для себя правого! Как ненавидел!..

— Говори, — сказал Аландр. — Если есть, что сказать.

Кеельсее по-настоящему или притворно, — демонстрируя, что происходящее не представляет для него интереса, — зевнул.

Говорить? Как бы не так! Гумий хотел повернуться и уйти прочь. Но что-то остановило его. Злоба — к тем, кто вечно им помыкали, ставя ниже себя. Его, беззвучно вынесшего пытки в Доме Порядка!

— Есть! — Инстинкт самосохранения кричал: молчи, но Гумий вымолвил роковое слово назло этому самому инстинкту, а заодно тем двум, кто считали его ничтожеством. — Есть…

— Так говори, — спокойно повторил Аландр.

— И скажу! — Гумий ощутил, как к сердцу подступает злоба, тяжёлая, словно многодневное похмелье без надежды на спасительный бокал вина. — Скажу! Ты думаешь, что это ты ведёшь Игру?! Думаешь, ты…

Воин покачал головой.

— Я в ней участвую. Мы все знаем, кто её ведёт.

И тут Гумия прорвало.

— Так ты согласен быть ничтожной пешкой?! Ты… Ты не понимаешь, чего она хочет… Ты не понимаешь, кто она! Она стремится уничтожить этот мир, наш новый мир.

— Переделать, — поправил Аландр.

— Нет!!! — яростно, истово веруя в собственные слова, закричал Гумий. — Именно уничтожить! Она — ехидна, уничтожающая всё! Она уничтожила Атлантиду!

— Чепуха! — усмехнулся Воин. — Тут постарался Кеельсее.

Интриган не стал отрицать обвинение, с едва приметной усмешкою дёрнув бровями.

— Первой начала она! — закричал Гумий. — Ты — слепец! Это она и Чёрный Человек уничтожили Атлантиду! Тебе нужны доказательства?!

— Пожалуй, — согласился Аландр. — Хотя, зная её, нетрудно поверить. Впрочем, это был далеко не идеальный мир и пресный. А потом, разве это что-то меняет? Разве это теперь уже что-то меняет?! Зачем ворошить прошлое? Зато впоследствии, когда ты помогал Русию и Командору захватить Землю, она пыталась спасти её.

— Слепец! — взвился Гумий. — Ты околдован этой ведьмой! Знай же, это она подтолкнула Чёрного Человека, и тот спровоцировал Русия начать борьбу за власть, сам не подозревая, что он лишь пешка в чужой игре! Это она после победы избавилась от всех: от врагов и от союзников. Она захватила тебя, она устранила своих любовников, всех троих! Она и сейчас крутит всеми нами.

Гумий выдохнул эти слова торжествующе, не сомневаясь, что своим обличением произвёл должное действие. Но Юльм холодно усмехался в ответ, а Кеельсее позёвывал, словно происходящее его совершенно не касалось.

— Вы — идиоты! — разрывая воплем горло, закричал Гумий. — Вы — игрушки в её руках. Вы помогли ей однажды и готовы помогать вновь. Она — дьявол, предрекающий гибель. Где Леда, там смерть! её игра насквозь пропитана смертью!

— Все умирают, — равнодушно заметил на это Аландр. — Каждый обречён умереть!

— Не хочу! Не хочу! Вы жалкие люди, согласные быть игрушкой этой смазливой девки! Ваша гнилая философия не стоит ломаного гроша! А сами вы — тряпки…

Смешок Кеельсее остудил пыл обличителя ранним снежком.

— И что? — полюбопытствовал тот. — Каждый сам выбирает собственный путь.

— Разве это что-то меняет? — поддержал Аландр. — Разве это теперь уже что-то меняет?!

— Действительно, ничего, — сообщил звонкий голос прямо из-за спины Гумия.

Никто не видел, откуда появилась Леда; никто не понял, откуда она взялась. И взялась ли вообще, иль находилась тут всё это время.

Банально звучит — смертельная бледность, но лицо Гумия вмиг стало именно таковым — смертельно бледным.

— Леда… Ты… — с трудом вытолкнул он из пересохшего рта. — Я не хотел. Я не думал делать дурного. Я не враг тебе. Я люблю тебя!

— Знаю. — Улыбка Леды была беспечной, располагающей. — Ты любишь меня той самой любовью, которая не знает своего имени и спрашивает: не ненависть ли мне имя? Считается, это твои слова. Но ведь на деле их произнёс не ты?

Гумий попытался улыбнуться.

— Как знать…

— Так и знай: не суждено произнести не прожившему. Умри вовремя — разве не так учил Заратустра?

Повлажневшие липким потом щеки Гумия сделались из бледных пепельными — кожа обретает подобный цвет, утрачивая жизненные соки.

— На что ты намекаешь? — сипло спросил Посвящённый.

— Ни на что! Просто я слышала, что ты уже умер! — Леда обратила властный взгляд сначала на Аландра, потом на Кеельсее. — Вы оба срочно нужны мне! Срочно!

Потом она обернулась и пошла прочь. Аландр, не говоря ни слова, двинулся следом. Кеельсее замешкался, поднимаясь — ровно настолько, чтобы быть свидетелем того, как Гумий вдруг схватился за сердце и медленно опустился на землю.

Кеельсее шагнул к упавшему, взялся за влажную кисть. Однажды он спас Гумия от верной смерти, сберёгши его тело, оставшееся без души, похищенной демоном. Но сейчас уже ничего нельзя было поделать. Гумий умер: и неясно было: от руки ль Леды или просто от страха. Да и неважно: он отважился сделать дерзкий ход, но просчитался. И проиграл. Раз и навсегда.

Выпустив неживую руку, Кеельсее быстрыми шагами устремился к шатру, подле какого стояли Аландр и Леда. Игра Гумия была сыграна, но его, Кеельсее, Игра продолжалась. Он ещё не сделал своего главного хода, но время его стремительно приближалось. Знать ещё, чем обернётся этот ход: победой иль поражением, триумфом иль смертью. Знать бы…

19.6

— Не знаю, могу ли я тебе хоть сколько-нибудь доверять!

Кеельсее привычным движением дёрнул плечами.

— Сам не знаю, — честно признался он.

— Ты ухитряешься совмещать несовместимое. Сначала ты помог Русию притащить сюда этих тварей, потом подсказал мне, как с ним расправиться.

— А перед этим я помог ему очутиться на Земле, — вновь честно признался Кеельсее. — Мальчишка Карнеад — тоже моих рук дело.

Подусталые глаза распахнулись, обретая жёсткое очарование.

— И здесь ты успел! Выходит, освобождением Шеллаура и его папаши я обязана тебе! Так это ты источник всех моих проблем!

— Здесь ты слегка преувеличиваешь. Отчасти в твоих проблемах виноваты твои родители, — с усмешкой возразил Кеельсее.

— Ах, Кеельсее… Если бы не моё расположение к тебе, каким ты всегда умело пользовался! Но скажи, зачем ты сделал всё это? Я никогда не замечала в тебе любви к Стер Клину, Шеллауру или Оролону!

— По-моему, это и тебе понятно без слов. Равновесие. Ты была слишком сильна, ничто не противостояло тебе. Я просто пытался уравновесить ситуацию.

— Ничто не противостояло! — возмутилась Леда. — А ты полагаешь, это было легко — выбрать момент? Причём идеальный момент! Думаешь, легко было подобрать исполнителя — сильное, способное на великие свершения племя?! Думаешь, легко было одолеть объединённый ненавистью к завоевателям Китай? А перед этим отвлечь внимание от хуннов, что тоже было непросто, так как правитель Цинь был помешан на идее завоевания всех земель, осмыслить которые хватало его воображения. Чтобы немного остудить его пыл, отвести его внимание от проживающих в степи варваров, мне пришлось внушить ему страстное желание бессмертия. С самого его появления на свет в царском дворце неизменно находились мои агенты, внушавшие Ши-хуану страх перед смертью и надежду на бессмертие. Император всю жизнь свою думал лишь о том, чтобы достичь восточного моря, где будто бы находится остров, где можно обрести бессмертие. Оттого он не обращал внимания на Степь. Когда же он осознал исходящую из Степи угрозу, было поздно.

Далее, мне нужен был подходящий момент для похода на запад, когда эта часть света погрязнет во всеобщей войне и не сумеет вовремя отреагировать на появление моей армии. Я подгадала изумительный момент, когда Рим сцепился Карфагеном, Сирия с Египтом, македоняне с греками. Им требовалось время договориться, да и никогда они не достигли б даже шаткого согласия, если б не помощь сторонних сил. — Леда выразительно посмотрела на Кеельсее, тот дёрнул головой, имитируя поклон. — А прибавь к тому долгий путь от восточного океана к западному: разведка караванных троп и дорог, зондаж настроений местного населения, обеспечение водою и фуражом. Сколько времени и сил я угробила на всё это! Сколько сил! Ты же тем временем тешился сладкой жизнью в Кемте или Греции, а твой приятель Арий развлекался, сея раздоры среди приэвксинских варваров, не подозревая, что играет на руку мне.

— Сдаюсь! Сдаюсь! — поднял руки Кеельсее. — Признаю, я недооценил твоих усилий. Но, поверь, это ничего б не изменило. Я делал бы точно также, что сделал. Игра должна быть таковой, чтобы до последнего мгновения исход её оставался неясен.

— Теперь ты перестарался. Я успела предотвратить атаку артефактов, что затевал Командор. Я сумела повернуть вспять время и захватить Русия. Но вся эта чехарда отвлекла меня от Чёрного Человека, создававшего новый Оракул. Боюсь, он успел. А, значит, мои враги умножили свою мощь. Да и Командор, уверена не успокоится, и станет клепать новых искусственных слуг. Они не намерены играть по правилам, принятым нами, и будут использовать силу, превосходящую возможности обычного человека.

— Это так опасно? Неужели это страшит тебя больше, чем визит тумаитов?

— Выходка Русия — детская игра по сравнению с тем, на что способен теперь Шеллаур. Через Оракул он получил контроль над транссофическим континуумом, а, значит, способен предугадать любой мой шаг. И заранее подготовить контрудар. Даже прежде, чем я задумаю сделать ход! По-твоему, это справедливо?

— Пожалуй, нет, — признался, потёрши лоб, Кеельсее.

— Он свяжет мне руки, а тем временем Командор наплодит новых артефактов и начнёт прибирать к рукам контроль над стихиями. В первый раз ему удалось утопить корабль или два, да умертвить нескольких воинов. Теперь же, настроившись на волевые поля, он сумеет разверзать пропасти под целыми полками, шквалами пускать на дно эскадры. Я действовала руками людей, — просто более искушённых в военном деле, чем их противники, более дисциплинированных и стойких. Он же обратит против моих людей стихии, с какими смертному не совладать. Это справедливо?

— Нет, нет! — подтвердил Кеельсее. — Я этого не добивался. Я только хотел, чтобы Игра была равной!

— Хотел… — слегка остывая, промолвила Леда. — Если бы ещё ты был искренен.

Посвящённый пристально посмотрел на Леду.

— По-моему, ты от меня чего-то хочешь. Говори, не стесняйся.

Та кивнула, тряхнув копной золотистых волос.

— Возня с Командором и его отпрысками отняла у меня слишком много времени. Мы должны успеть в этом году покончить с Римом и довершить покорение этой части света. Я не могу отвлекаться на другие дела. Между тем необходимо прояснить ситуацию в стране серов и синов. Я давно не получаю оттуда вестей.

— Чего проще — телепортируйся и посмотри, что там творится.

— Я не могу оставить армию. Шеллаур непременно воспользуется этим и освободит Русия. Аландру с ними не совладать. Кроме того, как я уже говорила, он контролирует, предваряя, каждый мой шаг и способен устроить ловушку. Насколько мне известно, ты в достаточной мере освоил язык этих людей, общаясь с моим историографом. Так что с этой проблемой предстоит разобраться тебе.

— Мне? — изумился Кеельсее. — Ты мне доверяешь?!

Леда засмеялась.

— Отчасти! Не обольщайся, всего лишь отчасти. Но, надеюсь, я убедила тебя — равновесие смещено не в мою сторону, а, значит, следуя твоей собственной логике, нужно немного подправить чаши весов. Возвращение под мою власть Поднебесной уравновесит силы.

— Каким образом? В силу своей отдалённости эта страна неспособна влиять на события здесь, в Италии.

— Ошибаешься. Серы наделены поразительным даром странным образом ощущать происходящее в их мире, их семьях, даже находясь за сотни и сотни дней пути, в иной части света. В последнее время они сильно возбуждены. Они тревожатся об оставленных детях, брошенных на произвол судьбы стариках. Покуда они ещё не выказывают неповиновения, но, зная этот народ, скажу: неповиновение вспыхивает среди них, подобно взрыву, воспалённому ничтожной искрой. Они долго терпят, до последнего, а потом разом взрываются. И трудно вообразить что-то ужаснее бунта этих равнодушных внешне людей.

— И ты хочешь, чтобы я… — Посвящённый умолк, выжидающе глядя на собеседницу. Та задумчиво поправила диадему, тронув центральный, самый большой из выстроившихся дугой чёрных, мрачно светящихся изнутри камней.

— Ты отправишься в Шоулун, ставку моего наместника, оглядишься там и в случае необходимости примешь необходимые меры.

— Что это значит?

— Если господин Сян Лян предал меня, умертвишь его и назначишь наместником одного из его слуг по своему усмотрению. Это ещё не всё. Соберёшь и доставишь сюда тысячу арбалетчиков, а также десять возов с порохом. Их должны изготовить по моему приказу в мастерских Сяньяна.

— Это долго — проделать такой путь. Это займёт не один год.

— Я открою коридор через пространство.

Кеельсее не удержался от ухмылки.

— А это уже нарушение договора.

— Не я первая его нарушила. После того, что творил Русий, я имею право и на большее. — Посвящённый развёл руки: как, мол, с этим поспоришь! — Исполнишь это моё поручение?

— Это — да. Ответь лишь на один вопрос: почему не Юльм?

— Он нужен мне здесь. Кроме того, в подобных делах ты куда искушённее.

— Это уж точно! — усмехнулся интриган.

— Не предашь? — коротко бросила Леда.

— Сейчас, нет! — столь же коротко подтвердил Кеельсее.

— Тогда отправляйся…

То, что в далёкой восточной стране далеко не всё ладно, Кеельсее понял, едва выйдя наружу из потаённой комнатки, что использовалась Ледой для перемещения. Здесь, прямо в стену был вмонтирован артефакт ттула, игравший роль телепортационного приёмника. Для нежданного визита Кеельсее чуть изменил свой облик, сузив глаза и трансформировав на подбородке пучок волос, должный имитировать бородку. На нём были просторный халат и традиционная в этих краях шапочка, за поясом торчал меч китайского образца, чуть длиннее обычного и неприметно стороннему глазу модернизированный.

Во дворце царил беспорядок, свидетельства которого встречались повсюду. Прямо по полу коридора виднелись подозрительного цвета пятна — несомненно, кровь. Пройдя чуть дальше, Кеельсее наткнулся на сидевшего у стены человека, бережно придерживавшего окостеневшей рукой вывороченные из брюха кишки. На площади, — в чём посланец удостоверился, высунувшись в окно, — красовались длинные шесты, половина которых была украшена развевающимися бунчуками, вторая — уродливо вопиющими в пустоту головами казнённых. Людей, живых, не было видно. Пару раз в дальнем конце коридора мелькали подозрительные силуэты, упрямо отказывавшиеся материализоваться.

Потом вдруг на Кеельсее вывалила целая толпа. Потрёпанные, местами порванные халаты, окровавленные тряпки на руках, бурые подтеки на одежде свидетельствовали о том, что эти люди побывали в весёлой передряге. Вопреки древним традициям, все они были простоволосы, лоб каждого перетягивала повязка из синей материи. При виде незнакомца оборванцы дружно загомонили и без лишних разговоров бросились, выхватывая мечи, на него.

— Ну, спасибо, Леда! Спасибо, старушка! — пробормотал Кеельсее, всегда предпочитавший баталии интригу.

Впрочем, мечом он владел неплохо, что сразу и доказал, ловким ударом наискось рассёкши лицо первому из нападавших, парировав выпад второго, скользким движением втыкая ему в живот трёхгранник выскочившего из длинной рукояти меча стилета. Всё же не напрасно он позаботился перед командировкой о модернизации своего оружия!

Ну а далее всё было, как обычно. Вопящие синеповязочники цепкими кошками наскакивали на Кеельсее, пытаясь достать его кто мечом, кто ножом. Тот ускользал из-под ударов и наносил ответные. Нападавших осталось пятеро и были они все весьма вёртки, но Посвящённый не уступал в быстроте движений, а длинные руки позволяли ему действовать более эффективно. Ещё одному Кеельсее рассёк правую руку, другому лёгким движением раскроил жилу в бедре, исторгнув оттуда целый фонтан алых брызг.

Глядя на это, прочие призадумались. Они явно рассчитывали на куда более доступную добычу и помирать среди новых радостей жизни желанием не горели. Не переставая угрожающе размахивать мечами, четверо начали отступать, бросив на произвол судьбы пятого, истекавшего кровью.

Кеельсее дождался, когда они исчезнут из виду, и склонился над раненым, на глазах слабевшим.

— Я спасу тебе жизнь, — пообещал он на языке серов, — но за это ты должен рассказать мне, что здесь творится.

Раненый вяло мотнул головой, принимая столь милосердное предложение. Тогда Посвящённый вытащил из кармана тонкую нить, обнажил окровавленную ногу и умелым движением перетянул бедро под пахом, чуть выше раны. Кровяной ручеёк иссяк на глазах.

— Сейчас будет больно.

Иглою с заранее вдетой шёлковой нитью Кеельсее принялся штопать небольшой, но глубокий порез. Раненый скрипел зубами, но терпел, не срываясь на крик или стон. В расширенных от боли зрачках его чётко отражалось перекошенное от напряжения лицо спасителя. Кеельсее хватило даже на то, чтоб затянуть последнюю петлю в щегольской узелок.

Отёрши лицо сначала себе, а потом раненому, Кеельсее извлёк небольшую фляжку с разведённым вином и напился, не забыв уделить несколько глотков и пленнику.

— Ты будешь жить, — пообещал он. — Теперь я хочу услышать, что здесь происходит.

— Как что? — удивился спасённый. — Война!

— Я вижу, что не манёвры. Кто воюет и с кем?

— Все и со всеми. Сначала узурпатор напал на князей, поддерживавших дружбу с сы и. Потом князья напали на узурпатора. Потом поднялся простой люд. Потом пришли варвары из Степи.

— Понятно! Понятно! — перебил столь пространный рассказ Кеельсее. — То есть, кашу заварил князь Сян Лян?

Вольное обращение со словами сбило раненого с толку.

— Что? Какая каша? — удивлённо спросил он.

— Всё это начал узурпатор? — спросил попонятнее Посвящённый.

— Да, он.

— Кто тогда вы и что здесь делаете?

— Мы — рабы, сражающиеся за свободу?

— А где князья, желавшие сохранить дружбу с варварами?

— Головы некоторых из них там, на площади. — Борец за свободу дёрнул собственной головой в сторону окна. — Другие сражаются или прячутся у себя в землях.

— А где Сян Лян?

— Бежал из дворца и укрылся в горном замке, доступном только орлам.

— А вот это — заблуждение, приятель! — усмехнулся Кеельсее. — Крепость, возведённую человеком, человек может и сокрушить. Настало время поговорить с твоими друзьями…

Шоучун захватило мятежное войско Цин Бу, бывшего каторжника, человека с удивительно обаятельным зверским лицом и полным отсутствием манер. Плотно набив беззубую пасть мясом, Цин Бу так и разговаривал с приведённым к нему человеком, обещавшим помощь в пленении узурпатора Сян Ляна. Человеку нужна была голова Сян Ляна, вчерашнему каторжнику — власть и сокровища. Потому договорились без лишних споров.

Замок Фань и впрямь подпирал собой низкие в это время года тучи, но и через тучи можно найти дорогу. Особенно если её ищет осёл, гружёный сладкими посулами.

Именно этот осёл обнаружил путь к чреву пройдохи Ли Сы, в прошлом верного приближенного слуги Ши-хуана, потом столь же верного, но не столь близкого слуги Сян Ляна.

Умник и циник, человек болезненно честолюбивый, Ли Сы с трудом переживал падение, виду при том не подавая. С новым господином он был крайне учтив, но таил в сердце память о господине прежнем, в сравнении с которым новый представал полным ничтожеством.

Кеельсее связался с Ли Сы через доверенного человека Цин Бу, выдавшего себя за гонца, будто бы посланного в замок от спешащих на выручку осаждённым правительственных войск. Ли Сы не замедлил с ответом, Кеельсее не стал тянуть время долгим торгом, пообещав пройдохе всё, что тот только не пожелает. Тогда назначенной ночью в назначенном месте со стены упала верёвка с накрученными под шаг узлами. По верёвке взобрались несколько отважных, ловких, словно обезьяны, синеповязочников. Спустившись внутрь, они бесшумно, на полусогнутых ногах подобрались к воротам и перерезали сонную беспечную стражу. Чрез миг в замок ворвалась беснующаяся орда мятежников. Рубили каждого, кто не расстался с оружием. Забившихся в дальнем помещении наместника и его гугуна, сопротивления благоразумно не оказывавших, пленили.

Уже рассвело, когда их вытащили во внутренний дворик, где ждали немилосердные судьи и плотный круг зрителей. Бывший каторжник Цин Бу восседал на вынесенной для него низенькой скамейке с неприлично вытянутыми вперёд ногами, тем самым подчёркивая своё новое, царственное положение. Подле стояли его приближенные, темным прошлым соперничавшие с вождём. Кеельсее занял позицию чуть поодаль, держа на поводу небольшого ослепительно белой масти конька, увенчанного высоким султаном туго переплетённых павлиньих перьев.

Откинувшись на подложенный под поясницу валик, Цин Бу наслаждался своей ролью вершителя судеб. Он неторопливо окинул взором брошенных к его ногам людей, сделал паузу и презрительно двинул вперёд уродливой нижней челюстью.

Участь Сян Ляна была решена. Четверо воинов быстро подхватили свергнутого властелина под мышки, поволокли к заботливо приготовленной деревянной колоде. Стоявший подле неё здоровяк со съехавшей на нос синей повязкой взмахнул секирой и отсек несчастному правую руку. Удар был такой силы, что с головы Сян Ляна соскочила шляпа, покатилась по камням выскочившая шпилька, пучок волос разметался по ветру неопрятной копной. Потом воющий от боли и ужаса[9K39] князь лишился левой ноги. Потеряв сознание, он уже не чувствовал, как ему отсекли оставшиеся конечности. Кровоточащий обрубок швырнули под ноги восторженно охающих зрителей, тут же принявшихся плевать в то, что ещё вчера воображало себя повелителем вселенной.

С кровожадной ухмылкой упивающегося властью и зрелищем садиста Цин Бу вновь мотнул головой. Палачи подхватили ближайшего слугу узурпатора — дрожавшего, словно выцветший лист человека с уродливым лошадиным лицом. Здоровяк, готовясь принять новую жертву, бодро помахивал топором.

— Стой! — негромко приказал Кеельсее, дерзким словом притягивая к себе взоры собравшихся. Незаметно для прочих пройдя через толпу, он стоял за спиной каторжника Цин Бу, упёрши острие кинжала в поросший диким волосом кадык. В другой руке Посвящённого блестел меч. — Не трогайте его!

Засверкали поспешно выдёргиваемые из бамбуковых ножен клинки: соратники собирались постоять за своего предводителя. Но Кеельсее нелегко было смутить подобной угрозой.

— Стойте и слушайте! — закричал он, не без труда подбирая трудные в произношении слова. — Я ближайший советник Чёрного Императора Аландра! Я его первый лехоу! Одному мне положена золотая печать на фиолетовом шнуре. Каждый, кто попытается возразить мне, будет подвергнут каре усин. Каждый, кто покорно примет мои слова, получит в награду владения и цзюйваню монет. Каждый… — Кеельсее не договорил и одним движением отразил и ответил на удар набросившемуся на него воину, разрубив тому голову. Потом скользким движением отёр с меча кроваво-белую кашицу крови и мозга о ворот халата замершего Цин Бу и прокомментировал: — Так будет с каждым! Повелитель повелел мне назначить преемника узурпатору и отступнику Сян Ляну.

— Врёшь! Докажи! — прохрипел, при каждом слоге пятная одежду капельками собственной крови, бывший каторжник Цин Бу.

— Хорошо! — закричал Кеельсее, косясь на двух подбиравшихся к нему со спины молодцов. — Подведите ко мне вон того коня. Быстрее! Быстрее, иначе я перережу глотку вашему вожаку! — Не дожидаясь, когда приказание будет исполнено, ибо положение становилось всё более незавидным, Посвящённый криком прибавил: — И сорвите с него перья! Снимите их! Смотрите!

Толпа, уже готовая растерзать дерзкого негодяя, замерла. Вчерашние рабы, крестьяне и рыбаки стояли, широко разинувши рты, ибо зрелища, представшего вдруг их взорам, не довелось доселе видеть ещё никому. Разве что далёким предкам, по воле неба любовавшихся чудом едва ли не каждый день.

Выведенный на середину двора, на людей косился, дробно переступая ногами, чудесный белокожий конёк. Вот только на голове его красовался витой, не менее чем в руку длиной рог.

— Цилинь! — дружно выдохнули сотни раззявленных глоток. — Цилинь!

— Да, цилинь! Единорог! — ликующе закричал, чувствуя, что трюк, придуманный Ледой, удался, Кеельсее. — Посланец богов, что появляется на земле раз в тысячу лет, когда наступает время великодушного и мудрого правителя! Он пришёл к вам, чтобы дать такого царя! Он привёл меня, и я говорю от его имени!

Толпа молчала, онемев от восторга; чудесное существо, чуть успокоившись, разглядывало толпу прекрасными голубыми глазами. Потом людей прорвало.

— Говори! — послышался голос откуда-то справа.

— Говори! Говори! Говори! — потребовало множество голосов.

— И скажу! — понимая, что победил, — победил, будучи на грани провала, — провозгласил Кеельсее. — Цилинь говорит вам, что ваш вождь недостоин быть новым властителем Поднебесной. Слишком много крови на его руках, а новый правитель должен быть чист душою и телом. Потому…

Поворот кинжала, и Цин Бу рухнул к ногам Посвящённого, тщетно хватая ртом ускользающий воздух. Толпа охнула, разразилась криком, но отреагировать на расправу с предводителем решительным действием не отважилась.

— Потому, — веско повторил Кеельсее, — я дам вам другого царя!

Из кучки распростёршихся на камнях царедворцев пополз вдруг один, юля высоко задранным сытым задом. Ли Сы — глаза его молили, напоминая об услуге, какую он оказал посланцу Чёрного Императора. Кеельсее на миг заколебался, потом вскинул клинок и единым взмахом снёс лизоблюду голову, на что собравшиеся отреагировали гулом, в каком над прочими эмоциями явно торжествовало одобрение. Слишком продажен! Слишком труслив! Требовался продажный и трусливый, но при этом обязанный и потому преданный. Требовался…

И тут Кеельсее приметил пристальный взгляд человека с лошадиным лицом, какого он спас от смерти. В лице этом было достоинство; пожалуй, даже не достоинство, а знание себя, собственных достоинств и недостатков; во взгляде читалась готовность служить.

— Ты, подойди! — приказал Посвящённый, кивая приглянувшемуся ему человеку. Тот, не поднимаясь, поспешно подполз.

Кеельсее поднял избранника за треснувший ворот халата и провозгласил:

— Он будет вашим правителем. Он, избранник цилиня, открывающего новую эру — эру благоденствия под властью Чёрного Императора. Как твоё имя? — негромко буркнул под нос Посвящённый.

— Лю Бан, — угодливо ответил избранник, не дерзая поверить в близкое счастье.

— Так себе имечко, братец! — откомментировал Кеельсее. — Но мне нравится твоё лицо. Оно уродливо и угодливо. Ты будешь верным мне человеком. Отныне ты будешь зваться… — интриган задумался, что-то считая на пальцах. — Чёрный Император у нас есть. Жёлтый у вас, кажется, был. От Белого мы только что избавились. Остаётся… — Кеельсее коротко хохотнул. — У тебя красный нос. Потому будешь зваться Красным Императором. Я даю вам нового императора! Красного! — провозгласил он. — И пусть отныне Поднебесная благоденствует под властью Чёрного и Красного Императоров, и солнце светит и греет каждый дом столь же щедро, как делало прежде. А теперь, — голос Кеельсее разом утратил торжественность, — все заинтересованные могут подойти к своему новому повелителю и получить от него в награду за преданность земли и цзюйвани монет. Потом, — негромко прибавил Кеельсее медленно расправлявшему спину Красному Императору, — зайдёшь ко мне. Я буду там, наверху. Нам нужно обсудить детали нашего соглашения.

С этими словами Посвящённый направился к дверям, что вели в жилые покои замка, как вдруг взор его застыл, наткнувшись на человека, неприметно стоявшего в стороне от толпы подле стены. Посвящённого поразил как сам облик человека, так и его необычная одежда. Примерно такую же носил он, Кеельсее в те времена, когда служил в Государственном Управлении Разведывательной Службы — многофункциональный комбинезон, рассчитанный на контакт с агрессивными средами и механическими воздействиями. На поясе, расширяющемся на спине, чтобы поддерживать позвоночник, висел контейнер, вне всякого сомнения, мобильная аптечка, и оружие, в каком нетрудно было признать бластер. Человек пристально рассматривал медленно направившегося к нему Кеельсее. Во взоре его не было ни тени беспокойства: так рассматривают экспонат в каком-нибудь захудалом музее.

— Кто вы? — спросил Кеельсее, неведомым шестым чувством почуяв, что к незнакомцу следует обращаться на «вы».

— Zet-194, Служба Контроля за временем. — Таков был ответ. — А вот вас в естественном течении быть не должно. Что на это скажете?

Что тут было сказать! Если кто-то из Посвящённых затеял розыгрыш, решив озадачить Кеельсее, тот вполне удался. Если же…

В любом случае, Кеельсее не нашёлся, что ответить. Потому он просто пожал плечами и отступил, исчезнув а анфиладе замковых помещений. Исчез, напоследок пробормотав:

— Сдаётся, у Леды возникнет новая проблема!..

19.7

Битве под Римом суждено было быть, как ни пытались искушённые в манёврах Ганнибал и Фабий остановить варваров на подходах к Городу. После неудач в венетийской пойме и подле Флоренции римляне и их союзники тщетно сдерживали врагов в Южной Этрурии и Умбрии.

Ганнибал, какому поручили левый фланг общего фронта, навязал неприятелям войну на рубеже Перузия-Тарквинии, опираясь одним крылом на Тибр, а другим — на Этрусское море. Здесь против него действовали отряды под командованием подоспевшего из Иберии Куруша и Сян Юя. Пуниец подавлял опытом и талантом своих мало искушённых в стратегическом мастерстве противников, что с успехом пару раз доказал. Ему удалось заманить в засаду и уничтожить большой отряд неприятельских всадников, двигавшийся вдоль побережья. Три тысячи врагов были застигнуты врасплох на переправе через речушку, атакованы с трёх сторон, прижаты к морю и поголовно истреблены. Почти тут же Ганнибал с другим корпусом дал правильное сражение неприятельскому отряду подле Вольсинского озера. Бой шёл целый день, причём враги следовали своей привычной тактике, полагаясь на стрелы, нежели на честный меч. Но римляне, иберы и галлы упрямо стояли, принудив варваров начать атаку. Когда же они обнажили свой левый фланг, туда немедленно устремились двадцать турм кампанских всадников. Невзирая на потери от стрел, они набросились на неприятельскую пехоту — уродливых коротконогих людей, вооружённых необычным оружием и нанесли ей немалый урон, внеся общее смятение в ряды врагов. Ганнибал воспользовался этим и начал общую атаку. Пилумами и дротиками варваров удалось обратить в бегство. Победители с восторгом отпраздновали свой первый значительный успех.

Но вскоре всё изменилось. Силы врагов умножились, они стали действовать осмотрительнее и предпринимать дерзкие неожиданные манёвры, грозя нападением сразу со многих сторон. Ганнибал сразу почувствовал руку искушённого полководца, и не ошибся.

Обеспокоенный положением дел на правом фланге, Аландр не просто перебросил сюда часть сил из резерва, но и взялся лично руководить наступлением. На своём крыле он добился полного успеха, основательно потрепав противостоявшие ему римские легионы из Умбрии. Здесь не в меру разгорячённый неудачами Сципион, вопреки приказу Фабия, напал со своей армией на выставленный в качестве приманки отряд завербовавшихся в армию чёрного Солнца эллинов и потерпел сокрушительное поражение. Дружины хуннов, ди, дунху, бактрийцев и парфян обрушились на легионы с фронта и флангов, а со спины с оглушительными воплями напали размахивавшие кривыми мечами разбойники-гурги. Чудо, что римляне не потерпели полной катастрофы, отделавшись утратой каждого третьего воина — и того без малого двадцать тысяч.

Сципион сломя голову бежал по Фламиниевой дороге, открывая путь на Сполетий и дальше — к Фалериям. Когда подоспел с подкреплениями Фабий, было поздно: варвары вырвались из речных теснин и теперь грозили обходом армии Ганнибала, какая к тому же терпела значительный урон от манёвренной войны, какую предложил подменивший своих генералов Аландр.

После долгих раздумий, посовещавшись со спешно прибывшим в Фалерии Ганнибалом, Фабий принял нелёгкое решение отходить к Риму.

Отступали, словно по чужой земле, опустошая города, разрушая поместья, выжигая почти выспевшие посевы, заскирдованное на зиму сено. Варвары преследовали по пятам, навязывали стычки, пытались отсечь арьергарды. Но Ганнибалу, — он командовал силами прикрытия, — вояке опытному, удалось избежать больших потерь и увести к стенам Вечного города всех, даже ослабевших от болезни слонов.

В сентябрьские календы армии римлян и их союзников стали пятью лагерями, намертво перекрыв дороги, ведшие в Рим из Этрурии и Сабинии. К этому времени Рим мог рассчитывать на доблесть четырёхсот пятидесяти тысяч защитников — войска, не виданного прежде и не увиденного и впредь. Защищать родной город готовились двести тысяч квиритов — жителей Рима и римских колоний. Под знамёна потомков Ромула встали сто шестьдесят тысяч италиков, как давних союзников, так и недавних недругов: этрусков и сабинян, марсов и френтанов, латинов и кампанцев, луканцев и самнитов. До сорока тысяч выставили греки, как из самой Эллады, так и из городов Великой Греции, в том числе ещё недавно отчаянно сопротивлявшегося Риму Тарента. Столько же дали народы, воевавшие то за Рим, то на стороне его злейших врагов: богатыри-галлы, иберы из армии Ганнибала и пришедшие с Марцием, балеарцы, несколько сот нумидийских всадников. Особое место занимали отборные ветераны Ганнибала: ливийцы и карфагеняне, каждый из которых стоил по меньшей мере пятерых. Были в войске и представители прочих народов, где сотнями, а где и десятками; свою лепту в борьбе с варварами желали внести македоняне и фракийцы, сирийцы и пергамцы, жители Египта и далёкой Вифинии.

И это только под Римом. Южнее, прикрывая италийские рубежи от вторжения пиратских эскадр, стояли гарнизонами и легионами без малого ещё сто тысяч италиков.

Громадная, гигантская, грандиозная армия, но не разношёрстная, как это случалось нередко, не сравнимая с той, что собирал некогда против македонян персидский царь Дарий — бряцающее оружием воинство, разбегавшееся при первом же натиске гетайров. Превосходящая и самих македонян, стойких лишь против слабейшего противника, великих отвагой нескольких сотен князей да стойкостью свободного, привычно держащегося что за рукоять орала, что за сариссу селянина.

Нет, на этот раз великое воинство запада превосходило любое, какое только знало история. Оно имело прочный костяк — центурии квиритов, готовых расстаться с имуществом и самою жизнью за очаги, честь и свободу. Крепкие жилистые ноги составляли италики. Могучие руки галлов готовы были сокрушать уродливые черепа врагов. Греческая грудь, привычная к строю, готова была принять самый сокрушительный удар. Спина ибера держала тяготы долгой брани. Меткий глаз балеара нацеливал, куда полетят камень или стрела. Выносливые жилы ливийца толкали вперёд смертоносное жало оружия. Ход грядущей битвы определял мозг — три величайших полководца, каких только знал Запад: непревзойдённый и непобедимый Ганнибал, расчётливый и упрямый Фабий, стремительный и счастливый в бою Сципион. А ведь были ещё стойкий Гай Клавдий Нерон, хитрый Магон, трижды уцелевший в сражениях с варварами этолиец Эхекрат. И было могучее, горячее сердце — четыреста пятьдесят тысяч в такт стучащих сердец, преисполненных решимости доказать своё право жить в своём мире!

Все это знал Аландр, прекрасно понимавший, с каким врагом ему предстоит на этот раз столкнуться. Раненая волчица да ещё обороняющая своё логово опаснее матерой стаи. А тут предстояло иметь дело с полчищами разъярённых волчиц. И рассчитывать на помощь Леды, увы, не приходилось.

Как она и опасалась, Чёрный Человек восстановил Оракул и, более того, переместил его из Омбоса в другое место, найти какое не удавалось. Теперь он предугадывал каждое намерение Леды и наносил удар первым. При его поддержке Командор вновь начал восстанавливать контроль над стихиями, лепя новых артефактов, а Чёрный Человек препятствовал Леде их разрушать. Покуда она не уступала, но борьба отнимала все силы и время. Помочь возлюбленному Леда как бы того ни хотела, была не в состоянии. Аландр был вынужден рассчитывать лишь на себя, на мужество и умение воинов да ещё на Кеельсее, приведшего через коридор две тысячи стрелков из арбалета вместо одной, что просила его собрать Леда, и теперь набивавшийся покомандовать. Аландр не стал отказываться от услуг интригана, хотя и не мог полностью доверяться ему. Однако Кеельсее был немало искушён в ратном искусстве, имея боевой опыт больший, чем все генералы Аландра, взятые вместе. Умелых генералов недоставало, как недоставало для грандиозного противостояния и умелых солдат.

За десятилетнюю кампанию армия чёрного Солнца, одолев грандиозные пространства и бесчисленных врагов, истаяла численно. Из покинувших Поднебесную ста тридцати тысяч воинов границ Средней Азии достигла лишь половина. Здесь войско было пополнено, вернувшись к прежней численности. Но затем последовали затяжные кампании в Сирии, Малой Азии, Северной Африке, на Балканах. Их нельзя было назвать убийственно кровопролитными, но каждая уносила сотни и тысячи жизней: от вражеской стали, болезней, дорог, да просто от смерти: ведь, случается, и воина настигает вполне естественная смерть: та, что в постели или на бивуаке подле костра. Аландр заботился о пополнении рядов, вербуя отважных иноземцев, желающих послужить под черносолнечными знамёнами за плату или за славу. Численность армии удалось даже умножить, но качественно она уступала прежней.

Изначально ставка делалась на бой на дистанции — на луки степняков и арбалеты шицзу. По мере убывания числа метких лучников и арбалетчиков, пришлось создавать новые подразделения. В Средней Азии в войско влились полки тяжёлой конницы, полагающейся в сражении на копьё и меч. Неплохи были и скифы с сарматами, но почти все они оставили войско после раздора, внесённого в их племена Русием. Аландр принял на службу свободных разбойников: гургов и коссеев, предпочитавших прочему оружию кривой узкий меч, любой тактики чуравшихся и в сражении совершенно непредсказуемых. В Сирии и Анатолии были набраны полки пеших воинов, пригодных разве что для заслона и несения патрульной службы. Невысоки по боевым качествам оказались и фракийцы с гетами, рьяно нападавшие на противника и с не меньшим пылом обращавшиеся в бегство. Весьма ценным приобретением были киликийцы и иллирийцы, но они действовали на море. Перебежчики-нумидийцы хороши были преимущественно тем, что своим бегством окончательно лишили мобильности римлян. Воины из прочих племён были или немногочисленны, или не представляли боевой ценности.

Так, имея армию в сто сорок тысяч бойцов, Аландр мог положиться едва ль на половину: пятнадцать тысяч шицзу, тридцать тысяч хуннов, ди, дунху, тангутов, хагасов и примерно столько же бактрийцев, парфян и согдов. Особенно недоставало надёжной пехоты: разбитые по полтысячи полки шицзу Аландр берег словно зеницу ока, но тем не менее был вынужден жертвовать своей гвардией на второстепенные участки войны. Сотни и сотни шицзу остались в составе гарнизонов на всём протяжении покорённых держав Ойкумены: в Александрии и Карфагене, Антиохии и Пергаме, Пелле, Коринфе и десятке других городов, обращённых в опорные пункты. Целыми двумя тысячами Аландр подкрепил пиратов, ребят отважных, но умением посылать в цель стрелу не отмеченных. Так что под Римом он мог рассчитывать едва ли на шесть тысяч арбалетчиков, и подкрепление, приведённое Кеельсее, оказалось весьма кстати.

Тонкий стратег, Аландр понимал, что в его интересах как можно дольше затягивать с битвой: блокированное подле Рима гигантское неприятельское войско не в состоянии было долее месяца рассчитывать на снабжение из городских магазинов. Италийские поля ещё не успели восстановиться подле многолетнего разорения, подвоз зерна с Сицилии или Египта был невозможен: эти страны находились под контролем армии чёрного Солнца, да и на море господствовали пираты. Месяц или два — и вражеская армия начала б разбегаться, а самым стойким не оставалось бы иного, как сдохнуть с голоду. Если же римляне отважились на наступление, что ж, это было б наилучшим способом победоносно завершить кампанию: пешее войско неспособно к атакующим действиям против лёгкого конного, имеющего возможность для манёвра и огрызающегося стрелами — это самоубийство.

Об этом Аландр и сказал Леде в один из тех редких моментов, что она смогла выкроить для небольшого отдыха. Та отрицательно покачала прелестной головкой, под любимыми васильковыми глазами чернели разводы смертельной усталости.

— Ещё немного, и я не выдержу. Шеллаур и Стер Клин здорово насели на меня, стремясь пробить защиту и уничтожить наше войско. Мы должны разгромить эти армии прежде, чем они сумеют прорваться и начать истреблять наших людей дружинами и полками. — Леда кривовато усмехнулась. — Надо бы ещё сказать спасибо Шеллауру: в этой ситуации он ведёт себя предельно корректно, не атакуя, а лишь разрушая мои замыслы. Окажись на его месте Оролон, боюсь, я бы не совладала. Но он, к счастью, не столь умён!

Русий действительно был низведён до состояния идиота. Посредством нехитрой магической манипуляции Леда блокировала сознание зрентшианца заодно с волей: помещённый в небольшой крытой повозке, Русий, не отрываясь, следил за вращением по причудливой спирали объекта, не возведённого до состояния объекта: в этом случае Чёрный Человек не в состоянии был определить суть блокирующего принципа и освободить своего брата.

Леда требовала скорого наступления и решительной победы. Аландр не стал возражать.

— Атакуем и победим! — сказал он.

Дабы хоть немного растащить силы врагов, были отправлены гонцы на Сицилию и в Иллирию. Магрок получил приказ выбросить десанты в Брутиуме, Лукании и Кампании, его собратья-иллирийцы должны были потревожить побережье Апулии. Аландр не рассчитывал всерьёз, что римляне перебросят туда хотя бы с десяток тысяч воинов, но тревожные вести должны были сыграть свою роль — внести сомнение в сердца неприятельских воинов.

Лаций заполонили лазутчики: нетрудно найти раба, недовольного своей участью, ещё проще убедить его отомстить господину. Господам! Всем сразу!

Лазутчиков было множество. Кого-то римляне изобличали и прибивали к кресту, другие выдавали себя добровольно, в расчёте на награду, но третьи, пусть самые малочисленные, несли и несли сведения в Фалерии, подле которых разбили становища варвары. К концу месяца Аландр окончательно определил расстановку неприятельских сил.

Римляне, как уже говорилось, стали близ Рима пятью лагерями, дугой прикрывая пути, ведущие с севера. Со стороны Фреген стояла лагерем небольшая армия под командованием Магона. Сенат доверил брату своего злейшего врага двойной легион, а также вспомогательные отряды галлов, иберов, эллинов. Судя по всему, нападение отсюда рассматривалось неприятельским штабом как маловероятное.

Направление к опустошённым Вейям прикрывал сам Ганнибал со стотысячным войском, имея под началом помимо собственных солдат и галлов пять двойных легионов, набранных из италиков, преимущественно тех племён, что поддерживали Пунийца в войне против Рима.

Фламиниеву дорогу, как самую удобную для нападения, прикрывала основная армия под командованием Фабия, составленная из римлян и италиков.

Правее, по Соляной и древней Тибуртинской дороге стояли ещё два лагеря — армий Сципиона и Нерона. По легиону на всякий случай были выдвинуты по направлению к Тускулу и Остиям, ещё один легион, из отборнейших ветеранов стоял в резерве за Мульвийским мостом.

Обо всём этом Аландр узнал от лазутчиков. Далеко не всему можно было довериться, но в целом сведения не вызывали сомнений, ибо трудно было представить столь прожжённого стратега, что ухитрился б в подобном объёме дезинформировать неприятельское командование.

Да, у римлян было громадное численное превосходство, они опирались на городские укрепления, создав почти непрерывную цепь оборонительных линий, но им недоставало двух очень важных вещей: инициативы и мобильности. Они не решали, когда будут атаковать, а покорно готовились отразить нападение. Они неспособны были стремительным броском обрушиться на беспечного неприятеля. Они единственно защищались — испуганно, почти покорно. А закон войны гласит: обороняющийся неспособен одержать победу. Победоносная оборона — лишь средство для последующего нападения, то есть сильна лишь тогда, когда предполагает ответные действия. У римлян и их союзников подобных замыслов не было. Они явно рассчитывали на то, что варвары обожгутся на неудаче и добровольно уберутся восвояси сначала из Италии, а потом и из прочих разорённых ими владений. Но разве что немногие, не сознаваясь себе в том, понимали, что варвары не намерены убираться, что варвары намерены, победив, остаться.

Но как победить? Как совладать втрое меньшим войском, из которого половина солдат не сравнится и с половинным числом вражеских? Аландр размышлял над этим долго — необычно для себя долго. Он даже посоветовался, пригласив Кеельсее и, для проформы, Куруша, Сян Юя и чжуки Сюйбу. Туземные предводители — все, как один — давали бестолковые советы. Кеельсее молчал, загадочно улыбаясь. Выпроводив после доброй попойки взволнованно гомонящий генералитет, Аландр кивнул.

— Ну, хитрец, говори!

— А что сказать? — не замедлил откликнуться Кеельсее. — В этих делах у нас дока ты!

— Но даже доке порой не помешает совет.

— Тогда убей Ганнибала — и половина твоих проблем исчезнет вместе с этим одноглазым гением!

— И как это сделать?

— Не так уж сложно. Попроси, и я сделаюсь палачом!

— Ты?! — недоверчиво усмехнулся Аландр.

— А что, я не гожусь на роль палача? — Кеельсее неторопливо потянулся к стоявшему подле стола кратеру и налил себе вина, отхлебнул. — Как обидно, когда тебя недооценивают! Ещё как гожусь! Ты не знаешь, но я давний друг Ганнибала. Это я провёл его армию через Альпы и даже давал советы, как тебя победить. Хотя с советами опоздал. Ты уже успел разбить эту армию под Нароной.

Русий засмеялся, проколов неожиданно доброй ямочкой левую щеку.

— Чем дольше тебя знаешь, тем больше узнаёшь.

— Я — целый мир, полный неожиданностей, — почти без тени юмора подтвердил Кеельсее. — Пользуйся моим неожиданным расположением. Сейчас я действительно готов помочь тебе. Ганнибал — выдающийся полководец, он способен создать проблемы.

— Не спорю, но не хочется побеждать таким способом. Такое убийство — свидетельство крайней необходимости, в какой покуда нет нужды.

— Как знаешь… — с оттенком разочарования протянул Кеельсее. — Узнаю благородного Юльма! Но твоё благородство может стоить жизни тысячам твоих воинов!

Аландр движением руки остановил поднимающегося интригана.

— Постой. Я же не говорю, что отказываюсь от твоего предложения. Я согласен, что нужно вывести из игры Ганнибала, но сделать это, не убивая его.

— Но как?

— Если вы и впрямь знакомы, дай ему ещё пару добрых советов.

— Какие подскажешь мне ты? — усмехнулся Кеельсее. Аландр, возвращая усмешку, кивнул. — В таком случае я тебя слушаю …

Надо ли говорить, что Ганнибал был изумлён, когда увидел перед собою купца Келастиса. Минули годы, седина выкосила чёрную прядь на голове и в бороде Пунийца, но Келастис ничуть не изменил себе, будто бы время было не властно над ним. Странная штука — время…

Гость был принят самым дорогим, Ганнибал лично пододвинул к столу кресло, налил чашу вина из того же самого винограда, что днём раньше, — о чём хозяин не мог догадываться, — лжекупец пил с императором Аландром. Келастис с явным удовольствием осушил чашу и улыбнулся.

— Как догадываешься, я очутился здесь не только ради удовольствия видеть славнейшего из полководцев.

Ганнибал кивнул.

— Общение с тобой всегда полезно для меня, достойный купец. Я внимательно ознакомился с твоим последним посланием, но, увы, не успел им воспользоваться. Варвары разбили наше войско прежде, чем я донёс до Красса твои советы.

— На этот раз подобного казуса не случится. Думаю, я ещё не опоздал.

— Нет, ты появился вовремя, и я с радостью внимаю твоим советам.

— Буду немногословен. Недавно я говорил с предводителем варваров... — Кеельсее широкой открытой улыбкой отреагировал на то изумление, что явно отразилось на лице Пунийца. — Да, да, именно с ним, кто именует себя Чёрным Императором…

— Ты с ним знаком? — после немалой паузы спросил Ганнибал.

— Немного. Через одного бактрийского вельможу, с каким меня связывает давняя дружба. Этот вельможа сговорился с варварами, дал им воинов, за что получил власть над богатыми землями Бактрии, Согда и Парфии. Мой друг представил меня императору варваров.

— И о чём вы говорили?

Келастис усмехнулся, зубы бело блеснули в тусклом масляном свете, что истекал из вычурного, с купидоном на крышке светильника.

— Варвар решил, что я хорошо знаю эти места. Я же не стал его разочаровывать.

— Он что-то хотел знать! — утвердительно сказал Ганнибал.

— Именно. Он слегка растерян, обнаружив, что ему противостоит такое количество воинов. Он хочет напасть, но не определился с тем, куда нанести удар.

— И что же?

— Я посоветовал ему атаковать твой лагерь. Ведь он перекрывает самый короткий путь к Риму.

— А он?

В ответ купец пожал плечами.

— Я не читаю в чужих душах. Я дал совет, воспользуется ль он? — Хитринка плеснула искрой в золотистых глазах. — Не мне решать.

— Силен! — окликнул Ганнибал неслышно затаившегося в дальнем углу шатра секретаря. — Пиши послание Фабию. Укажи, что у меня есть сведения, что Ганнибал намерен прорываться в город через Мульвийский мост. Пусть примет меры.

Силен вылез в освещённый круг, разложил перед собой чернильницу, стилос и папирус и принялся выводить ровные строки послания. При том он искоса поглядывал на купца, также с деланным равнодушием рассматривавшего историка. Подписав письмо и запечатав его личной печатью, Ганнибал кликнул гонца, приказав немедленно доставить послание диктатору Фабию. Сам же он продолжал пить вино — до самого рассвета, когда купец оставил лагерь, отправившись в Рим. Ганнибал дал ему конную стражу, какая к назначенному сроку так и не вернулась. Но к тому времени Ганнибалу было не до какой-то там стражи и не до купца.

Купец же, мнимый, потягивал всё то же вино уже в шатре Аландра. Был он оживлён, рассказывая о своём разговоре с Ганнибалом, потом вдруг погрустнел, заметив:

— Ты благородно пощадил его, но, увы, он всё равно будет убит!

— Все мы умрём, — заметил на это Аландр.

— Нет, он будет именно убит.

— Кем?

— Львом, пожирающим свернувшуюся кольцом змею. Впрочем, возможно, я ошибаюсь.

— Да-да, — согласился Аландр, думая о своём. — Я получил донесение, что римляне перебросили часть сил из основного лагерей Фабия и Сципиона к Мульвийскому мосту, увеличивая резерв, чтобы подкрепить в случае нападения армии Ганнибала и Магона. Ты с успехом исполнил свою миссию. Пожалуй, мы можем начинать. Начнём! — решительно подытожил Аландр.

Поутру полки армии чёрного Солнца неожиданно, из тумана атаковали центр неприятельской армии, ослабленный вследствие ухода двух легионов на фланг, в армию Ганнибала…

19.8

Гениальность полководца определяется не его умением выиграть битву, но способностью провести и успешно завершить кампанию, чередуя сражения с осадами крепостей, ложными отступлениями, стремительными манёврами.

Противостояние под Римом было именно кампанией, необыкновенно сложной для исполнения, ибо слишком неравными были силы, слишком отчаянной была решимость неприятеля, слишком краткие сроки отводились для обретения победы. Леда торопила, приходилось спешить. Дезинформировав при посредничестве Кеельсее неприятельский штаб, Аландр повёл наступление. Дабы убедить Фабия и Ганнибала в том, что главный удар будет нанесён со стороны этрусского моря, Аландр пожертвовал малоценными в сражениями коссеями и гургами. Разбойничьи ватаги одна за другой мелькали близ лагерей Ганнибала и Магона, волнуя высыпавших на вал воинов, но близко не подступая. То же самое творилось у лагерей Сципиона и Нерона, где бесновались фракийцы, геты и нумидийцы.

Против главного лагеря, разбитого на Красных камнях, Аландр двинул полки сирийцев, пергамцев, греков, выстроив так, чтоб те казались нестройной толпой. Немногочисленные шицзу постреливали из арбалетов, на что римляне отвечали огнём из халкотонов — мощного оружия, бросавшего стрелы с помощью бронзовых пружин.

Фабий был непрост, ох как непрост. Он и в прежние годы никогда не спешил, опасаясь ловушки, а ещё пуще неумелости собственных воинов. Вот и сейчас он не спешил, приказав лишь выставить к тыну дополнительные когорты.

Не спешили и варвары. Они подошли ещё ближе, подтащили метальные орудия и принялись потчевать римлян камнями и негасимым огнём. Несколько удачных выстрелов, и посреди римского лагеря запылали костры, вокруг которых в тщетных усилиях обуздать пламя метались воины.

Предупреждая зреющее недовольство, диктатор отдал приказ выводить легионы. Когорты одна за другой под гулкий рёв туб оставляли лагерь, выстраиваясь по обе стороны от него. Ох, эта мерная поступь, наводившая страх на врагов!

Но эти, похоже, не больно-то опасались. Ничуть не смущаясь появлением бессчётного войска, варвары продолжали методично метать стрелы, камни и амфоры с разливающимся огнём. В лагере вспыхивали всё новые пожары, наконец, слившиеся в единый, грандиозный, сотнями пастей запихивающий внутрь палатки и нехитрое имущество воинов. Ну, довольно! Фабий послал оруженосца к командовавшему первым легионом Катону, приказывая напасть на врагов. С другого фланга вперёд двинулся четвёртый легион. Один хороший удар — и неприятель будет сметён. Один хороший удар!..

Конная орда появилась внезапно, из-за холма со стороны разрушенных Вей. Несколько тысяч уродливых всадников, самый облик которых порождал в душе омерзение. Варвары дружно бросились по склону вниз, прямо на выдвинувшийся вперёд легион Катона. Стрелы полетели кучно, пчелиным роем расчертив небо. Было видно, как мечутся офицеры, выстраивая стеною смутившихся солдат.

— Черепаха! Черепаха! — закричал, словно его могли расслышать, Фабий.

Но Катон словно и впрямь расслышал. Передний ряд легионеров стал на колено, следующий поставил щиты прямо на врывшиеся в землю скутумы товарищей, третий и последующие подняли щиты над головой, создавая сплошную стену, в какой не найти даже крохотной щёлки.

И тут в наспех сложенную стену с грохотом ударился огненный заряд, брызнувший пламенем в разные стороны. Разом вспыхнули десятки людей, с криком бросившиеся бежать прочь по полю. В образовавшиеся бреши ударила туча стрел, навалившая горы трупов. А на вершине холма появилась вторая лава, взявшая правее, между главными силами и расстроенным легионом. А ещё чуть в стороне, из лощины выходили сплочёнными рядами пешие воины в тупоконечных шлемах…

Нужно отдать Фабию должное, он не растерялся. Положение становилось угрожающим, но старику приходилось бывать и не в таких переделках. Правда, в прежние времена он в подобных случаях всегда предпочитал укрыться в лагере. Теперь же на месте лагеря бушевала сплошная стена огня, последние караульные с криками выскакивали из грозящих рухнуть ворот. Недолго поколебавшись, Фабий решил прижаться к Тибру, прикрыть спину и лишить нестойких соблазна бегства.

Первым легионом пришлось пожертвовать, предоставив гибнущих воинов собственной участи. Остальные пять быстрым шагом, переходя на бег, двинулись в обход лагеря на соединение со второй частью войска, вышедшей из ворот по другую сторону. Оттуда рукой было подать до спасительной реки.

Варвары не желали упускать добычу. Первая их орда продолжала поливать стрелами попавший в западню легион Катона, две другие преследовали отступающих римлян.

Дабы не превратить ретираду в погибельное бегство, Фабий был вынужден отдать на растерзание варварам ещё пять когорт, преследователей задержавших, но до единого человека иссечённых стрелами. Тут же окончательно рассыпался и был уничтожен первый легион. Бегущих по равнине воинов валили поющими стрелами, бросали наземь арканами, секли узкими кривыми мечами, пронзали короткими копьями с железной рукоятью. Лишь считанные единицы спаслись в удачливом бегстве. Среди них мог оказаться и Катон, проскочивший на коне через пылающий лагерь и целым и невредимым выбравшийся через восточные ворота, что рухнули, сложившись в кучу поленьев, прямо за его спиной. Но тут счастье изменило легату. В шею его жеребца вонзилась метко брошенная стрела. Конь покатился по земле, подминая седока. Через несколько мгновений помятый Катон уже висел, умело подхваченный сильными руками, между двух скачущих рядом воинов, пощадивших облачённого в богатые доспехи пленника в расчёте на награду..

Римская армия пятилась к пологому берегу Тибра, рассчитывая прижаться спиной к воде и продержаться так до подхода подкреплений от Сципиона и Нерона, к каким уже были отправлены гонцы. Продержаться!

Но Аландр думал иначе. Победа сразу над пятью неприятельскими армиями должна была увенчать грандиозную кампанию протяжённостью без малого в два десятилетия. Подобное не удавалось пока никому, даже Великому Александру, громившему нестройные полчища полудиких племён, но далеко не столь удачливому в сражениях с противниками организованными. Аландр же имел дело с противником не только организованным но и пугающе многочисленным. Одно лишь войско Фабия, пусть ослабленное отсылкой в резерв двух легионов, превосходило всю армию чёрного Солнца. А ведь поблизости, готовые устремиться на помощь, стояли полки Ганнибала и Магона, Нерона и Сципиона. О них также не следовало забывать.

Потому, заставив главное римское войско отступить к медленно струящемуся Тибру, Аландр предпринял манёвры против прочих вражеских лагерей. Через холмы на Кассиеву дорогу устремились отряды ди, дунху и хагасов. Их вёл верный Куруш. Три полка эллинов и сирийцев с распущенными знамёнами, подкрепляя дух ревом труб, двинулись по Фламиниевой дороге с приказом занять возвышенность на подходе к Мульвийскому мосту — на пересечении дорог, связывавших армии Фабия и Ганнибала. Эти силы, числом невеликие, должны были смутить Пунийца, побудить его к отступлению под римские стены.

С той же целью — лишить подмоги расстроенную армию Фабия — была предпринята диверсия в восточном направлении. Около сотни эскадронов конницы блокировали римский лагерь под Фиденами, заставив Сципиона слать гонцов к Фабию и Нерону. Гонцов этих старательно перехватывали — так же, как и посланцев Фабия. Более того, хитрец Кеельсее, какому Аландр доверил правый фланг, подослал к Сципиону своего человека, перебежчика с ложным посланием: его составил сам Кеельсее, ловко подделав печать диктатора. Начальнику конницы предписывалось оставить лагерь, идти на соединение с засевшим подле Священной горы Нероном и сообща прикрывать древнюю дорогу на Тибур, откуда будто бы варвары обходными путями пытались подобраться к Риму.

Сципион, в подобных хитростях не искушённый, попался на уловку. Он не только оставил отменную позицию, но даже пожертвовал полками союзников — италиков и эллинов, каким поручил до последнего защищать лагерь. Но те приказу не вняли и после непродолжительного боя капитулировали, выговорив себе жизнь и имущество.

Обезоружив пленников, Кеельсее оставил их под охраной прямо в собственном лагере, а сам пустился в погоню за рассыпавшимися по долине легионами, заставляя их то и дело оборачиваться и отбивать конные атаки. К вечеру до Священной горы доберётся едва ли половина сципионовой армии. Около семи тысяч воинов погибнут, вдвое больше сдадутся в плен, вчетверо — разбегутся: причём лишь немногие устремятся искать защиту под стены Рима, большинство направят стопы прочь от обречённого города.

Армия Фабия оказалась предоставлена сама себе. Десять двойных легионов, — больше, чем некогда римляне выставили при Каннах, — образовали громадный четырёхугольник подле реки. Сто двадцать тысяч мужей, отважных и полных сил, но совершенно беспомощных перед юркими всадниками, похожих не на людей, а на выходцев из преисподней. Их было не так уж много в сравнении с римлянами, но они казались неисчислимою саранчой, заполонившей поля. Сотни и тысячи их без устали творили смертельную работу — приближались шагов на пятьдесят, дабы оставаться в недосягаемости от римских пилумов, и опустошали колчаны, после чего уступали место товарищам, отходили к догоравшему лагерю, где тут же, на дымящихся углях жарили мясо и жадно поглощали его, вызывая приступы тошноты у обессилевших и проголодавшихся римлян.

И ничего невозможно было поделать: на сотню воющих стрел римляне отвечали едва ли одной — из дальнобойного халкотона, но даже меткие попадания не смущали врагов, продолжавших изливать погибельный дождь со страшной неторопливостью упражняющихся во владении луком стрелков. Час, два, три…

Не переставая — воющим градом, дробно стучащим в щиты, колкой смертью находящей бреши в стене, протыкающей шеи, руки, грудь. Так можно сойти с ума!

Дважды обезумевшие от ярости и ожидания римляне ломали строй и бросались в атаку. Вот бы сойтись в яростной сече, кромсая супостата мечом, протыкая насквозь копьём, разрывая самими зубами. Но варвары не снисходили до ближнего боя, полагаясь на резвость коней да на смертельный полет стрелы. Они тут же поворачивали коней вспять и посылали стрелы, оборачиваясь на полном скаку, с непостижимой меткостью поражая бегущих за ними квиритов. А потом налетала тяжёлая конница, опрокидывавшая и обращавшая в бегство. И едва ли третий из отважных безумцев возвращался в своё место в строю.

Примерно в десятом часу[9K40] дождь стрел вдруг иссяк. Варвары выслали парламентёров. Марк Сергий Сил, лазутчик опытный, высланный Фабием навстречу вражескому посольству, признал в группе всадников предводителя варваров, выделявшегося среди прочих громадным ростом и матово блестящими чёрными доспехами. Подле него понуро сидел на лохматом коньке легат Катон. Потом он стегнул своего скоморошного скакуна и направился к сотоварищам.

— Они предлагают сдаться, — хмуро бросил легат, отводя взор. Доспехи его были помяты, на правой щеке красовалась ссадина. — Тогда всем будет сохранена жизнь. В противном случае их император обещает уничтожить всех вас.

— А тебя?! — с вызовом спросил Сергий.

Лицо Катона залилось пунцовым соком.

— Ты думаешь, я сам сдался в плен! Меня подняли с земли оглушённого и придавленного конём! Да я бы ни за что…

— Вот и мы ни за что! — отрезал римский парламентёр. — Мы готовы умереть! Так и передай своему хозяину!

Катон заскрежетал зубами, но на обиду не ответил.

— Вот ещё что, — прибавил он. — Этот тип утверждает, что они разгромили Сципиона. Я видел пленных, в том числе стратега, что присутствовал на большом совете. Кажется, этолянин… Если это правда…

— Даже если и правда, это ничего не меняет. Ещё есть Нерон. ещё есть Ганнибал и его брат! Мы отстоим город. Я всё сказал! — бросил Сергий, поворачивая жеребца и давая тем самым понять, что разговор окончен.

Катон также дёрнул поводья, возвращаясь к варварам. Он о чём-то перебросился с громадным, словно чёрная скала, предводителем, а потом вдруг поскакал вслед за удалявшимися неторопливой рысью римлянами. Он гнал своего конька во весь опор и догнал парламентёров прежде, чем они достигли первых рядов римского строя.

— Он отпустил меня! — радостно сообщил легат. — Он позволил мне умереть вместе со всеми!

— Дурак! — буркнул под нос Марк Сергий Сил.

Он доставил Катона к диктатору и тот лично передал тому требования варваров. Как и следовало ожидать, Фабий, нервно потёрши мохнатую родинку, заметно в последнее время выросшую, с негодованием отказался.

— Мы простояли под стрелами до второй стражи[9K41], простоим, если нужно и ещё. Не верю, чтобы им удалось разбить сразу и Сципиона, и Ганнибала. Будем ждать!

Но варвары не собирались терять попусту время. Аландр как раз получил донесения от Куруша и Кеельсее. Куруш вёл сражение с Ганнибалом и сообщал о немалых потерях. Кеельсее продолжал гнаться за Сципионам и тоже доносил о потерях, но неприятельских. Аландр направил к нему гонца с новым приказом. Армии Магона и Нерона находились слишком далеко, чтобы подать помощь главному войску. Римский резерв у Мульвийского моста был блокирован, пусть и не очень надёжно, тремя пешими полками. Можно было переходить к решительным действиям. Аландр кивнул стоявшему подле Сян Юю.

— Начинаем.

Тот ответил лёгким поклоном и ускакал к вышедшим на равнину шицзу.

Десять полков, закалённых бесконечными переходами и испивших победу во многих сражениях — все они были здесь. Невысокие коренастые воины неторопливо шагали по иссохшей траве. Головы их покрывали тупоконечные шлемы, тела защищали чешуйчатые доспехи, выдерживавшие соприкосновение со стрелой и мечом, щитов не было вовсе: от сильного удара щит не спасёт, зато в бою куда сподручнее орудовать обеими руками.

Десять полков, снаряжённых оружием, более всего пугающим римлян, шли на последнюю битву. Одни несли на плечах дахуаны, другие — причудливых форм секиры, третьи подталкивали влекомые быками орудия. Десять тысяч людей, за минувшие десять лет отвыкшие от всего, кроме убийства, сделавшегося для них обыденною работой.

Десять полков, чётко знающих, что им предстоит делать, клиньями рассекли расступающиеся эскадроны кочевников. Стали плотным строем, не обращая внимания на летящие в них стрелы и камни из тех немногих баллист, что успели вытащить из сокрушённого огнём лагеря, воткнули перед собой небольшие плетёнки из ивняка — как защиту для ног и обозначая линию строя. Развернули орудия, изрыгающие огонь, камни и стрелы; напряглись разом пять тысяч жилистых ног, отводя тетиву дахуанов.

Едва ли кто из римлян представлял, что их ожидает. Разве что те немногие счастливчики, что чудом избежали гибели под Нароной. Прочие, даже уже сталкивавшиеся прежде в бою с ловкими коренастыми воинами, представить себе не могли того сокрушающего удара, что наносит залп из пяти тысяч коротких тяжёлых стрел, подкреплённых огнём сотни метательных механизмов.

Удар разорвал насторожившуюся тишину громоподобным грохотом. Словно Юпитер обрушил тяжёлую длань на несговорчивое человечество. Только Юпитер навряд ли бывал столь жестокосерд. Стоявшие против черноголовых передовые манипулы третьего и шестого легионов были в буквальном смысле слова выкошены. Там, где ещё мгновение назад колыхалась плотная стена щитов, блестели наконечники копий и шлемы, браво грозили врагу сигнумы с вепрями, конями, волками, образовалось месиво тел: брошенных наземь целыми грудами, из которых, отчаянно барахтаясь, пытались выбраться раненые и сбитые с ног. А вокруг падали камни, гигантские стрелы и сгустки огня, разрывавшие уже дрогнувший строй.

Громадные, в восемь футов в длину стрелы, подобно вертелам, нанизывали сразу по несколько воинов; камни прорубали в чаще людских тел просеки; огонь, особенно беспощадный, обращал в пепел плащи, сочился через пластины доспехов, десятками воспламенял тела. Гигантская черепаха распалась, развалилась клочьями разбитого панциря и дымящего мяса. Центра больше не существовало. Четыре стоявших здесь легиона были расстроены и бежали прочь — кто на фланги, кто, бросаясь вплавь через реку. Но крылья не пострадали, твёрдо стоял резерв — значит ещё не всё было потеряно.

Фабий отдал приказ трубачам. Гулко взревели тубы, им откликнулись литуусы, возвещавшие атаку сведённых в два ударных корпуса турм. Восемь тысяч всадников тронули с места в галоп, устремляясь на фланги неприятельского войска. Крепкие, яростные, закованные в звонкую кампанскую броню на сытых грудастых конях. Их поразил второй залп из дахуанов, который поддержали конные лучники.

Стрелы летели столь густо, что совершенно поглотили первые ряды нападавших, перемешав людей и их скакунов в беспорядочные кучи.

Но за всадниками уже бежали пехотинцы — первые две ударные линии фланговых легионов. Шицзу не успели вскинуть для нового залпа свои арбалеты, как попали под град пилумов, швыряемых римлянами с утроенной яростью.

Чешуйчатый доспех способен остановить пущенную со ста шагов стрелу, отбросить рубящий удар меча, но он бессилен против тяжёлого удара копья или массивного римского дротика.

Быть может, первый раз за весь поход воины Поднебесной несли такие потери, валясь на землю колосьями, щедро срезаемыми серпом безжалостно жнеца. Падали молча и с криком, сразу уносясь душой в безбрежное небо или вопя от боли, тщетно пытаясь вырвать из груди или брюха терзающее жало.

Застучали в ответ дахуаны. Стрелы из арбалетов переплелись с летящими навстречу пилумами, порою сталкиваясь, порой с приветственным свистом минуя друг друга. Летели отброшенные на спину юные гастаты, оседали на землю убелённые сединами ветераны-шицзу. Кровь взлетала из разверстых острою сталью ран в воздух росою и оседала на холодеющие тела каплями последнего дождя.

Римляне невольно замедлили бег, оступаясь на телах сражённых товарищей. Шицзу отступили на пару шагов от кучи тел собратьев, павших под ударами пилумов. Эти два обстоятельства ослабили римский натиск. Вместо того, чтобы с разбега врубиться в неприятельский строй, легионеры вынуждены были буквально карабкаться через груды трупов. Арбалетчики умело пользовались этим, повергая наземь каждого прорывавшегося к строю оборонявшихся воина. Лишь немногим счастливчикам удавалось вступить в рукопашный бой, но здесь неожиданно выяснялось, что необычное, насажанное на длинную рукоять оружие варваров отнюдь не уступает прославленному римскому мечу, ибо острым концом своим наносило колющие удары, отточенным лезвием топора рубило, отражая выпады широкой пластиной всё того же топора. Нет, римлянин отнюдь не превосходил в ближнем бою воина Поднебесной, но мог хотя бы померяться с ним, ибо на расстоянии не имел ни единого шанса на успех.

Отчаянной атакой квиритам удалось потеснить неприятелей, отбросить где на несколько шагов, а где и на сотню, обратить вспять привычно бегающих от ближнего боя хуннов; легионеры ворвались в образовавшиеся из-за бегства кочевников проходы между полками шицзу, атаковали смешавшихся неприятелей с флангов, яростно секли мечами их метательные машины. Какой-то ретивый гастат ткнул мечом в сосуд с жидким огнём, разливший пламя на десяток шагов вокруг. От жара лопнули ещё несколько сложенных в кучу сосудов — посреди поля битвы поднялся дымный столб, словно сигнал подступающей беды.

— Не ожидал от них подобной прыти!

С этими словами Аландр вытянул из ножен меч и качнул им над собою вправо и влево, подавая сигнал к общей атаке. По этому знаку устремились в бой резервные дружины тяжёлых всадников: парфян, согдийцев и бактров, по левому флангу начали обход перестроившиеся сотни хуннов во главе с чжуки Сюйбу. Сам Аландр с гвардией двинулся по центру — в разрыв, образовавшийся после бегства отсюда отряда конных стрелков, в лицо распалённому удачей двенадцатому легиону.

Он отреагировал на происходящее намного быстрее Фабия, по давней привычке медлившего с введением в бой резервов. Хунны стрелами остановили нависшее над двумя полками черноголовых неприятельское левое крыло. Едва уязвимые для римских мечей парфяне сомкнутым строем опрокинули и растоптали десятый легион, заходя в спину стоявшему рядом восьмому. Возглавляемые своим могучим предводителем воины Племени без имени раскалённой иглой прошили расстроенные ряды легиона двенадцатого.

Только сейчас римляне осознали, чего стоит в бою тяжёлый всадник, встающий в стременах и обрушивающий сверху тяжёлый меч, что раскалывает надвое скутум, сминает покатый шлем, разрывает надвое доспех. Только сейчас они поняли, что и в рукопашном бою есть сила, противостоять какой неспособен никто. Нет, они не попятились. Они с честной отчаянностью размахивали мечами, пытаясь подобраться под бок коня и уколоть снизу — в незащищённое бедро или подленько — в пах. Но сомкнувшиеся тесным строем всадники не подпускали к себе — так лев разбрасывает могучими лапами настойчиво лезущих к нему псов. Они иссекали, прошивая насквозь противостоящий им строй, делясь надвое, стремительно врезались в следующий, одновременно обрушиваясь со спину на задние ряды предыдущего. И действовали страшно, со сноровкой опытных мясников, без устали вздымая и опуская громадные тяжёлые мечи, оставляя за собою груды изуродованных: иссечённых и потоптанных копытами — тел.

Победоносный двенадцатый легион был опрокинут. Дрогнул и повернул назад стоявший подле шестой. Фабий уже лично вёл в бой свой резерв — два оставшиеся легиона, когда бегущие навстречу расстроенные толпы воинов дали понять, что поздно. Римский порыв был сломлен, яростная атака захлебнулась собственной кровью. Тысячи легионеров устлали землю, тысячи бежали прочь, лишь немногие, преимущественно сбившиеся в кучки триарии, продолжали сражение, поражаемые со всех сторон стрелами и секирами озлобленных большими потерями шицзу. Но бежать было некуда, за рекой виднелись хищные силуэты подоспевших к полю сражения нумидийцев из корпуса Кеельсее. Потому резервные легионы ощетинились пилумами и копьями, готовясь подороже продать свои жизни.

Всё это видел предводитель хуннов Сюйбу, большой мастер коварных манёвров. Не в пример своим соседям черноголовым, хунны никогда не окружали неприятеля, не прижимали его к реке или к крутому хребту, делая положение безвыходным. Обречённый враг сражается отчаянно, пытаясь променять собственную никчёмную жизнь на жизнь чужую. А к чему рисковать собственной жизнью?

Поэтому хунны, даже добиваясь полной победы, открывали поверженному противнику лазейку для бегства. Тот, срамя нерасторопность глупого неприятеля, бросался к спасению и истреблялся стремительными, настигающими с тыла и с боков всадниками.

Этот трюк и проделал Сюйбу, большой мастер коварных манёвров. Он отозвал назад сотни, открыв римлянам путь вдоль реки. Широко отворив тропу, ведущую в бездонную трясину. Сначала по этой тропе устремились воины из центральных легионов, потом обращённые в бегство солдаты левого фланга. Фабий, поколебавшись, против обыкновения, совсем недолго, приказал отступать вдоль реки так и не вступившем у в битву резерву.

Всех их выпустили из западни, благо варварам было, чем себя занять. Тяжёлая конница истребляла остатки прижатых к Тибру правофланговых легионов, шицзу добивали сбившихся в тесные кучки триариев, причём сиятельный князь Сян Юй собственноручно рубил головы подводимым к нему пленным. Аландр во главе нескольких дружин бился с пробившимися из кольца на правом фланге римскими всадниками.

Пользуясь спасительной нерасторопностью неприятеля, остатки римского войска устремились в поспешную ретираду, читай, бегство по бугристой долине между рекой и Фламиниевой дорогой. Пользуясь наивностью римлян, хунны вместе с князем Сюйбу разворачивались для грандиозной загонной охоты, сулившей великую славу и славную добычу.

То была знаменитая охота, и по прошествии многих лет воспевавшаяся степными баянами. Сначала пять тысяч хуннов громадной лавой напали на замыкавший второй легион, иссёкши большую часть его стрелами, а уцелевших воинов погнав через реку, где римлян без устали поражали дротиками с противоположного берега нумидийцы.

Столь же жалкая участь постигла беглецов из когорт, уже разбитых прежде. Расстроенными толпами они выходили на Фламиниеву дорогу перед поворотом к Мульвийскому мосту, натыкаясь на предусмотрительно выдвинутые сюда полки сирийцев и греков. Эти жалкие вояки со смехом пленили, обирая и раздевая, ещё вчера кичившихся своей славой римлян.

Последним погиб третий легион, при котором шёл со своим штабом Фабий. У солдат этого легиона достало мужества остановиться и дать бой, задержать неприятелей ровно настолько, сколько понадобилось отборному отряду всадников и ветеранов добраться до слияния Тибра с Аниеном и уберечь от позорного плена обессилевшего Кунктатора. Тысячи и тысячи воинов, тесно сплотившись плечом к плечу, падали, поражаемые стрелами на берегу, до тех пор пока крики из-за реки не известили, что диктатор находится в безопасности. Тогда уцелевшие, доказав своё право на славу, бросились в воду, утверждая своё право на жизнь. Но лишь немногие вылезли на заболоченный берег, откуда виднелись размытые вечереющей дымкою стены Рима. Среди этих немногих был и Марк Порций Катон, отмеченный при бегстве свежею раной, но живой.

Обернувшись, прозванный Котом погрозил кулаком бесновавшимся на противоположном берегу врагам.

— Мы ещё посчитаемся за эту бойню! Мы…

Поющая, точно посланная откуда-то из-за воды стрела попала точно в левый глаз Катона, оставив угрозу незавершённым воплем:

— Мы!..

Прагматики и идеалисты Жизнь и смерть мыслителей Древности Шан Яна и Ли Сы[9K42] (Роза ветров)

Тот, кто борется с чудовищами, должен следить за собой, чтобы самому не обратиться в чудовище. Попробуй подолгу смотреть в пропасть, и она заглянет тебе в глаза.

Ф. Ницше. По ту сторону добра из зла

Середина I тысячелетия до эры, берущей отсчёт с условного рожденья Иисуса, прозванного Христом, — уникальное время. Именно в этот миг мир, олицетворяемый в те времена Евразией, буквально взорвался извержением новых идей и рождением великих учений. Сразу во многих уголках его объявились мудрецы, сокрушавшие устоявшиеся, стылые истины. Срединную Азию взбудоражил Многоверблюдный — Заратустра. В Индии ворковал голубиные слова Сиддхартха Гаутама, прозванный Просветлённым — Буддой. В Элладе дали о себе знать сразу семеро мудрецов, почти тут же уступившие авторитету таинственного учения Пифагора. В Земле обетованной толковали суть истинного Бога истовые пророки, наследники убиенного единоверцами Моисея.

Впоследствии Ясперс назовёт эту эпоху осевым временем, а радикальные перемены, свершившиеся в сознании человека — величайшей из революций, куда более значимой, нежели революция социальная иль религиозная. Ведь именно тогда был окончательно установлен примат личностного мышления над родовым, человек постулировал себя как личность, равную Всеобщему, микрокосм, сопоставимый с макрокосмом; совесть, как основа морали, сменила богобоязнь, чтобы обратить в скором будущем поклонение богам в веру в единого Бога.

То была грандиозная ломка сознания, обратившая человека разумного в человека цивилизованного, личность и гражданина, ломка, затронувшая подавляющее большинство авангардных культур. Великая ломка, великое время…

Не остался в стороне от этой ломки и далёкий Китай. Если личность Длинноухого Лао-цзы вызывает определённые сомнения, — если и жил, то вряд ли был автором Даодэцзина, — Кун-цзы или, по-европейски, Конфуций был человеком реальным и создал учение, манифестировавшее благородство человека, его любовь к родителям, обществу, государству.

Каждый цзюньцзы, т. е. благородный человек, должен исполнять сяо, служить родителям. Родившие тебя прежде всего, и посему с утра до вечера следует печься об их благополучии, воздавая сыновний долг. В этом — наиглавнейшее предназначение благородного. Если же он — не первенец, он также должен помнить о ди — долге младшего брата, чтить старшего, как и родителей. А ещё существует любовь к народу и обществу. In brevi, достойный должен жить в рамках вэнь, общей любви. Но это вовсе не означает, что все и вся в этой любви равны: некоторые всё же равнее. И потому одним назначено руководить другими, а другим — обрабатывать поля и мастерить полезные вещи. И всё это в рамках любви-вэнь.

Единое не существует без оппозиции, и на Конфуция быстро нашёлся ярый оппонент, также провозгласивший всеобщую любовь — но во имя человека, причём не ближнего, а дальнего, предвосхищая страстный призыв ницшеановского Заратустры.

Мо-цзы обвинил Конфуция во всех смертных грехах: от непонимания законов мироздания до неведения человеческой души. Любовь — да! Но необходимо отдельную любовь, корыстную выгоду заменить всеобщей любовью, взаимной выгодой. И тогда восторжествует любовь абсолютная, как полное согласие во всём — в быту, традициях, желаниях. Мо-цзы выступил под знаменем ультраконформизма, ибо любовь определялась даже не как закон, а как общее мнение, отчего обретала совершенные формы. Любовь и труд — прочее не имело значения. Прочее: развлечения, музыку, поэзию — надлежало уничтожить, как отвлекающее от любви и труда.

Это показалось чересчур даже привыкшим к подчинению китайцам. Моизм был отвергнут и исповедовался немногими фанатиками. Конфуцианство одержало решительный верх, но… Государство никак не устраивал главный постулат учения Кун-цзы — приоритет сыновней любви над прочими. Никак не устраивал, ибо в решающее мгновение благородный человек вне зависимости от ранга и положения обязан был озаботиться судьбою отца или старшего брата и лишь потом думать о защите державы и правителя.

И поэтому появилась нужда в таком учении, что утверждало бы приоритет государства, но при том без оголтелой любви, провозглашённой Мо-цзы.

Справедливости ради нужно отметить, что учение это возникло куда раньше, нежели системы Конфуция или Мо-цзы, войдя в историю под названием школы законников или фацзя. Первый законником, певцом любви к государству был Гуань Чжун из царства Ци. Другой легист, Цзы Чэнь попытался даже провести некие реформы, предложив пошить специальную форму для чиновников, чётко определявшую ранг, а заодно связать простой люд круговой порукой, где каждый отвечал бы не только за собственные поступки, но и за прегрешения соседских семей.

Но истинным основателем легизма как учения и практической системы стал некий Шан Ян, безвестный чиновник из княжества Вэй.

То были неспокойные времена, вошедшие в историю как Эпоха сражавшихся царств. Поделённый на племена и государства, бесформенный и покуда не осознающий своего потенциального единства Китай грыз самого себя. Большой поглощал маленького, чтобы быть пожранным ещё бо'льшим. Нередко доставалось и этому большему, неспешно проглатываемому совсем уж громадным. Державы рождались и исчезали, приуготавливая почву для грядущей империи. Но какому из семи великих владык объединить государство?

Ответа не знал никто. Но каждый из семерых хотел быть первым, и шансы каждого были далеко не равны. И менее всего мог рассчитывать на роль объединителя Поднебесной Сяо-гун, правитель княжества Цинь, что на самом отшибе к закату солнца, в краю, где живёт великая бабка Запада. Княжество Цинь не могло похвастать ни плодородием земель, ни многочисленностью населения, ни могущественной армией, даже ремесленников — и тех недоставало. Зато дожди в здешних краях были нечасты, ветры иссушливо беспощадны, а приходившие из степей кочевники стремительны и до добычи охочи.

Соседние царства множились людом и богатели, дерзко прихватывая лучшие земли Цинь. Нужно было что-то предпринимать, и циньский правитель решил призвать на службу честолюбцев, не нашедших себе применения в соседних державах. Был брошен клич, и на запад потянулись авантюристы, мечтавшие о власти, славе и богатстве.

Был среди них и некий Гунсунь Ян, человечишка, ничем себя в этой жизни не проявивший, но твердивший о своём высоком предназначении. Сяо-гун не гнушался лично выслушать соискателей на высокие должности. Принял он и Гунсунь Яна, ни лицом, ни одеждой ничем не примечательного. Принял, сидя на ложе, вытянув перед собою ноги.

Другой оскорбился б подобным пренебрежением, но Гунсунь Ян, выученик Ли Куя, философа и министра княжества Вэй, отличался кротостью и терпением, что столь похвальны для простолюдина при общении с высокородными. Запрятав обиду глубоко в сердце, он заговорил — том, каким должно быть сильное государство, о том, что нужно сделать, дабы государство обрело силу. Он говорил о народе и государстве, об их извечной противопоставленности друг другу.

— Слабый народ — значит сильное государство, сильное государство — значит слабый народ. Ослабление народа, следовательно, главная задача государства, идущего правильным путём. Дабы обрести силу, необходимо обуздать, победить свой народ. Победа над народом, основанная на его упорядочении, подобна плавлению металла или работе горшечника над глиной.

Гость видел, как в тусклых прежде глазах правителя рождается интерес к его речам, и продолжал, скрывая неспешностью речи страстность и нетерпение.

— Человек глуп и порочен, руководить им способен лишь страх, основанный на законе. Закон — основа могущества государства, наказание и дисциплина фундамент закона. Закон крепит государство, словно слюна ласточки, придающая форму гнезду. Закон делает равными, закон искореняет несправедливость. Равенство в законе, равенство во всём, даже в самой мельчайшей мелочи — вот основа незыблемости державы. Государство, в котором унификация осуществлялась год, будет сильным десять лет; если унификация осуществлялась десять лет, будет сильным сто лет; если унификация осуществлялась на протяжении ста лет, будет сильным тысячу лет, а сила на протяжении тысячи лет означает господство. Следует помнить, закон цементирует государство, целеустремлённость дарует силу, целесообразность упрочивает власть, какая сама по себе ничто, но есть высшая ценность, когда речь заходит о государственном благе!

Тут гость с изумлением заметил, что князь сполз со своей циновки и перебрался прямо на пол, поближе к нему. Подобное проявление внимания воодушевило Гунсунь Яна на новый прилив красноречия.

— Лишь закон, ничто другое не имеет значения. Закон и есть государство. Необходимо отвергнуть учёную мысль, ибо стремление самостоятельно мыслить подрывает основы державы. Нужно позабыть о благопристойности и гуманности, справедливости и доброте, доверии и искренности, истории и поэзии, музыке и красноречии. Всё это — вши, паразитирующие на здоровом теле, изъязвляющие государство! Ядом выжечь болтунов, представляющих себя мудрецами! Ведь если на тысячу занятых земледелием и военными делами приходится лишь один, посвятивший себя изучению Шицзина и Шуцзина[9K43], спорам и умствованиям, то вся тысяча станет нерадивой в земледелии и военных занятиях.

— Но как править без мудрых советов? — решился вставить ошарашенный подобными речами Сяо-гун. — Учитель Кун-цзы говорил, что истинный правитель должен руководствоваться мудрым знанием…

— А кто определяет, какое знание мудро, а какое нет?! — дерзко перебил гость. — Руководствоваться надо лишь законами, причём созданными заново, вопреки традициям, но во благо новым потребностям государства. Умный создаёт новые законы, глупый законам подчиняется. Рассчитывать нужно на себя и немногих преданных слуг. Властвовать надлежит, опираясь на маленького человека. Все те, кто стремится к быстрому обогащению — враги государства. Торговцы — вши, фу жу[9K44] — тоже вши, поэты и музыканты — самые мерзкие вши. Во вшей вырождаются и благородные мужи, стремящиеся превысить отведённые им Небом власть и достояние. Достойными занятиями можно считать лишь земледелие и ратное ремесло. Земледелие обеспечивает державу пропитанием, война — землями и добычей. Кроме того, война крепит устои государства. Ведь если государство сильно, но не ведёт войны, то яд распространится внутри него; появятся правила благопристойности, музыка, вши; раздел государства станет неизбежным. Если же оно ведёт войну, то яд распространится на врагов. Не страдая от правил благопристойности, музыки и вшей, оно обязательно усилится. Помни, закон цементирует государство, целеустремлённость дарует силу, целесообразность упрочивает власть, какая сама по себе ничто, но есть высшая ценность, когда речь заходит о государственном благе!

— Война… — задумчиво выдавил князь.

— Да, война! — подхватил воодушевлённый вниманием гость. — Война — основа любой власти. Другой же основой пусть будет страх. На одно поощрение надлежит давать девять наказаний! Государство, установившее наказание даже за самый незначительный проступок, может не сомневаться в преданности своих подданных. А чтобы ни одно преступление не оставалось незамеченным, пусть каждый будет следить за жизнью своих соседей. Один пусть следит за пятью, десяток за пятьюдесятью, тысяча за тьмою! И пусть все будут равны в своём рвении укрепить государство, ибо будут чувствовать себя уязвимыми перед доносчиком, а, значит, слабыми. А слабость людей означает могущество государства. Подобное государство несокрушимо!

Надо ли говорить, что красноречивый пришелец из Вэй убедил циньского князя. За свои мудрые советы он получил во владение удел Шан и звался отныне Шан Ян. По замыслу искушённого умом вэйца князь объявил о преобразованиях, подкрепляющих древние традиции новыми законами.

Все земледельцы были разбиты на пятёрки и десятки. Каждого хозяина обязали следить за поведением других хозяев и доносить наверх о прегрешениях соседей. За недоносительство негодяя разрубали надвое, за донос вручали награду, равную той, что получал воин, сразивший в бою врага.

Государство страдало от безденежья. Шан Ян предложил разделить те хозяйства, в каких было несколько взрослых мужчин, чтобы каждое новое платило налог, либо обязать главу неразделённого хозяйства платить двойную подать.

Торговля и ремесло были объявлены недостойным делом. Отныне любого купца или гончара можно было обратить в раба. Дабы этого не случилось, недостойные должны были перейти на службу закону и государству.

Все чиновники были разделены на ранги, отныне каждый получал строго определённый надел земли, назначенных размеров дом, чётко отсчитанное количество слуг, одежд.

Все было донельзя прагматично, руководствуясь при том мечтою об идеале. Наш Законник высоких материй чурался, занимаясь земным, почти низменным, но стремясь довести то самое земное до совершенного идеала. Прагматик, в своих мечтаниях он был идеалистом. Странный, идеалистичный прагматик, увлечённый не пустою химерою, но возведением процветающего державного здания. Странный человек, странные идеи, странные нововведения…

Далеко не всем эти нововведения пришлись по душе. Если простой люд раболепно смолчал, аристократы и мудрецы хором начали срамить чужеземца. Но сиятельный князь верил новому слуге, как не верил никому. Недовольные были высланы в приграничные районы, особо дерзкие лишились головы. Особый указ запретил странствующим учёным въезд в Цинь. Зато охотно принимались все те, кто готовы были крепить могущество закона — в первую очередь умелые воины. Закованная в броню новых законов Цинь начала войны за спорные земли. Сначала были возвращены поля и луга, отнятые некогда княжеством Вэй. Шан Ян ничуть не переживал по тому поводу, что враждовал теперь с прежнею родиной.

— Родина там, где хорошо! — говаривал Законник. — Я не имею никакого отношения к Вэй. Я даже не вэец! Глупо считать себя циньцем, чусцем или вэйцем. Все мы — хуа ся, люди одного рода и племени, по воле нерадивых правителей расколотые. Всем нам предстоит силою закона сплотиться в единое целое и зваться отныне черноголовыми. И помнить, целеустремлённость дарует силу, целесообразность упрочивает власть!

И Небо свидетель тому: никто не сделал столь многого для объединения Поднебесной, сколь сделал Шан Ян. Он не только даровал соплеменникам мудрые законы, не только наставлял их мудрости, он готов был жертвовать во имя своего идеала всем — именем, честью, богатством, разве что не властью и жизнью. Он готов был ради своего идеала даже на изощрённую подлость — свойство самое прагматичное, какое можно лишь вообразить. Во время очередной войны с родным царством Вэй, Шан Ян заманил на переговоры неприятельского командующего принца Аня, какого знал лично. Принц приехал и во время пира был схвачен выскочившими из засады солдатами. Вэйская армия была разгромлена, Вэй уступило соседу земли к западу от Хуанхэ.

— Закон цементирует государство, целеустремлённость дарует силу, целесообразность упрочивает власть, — назидательно заметил Шан Ян.

Шан Ян достиг вершин власти, какой вожделел, и был счастлив, ибо служил, как и мечтал, совершенному государству. И имел глупость чрезмерно увлечься простой истиной о том, что закон цементирует государство, целеустремлённость дарует силу, целесообразность упрочивает власть!

Именно из неё, той самой целесообразности Законник исходил, резко одёргивая неразумного отпрыска своего повелителя Сяо-гуна, принца с неблагозвучным именем Хуй, юнца взбалмошного и, как следует, мстительного.

Это случилось почти вдруг, хотя и обязано было случиться — Сяо-гун отправился в далёкое путешествие к предкам. Шан Ян даже не стал задаваться вопросом: как быть, ибо целесообразней было вопросить: что будет, притом в ответе не сомневаясь. Он без промедленья бежал из столицы. Погоня также не мешкала, ибо руководствовалась целесообразностью. Шан Ян попытался спрятаться в придорожном трактире, но трактирщик его не пустил, на упрёки ответив:

— Это нецелесообразно. Если я спрячу тебя, меня разрубят надвое.

Шан Ян бежал дальше, в родное Вэй, но там его отказались принять: здесь не любили предателей, а кроме того идеи Шан Яна пришлись по душе и здесь.

Словно загнанный заяц, Законник бросился в родовой удел и заставил крестьян взяться за оружие. Нет, он не собирался меряться силой с властителем Цинь: это было слишком нецелесообразно, — он думал захватить небольшое соседнее княжество и вести переговоры как равный суверен в надежде на прощение.

Увы, крестьянское войско разбежалось: крестьяне сочли нецелесообразным проливать кровь за объявленного вне закона вельможу. И тогда Шан Ян горько заплакал и сдался. В глубине души он рассчитывал на милосердие своего недруга, ибо многое сделал для Цинь, но просчитался. Хуй-гун также руководствовался целесообразностью, а Шан Ян был ему попросту не нужен. Рубить же голову нерадивому слуге царь с неблагозвучным именем посчитал нецелесообразным: Шан Яна просто разорвали на части. Такая вот поучительная история о целесообразности и её последствиях.

Совершенный прагматик Шан Ян так и умер идеалистом — что удивительно, ибо в жизни этот человек вёл себя исключительно практично, нелепую веру в доброту и преданность людей выказав лишь в смерти, но наследовали ему прагматики совершенно прожжённые, ни о каком совершенстве души и идеале государственного устройства не помышлявшие, но подчинявшие все свои дела и мечтания единственной цели — обретению личной власти чрез абсолютизации власти господина и покровителя.

Продемонстрировав свою несомненную полезность для государства, легизм сделался официальной идеологией царства Цинь. Те победы, что возвысили западную державу в правление славного Сяо-гуна, стали причиной того, что и будущие императоры приближали к себе в качестве советников исключительно мудрецов, заявлявших о принадлежности к фа цзя.

В идеях Шан Яна было немало здравого — по крайней мере, каким это здравое представлялось властителям уделов Поднебесной. Наследники Шан Яна — прямые и в том не сознающиеся — предлагали новые учения, призывая к совершенствованию государства. Более прочих преуспел на сем поприще Сюнь-цзы, попытавшийся примирить легизм с конфуцианством. Больших успехов в практической деятельности учитель Сюнь не достиг, но среди его учеников оказались двое, кому суждено было сыграть видную роль в тех грандиозных событиях, что завершились объединением Поднебесной и возведением, пусть на краткий срок, идеального, сверхзаконного государства.

Сюнь-цзы воспитал немало одарённых людей, но самым умным средь прочих считался Хань Фэй, мудростью превзошедший самого учителя и по праву заслуживший прибавить к своему имени почётную приставку цзы. Прежнюю любовь к государству Хань Фэй-цзы абсолютизировал в любовь к правителю, заявив, что правитель — государственное воплощение дао, то есть самый закон мироздания.

Не меньшее значение в глазах Хань Фэй-цзы имела идея о непременной таинственности, что должна окружать правителя. Таинственность сродни божественному, указывал Хань Фэй-цзы, только неведомый обликом, привычками и речами правитель вправе рассчитывать на абсолютную власть, ибо через непостижимость предстаёт в глазах подданных богом, недостижимым, безукоризненным, неприкасаемым. Как и любого циника-легиста, настроение толпы Хань Фэй-цзы не волновало. Опасность в его глазах представляли чиновники, винтики того самого механизма, который олицетворял правитель. Дерзкий, непокорный чиновник был сродни тигру, готовому прыгнуть на спину безмятежного господина. Смирить тигра мог единственно страх, а самый верный страх исходит из неразгаданной тайны, подкреплённой законами, подкреплёнными наказаниями. Если страха нет, из джунглей выходят тигры; страх обращает тигров в людей.

— Если государь потеряет свою таинственность, то тигр будет идти за ним по пятам, — говорил Хань Фэй-цзы, многозначительно поднимая палец. — Но, если законы и наказания строго соблюдены, тигры превращаются в людей и принимают свой прежний облик.

Идея эта была конечно же не нова, но столь определённо была сформулирована впервые, отчего и вызвала восторг самого Ин Чжэна, могущественного владыки Цинь, без обиняков заявившего:

— Ради того, чтобы встретиться с этим человеком и побеседовать с ним, я умер бы без сожаления

Слова словами, а умирать названный Ин Чжэн не собирался ни тогда, ни много позже, цепляясь за дорогую ему жизнь с изощрённой изобретательностью. А что он в окружении верных советников намеревался — так это довершить дело предков и водрузить своё чёрное знамя на восходящем берегу моря Ланье, объединив благодатные земли семи царств под своей властной рукой. Оттого он и кинул свой клич по городам и весям, созывая желающих послужить великому делу.

Желающих нашлось немало. Среди многих ко двору влиятельного князя явился некий Ли Сы…

Пройдоха Ли Сы появился на свет в царстве Чу, что на юге Китая. Учился он не у кого-нибудь, а у самого Сюнь-цзы и числился приятелем недотроги Хань Фэй-цзы, какому втайне смертельно завидовал. Хань Фэй был талантлив и бескорыстен, ставя себе примером для подражания любимого ученика Кун-цзы по имени Янь Хуй, не снискавшего ни богатств, ни известности, ни даже долгих лет жизни, но жившего весело, в любви с окружающим миром и умершего счастливым.

Для Ли Сы подобная жизненная мораль не подходила. Он страстно желал разбогатеть, получить власть и богатство и жить если уж не вечно, то как можно более долго. Мечтал с тех самых пор, как начал завязывать волосы в пучок. С такими запросами в царстве Чу, где отдавали предпочтение конфуцианцам, серьёзную карьеру сделать было непросто. Да и само царство Чу не стоило того, чтобы делать там карьеру. Дабы осуществить заветные мечтания, служить надлежало сильному, самому сильному.

И Ли Сы направил стопы на запад — в пределы Цинь. В то время ему было ровно тридцать три года — ох уж этот таинственный возраст, в какой вступали на жизненную арену многие честолюбцы: проповедники и завоеватели. Ли Сы был далёк от того, чтоб претендовать на проповедь или завоевание. Для первого у него не хватало характера, для второго — отваги.

Но вот терпения и убедительности ему было не занимать. Он пробился-таки к самому Люй Бу-вэю, бывшему спекулянту из княжества Чжао. Этот самый Люй Бу-вэй сделал фантастическую карьеру. Будучи человеком предусмотрительным и расчётливым, он покровительствовал одному из циньских принцев, помогая тому советами и деньгами. Когда же принц по воле Неба занял освободившийся престол, сметливый торговец в единый миг сделался вторым лицом в государстве, получив титул чэн-сяна, главного советника и сто тысяч дворов. Понятно, что местные князья и чиновники невзлюбили выскочку, и потому Люй Бу-вэй стремился окружить себя верными людьми, выходцами из других царств. Ли Сы быстро убедил чэн-сяна в своей несомненной полезности. Он умел терпеливо слушать, умел, когда надо отвесить почтительный коленный поклон, с бесстрастным лицом пододвигал к господину скамеечку, давая тем самым понять, что столь значимый человек достоин царственного почёта и вправе пересесть с си на божественное возвышение.

Люй Бу-вэй оценил услужливого помощника: пришелец из Чу начал делать стремительную карьеру, обратившись мухой, вцепившейся в хвост бегущего скакуна[9K45]. Не прошло и пяти лет, как он сделался приближенным царя Ин Чжэна. Неведомы причины столь стремительного возвышения, но, возможно, правителю пришлась по душе весьма оригинальная и совершенно банальная мысль Ли Сы, как-то заметившего, что люди, как и крысы, делятся на уважаемых и презренных и всё зависит лишь от положения, которое они занимают.

Ли Сы был среди тех, кто проявил истовую преданность во время мятежа Лао Ая. Ли Сы убедил повелителя не предаваться страху и дать суровый отпор мятежникам.

— Спасая себя, бися губит державу! — воскликнул Ли Сы, падая на колени.

— Ты считаешь, что царство значит больше, чем я? — бросил Ин Чжэн, чьё испуганное лицо в тот миг напоминало перекошенный лик ворона.

— Я считаю, что бися и есть царство, — поправил пройдоха Ли Сы.

Ин Чжэн и впрямь считал себя выше всего, едва ли не Вселенной, и посему хитрый чиновник входил во всё больший фавор.

Он с лёгкостью отрёкся от своего покровителя Люй Бу-вэя, уличённого в заговоре против Ин Чжэна и приблизился к трону ещё на шаг.

Он с лёгкостью отрёкся и от своего соперника по учёбе Хань Фэй-цзы, оклеветав того пред повелителем. Ин Чжэн приказал отравить несчастного мудреца, о чем, как уверяют потомки, впоследствии не раз сожалел. Но сожалел или нет, а Ли Сы стал ближе на новый шажок. Сиятельный назначил верного слугу чжан-ши — царским историографом.

Лишь непосвящённый может решить, что историограф — не слишком влиятельная должность. Обитатели Поднебесной издавна с трепетом относились к своей истории, сознавая, что память — именно то, что дарует бессмертие надёжнее любого эликсира бусычжияо.

Историк был более, нежели обычным хронистом. Он фиксировал не просто события, но традиции, законы, судьбы. Историограф претендовал быть совестью своего народа и государства. Памятен случай, произошедший в царстве Ци.

Однажды, в стародавние времена правитель Ци был убит своим министром. Придворный историк немедленно зафиксировал это событие, записав: «Цуй Чжу убил своего господина». Дерзкий был незамедлительно умерщвлён. Историографом стал младший брат казнённого, сделавший ту же запись и тоже казнённый. И третий историограф обвинил злокозненного министра. Третьего уже не казнили, ибо в Ци спешил ещё один историограф, преисполненный решимости занять место предшественника.

Царь поручил сметливому чиновнику разработать ориентиры внешней политики. Держава Цинь должна была определиться в отношениях с соседями: обрушиться ль на них всей мощью латной конницы или отдать предпочтение миру. Ли Сы предложил нечто среднее.

— С могуществом Цинь и с вашей, Великий ван, мудростью сейчас можно уничтожить всех князей так же просто, как выгребают золу из очага; так будет завершено дело создания империи, объединена вся Поднебесная. Но не стоит идти большой войной, бися! Большая война истощает плоть государства и объединяет против него всех врагов. Лучше придерживаться политики цань ши — поедать врагов постепенно, шаг за шагом, как шелковичный червь листья. Тогда они не объединят свои усилия, ибо не сумеют по достоинству оценить мощь твоего царства и, подозревая друг друга, станут рассчитывать лишь на собственные силы.

Столь прагматичный совет пришёлся по душе Ин Чжэну. Ли Сы разработал целую стратегию, когда сановных вельмож в этих царствах подкупали золотом, а тем, кто отказывался взять золото, подсылали убийц. Циньские армии начали из года в год разорять приграничные земли, отодвигая границу всё далее на запад, поочерёдно покоряя Хань, Чжао, Вэй, Чу, Ци.

Отзвенел прокованный металл мечей и секир, перелитых в двенадцать гигантских колоколов, на просторах единой Поднебесной установилась мертвенная, мирная тишина. Теперь Пройдоха, ставший чэн-сяном, первым советником, мог спокойно воплощать в жизнь свои замыслы, создавая совершенное государство, осенённое дао, воплощённым Ин Чжэном, принявшим пышный титул Цинь Ши-хуана. Отныне первый советник, Ли Сы настоял уничтожить древние границы, поделить страну на округа, управляемые преданными чиновниками. Влиятельные хоу лишились былой независимой власти, не могли рассчитывать на толику власти и царские сыновья. Все обратились в ничтожные винтики, вращавшиеся по воле императора-дао.

Но то было начало. Слишком многие умники пытались поучать повелителя Поднебесной как жить и как править. Слишком многие роптали, недовольные переменами. Ли Сы видел в сем великую опасность.

— Не стоит волновать дао, нет ничего опаснее.

В один из дней — не помню солнечных или пасмурных — пройдоха Ли Сы обратился призвал императора приструнить роптавших учёных.

— В древности, — вкрадчиво, с низким поклоном начал свою речь Ли Сы, — когда Поднебесная пребывала в смуте и раздробленности, никто не мог привести её к единству, и потому господствовали влиятельные князья. А все проповедники восхваляли старое, для того чтобы нанести ущерб новому. Они прибегали к лживым словам, чтобы внести в существующий порядок путаницу. Люди хвалили те философские учения, которые нравились им, и признавали ложным все, что установилось сверху. Но вы, государь, объединили Поднебесную, отделили белое от чёрного и установили единопочитание лишь одного императора. В такое время частные школы творят беззакония. Стоит им узнать, что издаётся тот или иной указ, как они начинают истолковывать его по-своему. Во-первых, этим они смущают собственную душу, а во-вторых, возбуждают кривотолки. Они осмеливаются осуждать деяния повелителя, возбуждают незаконные интересы и, возглавляя толпу, сеют клевету. Если не запретить эти частные учения, то государь может потерять авторитет, и среди его подданных будут сколачиваться группировки. Поэтому закрыть частные учения благоразумнее всего. Я просил бы изъять все имеющиеся литературные произведения, книги стихов, исторические издания и сочинения всех философов. Тех, кто через тридцать дней после опубликования указа не сдаст книги, ссылайте на каторжные работы. Можно не изымать лишь медицинские, гадательные и хозяйственные книги. Люди, желающие учиться, пусть учатся у ваших чиновников.

Слишком прямолинейно? Пусть. Ли Сы никогда не скрывал своей прямолинейности в поисках совершенствования мира. Он был не просто прагматиком, но прагматиком ещё и прагматичным. Он не просто вынашивал планы великого переустройства, но ещё был убеждённым, что переустройство это не может быть доверено человеку, ибо кто доверяет крысе! Процесс сей можно было доверить лишь совершеннейшим из совершенных — императору, осенённому дао, да вернейшему слуге императора.

— Лишь мы способны сделать это!

Император не стал спорить. Он и сам недолюбливал всех этих мудрствующих мужей, о себе чрезмерно мнящих. Вонючих конфуцианцев заживо закапывали в землю, истребив таким образом без малого с полтысячи кичливых умников. Во много больше сослали на границу — на строительство Стены. В Поднебесной восцарствовало единение духа и мысли, столь благостное для государства, столь радующее сердце императора, повторявшего слова своего мудрого советника.

— Не стоит волновать дао, нет ничего опаснее.

Рассматривая контрреволюцию, затеянную Ли Сы, как источник всех последующих бед империи известный советский философ Арсений Николаевич Чанышев конспективно напишет: «Законопроект Ли Сы были принят. Сотни философов были утоплены в нужниках. Большинство книг сожгли. За их утайку кастрировали и отправляли на строительство китайской стены. Императорский дворец строили 700 000 каторжников и рабов. Дисциплина стала образцовой. За недоносительство казнили, доносчиков награждали и повышали в должности. Управлять стало легко. Жизнь была упрощена, но жить стало трудно. Сам император заболел манией преследования. Ли Сы был казнён на базарной площади, его родня полностью уничтожена. При похоронах Цинь Шихуана были умерщвлены все его бездетные жены, а строители гробницы замурованы живьём вместе с трупом тирана. Вскоре империя пала».

Учёный слегка перепутал последовательность событий. Смерть Ши-хуана пройдоха Ли Сы благополучно пережил, пребывая на высоте положения и вершинах власти.

Увы, Ши-хуан не всегда принимал советы Ли Сы. Так, он не внял призывам прекратить бессмысленную вражду с хуннами и не тратить деньги на возведение Стены. Император не верил уродливой Бабке запада и мечтал отгородиться от её зловонного дыхания. Стена вытягивала из Поднебесной все соки, возбуждая простой люд против воплощённого совершенства дао. Ли Сы понимал это, но ничего не мог поделать. Проклятый Хань Фэй-цзы внушил императору мысль о его, императорской абсолютной непогрешимости.

Не раз чэнсян пытался поговорить со своим властелином о растущем недовольстве, о невиданном умножении буванжэнь, об оскудении казны, император оставался глух. Он разучился слушать — даже тех, чьи слова некогда многое значили для него.

Страшившийся смерти Ши-хуан скончался внезапно и ожидаемо в день бинь-инь в седьмую луну в год железа и зайца. Ли Сы сопровождал Солнцеликого в его последнем путешествии.

Скончался он весьма тихо и мирно — вот бы так и жил! Пред смертью написал письмо старшему сыну, какого недолюбливал за, как считал, мягкость. Наследник, а звали его Фу Су, уговаривал отца быть снисходительнее к конфуцианцам и не казнить их без разбору, а ограничиться высылкой на границы. Вот туда-то наследник по повелению отца и направился, чтобы приглядывать за Мэн Тянем, лучшим из генералов, какого Ши-хуан подозревал к склонности, как бы сейчас сказали, к бонапартизму. Теперь же умирающий отец написал принцу весьма милостивое письмо, в каком призывал прибыть к своему смертному одру и принять царский венец и печать.

Как всё мило, скажете вы. Как всё пристойно и чинно. Но история деспота просто не могла иметь столь благополучный финал. Слишком много крови пролил Ши-хуан, слишком многих детей сделал сиротами, а жён — вдовами, чтобы вот так, без потрясений, законно передать власть наследнику. Индусы непременно завели бы речь о карме, но дело было не в карме, а в системе, что создал владыка Цинь, в людях, какими он себя окружил. Тело императора ещё не успело остыть, как его злодеяния дали толчок новым злодействам.

Приближенные Ши-хуана вполне заслуживали своего повелителя. Были они людьми неглупыми, решительными и абсолютно беспринципными. Особенно евнух Чжао Гао, хранитель государственной печати — на протяжении многих лет тень императора. Именно Чжао Гао, пройдоха искушённый, и обратился к Ли Сы. Дело в том, наследный принц не устраивал евнуха в качестве нового императора. Ну никак не устраивал! Фу Су был человеком решительным и скорым на расправу. А так как Чжао Гао был первым наветчиком, кто клеветал Ши-хуану на принца, нетрудно предположить, сколь незавидной окажется судьба фаворита. У Ли Сы также были основания опасаться за свою жизнь, ибо, став правителем, принц мог вернуть ко двору всех тех мудрецов, что избежали смерти в нужниках.

Так что оба фаворита быстро сошлись во мнении, что им нежелательно иметь принца в качестве будущего повелителя. Как быть?

Ответ был несложен. Ши-хуан был плодовит. Несмотря на многочисленные болячки, мучившие его на протяжении всей жизни, император был охоч до женщин, и потомство его было многочисленно. Одних сыновей насчитывалось ровным счётом два десятка, так что было из кого выбирать. Да и зачем далеко ходить?!

В последнее путешествие отца сопровождал любимый из отпрысков — Ху Хай, жестокостью не уступавший папаше, но вдобавок ещё и весьма недалёкий. Этому самому Ху Хаю очень хотелось примерить корону и потому он был покладист, почти заискивающ в разговорах с фаворитами, именуя тех достойными и именитыми. Договаривающиеся стороны быстро нашли общий язык. Пройдоха Ли Сы какое-то время колебался, но евнух сразил его совершенно убийственным доводом.

— Ху Хай — косноязычен, — сказал он, — зато в душе красноречив, он соблюдает этикет и уважает мудрых.

Ли Сы был человек неглупый и сразу понял, что его сотоварищ подразумевает под словечком мудрые.

Троица договорилась. Ху Хай признавал друзей отца друзьями и наставниками, а те брались обеспечить ему то, чем обладал отец — корону и власть. А как быть с завещанием?

— А кто о нём знает? — спросил сам себя Чжао Гао, пройдоха искушённый, каких мало. — Лишь мы трое, да несколько моих слуг.

Слугам евнух приказал заткнуться, что те благоразумно и сделали, а смерть Ши-хуана до поры до времени скрыли. Вовсе незачем было давать повод для размышлений законному наследнику.

Лицедействовали по полной программе. В занавешенные носилки, где якобы лежал приболевший император, три раза на дню носили еду, и оба советника с усердием делали трупу доклады. Тем временем в столицу и к северной границе отправились гонцы. Один вёз письмо с извещением о восшествии на престол покладистого Ху Хая, другой — послания Фу Су и Мэн Тяню. Письма от императора. Будто бы от императора…

Печать была в руках у всесильного евнуха, а личной подписи тогда попросту не существовало. Потому заговорщики, обладая печатью и трупом, своим безмолвием подтверждавшим каждое их слово, получили власть Тянь-цзы. А Тянь-цзы гневался на своего старшего сына и лучшего из генералов. Уж больно те были непочтительны к повелителю Поднебесной! Письма не отличались изяществом слога и были весьма лаконичны. Когда Фу Су получил из рук гонца бамбуковую дощечку, скреплённую царской печатью, он прочёл: «Из-за того. Что император не назначил Фу Су наследником престола, он дни и ночи роптал. Фу Су — непочтительный сын, посылаю ему клинок, чтобы он покончил с собой».

Нечто подобное получил и победоносный Мэн Тянь. Но генерал, будучи человеком решительным и на веку много повидавшим, отказался следовать такому приказу, предпочтя дождаться суда, что советовал и Фу Су. Действуй сообща, и эта парочка без труда свернула бы шею придворной клике. Однако принц оказался недалёким и слишком послушным. Здравому совету он не последовал и перерезал себе глотку. Мэн Тяня же арестовали и заключили в тюрьму, чтоб потом удавить.

А ещё говорят, что заговор это сложно! Да, порой чтоб овладеть властью требуются армии и большие жертвы или, по крайней мере, изощрённые комбинации. Наследникам Ши-хуана хватило двух писем. Два незатейливых письма, и самодовольный юнец взошёл на престол величайшей из империй.

Ли Сы сохранил то положение, каким обладал прежде. Но новый властитель Тянься, принявший гордое имя Эр Ши-хуан — Второй великий император, ещё в меньшей степени желал прислушиваться к советам. Взбалмошного юнца интересовали лишь развлечения. Ему не было дела ни до дао, ни до дэ, а из всех тех идей, коими руководствовался его великий отец, наследник усвоил одну-единственную — пребывать подале от любопытных глаз. Пройдоха Чжао Гао внушил, что нужно держать на дистанции всех ретивых советников, заметив:

— Иначе они могут заметить ваши недостатки.

Ли Сы сохранил положение, но утратил былое влияние. Он фактически лишился доступа в императорские покои. Он пытался вернуть свою власть, пробовал опорочить соперника в те нечастые мгновения, когда император снисходил до встречи.

— Гао происходит из простолюдинов, он не понимает законов управления, его алчность безгранична, стремление к выгоде неудержимо, по своему могуществу он уже стоит за вами, государь, его желания становятся всё более безудержными! — Так говорил Ли Сы.

Но император не внимал этим словам. Просто не желал внимать — из лени, да из-за расположения к евнуху, лившему елей и потворствовавшему любой прихоти своего господина.

А тем временем тучи сгущались. Отдельные проявления недовольства вылились в массовые бунты. К буванжэнь толпами присоединялись вконец обнищавшие крестьяне, на сторону восставших полками переходили солдаты, чрез северные рубежи готовы были хлынуть варвары-хунны.

Перепуганный грозными вестями Ли Сы бросился к Чжао Гао. Он молил приостановить строительство, уменьшить расходы на армию и на двор. Министр выслушал наперсника и сразу же с ним согласился.

— Да, мы должны рассказать об этом Солнцеликому. Вот ты и сделаешь это! Кто ещё обладает таким красноречием и даром убеждения!

Ли Сы, окрылённый такими словами, устремился в гостеприимное распахнутые пред ним двери хоугуна и застал Эр Ши в объятиях наложниц. Возмущённый подобной бесцеремонностью император выразил свой гнев, и стража тут же схватила усердного чиновника.

— Переусердствовал! — заметил Чжао Гао. Ему уже давно не хотелось делиться властью ни с Ли Сы, ни с кем-то третьим. Евнух постепенно отстранил от царственного юнца всех советников, оставшись таковым в единственном числе. Теперь он и вовсе избавился от своего главного соперника.

По другой версии чиновники Фэн Цюй-цзи, Фэн Цзе и Ли Сы, обратились с посланием, вызвавшим гнев императора. Двое первых подписантов покончили с собой, Ли Сы был брошен в Тюрьму. Он пытался оправдаться, предрекая ужасную будущность: «Жаль, что государь до сих пор ещё не прозрел и всё ещё считает Чжао Гао своим помощником. Я уверен, что мне придётся видеть разбойников в стенах Сянъяна, а на месте дворцов будут бродить лоси и олени», — но никто к опальному министру не прислушался.

Ли Сы обвинили в попытке мятежа. Под палками — а ему дали полную тысячу! — он сознался в том, что намеревался свергнуть господина при помощи сыновей, которые занимали немалые посты. Старший из сыновей, Ли Ю, наместник одной из провинций, был заколот подосланными убийцами, младший насмерть замучен. Вместе с отцом повели на казнь среднего, обречённого умереть по воле императора, приговорившего семейство Ли Сы к полному истреблению — к исаньцзу. Поднимаясь на плаху старик сказал сыну:

— Как бы я хотел поохотиться сейчас на зайцев! — И горько заплакал.

Через мгновение его голова была отделена от тела лезвием топора. Это случилось на базарной площади в седьмой луне второго месяца правления Эр-ши в Сяньяне.

— Он слишком много хотел! — заметил император на смерть Ли Сы.

— И слишком много говорил! — со смехом прибавил Чжао Гао, снисходительно похлопав своего повелителя по тощему плечику. — От таких всегда жди неприятностей.

Ни единого доброго слова о покойном Ли Сы никто не сказал — не заслужил он доброго слова, и в мире загробном мог удовлетворяться лишь тем, что его обидчики землю топтали недолго, вскоре отправившись по проторённому пути.

Отражение-19 (год 79.11.547 от смерти условной бабочки)

Код Хранителя — Zet-194

Череда искажённых событий стремительно движется к логическому завершению. Варвары подчиняют себе остатки свободного мира, покоряют Иберию, Северную Италию. Римляне и их союзники терпят ряд поражений, в том числе сокрушительное в сражении подле Рима. Потери коалиции достигают двухсот тысяч человек. Уцелевшие от разгрома силы западного мира укрываются за городскими стенами.

Перспектива: Трудно предположить, что способно уберечь Рим от второго в его истории падения, на этот раз грозящего стать катастрофичным.

Ряд искажений отмечен по всему свету: в Китае восставшие пленят и казнят самозваного Белого императора Сян Ляна. Новым властителем становится некий чиновник Лю Бан, что, — если не принимать во внимание ничтожный временной перекос, — отвечает начертанному. Также зафиксированы нестыковки событий в Сирии, Кемте, Галлии, Средней Азии, где отмечены несанкционированные конфликты.

Перспектива: Дальнейшее развитие событий здесь не поддаётся даже приблизительному прогнозу.

Заметно активизировалась деятельность людей, именующих себя Посвящёнными. Один из них пытался воздействовать на ноосферу через лептонных артефактов. Другой установил контроль над информативным континуумом. Третий дерзнул вовлечь в конфликт инопланетных существ, намеревавшихся уничтожить землю. Все эти попытки были пресечены женщиной по имени Леда, возможности которой превосходят пределы разумного.

Перспектива: Посвящённые будут вести борьбу до полной победы одной из коалиций.

Резюме Хранителя (код — Zet-194):

Перекос реального течения событий достиг критических пределов. Дабы лично разобраться в превосходящем, с санкции Совета посетил названное Отражение и был свидетелем событий, в результате которых власть в Китае перешла к чиновнику Лю Бану. Видел и даже перекинулся несколькими словами с одним из Посвящённых, именующим себя Кеельсее.