Периоха-18

Будущее служит условием настоящего, так же, как и прошедшее. Чему предстоит быть и что должно быть — служат основанием тому, что есть.

Это был год 3567-й от сотворения мира Иеговой, или год 2918-й по исчислению приверженцев дикой богини Кали, или год огня и курицы 37-го цикла по исчислению не поддающихся счету китайцев…

544 года назад началась эра великого Набонассара, 339 лет — ещё более великого Будды, всего 107 лет — величайшего из великих, Селевка Никатора, основателя династии Селевкидов…

Минуло ровным счётом 572 года с тех пор, как греки отметили первую Олимпиаду, имена победителей в коей не дошли до далёких потомков…

Чуть раньше, 621 год назад, финикияне основали в Африке Новый город, который впоследствии станет известен всему миру под гордым именем — Карфаген…

Чуть позже, 550 лет назад, легендарные братья заложили на берегу Тибра стены другого града, коему суждено будет своим звучным именем — Рим — изменить ход истории величайшего из континентов…

Пройдёт 204 года, и в городишке Вифлееме, ничтожном и никому не ведомом, родится человек, какой положит начало новой эпохе и новому исчислению. Но, скорей всего, он родится тремя годами раньше…

Это восемнадцатый год нашего повествования…

Этот год был годом страстных игроков.

В Африке Публий Корнелий Сципион-младший высадился на побережье в Эмпориях…

В Италии при консулах Марке Корнелии Цетеге и Публии Семпронии Тудитане Ганнибал потерпел поражение близ Кротона. В Рим доставили из Пессинунта «Чёрный камень». Умер поэт Ливий Андроник…

В Китае Сян Юй осадил Хань-вана в Иньяне. Хань-ван спасся благодаря полководцу Цзи Синю, который выдал себя за предводителя, сдался в плен и был казнён…

В Степи хунны завершили покорение Ордоса и начали набеги на окраинные китайские земли…

В Греции началась Критская война...

В Египте умер Птолемей IV, на престол взошёл Птолемей V…

18.1

Великий хронист Рима Тит Ливий, руководствуясь записями древнейших анналистов, отметил, что в году 550-м от основания Города в небе видели два солнца. «Люди были во власти суеверий», — констатирует Ливий, не подозревая, что суевериями в этом случае как раз и не пахло.

Вернуться можно тихо, неприметно, тая злобу; но можно — и громко, яростной вспышкою, объявлением войны. Именно так возвратились в реальное течение земного времени отец и сын — Стер Клин и Шеллаур, известные здесь прежде под именами Командора и Чёрного Человека. Оставив поле погибельной битвы, они взвились к вершине Радужного моста и скользнули по нему вниз — из грозы в безоблачное небо, явившись взору изумлённых людей ослепляющими солнцами, затмившими на миг естественное светило. Прошли в выси раскалёнными метеорами — пугающими и стремительными, исчезли, оставив сомнение: а было ль всё виденное или всего лишь пригрезилось. Место для остановки выбрали пригодное, чтоб оглядеться. Пологая гора на границе Фессалии и Македонии, какую когда-то считали обителью светлых богов, какая и впрямь этой обителью когда-то являлась. Олимп!

Командор не без волнения осмотрелся вокруг. Он избавился от своей странной шляпы и покрыл голову лёгким лавровым венком, на плечи ж набросив златотканый хитон.

— Там Дворец! — Командор указал на ровную площадку чуть ниже вершины горы, где смутно различались остатки массивного сооружения. — Мой Дворец!

— Помню. Я его разрушал. — Чёрный Человек остался верен себе, закутавшись в непроницаемый плащ цвета безлунной ночи. — Сентиментальные воспоминания?

Командор недобро покосился на могущественного отпрыска.

— Ох, недобр ты, сынок! Ох недобр!

Тот усмехнулся.

— Ладно, можешь пролить слезу. Только не увлекайся. Помни, у нас есть долг, нуждающийся в оплате!

— Я никогда не забываю своих долгов, особенно таких!

Отец легко, словно его не отделяла от развалин дворца тридцатифутовая высота, спрыгнул вниз. Осмотревшись, он медленно зашагал вдоль едва видневшейся из-под земли стены. Губы его шевелились. Прислушавшись, можно было различить тихие слова:

— Тронная зала, трапезная, покои Афо. Белая Сфера…

Помещение, упомянутое последним, сохранилось лучше всего. Оно приняло главный удар, но, защищённое трёхслойной силовой броней, впитало его, развалившись, но не исчезнув с лика земли по самый фундамент, как это приключилось с Дворцом. В порыжелом кустарнике, покрывавшем склон, были отчётливо различимы два массивных обломка округлой формы — блоки керамобетона, облицованные пластинами паросского мрамора. Эта броня прикрывала его, когда посреди ночи вдруг вспыхнуло солнце. Это его сын нанёс решающий удар, а Афо, это небесное сознание, отражение Леды, произнесла роковые слова: Тоалер'гаэ, Командор, — желая удачной ночи. Как же давно это было!

Командор ощутил, как в глубине груди глухо заворочалась ненависть. Медленно повернув голову, он покосился наверх, где стоял его сын. Это он, Шеллаур был причиной его поражения. И пусть они примирились, заключив союз, забыть случившее, простить он, Командор не мог: не в правилах зрентшианцев прощать причинённое зло и обиду; в их правилах — мстить. Но с местью следовало обождать. Сначала расплата должна настичь ту, что обманула его уже трижды, лишив власти в первый раз, не позволив обрести её во второй, лишив самого себя в третий. Дрянная девчонка, которую он когда-то так любил, которую он…

Зрентшианец с силой отшвырнул от себя подкрадывавшуюся мысль. Больше никаких сантиментов! Он будет безжалостен! Иначе нельзя! Иначе она вновь возьмёт верх!

— Ну, что ты нашёл?! — долетел сверху голос сына.

Командор покачал головой.

— Ничего. Не осталось ничего, только обломки, ничтожные осколки былого.

Чёрный Человек распустил плащ и приземлился подле отца.

— Вот и хорошо! Ни к чему тешить себя пустыми воспоминаниями. Следует осмотреться и приниматься за дело. Мы должны начать действовать до того, как Леда обнаружит нас.

— В таком случае нам нужен хороший информатор. Кажется, у тебя был Оракул?

Отец внимательно посмотрел на сына, тот кивнул.

— Да. Если его не разрушила Леда. По крайней мере, она мне объявила об этом. Я нечасто прибегал к его услугам в последние годы перед заточением, но он устроен так, что способен пополнять свою базу данных самостоятельно, черпая её из информационного поля.

— Тогда это то, что нам нужно.

— Постой — Глаза Чёрного Человека застыли, устремлённые поверх отца. — Кажется, я знаю другой способ прояснить ситуацию.

Какой же? — хотел спросить Командор, поворачивая голову вслед за замершим взглядом сына, но не спросил, ибо нужды в том не было. По тропинке, вьющейся по склону к площадке, на какой некогда располагался Дворец, неторопливо шагал Русий.

Излишне говорить, что встреча трёх близких родственников вышла тёплой. Сами того не замечая, Командор и Чёрный Человек отступили один от другого, словно подчёркивая свою независимость, а Русий, в свою очередь, замедлил шаг и остановился, не доходя, чуть ближе к отцу.

— Ну, здравствуй, сынок, — вымолвил после недолгого молчания Командор.

— Здравствуй, отец. — Русий кивнул отцу, потом Чёрному Человеку. — Здравствуй, брат.

— Здравствуй, Русий, — откликнулся тот. — Давно здесь?

Вопрос был неопределёнен, ибо «здесь» звучало двойственно, но Русий понял правильно.

— Пару лет.

— И какой сейчас год?

— Это зависит, от какой точки брать отсчёт.

— От нашей эры.

— Одиннадцать тысяч семьсот шестнадцатый.

Чёрный Человек качнул головой, словно желая сказать: вот это да!

— Немало же мы отсутствовали! А где ты был всё это время?

— На одной симпатичной планете, оставившей далеко не самые приятные воспоминания.

— Леда?

Чёрный Человек усмехнулся, на что Русий ответил подобной усмешкой, соединив рот единой линией с рассекающим всю левую щеку шрамом.

— Угадал, брат!

— Мы тоже стали жертвой нашей ненаглядной красотки.

— Путешествовали в отражениях?

— Точно. Я был местным идолом, а наш дорогой папуля — здоровенною псиной.

— И как же вам удалось освободиться? Мне помог Кеельсее.

— Не знаю. Я незадолго до названного казуса внёс в транссофический континуум кодовое слово. Потом мне удалось убедить одного из артефактов произнести это слово, после чего иллюзорный мир начал разваливаться. Тогда-то мы, хотя и не без проблем, сумели выбраться.

Русий понимающе кивнул. Он сделал пару шагов и теперь стоял почти вплотную к отцу, словно давая тем самым понять, что доверяет ему.

— Полагаю, теперь вы не прочь свести счёты?

— Правильно полагаешь! Чёрный Человек также передвинулся ближе к отцу. Теперь они стояли совсем близко друг к другу — кровные родственники, готовые при иных обстоятельствах вцепиться в глотку брат — брату, сын — отцу, отец — сыну. — Мы можем быть полезны друг другу.

— Пожалуй, — не стал спорить Чёрный Человек. Командор упрямо молчал.

— Объединим силы или пока будем просто действовать сообща, но каждый порознь?

— Я бы предпочёл порознь — от тебя!

— Понятно. — Русий усмехнулся. — А ты, отец?

Командор помедлил с ответом, но поддержал старшего сына.

— Пусть будет, как хочет Шеллаур.

Подобное предпочтение задело Русия, но он не показал виду.

— Ладно, пусть будет по-вашему. Отец предпочитает доверять старшему сыну? Не ожидал, но спорить не буду. Если вам интересно, могу предоставить информацию, какой располагаю.

— Это было бы кстати, — сказал Чёрный Человек.

— Тогда присядем!

Уже привычно, ниоткуда появились три причудливо выгнутых кресла, в каких зрентшианцы и устроились. Русий неторопливо изложил, что знал: из бесед с Кеельсее и собственных наблюдений. Упомянул он и о встрече с Ледой.

— И как она тебе показалась? — полюбопытствовал Чёрный Человек.

— Как обычно. Смертельно обворожительна и обворожительно смертельна.

Чёрный Человек фыркнул, сдувая усевшуюся на нос муху.

— Так ты говоришь, она нарушила соглашение о неприменении Силы?

— Скорей всего, да, но будет трудно её в том обвинить.

— А, обвинив, трудно и покарать! — наконец вставил своё слово Командор.

— Да, она очень сильна. Я имел возможность убедиться в этом, — подтвердил Русий.

Чёрный Человек желал оставаться оптимистом.

— Но если навалиться втроём…

Брат пожал плечами.

— Она использовала против меня лишь часть Силы, но этого оказалось достаточно. Я же, наконец, нашёл в себе благоразумие последовать твоему совету, отец, и создал резерв Силы.

— Что необходимо сделать и нам — промолвил Шеллаур. — Меня она тем и застала врасплох, что я оказался беспечен и пользовался всею силой.

Командор оскалил зубы, словно клыки.

— А мой Источник она сумела найти. — Отмахнувшись от надоедливой мухи, зрентшианец из-за пазухи и продемонстрировал небольшой изящный кулон с зеленоватым камнем. — Она оправила мою Силу и повесила на мою же шею, предварительно обратив меня в волка. Добрых двести лет я протаскал собственную Силу на собственной шее. Занятная шутка! — Из глотки нечеловека вырвалось рычание. — Но ничего, я поквитаюсь за все!

— На этот счёт у меня есть неплохая идея. Кажется, я знаю способ, как надёжно спрятать Источники сил, так что Леда даже при всём её даре просчитывать планы противников ни за что их не сумеет найти.

Поманив родственников пальцем, Русий дождался, когда те наклонятся к нему, и негромко бросил несколько слов. Почти шёпотом, словно опасался быть подслушанным. Потом все трое дружно рассмеялись — также негромко.

— Отличная мысль! — похвалил Чёрный Человек. — Но кто это сделает?

— А вот здесь, думаю, нам сумеет помочь Кеельсее.

— Проходимец, каких свет не видывал! — бросил Командор, неопределённой гримасой выражая то ли брезгливость, то ль недоверие.

— Но сейчас он на нашей стороне.

— Ему нельзя доверять! — поддержал отца Чёрный Человек.

— Я бы рискнул.

— Ладно, мы ещё подумаем на этот счёт! — Командор резким движением смахнул, пытаясь поймать, надоедливо кружащую у лица муху. — Пока остановимся на том, что объявляем войну Леде, но действуем каждый за себя, обязуясь оказывать помощь другому, если тот этой помощи попросит. Надеюсь, все сохранили ттулы?

Вместо ответа Русий вытянул вперёд левую руку, безымянный палец которой украшала трискеле. Чёрный Человек положил на руку брата свою: на его перстне был искусно вычеканен огонь. Командор возложил ладонь на руки сыновей. Его перстень взирал на мир широко разверзнутым глазом. Столь редким для зрентшианцев доверительным жестом троица скрепила заключённый союз.

— Договорились! — констатировал Чёрный Человек. — Теперь разойдёмся, и пусть наша прекрасная леди испытает укусы не одного, но сразу трёх разъярённых волков!

— Пусть! — согласился Русий.

Трое дружно поднялись, позволяя исчезнуть своим причудливым креслам, попрощались — каждый кратким кивком — и начали расходиться. Русий избрал тропу, направлявшуюся на юг, Чёрный Человек столь же решительно последовал в обратном направлении, Командор, поколебавшись, пошёл в след старшему сыну.

Минуло несколько мгновений, и ничто не напоминало о недавней встрече. Ничто, разве что муха, с надсадным жужжанием кружившая над опустевшей поляной…

18.2

Памятное плавание через Мессинский пролив прославило юного Марка Катона. Хотя сие дерзкое предприятие причинило лишь новые жертвы Вечному Риму, подвиг Катона был оценён по заслугам. Сам Фабий представил сенаторам отважного молодца. То достоинство, с каким Катон внимал рукоплесканиям, его скромность и подчёркнутая почтительность к отцам Города произвели самое лучшее впечатление. Герою намекнули, что он вправе рассчитывать на будущий год быть избранным претором, а покуда Кунктатор предложил ему состоять доверенным помощником при своей персоне, на что Катон с благодарностью согласился. Трудно найти лучший способ сделать быструю и успешную карьеру, нежели будучи доверенным лицом популярного как среди знатных, так и в народе, отчего всесильного Фабия.

Катон, несмотря на молодость, был человеком неглупым и ловким, людское естество сполна познавшим. Покуда он в своём будущем зависел от сильных людей, он должен был научиться находить подход к этим сильным. Один любит грубую похвалу, другой — тонкую лесть, третьему по душе бранная отвага, четвёртому — гражданское мужество, пятый, в питие несдержанный, привечает живость характера и весёлость. Катон рано познал всю значимость умения приспособиться к характеру начальства. Потому в окружении Нерона он выставлял себя разнузданным гулякой, в качестве помощника Марцелла выказывал отвагу, при Фабии сделался образцом гражданских добродетелей. Про вино забыл совершенно, облачался неизменно в строгую тогу, панцирь по надобности одевал самый простой — солдатский, меч подвешивал иберийский, даже без посеребрённых насечек, говорил чётко и отрывисто, как подобает гражданину и воину. Фабию это нравилось, да и не могло не нравиться, ведь Катон вёл себя именно так, как должен был вести достойный гражданин, праведный государственный муж и отважный воин.

Очень скоро Катон сделался столь близок к консулу, что тот предпочитал расторопного помощника собственному сыну, не скупясь на похвалы, что для Фабия обыкновенно было непозволительной роскошью.

Город готовился к обороне от варварского нашествия, привлекая для того все наличные силы. После катастрофы, приключившейся в Иллирии, под знамёнами оставалось десять двойных легионов, расквартированных в Италии. Ещё три легиона привёл из Иберии Публий Сципион, совсем ещё юнец, но уже прославляемый народом и сенатом. Ганнибал, лишившийся отчего дома и армии, полёгшей подле Нароны, спешно навербовал тридцать тысяч галлов, переметнувшихся на сторону карфагенян италиков, бежавших с Балкан греков и македонян. Призыв, брошенный по городам и весям, дал ещё восемьдесят тысяч новобранцев. Не забыли и об удачном опыте привлечения в войско рабов. В легионы зачислили без малого сорок тысяч сильных мужчин, захваченных в войнах с иберами, галлами, иллирийцами, греками, карфагенянами или купленных на невольничьих рынках.

Войско собрали грандиозное, равного какому никогда ещё не было. Теперь гадали, кого ж поставить во главе легионов. Лучшим полководцем, несомненно, был Ганнибал, многократно побеждавший и ни разу по-настоящему не битый. Но поставить во главе римской армии злейшего врага Отечества, лишь по стечению обстоятельств записавшегося в друзья… Кандидатура Ганнибала на пост командующего сенатом даже не обсуждалась. Единодушно решили оставить ему начало над собственными полками да присвоили чин помощника главнокомандующего. Ганнибалу поручалось наметить план сражения, но руководить ходом его должен был непременно римлянин — человек высоких воинских дарований и гражданских добродетелей. Всем этим условиям отвечал победоносный Марцелл, но, увы, его останки покоились где-то на подступах к Мессинскому проливу. Считавшийся способным полководцем Левин был в плену у пиратов.

Потому наипервейшим кандидатом на пост главнокомандующего являлся Кунктатор, своим промедлением некогда спасший Рим. Сам Фабий не сомневался, предпочтение будет отдано ему, с притворным кряхтением сетую Катону на старость и невыносимую ношу, что взваливает на него народ.

Но тут кто-то выкрикнул имя юного Сципиона, отменно проявившего себя в Иберии. Нетрудно догадаться, кто. Какой-нибудь Корнелий или Эмилий. Падкая до перемен чернь тут же подхватила этот клич, требуя вручить бразды правления доблестному сыну Публия. Отцы Города эту идею не поддерживали: Сципион был слишком молод и популярен в большей степени заслугами отца, нежели собственными; ни для кого не являлось секретом, что успехами в Иберии он обязан опытному вояке Марцию.

Но народ падок до перемен, склонен свергать прежних идолов и возводить на их место новых. И вот уже многим казалось, что заслуги Фабия не столь велики, а преклонный возраст сводит их на нет совершенно. Зато мальчишка Сципион входил во всё больший фавор у народа, снисходительно прощавшего и знатное происхождение, и высокомерие, и царственные замашки. Отчего-то народу это даже нравилось. Многие не прочь были узреть Сципиона даже царём, замечая, что лучше иметь одного достойного хозяина, нежели свору жадных, чванливых, сеющих рознь и зависть патрициев.

Одним словом, Фабий и Сципион пересеклись между собой — старик и юнец, один, что давал советы, другой, что советам с почтением внимал. Возникла вражда, не нужная ни одному, ни другому, ни Городу, но неизбежная, неистребимая. Впрочем, для Города не столь уж значительная.

Если бы в прежние времена Рим просто упивался б этой враждой, сейчас она касалась немногих — лишь немногих знатных родов, их клиентов, да тех горлопанов, что рады любой возможности побуянить на форуме, сунуть в мошну ту мелкую мзду, что платится им за участие. Рим — город гражданственный. Благополучие города — выше частного, даже собственного. Квиритов заботило, как отстоять Город. Вспоминались времена галлов, диких, безжалостных. Но варвары, шедшие на Рим, представлялись дичайшими, безжалостнейшими. Потому Город искал любые средства, чтобы остановить, опрокинуть агрессоров. Любые!!!

Был девятый месяц года, когда возник слух о покровительстве Идейской Матери. Об этом возвестил некий бритоголовый человек, про какого шептались, будто бы он служил жрецом в тайном храме сокрытой от знания непосвящённых Матери Богов. Человек не помнил своего имени, но отмеченный многими шрамами седоголовый ветеран уверял, что видел его капитаном на римском судне, а некий достойный домовладелец, — хотя и без полной уверенности, — признал в нём своего в прошлом раба.

Неведомый человек объявил, что Рим спасёт лишь участие Матери. То подтвердили децемвиры, перелиставшие книги святых Сивилл. Немедленно отправили гонцов в Дельфы — посланцев тайных, на невзрачном купеческом судне; не рассчитывая на быстроту, уповая на скрытность.

Расчёт оправдался. Посланцы преодолели пиратские кордоны, вернулись, принесли весть, что Аполлон предвещает победу, но при условии, что Город будет защищать Священная Мать из Пессинунта. Аттала уже не было: Маны славили его геройскую гибель, но многие пергамцы, пришельцев не признавшие, благоволили к Риму. В Азию отправили Сергия, мужа искушённого в тайных делах. Муж искушённый, Сергий исполнил свою миссию. Жрецы, получив солидную мзду, передали римлянину Матерь — камень диковинного цвета и формы, упавший с неба. Сергий тут же передал — известие об удаче в Город, сенат принял решение о торжественной встрече. К Пелопоннесу отправили эскадру — последние корабли Рима, охрану от морских разбойников. Но те, на счастье, оказались беспечны. Они бесчинствовали на Адриатике, раздоря римские брега, а Грецию и земли восточнее оставили в покое. Корабль с богиней счастливо достиг Тибра, за несколько дней предупредив Город о своём приближении.

Сенат принялся судить, как организовать встречу. Не помнящий имени жрец объявил, что камень должен принять лучший в городе человек. Кто?! Как пишет Ливий: «Сенаторы ломали голову: кто этот лучший человек в Риме? Всякий предпочёл бы это имя любой власти, всем почестям от сената или народа»[9K25]. И впрямь, какая почесть способна сравниться со званием лучшего римлянина? Судили долго, рядили, до драки ссорились, лаялись. Народ кричал имя Сципиона, сознавая при том, что тот не лучший: воевал честно и доблестно, но в личной жизни идеалом служить не мог, ибо жене изменял — и ладно бы с прекрасными пленницами, но ведь со своим помощником Лелием! Никто это не доказал, но говорили о сём упрямо.

Старики поминали Фабия, но тот был стар, а, значит, жизнью потрёпан, границы идеала где-то да преступив. Выкрикивали ещё с десяток имён, не находивших у большинства ни поддержки, ни одобрения. Неожиданно Кунктатор выкрикнул имя Публия Сципиона, сына Гнея, что пал вместе с братом в Иберии — юноши из рода, Фабиям традиционно враждебного, но ничем себя не запятнавшего.

И все обратили взоры к юному Публию — немудрено, если за него ратовал его недоброжелатель. Этот Публий был юношей ничем не примечательным, подвигами не отмеченным, в скандалах не замеченным. Его руки не были запятнаны грязным златом и пролитой кровью — где уж найти чище!

Публий Корнелий Сципион — не вошедший в историю, а его тёзка — и стал тем самым избранным, что должен был встретить Священную Матерь. Именно он вышел на корабле в море навстречу судну со святыней. Именно его поджидали на берегу многочисленные граждане Рима, пришедшие, дабы лично засвидетельствовать своё участие в столь знаменательном событии.

Стали подле устья Тибра густыми толпами — знать чуть свободнее, чернь — в стороне, плотной, взволнованно колышущейся массой. Был здесь и Фабий в сопровождении верного Катона. К ним в расчёте на мелкую милость пристроился старик Невий, никчёмный поэт, воспеватель чужих подвигов, по воле народа вместе с другими преступниками освобождённый из тюрьмы, куда угодил за насмешки над многими патрициями. Более прочих от Невия доставалось Метеллам и Сципионам, отчего он был вправе рассчитывать на снисходительное покровительство их недруга Фабия. Изборождённое бороздами морщин лицо поэта было сурово, в руке он держал футляр со свитком, на поясе висели чернильница и перо, будто рифмоплёт намеревался тут же, на месте запечатлеть для потомков знаменательное событие. Впрочем, будучи человеком неглупым, прошедшим едва ль не с начальных сражений всю первую войну[9K26], Невий пользовался известной симпатией у Фабия, своего ровесника, рьяно отстаивавшего доблесть отцов пред вызывающей нахрапистостью сыновей.

Потому-то Фабий просто, по дружески протянул отощавшему пииту флягу с добротным густым вином с собственного виноградника: день был промозглый, не мешало согреться. Невий, не чинясь, принял, сделал несколько глотков, покосился на стоявших неподалёку тесной кучкой аристократов, посреди которых нетрудно было различить острый, с хищностцой, профиль юного Сципиона, сына Публия.

— В их стане радость! — пробормотал он, возвращая флягу. — Не понимаю, достойный Кунктатор, отчего ты проявил такую снисходительность к этому мозгляку, сыну пьяницы Гнея!

Патриций принял флягу, тщательно отёр горло, отхлебнул, слегка поморщился.

— Причём здесь этот юнец! Какая разница, кто вытащит на берег этот камень.

— Но разве это не богиня?

Фабий дробно рассмеялся.

— Как богиня может быть камнем?! Это то, что почитают богиней, а на самом деле — обычный обломок скалы.

— Ну не скажи! Говорят, он странен на вид.

— По-твоему любое странное достойно зваться богом?!

Поэт, гордившийся славой вольнодумца, но в душе человек суеверный, не стал спешить с ответом, после немалой паузы выдавив:

— Об этом непросто судить.

— Так не суди! Всё это — суеверия, причём опасные, но в сей час необходимые. — Фабий сдавленно закашлялся, с мучительными всхлипами втягивая воздух: в последние годы он мучился болезнью груди. Стоявший чуть позади проконсула Катон осторожно похлопал его между лопатками. Фабий плюнул слизью, после чего благодарно коснулся руки помощника. — Всё это чепуха, но в нашем случае Городу весьма полезная. Этот жрец, — Фабий кивнул головой в сторону стоявшего неподалёку в окружении матрон бритоголового человека, — не знаю, кто он там, но он пришёлся очень кстати. Он подарил народу надежду на помощь богов в тот миг, когда люди на богов перестали надеяться. Это поможет квиритам уверовать в собственные силы, придаст воинам духа. Мы пойдём на решающую битву уже не с Юпитером, к нам в прежние годы равнодушным, и не с Марсом, душою изменчивым, но с Матерью, какая всегда благоволит к своим порождениям. Она покровительствовала троянцам, поможет и их потомкам. Ничто не вдохновляет на битву сильнее имени матери. Мы всегда сражались за очаги и за отцов, не признаваясь себе в том, что бьёмся за женщину в любом выражении: мать, тебя породившую, жену, явившую на свет твоих детей, дочь, как лоно для продолжения рода. За это любой готов стоять до конца, ибо мать — начало всему. Поэтому этот камень — дороже самого большого куска золота. Он нужен нам... — Фабий вновь закашлялся, оборвав речь.

— Но зачем ты даровал честь внести его в город никчёмному юнцу из числа людей, с тобою всегда враждовавших, причинивших тебе немало зла, опровергающих саму твою славу?!

Патриций выплюнул воздух вместе с новым комком слизи.

— Что он значит, какой-то юнец! — пробормотал он через поднесённый к губам рушник, услужливо поданный Катоном. — Пускай Корнелии порадуются. Мир устроен так, что рано или поздно устремляется к равновесию: потребовалось немало лет, чтоб я удостоверился в этом. Обретая одно, непременно теряешь другое. Я даровал им это одно, теперь…

Фабий не договорил, многозначительно улыбнувшись. Тем временем вдалеке показался корабль, шедший к берегу с распущенными парусами. В толпе раздались приветственные крики. Более прочих усердствовали Корнелии и их прихлебатели, уверовавшие в наступлении своего звёздного часа. Они орали, махали руками. Махал и Сципион-сын. Фабий заметил, что тот нет-нет, да поглядывает в его сторону. Старик презрительно сплюнул.

— Радуйся! Он рассчитывает получить начало над войском, какое отправится навстречу варварам оборонять пределы Италии! — процедил Фабий. Катон не преминул отметить, что в желчных словах консуляра отчётливо различимы злоба и зависть. — Сопляк! Он слишком много о себе мнит! В его-то возрасте рассчитывать на почёт, какого удостаиваются лишь самые искушённые и умудрённые сединами мужи! Пусть не надеется!

Фабий умолк и соизволил махнуть рукой, выражая свою радость по поводу происходящего. Корабль подходил к берегу. Вот упала вниз сходня. Публий Сципион, юноша субтильный, наружности нежной, осторожно сошёл по ней, неся на вытянутых руках ларец. Его приняла дородная матрона Клавдия, женщина репутации весьма сомнительной, что доказать, впрочем, никто не сумел, но характера и внешности выдающейся. Приняла осторожно, понесла, сопровождаемая толпой прочих матрон и сенаторами по дороге в Город. Следом повалил и народ — сначала сенаторы, потом плебс. Фабий приотстал от общей процессии, не находя удовольствия идти рука об руку с ликующими Корнелиями. Он даже позволил себе присесть и испить вина, после чего взгромоздился на коня, подведённого слугами. Катон и поэт шли по обе стороны от патриция. Невий всю дорогу пытался разговорить умолкшего Фабия, Катон, как и подобает верному другу, остерегал подвыпившего старика от нечаянного падения.

Шли много часов — по неровной Остийской дороге, потом по извилистым удочкам Рима, встречавшего ладанным дымом и вонью из грязных харчевен. Ларец с богиней утомлённые долгой дорогой матроны тождественно внесли в храм Победы, где уже накрыли столы для лектистернии.

Квириты ликовали, словно уже отразили врагов. Ликовали и Корнелии, словно бы Сципион получил назначение главнокомандующим. Оставался спокоен лишь похаркивавший в рушник Фабий, знавший, что мир извечно идёт к равновесию. Он оказался прав в своих расчётах: даровав Сципионам великую честь выставить их своего рода лучшего гражданина, римляне иную великую честь оказали иному роду: главнокомандующим на войну против варваров был назначен старик Кунктатор, избранный диктатором. Сципион сделался начальником конницы. Над ними обоими маячила тень второго помощника — великого Ганнибала…

18.3

То было славное время, и весла кораблей пенили воду. Сотни скользких, медноклювых рыбин, срывающих пену с барашков волн. Они бороздили морские просторы, подобно стаям акул хищно налетая на встречные суда. И с треском разлетались борта, ломались, словно соломинки, весла, падали мачты с разодранными в клочья парусами. И лилась кровь.

То было славное время...

Талассократия, о ней мы уже говорили. Слово скользкое и рычащее, подобное свирепой коварной мурене. Оно означает владычество над морем. Владычество безраздельное и непоколебимое.

Критская держава Миносов была первой в истории талассократией, но время её прошло, величие кануло, и Крит замер, погрязнув в мелких распрях ничтожных династов. История Крита классической эпохи — эпоха ничтожества, когда критян в мире считали лжецами, когда великий допрежь остров не дал ни одного имени, достойного упоминания историка, исключая разве что славное имя Филопемена, наёмником оттачивавшего на древнем острове мастерство воина и полководца.

И всё! Эллинов Крит не интересовал. Персы до него дотянуться были не в состоянии. Римлян и карфагенян, увлечённых борьбой за плодородные сикелийские равнины, судьба Миносова острова тоже не занимала. Никому не было дела до Крита, как спустя всего век никому не будет дела до Эллады и Карфагена, а спустя тысячелетие лишь верующие в Христа будут помнить славное имя Рима. Обидно? Но это жизнь. Время ломает память, течение его изменяет сам лик земли.

Уже невозможно было найти развалин древнего дворца, ещё видных пару столетий назад. Лишь одичавшие козы бродили по заросшим терниями холмам, по склонам которых то там то здесь угадывались жёсткие ребра рассыпавшихся стен. Эти холмы пользовались дурной славой. Ходили слухи, что здесь живёт чудовище, питающееся человечиной. Местные жители предпочитали обходить развалины стороной. Незваный гость был редкостью в этих краях. Тем более иноземец.

Он был высок, пожалуй, непомерно, могуче скроен, с лицом холодным и властным, изуродованным по долгим шрамом, который, впрочем, мрачную красоту не портил. Дорогой сиреневый плащ свидетельствовал о высоком положении гостя. Ориентировался иноземец не то чтоб свободно, но не выказывая ни суеты, ни опасений. Неторопливо побродил по холмам, пока не нашёл едва приметную, прикрытую колючим кустарником расщелину, спокойно, не опасаясь боли, раздвинул шипастые ветви и шагнул в темноту.

Тьма пожирала — страхом и бесконечностью. Однако гость тревоги не выказывал. Напротив, шагал он уверенно, словно уже не раз бывал здесь. Впрочем, и впрямь бывал — когда отсыревшие стены покрывали чудесные фрески — яркие, напоенные движением, когда по бесконечным коридорам сновали шустрые служанки с кувшинами вина и подносами, заполненными сладкою снедью. Всё это было!

Тоннель постепенно расширялся, утрамбованную землю сменила каменная кладка, созданная руками неведомых мастеров. Узкий лаз растёкся в подземную галерею, облицованную шершавыми базальтовыми плитами, по какой мог бы свободно идти не только человек, но даже слон. Но, право, этот коридор предназначался не для слона, но для существа, габаритами слону не уступавшего.

По мере удаления от поверхности земли коридор становился всё более путанным. Он то и дело распадался на ответвления, многие из которых обрывались бездонными провалами, дышавшими зловонными испарениями. Человек в сиреневом плаще не колебался, выбирая путь: было видно, ему не раз приходилось бывать здесь, он точно знал конечную точку своего путешествия.

Тоннель привёл его в просторную залу, возникшую по воле природы, но оформленную умелой рукой человека. Неровные изначально известняковые стены были обтёсаны резцом, а местами и отшлифованы, местами виднелись ниши, заполненные самыми разнообразными вещами — то, что когда-то считалось сокровищами, способными привести в восторг любого ценителя красоты: гобеленами, мраморными статуями, ларцами из слоновой кости, картинами, оружием. Сейчас гобелены истлели, красочный слой полотен обратился в пыль, покрывшую потускневший от времени мрамор, потрескавшуюся слоновую кость. Время не пощадило и великолепного оружия, истончившегося ржавчиной и медною зеленухой, лишь золочёные рукояти мечей и боевых топоров сияли равнодушным свидетельством вечности.

Иноземец миновал залу, перейдя в следующую, гораздо меньшую, наполненную совершенно беспроглядной тьмой. И ещё — здесь стоял густой запах — непередаваемой странный, человеческому нюху омерзительный, но для гостя оказавшийся почти приятным, заставивший широко ухмыльнуться. Тот повёл носом, совсем так, как это делают кошка или собака, и бросил, негромко, зная, что будет услышан:

— Ну, выходи, нечего прятаться! — Ответом было молчание. — Выходи! Выходи! — настойчиво попросил гость, небрежно прибавив:

— Или боишься?

— А если и так?! — послышалось из темноты.

— В таком случае ты б не спросил.

— И то верно.

Послышался звук — не то шаги, не то шарканье: хозяин объявил себя.

Он вышел из темноты в темноту, но гость знал, что повелитель подземелья причудлив обликом. В представлении человека то был кошмарный монстр, породить которого могли лишь слияние стихий Космоса и Земли. Уродливая морда его выражала неземную свирепость и неземную же мудрость. Впрочем, рассмотреть её мог разве что гость, видевший в кромешной тьме равно, что днём.

Хозяин подземелья потянул воздух, словно желая убедиться, что пред ним стоит именно тот, кого видят его разрывающую тьму глаза, после чего неторопливо устроился в приставленном к стене гигантском, необычной формы кресле, удобном более животному, нежели человеку. Гость без излишних церемоний уселся в кресле напротив, одном из двух, что были отделены от хозяйского овальным, неразличимого в темноте чёрного цвета столом.

Какое-то время, неопределимое в мертвенном воздухе, оба молчали, словно принюхиваясь — гость к хозяину, хозяин к гостю. Потом монстр проговорил, без слов, но наполнив залу глухим эхом:

— Как поживаешь, Русий?

— Неплохо, ублюдок.

Удивительно, но хозяин не обиделся на эти слова, а лишь попросил:

— Не называй меня так. Мне неприятно. Зови меня: нелюдь. Это точнее определяет мою суть.

— А мне нравится называть тебя ублюдком, объявленным на свет без родителей! Разве это не определяет?! — откликнулся гость, заранее настроенный на раздор.

Монстр вновь не обиделся, лишь хмыкнул.

— Сдаётся, лучше не иметь родителей, чем иметь такого, как у тебя.

Русий подумал и почему-то не стал спорить, сообщив:

— Ты нужен мне, Турикор!

— Как это мило с твоей стороны: вспомнить моё имя! — съязвило чудовище. — Как сладко звучит: Турикор! Я уже стал забывать его! Спасибо хотя бы за это!

— Только за это! — откликнулся гость. — Если бы мне не понадобилась информация…

— И что? Ты не пришёл бы ко мне?! — полюбопытствовал Турикор, плод генетической фантазии Посвящённых, отчего-то прозванный людьми Минотавром, хотя и похожий на человекобыка равно в той же степени, что напоминал рыбольва или соколомуравья.

— Нет, я бы тебя уничтожил! — отрезал гость.

— Занятно! — Турикор рассмеялся, рассыпав по зале нечеловечески бархатные звуки. — Стоит за это выпить!

Послышалось журчанье. Прямо из стены вдруг забил небольшой родничок, без запаха, но ощутимо холодный даже в кромешной тьме. Хозяин подпихнул к гостю массивную чашу, украшенную вычеканенной по краю раскинувшей щупальца каракатицей.

— Или боишься?

— Смеёшься? Мне ль, зрентшианцу, бояться яда?!

Русий отпил из кубка, но в тот же миг сплюнув, издав звук, похожий на рычание льва и шипенье змеи. Турикор в ответ рассмеялся.

— Что, не знал: вода реки мёртвых Стикс разъедает всё: золото, серебро, медь, железо, свинец, янтарь, кость, дерево? Лишь лошадиное копыто противостоит её силе.

Самоназвавшийся монстром со вкусом отпил из кубка, выточенного из правого переднего копыта околевшего столетье назад Буцефала.

— Всё это чепуха! — возразил Русий, не без труда очистив язык от язвящей жидкости.

— Кто спорит? — откликнулся хозяин. Зато теперь ты, наконец, можешь понять, что я больше, чем ты!

— Что?! — протянул зрентшианец.

— Милый мой, — монстр вложил в свой вздох всю усталость вечновековой твари, — когда же вы, беглецы с нечастной Зрентши осознаете, что нелюдь более человека.

— По-твоему, я — человек?!

— Ты сверхчеловек — получеловек, полутварь, тщащийся определить своё естество. Я же — нечто иное, я нелюдь!

— И потому ты превосходишь меня? — засмеялся Русий.

— Безусловно. — Турикор отпил мёртвой водицы. — Тварь не сознает себя единичностью. Человек тщится осознать себя вселенной. Ты пришёл к пониманию себя вселенской единичностью. Но ты забываешь, что вселенная — далеко не абсолют, что существует ещё и обратное, какому не дать названия. Условно можно назвать это антивселенной. Ты и не подозреваешь об этом, я имею осознание его.

— Лишь осознание?

Турикор не принял усмешки, прозвучавшей в словах гостя.

— Этого достаточно. Поверь мне. Достаточно, чтобы чувствовать вечную муку. Достаточно, чтобы умереть; достаточно, чтоб смерти никогда не обрести. Ты всё ещё хочешь меня о чем-то спросить?

— Хочу! — Русий демонстративно нацедил в ладонь воды и ручейка и прополоскал ею губы. Турикор бессловно поаплодировал руками-лапами-клешнями.

— Имеешь право. Но не утомляй. Как его имею и я: не утомляя. Впрочем, я подозреваю, что ты хочешь узнать…

— Источник! — бросил Русий, перебивая нелюдя. — В чём Источник Силы Леды?

— В людях! — мгновенно, без паузы, ответил Турикор. — В людях!

— Я подозреваю об этом… — пробормотал Русий. — Но где кроется Источник её Силы?!

— В людях, — повторил Турикор. — Верней, в человеке, какого ты знал.

Русий ухмыльнулся — со снисходительностью.

— В человеке?! Если бы у тебя был ум, я бы сказал: ты сошёл с ума, нелюдь!

Турикор широко развёл руками-лапами-клешнями.

— Если б у меня был ум, я бы ничего не сказал, но попробуй отгадать ребус про человека, его ты знал.

— Ещё бы я не знаю — человека!

Извлёкши звук, напоминающий смех, Турикор вымолвил:

— Не знаешь. Никто не знает. Но этого ты должен хотя бы помнить! Ты его знал. А он знает Силу.

Турикор умолк, молчал и его гость. Тишина была страшная, как в могиле: её знает, кто побывал там — в могиле. Её не знает никто. Неправда — её знает каждый. Или будет знать.

Нелюдь это знал. Считавший себя сверхчеловеком, увы, чувствовал. Он набрал в горсть мертвенной воды и омыл воспалившееся лицо. Где-то вдалеке орал слышимый через бесконечную толщу скал мартовский кот, хоть была не весна. Впрочем, кто сказал, что март случается только весной?

— И что же мне делать? — спросил Русий.

— Ты шёл сюда, чтобы убить меня.

— Да, — ответил зрентшианец, хоть слова нелюдя и не звучали вопросом.

— Так убей.

Русий расхохотался, заполняя грохотом обжимистые своды пещеры.

— Но как?

— Как или зачем? — полюбопытствовал Турикор.

— Как?! — пробормотал зрентшианец. — Зачем?! Я всегда найду оправдание. Я его не ищу.

И Турикор захохотал в ответ, на этот раз совсем по-человечески, хоть человеком и не был.

— Извини, но в этом я тебе не советчик! Но можешь попробовать!

Можешь… Русий уже попробовал, но убедился, что это усилие подобно русской рулетке: ты или не ты, и нет форы! Нет одного против шести в твою пользу! Шесть в твою!

— Ладно, нелюдь, — сказал, испытывая желание пробовать зрентшианец. — Ладно. Я не испытываю к тебе злобы, но ты обязан знать, что в будущем будет один из нас: я иди ты. Второй уйдёт в прошлое!

Турикор сладко потрещал отростками на руках-лапах-клешнях, не позволяя их, отростки счесть.

— Миролюбие в нашей ситуации — позиция идеальная. Но, поверь, я тебе помог. Не желая того. Просто ваша дама сильнее вас всех вместе взятых. Я не могу повлиять на ситуацию, но предсказать могу. Это свойство нелюдя, в каком бы обличии он не выступал. Потому и говорю с тобой. Остальное просто занятно. — В голосе нелюдя вдруг проявилось нечто человеческое. — Кстати, хмелит. Чудно', не подозревал. Я могу представить, что приключится. Позволишь, вмешаюсь.

— На чьей стороне?

Турикор ухмыльнулся — так, что во тьме можно было различить всю его гигантскую или крохотную — по определению — пасть.

— Разве сторона может быть чей-то? Конечно, на своей!

— Ты тоже?

Из тьмы послышался смех, пасть монстра ужасала ровно подпиленными клыками.

— Я бы сказал: господи, — если бы по нелепости верил! Хочешь уйти? — спросил Турикор, испытывая.

Можно было сказать: уйду, но Русий понимал, что не рассчитал силы, что, будучи, почти богом, залез к нелюдю — и не сказать не знающему жалости, просто — не знающему. Что есть жалость. Даже без знака вопроса. Задуматься, значит остаться: тьма поглощает равно как им любопытство. Случалось, во тьме и оставались, того и не желая. Потому-то всемогущий зрентшианец признался:

— Хочу!

Нелюдь оказался (оказалась — право, нельзя отказывать в праве быть нелюдью, взирая на пол!) милосердным (если угодно — милосердной!)

— Ползи! — объявил он (для кого-то — она). — День кончается. Кончается…

В ночи, где не бывает дня…

18.4

Нумидиец стремителен в движении, вынослив и неприхотлив. Он мало ест и способен сутками скакать на коне. Он не может похвастать могучим сложением, но жилист и неутомим. Он отважен в натиске, хитёр в манёвре и стремителен в отступлении.

Именно последнее свойство уберегло Гиемпсала в злосчастной битве подле Нароны. Когда враги атаковали, засыпая стрелами, когда они нависли с боку, угрожая окружением, нумидийцы рассыпались по полю, ища спасения в бегстве. Не каждому это удалось. Бессловесного бедолагу Одербала угодившая в спину стрела выбросила из седла под копыта коней. Схожая участь постигла ещё с тысячу неудачников, но большинство спаслись. Хлеща изо всех сил ребра коней, они ушли от реки к Салоне. Туда сбегались немногие уцелевшие — в числе куда меньшем, чем того можно было бы ожидать. Из вышедшей на поле армии спаслась едва ли пятидесятая часть. Ещё около восьми тысяч сумели выбраться из лагерей, когда сделалось ясно, что катастрофа неминуема. Здесь стали рядить, что делать дальше. Командование остатками войска принял Клавдий Пульхр, славный лишь тем, что не единожды был бит Ганнибалом. Пульхр принял решение спешно отходить на север — к венетийским болотам. Не дожидаясь утра, воины оставили лагерь и двинулись в долгий путь. Нумидийские эскадроны получили приказ прикрывать отход.

Настроение бравых парней было отнюдь не бравое. Наёмник хорош в победоносной войне, захватывая добычу, или, на крайний случай, в равной, получая при том щедрую плату. Когда же добычи нет, а вместо жалованья кормят обещаньями, когда враг норовит вот-вот отнять самое ценное — жизнь, наёмник становится плохим воином. Он пребывает в скверном духе, он недоволен и ворчит на начальство.

— Нет, добром всё это не кончится, — процедил Гиемпсал, адресуя своё предостережение неторопливо рысящему подле Буципсе.

— Точно, не кончится! — согласился тот. За минувшие десять лет Буципса подрастерял не только большую часть приобретённых трофеев — браслетов и колец, но и присущий ему оптимизм. Вдобавок к этому он лишился половины зубов, облысел, сохранив лишь крохотные островки пегой растительности, забавно торчащие за ушами. Товарищи за глаза именовали его летучей мышью — вышеупомянутые островки и впрямь походили на мышиные крылья.

— Если так пойдёт и дальше, нас точно угробят, — меланхолично продолжал развивать свою мысль Гиемпсал.

— Что лично меня вовсе не радует!

— Отсюда вывод… — Ойкнув, Гиемпсал пришлёпнул ужалившего его в бедро овода.

— Какой? — полюбопытствовал Буципса.

— Надо что-то придумать, дабы изменить нашу жизнь в лучшую сторону.

Буципса шмыгнул крохотным, покрасневшим от палящего солнца носом.

— Один раз уже придумали и видишь, чем всё это закончилось!

Действительно, переход на римскую сторону ещё недавно представлялся весьма разумным решением. Римляне ценили всадников из Нумидии, нуждаясь в стремительной кавалерии, а кроме того используя их бегство от Ганнибала в качестве действенной агитации, разлагавшей неприятельскую армию. Но потом они вдруг замирились с карфагенянами и присоединили своих нумидийцев к эскадронам, сражавшимся под знамёнами Ганнибала. Их уже водил в бой не старик Махарбал, почивший и с почётом погребённый в кампанской земле, а юный Масинисса, царский сын. Сохранившие верность Ганнибалу с недоверием посматривали на своих соплеменников, изменивших данному слову. В перебежчиках они видели причину многих своих бед, отчего отношения между бывшими кровниками были отнюдь не родственны. Нумидиец, верный присяге, норовил уязвить изменника, тот огрызался. Дело доходило до оружия, так что римляне, в конце концов, развели ганнибаловых наёмников и перебежчиков по разным эскадронам, что не прекратило вражды. А тут в сражении случилось так, что основной удар приняли на себя эскадроны из пунийского войска, римские ж побежали почти сразу, понеся потери куда меньшие, чем друзья-соперники. Оттого отношения стали прохладнее снежных шапок гор Атласа. На предыдущей стоянке не досчитались нескольких воинов из числа перебежчиков. Тут же послышались крики, что те убежали к варварам. Заблестело оружие. Тонкие полоски мечей угрожающе запластали воздух. Дротики не швыряли, сознавая, что тогда уж точно не избежать кровавой бойни. А потом дозорные привели в лагерь лошадь одного из исчезнувших. Седло было в крови. И можно было только гадать, чьей жертвой стал неосторожный перебежчик — неслышно подкравшегося к лагерю варвара или же собственных товарищей, покаравших за измену. Всё это наводило приятелей на известные размышления вполне определённого свойства.

— Откуда мы могли знать, что римляне и карфагеняне споются! — пробормотал Гиемпсал. — Кто мог подумать, что два ворона способны ужиться в одном вонючем гнезде?! Но теперь выход мне представляется очевидным. Причём единственный.

— Ты думаешь о том же, о чём и я? — спросил Буципса.

— Полагаю, да. Раз уж у нас нет возможности убраться по добру по здорову в родные края, следует сохранить себя для возвращения, сражаясь на той стороне, что дарует поболее шансов сохранить жизнь. Эти варвары умеют сражаться!

— Это я видел. Так что решим?

— Ночь покажет, — уклончиво ответил Гиемпсал.

На ночь в караулы былых перебежчиков не ставили, не доверяя. В посты назначали римлян, дозоры несли нумидийцы, верные Ганнибалу. И было непросто выбраться из лагеря, да ещё и увести лошадей. Конь — друг, с каким нумидиец не расстанется даже под смертным страхом. Конь больше, чем друг…

Друзья — люди и кони ушли по лощине, прямо между холмами, на которых стояли посты. Оружие, чтобы не звякало, обмотали тряпьём, копыта коней обернули лоскутами плащей, морды, чтоб не заржали, накрепко стянули уздой. Прошли по лощине призраками — два смуглых до черноты человека, ведущих на поводу двух вороных коней. Нелегко поймать чёрную кошку в темной комнате, особенно если её там нет. Римлянам эта задача оказалась не по зубам. То римлянам…

А вот соплеменники не подвели! Зоркие даже в кромешной ночи дозорные нумидийцы всё же сумели различить по гаснущим одна за другой по гребню холма звёздам вкрадчиво ползущие силуэты. Тревогу поднимать не стали, ибо обучены были тому же дару передвигаться бесшумнее кошки. Словно пять ягуаров разом прыгнули отовсюду на уже переводящих дух побратимов. Прыгнули, вцепились, не позволяя извлечь клинки. Неравная борьба длилась недолго. Скоро Гиемпсал и Буципса лежали, спелёнатые по рукам и ногам прочными путами в той самой лощине, по которой рассчитывали уйти на новую службу. Никто не корил их, никто не пытал. Дозорные просто ждали рассвета.

Когда ж солнце высунуло из-за холмов самые спорые блеклые спросонок лучи, лощина наполнилась гулом. Подобный производит идущая на рысях конница — многие алы. Гул нарастал, покуда не показались первые всадники. Впереди шли дозорные, за ними длинною вереницей — поджарые, как один, смуглые воины на поджарых конях. Один из сторожей подбежал к высокому с властным лицом юноше, восседавшему на великолепном жеребце. Белый бурнус всадника неотличимо сливался с шелковистой кожей его скакуна, превращая его в причудливого кентавра, словно выточенного из слоновой кости с лицом и руками, инкрустированными эбеновым деревом. Всадник перекинулся с дозорным несколькими словами, после чего направил коня к покорно дожидавшимся своей участи побратимам.

— Шли к варварам? — коротко бросил он.

— Да, Масинисса, — пробормотал в ответ Гиемпсал, невольно бледнея. Отважный сын царя Массивы пользовался славой скорого на расправу.

— Нехорошо, следовало б вас распять, как изменников, но, что поделать, все мы теперь изменники. Развяжите их! — приказал принц стоявшим подле пленённых воинам. — И верните коней. На этот раз я дарую им прощение. Но запомните, только на этот!

Ударив жеребца крепкой ладонью, Масинисса отправил его вдоль по лощине. Этой ночью, заранее предупредив доверенных друзей, он поднял войско и увёл его из лагеря. Увёл тихо, перерезав задремавших римских часовых. Принц решил, что ничем не обязан ни Ганнибалу, ни уж тем более высокомерным римлянам. Воевать стоило лишь за победоносного властелина — такого, каким был могучий предводитель варваров Аландр. И потому Масинисса шёл к нему, предлагая острый меч и свою верность. И не считал свой поступок изменой, ибо наёмнику всё равно, кому служить — лишь бы исправно платили, лишь бы дарили добычу. Таков уж кодекс чести наёмника.

Аландр принял перебежчиков. Принял, вопреки своему принципу не прибегать к услугам изменников. С уходом нумидийцев неприятели лишались самой лучшей своей конницы, что единственно могла обеспечить манёвр и сколь-нибудь сковать действия армии Солнца. Теперь западные народы были окончательно обречены…

18.5

— Я помню эти места! Эта долина… — Командор пристально всматривался в расстилавшуюся впереди равнину, ограниченную пологими горами, что вздымались по горизонту. — Только в те времена она казалась мне оживлённой.

— Она и сейчас не пустая, — возразил Чёрный Человек.

Удобно устроившись на выступе скалы, он с аппетитом поглощал внушительных размеров баранью ногу, запивая мясо пурпурным, почти чёрным вином. Только недавно они вновь говорили с Русием, вернувшимся с Крита. Потом Русий ушёл, а Посвящённые решили позволить себе небольшой отдых. Командор любовью к удовольствиям никогда не отличался, зато его отпрыск любил поесть и вкусно, и сытно, почему и утащил овцу из пасшейся неподалёку отары, после чего вытянул из ничто амфору с терпким, чуть сладковатым вином, радующим и глаз, и язык. День выдался жарким и солнечным, потому Чёрный Человек первым делом завесил солнце плотно-синеющим облачком, вызвал с вершин освежающий ветерок, после чего принялся за стряпню. Готовил он сноровисто, с ловкостью искушённого кулинара, не поленился даже сервировать импровизированный стол из ровно сколотого известняка серебряною посудой. И теперь он наслаждался трапезой, в то время, как Командор, наскоро проглотив кусок мяса, разглядывал окрестности.

— Нет, не скажи, тут всё изменилось.

— Так и должно быть, — лениво заметил Чёрный Человек. Швырнув вниз кость с недоеденными лохмотьями мяса, он бросил:

— Ты ему доверяешь?

— Кому? Оролону?

— Кому же ещё!

— Не совсем. Как, впрочем, и тебе.

Чёрный Человек усмехнулся. Лицо его, черт тонких, породистых, на мгновение исказилось, будто бы сквозь него проступила иная личина — чуждая, почти нечеловеческая.

— Зачем же ты отдал ему Силу?

Командор обернулся к сыну, сверкнув на него взглядом из тени низко надвинутой шляпы.

— А зачем отдал ты?!

— Следом за тобой.

— Я ему доверяю. Всё же он мой сын, я чувствую, когда ему можно доверять.

— А что ты скажешь на этот счёт обо мне?

— Ничего.

Чёрный Человек вновь ухмыльнулся и сделал глоток из тонкой работы бокала.

— Занятно. Ты доверяешь ему, но пошёл за мной.

— Это ни о чём не говорит. Но если ты уже завёл этот разговор, скажу: в Оролоне я совершенно уверен, в тебе же порой сомневаюсь.

— Вот как! — Старший сын привстал. — Ты хочешь сказать, я слабее?!

— Отнюдь. Ты сильнее любого из нас. Но ты ещё любишь её, и в этом заключена великая слабость, которой я опасаюсь. Неровен час, случится, что мы обнаружим тебя сидящим на пару с болваном Юльмом у трона Леды.

— Ещё чего выдумал! Да как только я встречу эту тварь, помяни моё слово, тут же сверну ей шею! Помяни моё слово!

— Не зарекайся, — посоветовал Командор, переводя взгляд на равнину. Чёрный Человек заметил, что отец пристально вглядывается, потом услышал. — Сюда кто-то идёт. Не могу разобрать — кто.

— Какая разница! — Чёрный Человек подумал, дотянулся до висевшей над остывающими углями туши и отодрал вторую ногу. — Небось крестьянин, у какого я позаимствовал это несчастное существо. Не бойся, мы с ним поладим.

— Нет, это женщина.

— Хорошенькая? — лениво полюбопытствовал сынок, какого, по правде говоря, женский пол сам по себе едва ль занимал.

— Не вижу, но походка лёгкая.

— В бродящих по горам пейзанках, несомненно, есть своя прелесть! — медленно, смакуя полусырое мясо, пробурчал Чёрный Человек. — Что, старичок, не жаждешь ль любовных утех?

— Оставлю их тебе.

— Тогда иди выпей!

— Нет, не хочу.

— Ну как знаешь!

Чёрный Человек нацедил себе в чашу ещё. Тем временем крестьянка поднялась на поляну, где расположились зрентшианцы. Была она и впрямь недурна собой, а когда лёгким движением руки скинула соломенную шляпку, являя взорам изящную русоволосую головку, стянутую по лбу тоненькой диадемой, — сделалось ясно, что она прекрасна, ибо кто бы осмелился оспорить красоту Леды.

Реакция Чёрного Человека была молниеносной. Недоеденная баранья нога полетела в одну сторону, кубок, плеснувши вином, — в другую. Зрентшианец вскочил, распрямился во весь огромный рост, словно готовясь отразить нападение. Реакция Командора была не в пример спокойной. Он лишь скрестил на могучей груди руки, впрочем, также готовый к любой неожиданности. Леда одарила бывших возлюбленных ослепительною улыбкой.

— Ну, здравствуйте, родные мои! — певуче возвестила она. И впрямь родные, ведь каждый из стоявших перед нею мужчин некогда был её мужем. — Рада вас видеть! Признаться, соскучилась. Вас здесь недоставало.

— И кто же тебе поверит?! — процедил Чёрный Человек. — В вспомни свои слова!

Смертельно опасные для непосвящённого глаза его сузились щёлки, пальцы намертво стиснулись в кулаки, каждый из которых — в голову откормленного телёнка.

— А я вовсе и не стремлюсь, чтобы этот кто-то мне верил! — весело сообщила красотка. — Я просто говорю, что рада, и едва ли найдётся тот, кто уличит меня во лжи!

— Ты пришла, чтобы это нам сообщить? — продолжал свой допрос Шеллаур.

— Спаси меня Вечность! Мне просто захотелось посмотреть на вас: на одного моего возлюбленного, что без малого двести лет с упоением изображал из себя отвергнутого бога, и другого, что почти тот же срок просидел прикованным на цепи.

Лицо Командора потемнело от гнева.

— Сейчас ты заплатишь за всё!

Леда предостерегающе выставила перед собой маленькую ладошку — маленькую, но крепкую.

— Не спеши! В последнее время слишком многие пробовали испытать на мне свою Силу. Добром для них это не кончалось.

Командор, осведомлённый о судьбе Ария, поуспокоился, хотя пальцы его по-прежнему были стиснуты в кулаки.

— Что тебе нужно?! Знай, на этот раз тебе не удастся оболванить меня!

— Вот ещё! Больно-то нужно. — Леда словно лучилась радостью, словно от неожиданной встречи. — Хотела просто поглазеть на вас, поболтать. По старому, по доброму…

— Как ты нашла нас? — спросил Командор, до сих пор молча разглядывавший свою старую, но по-прежнему юную и ослепительно прекрасную любовь.

— Полагаешь, это трудно? — засмеялась Леда. — Нелепый вопрос! Посидим? Как в добрые старые времена…

Не дожидаясь ответа, она повела рукой, расстилая из ничего шелковистое покрывало. Она присела первой, примером своим давая понять, что не ожидает никакой каверзы. Командор не стал спорить и устроился на противоположном краешке. Чёрный Человек после мимолётного колебания уселся подле отца.

Какое-то время всё трое молчали: Леда с улыбкой, оба отставленных кавалера — с недоверием рассматривая её. Наконец девушка распустила бутон припухлых губ.

— Полагаю, стоит отметить нашу случайную встречу.

Приплыв из ничего, посередине покрывала расположились три килика, последним появился объёмистый, наполненный более чем наполовину кратер; повиснув, он принялся изливать вино в чаши.

Сия процедура вызвала неодобрение у Чёрного Человека. Резким движением он смахнул чаши на траву.

— Уж нет! — глухо хмыкнул зрентшианец. — Памятуя о последнем нашем свидании, когда ты разливала вино, а я с первым же глотком позабыл своё имя и суть, предпочёл бы разлить сам — всем сразу.

— Пожалуйста! — развела руками Леда.

Из ничего появились три новые чаши и ойхоноя. Чёрный Человек не поленился лично наклонить яйцевидный сосуд. Три тонкие струйки звонко ударили в поставленные бок о бок чаши. Шеллаур взял одну из них, вторую протянул Леде. Та приняла, словно нечаянно коснувшись пальчиком запястья былого возлюбленного. Тот слегка вздрогнул, но с собой совладал.

— За встречу! — Это сказал Командор, от которого не ускользнуло мимолётное движение Леды и смущение сына.

— Да, за встречу, — негромко произнесла Леда, не отводя васильковых глаз от окаменевшего лица Чёрного Человека.

Выпили равно, как по команде — до дна. Леда слизнула скользнувшую вниз по губе струйку вина.

— Вы себе не представляете, как же приятно сидеть в компании старых друзей!

— И кто же тебе больше приятен? — с вызовом полюбопытствовал Шеллаур.

— Оба, — ничтоже сумняшеся ответила девушка. — Вы оба немало значили в моей жизни. Каждый в своё время. Но, увы, это время прошло…

— А теперь, значит, при тебе Юльм! — зловеще констатировал Чёрный Человек.

— Значит. Теперь и навсегда. Я всегда любила его!

— Лжёшь!

Леда отреагировала не сразу, лицо её свидетельствовало об известном душевном терзании.

— Любила, — после паузы, всё же произнесла она.

— Мне ты говорила то же самое! Отцу — тоже!

— Неправда. Ты заставлял себя верить в мою любовь. Я никогда не говорила о ней.

— Никогда?!

Леда задумалась вновь.

— Не знаю, — прошептала она. — Теперь мне кажется: никогда. Хотя, возможно, я что-то забыла…

Чёрный Человек резким движением наклонил ойхоною, но вино полилось лишь в его чашу, две другие струйки растеклись, завоёвывая шелковистое плотно, пугающим алым пятном — словно предвестником подступающего раздора. Зрентшианец беззвучно выругался, подул перед собой, пятно совершенно исчезло.

— Не лги хотя бы себе, — пробормотал он, боясь посмотреть на Леду, чьё лицо с грустнеющей улыбкой было невыразимо прекрасно.

Он попадал под чары бывшей возлюбленной, какую отказывался воспринимать именно бывшей. Чувствуя это, Командор вмешался — как раз вовремя, как и подобает опытному дирижёру.

— Полагаю, ты очутилась здесь не просто ради праздного любопытства, — обратился он к Леде. — Ты хотела с нами поговорить?

— Да нет, — откликнулась та, переводя взгляд на Командора.

— Не играй с нами, Леда! — предупредил Командор. — Играешь с огнём! Не забывайся, что ты объявила войну зрентшианцам! Любой из нас размажет тебя как надоедливого комара!

Леда почти удивилась.

— Вот как! Попробуй! Один уже попробовал! Впрочем, уже не один. Просто к кому-то я проявляла милосердие, а кто-то получал всё сполна!

— Угрожаешь!

— Нет, давно это не делаю. Я не хочу вести никакие переговоры. Вы трое — папа и два сынка попытаетесь разрушить игру. Не удастся! Не во власти человека изменить начертанное судьбой!

— Не забывайся! — прорычал Командор. — Мы не люди. Ни я, ни мои сыновья! Мы неизмеримо выше людей! И относись к нам соответственно! И кроме того, ты — не судьба!

Леда снисходительно улыбнулась, словно разговаривала не с существом, наделённым невиданной силой, а с несмышлёным младенцем.

— Вас давно не было здесь. Вы неспособны оценить ситуацию. А она заключается в том, что я — судьба, решающая, кому быть в моем мире, а кому и нет. Вы можете сколь угодно интриговать, прибегать к своим Силам — всё будет напрасно. Вам не одолеть меня. Поймите же наконец, сейчас я снисходительна, я беседую с вами, как со старыми друзьями, каждый из которых некогда был дорог… Был… — задумчиво, искоса взглянув на Чёрного Человека, прибавила Леда. — Но если вы будете вертеться под ногами, я стану строга. Я не стану уговаривать, а просто смету. И счастье для вас, зрентшианцев, если вы отделаетесь ссылкой в отражение иль на другую планету. Упорствующие в своей вражде рискуют исчезнуть совсем.

— Угрожаешь?! — рассвирепел Командор. Его лицо покрылось пятнами, словно шутовски ужасная маска.

— Опять… — капризно протянула красавица. — Опять эти дурацкие «угрожаешь», «не угрожаешь»! Я просто говорю. Я пришла просто повидать вас, моих близких, в моей жизни немало значивших. Я даже не интересуюсь вашими планами: у меня нет сомнений в том, что вы намереваетесь делать. Если хотите совета, скажу: будьте поосторожнее, не упорствуйте в своей ненависти и во властолюбии. Вам стоит понять: эта планета уже занята. Ищите новое, своё место для своих игр! Здесь играю я! Но мы вполне можем существовать мирно, в любви и дружбе. Каждый найдёт занятие по душе. В конце концов, я готова поделиться.

Командор с шумом, едва не поперхнувшись, выплюнул воздух.

— Поделиться?! Властью над моей планетой?! Это я привёл вас сюда! Это я строил здесь совершенный мир! Это…

— Какой оказался вовсе несовершенным, — резко, без церемоний перебила Леда. — Теперь настало время иных строителей. А ты отдохни, посмотри на то, что получится у других — у меня.

— Дрянная девчонка!

Лицо Командора было пурпурно. Можно бы испугаться, что его хватит удар, но не стоило — зрентшианец не подвержен болезням, его болезнь случается лишь однажды и всегда обращается смертью.

— Сколько раз слышала про себя, что я — тварь, но дрянной девчонкой меня называют впервые, — с привычной улыбкой поведала Леда.

— Дрянная! — с нажимом повторил Командор. — Нам не о чем с тобой говорить, но знай, ты ещё пожалеешь о том, как отплатила нам за всё то добро, что мы тебе сделали!

— Это вряд ли. А насчёт разговора со мной, почему ты говоришь за своего сына. По-моему, он не прочь поболтать? — Красавица вопросительно посмотрела на Чёрного Человека, чей взор буквально застыл на её лице.

— Он тоже не хочет с тобой говорить! Шеллаур! Шеллаур, очнись!

Что произошло дальше, оказалось неожиданным для отца-зрентшианца. Чёрный Человек вздрогнул, освобождаясь от наваждения, перевёл взор на отца и… Его не стало. Бокал из растворившейся в ничто руки покатился по покрывалу, оставляя за собой стремительно расплывающуюся алую полосу.

— Что ты сделала с ним?! — закричал ошеломлённый случившимся Командор. — Да ты…

— Остынь, старичок! — отрезала Леда, взор её был задумчив. Потом она улыбнулась — ослепительно, обворожительно, победоносно. — Я просто поменяла вас местами! Всё будет хорошо! Для меня… — Засмеялась, прибавила: — И да спокойной ночи тебе, Командор…

18.6

Рва-у!

Впору вновь завыть! Сдаётся, не расстаться уж впредь с волчьим воем! Сдаётся…

Бежал! Стыдно в том сознаться, но бежал, подобно пресловутому зайцу. Черт возьми, волком на цепи ощущал себя куда более отважным, чем, вернув суть, столкнувшись с Ледой. Вновь испытать на собственной шкуре силу её маетных глаз, от которых нету спасения. И объяснения этой силе нет! Какие-то глаза, пусть самые прекрасные на свете, ломают напрочь волю зрентшианца, какую способна оспорить лишь подобная воля или нечто столь же могущественное, чему нет названья. Может быть, время? Время ломает всё, стирая неприметными, едва покалывающими песчинками мгновений. Но разве время властно над тем, кто повелевает им?! Или же мы в своей непомерной гордыне всё-таки ошибаемся и, повелевая временем, на деле являемся лишь жалкими игрушками этого самого времени, старикана Кроноса, несущегося на крылах со смертельным серпом в руках? Не дать ответа. Стоит ли его давать?

Время… Васильковые глаза непременно покорили б и его. Непременно покорят. Если уже не покорили. Ещё немного — и они засосали бы меня. Целиком! Словно зыбучий песок неосторожную тварь, мягко покалывая песчинками исчезающих мгновений. Странно: отчего-то песок устанавливает необъяснимую связь между Ледой и временем. Не обратилась ли наша красотка в самое время? Или же время некогда телесно объявилось в мир в чарующем и смертельном облике Леды?!

Тема для размышлений! Пустых. Хотя здравое зерно здесь присутствует. Любой из Посвящённых, особенно ранга Магистров, в ладах со временем. Каждый из нас опасается его лишь потому, что время конечно. Чтобы там не говорили теоретики космогоний, время рано или поздно кончается, ибо, существуя, зависит от объекта этого самого существования. Вне зависимости от категории того самого объекта. Со смертью солипсической твари, осознающей себя абсолютной уникальностью, кончается время — личное время твари. Прочее время продолжает существовать, но это несколько иное время — время страдающее, испытавшее боль, ибо времени невысказанно больно, когда им пытаются манипулировать. С гибелью галактики исчезает галактическое время. Это уже катастрофа, близкая к ко'ллапсу. Колла'пс времени ж наступает, когда умирает Вселенная. Уходит, растворяется, исчезает — сие событие не определить. Так или иначе, перестаёт быть.

Всегда хотелось знать — что дальше? Быть может Антивселенная? Так полагает дорогой папаша, редкий оптимист во всём, что касается его шкуры. Он, похоже, не прочь бы существовать в любом состоянии, даже с приставкой анти. Антипапа! Звучит. Один мой знакомый, чьё имя стараюсь не поминать всуе, полагал, что в момент исчезновения Вселенная в тот же миг возрождается обратно. И снова катит по раз и навсегда начертанному кругу, до мельчайшей детали повторяя самоё ничтожное предначертание. Когда я сказал, что его идея припахивает богом, он оскорбился, впрочем, опровергать не стал. Мне нужна была его воля, хоть он и считался моим другом. Хоть и считался… Пожалуй, всё же приятелем — зрентшианцам друзья не положены. Хоть мой позабытый приятель и был необыкновенно силён, — он нередко развлекался тем, что зажигал звезды, мня себя творцом, — он проиграл: вера в неизбежность возвращения подточила его волю. Его останки растворились в пустоте меж двух оранжевых солнц. Если он прав, и всё вернётся на круги своя, наступит миг, и он вновь будет философствовать и зажигать солнца, а в следующий я испепелю его. Занятно! Не хотелось бы, чтоб такой миг настал. Повторяться — скучно!

Пусть всё вернётся, но именно все, а не частное. Не хочу вновь топтать мир в облике Шеллаура, Чёрного Человека и Волка. Волка? Отчего-то казалось — огненного великана. Отчего? Если уж будет даровано право выбирать, предпочёл бы объявиться звездой — огненно обжигающей протуберанцами, с холодным равнодушием одаривать теплом. Впрочем, звезда — тоже ничто. Трудно вообразить объект, какой бы достоин быть отождествлённым с моей скромной персоной. Разве что сама Вселенная. Но каждая тварь и есть Вселенная, хоть и в миниатюре — противоречивая, мятущаяся, на всех крылах летящая к собственной гибели.

Так что лучше не быть вовсе — не тревожить воплями воздух или отсутствие оного. И пусть вертится по новой круг бытия, пока его, наконец, не пожрёт насовсем очищающий огнь, какой и есть единственно ценность из всего сущего.

Леда, интриганка, зная о моей вере в великий огонь, она затолкнула меня в шкуру Волка, явно в издёвку назначив на роль вершителя судеб огненного Сурта — ничтожного артефакта! На роль, самим смыслом существования отведённую мне! Она явно замыслила эту пакость давно, быть может, сразу же после победы в предшествующей Игре.

Конечно же! Тогда мы как раз праздновали победу. Леда была хороша, как никогда. Я был счастлив. Над головой сияли, кажется, сразу два солнца. Я вытащил из какого-то отражения пару громадных золотистых кошек, какие тут же принялись резвиться между деревьев. Леда с усмешкой разнообразила пасторальный пейзаж грудами изуродованных тел. Разговор, поначалу невинный, зашёл о том, что делать с побеждёнными. Ах, если я знал, что она в тот миг уже приписала к проигравшим заодно и меня! Но идиот, я сам предложил ей изобрести наказание для отца! Тогда она и заговорила о причудливом мире, населённом людьми, богами, карликами и великанами. Тогда-то она упомянула имена Сурта, Одина и Волка. Помню я беззаботно смеялся над её неистощимой фантазией, не подозревая, что в тот самый миг мне стоило скалить зубы. Леда сама назначила миг, когда мне предстояло оскалить клыки. В один из последующих дней она поднесла мне вина, после чего я обнаружил себя сидящим на цепи философствующим Волком.

Особого зла она конечно мне же не желала. Ей просто требовалось на время вывести меня из игры, ибо эту Игру она намеревалась вести соло, даже не опираясь на помощь союзников, а повелевая. Это в её характере — я не вправе её судить. Возможно, именно этим — властолюбием и коварной непредсказуемостью — она мня всегда привлекала. Чего уж греха таить! Именно в такую Леду я и был влюблён. Любая иная женщина не привлекла б даже мимолётного взора. Обладая Силой, неизменно обращаешься к подобным себе, одних воспринимая со снисхождением, других с восхищением.

Рва-у! Когда-то я восхищался отцом, позднее, заматерев, перестал воспринимать его как могущественнейшего, разочаровался и, похоже, именно оттого возненавидел. Что поделать — зрентшианец стремится к близости лишь с сильнейшим, чем сам, хотя порой и принимает этого сильнейшего, по незнанию, покровительственно. Я именно покровительствовал Леде, обучая её владению Силой, пока не обнаружил, что в этом умении она мне не уступает. Тогда-то и закралася тень подозрения, что она сильнее, просто скрывая это. Тень…

Признаться, мне нравилась сама мысль, что она может оказаться сильнее. Моя ненаглядная женщина с колдовскими глазами. Трепетное отношение к чаду, нежданно-негаданно превзошедшего породителя. Подозревая, что Стер Клин где-то в сокровенной глубине чёрной души любил своих беспутных сынов, обрётших силу, несравнимую с отцовской. Наверно, именно потому он постепенно становился слабее нас: меня и Оролона. Наверно, потому я уступил Леде, поддался её очарованию и дал уложить себя на лопатки, посадившись на цепь.

По самому закону жизни я должен был возненавидеть ту, что победила, раздавила, унизила, не удостоив даже честной смерти. Я ощущал эту ненависть, ненавидя так, как то умеем делать одни лишь мы, зрентшианцы. Ненависть — великое чувство — величайшее, ибо дарует силу, восстанавливая силу утраченную. Я ненавидел, и кричал о своей ненависти! Ненавидел до тех самых пор, пока не заглянул в васильковые глаза и в них не утонул. И тогда мне захотелось завыть, как выл всего лишь недавно — ради единого лишь, чтобы она потрепала меня лёгкой рукой по топорщащемуся дикой шерстью загривку. Постыдное, но такое сладкое чувство! Отец уловил его. К великому стыду моему — уловил! Почувствовал. На то он и отец. На то он и испытал её чары прежде меня. Он не говорил о том, но, думаю, тоже подставлял загривок, и был в отчаянии, когда утратил саму возможность это делать.

Потом-то он сумел преодолеть её чары. Хотя и не до конца, иначе не стал бы творить артефактов, как две капли воды похожих на Леду. Сколько он изваял их за то время, что нас не было на Земле, никто не скажет. Да и неважно. Я в те времена был счастлив, как никогда. Мы путешествовали по мирам, наслаждаясь обретением знания и любовью. Нет, всё же наверно я наслаждался любовью, Леда же — обретением знания. И ещё Силы. Она испила меня до конца и, уверовав в то, что готова к Игре, уговорила вернуться на Землю — как раз в тот самый миг, когда мои дорогие родственники затеяли передел власти. Теперь не сомневаюсь, она внимательно следила за событиями на Земле и объявилась здесь именно в тот миг, когда вмешательство сделалось необходимым. Она ловко пряталась за моей спиной, приготовив на случай поражения, пути для бегства. На самый крайний, ибо в победе, подозреваю, едва ли сомневалась.

Это была её победа, хотя и я, и мой дядюшка Арий приписали её себе. Её — несравнимой девушки с бездонной синевы очами! С каким бы наслаждением я растворился б в них вновь! С каким бы наслаждением я б выжег их!

Вот и стоит определиться: чего же я желаю больше — утонуть или выжечь! Обратиться в преданного пса, зовущегося Волком, или же вернуть волю властелина, пред которым отступали подобные, даже мнившие себя могущественнейшими.

Цепь давила бархатным галстуком, прельщая безмятежным наслажденьем в васильковом омуте. Глаза — их невозможно забыть. Я пытался уйти прочь, но они упрямо обращали к себе, тянули, звали, что-то обещали — и неважно что! И невозможно даже представить саму крамольную мысль восстать против этих всемогущественных глаз. Нелепо даже подумать о том. Чем сильнее я пытался убежать, тем стремительнее они настигали, настойчиво приманивая совершенством, покоем неистовой страсти, обещанием любви. И разум сознавал: не стоит верить: любое совершенство — относительно, оно есть иллюзия; страсть не дарует покоя, любовь, увы, не вернуть. Не вернуть — лишь жалкая любовь признает побеждённых. Я не искал и намерен искать подобной любви. Разум вопиял! Но сердце упрямо противилось, неистово толкая кровь по всем положенным желудочкам и аортам; оно — не от разума, сердце! Оно могущественнее разума, сильнее, ибо боготворит силу любви, в то время как разум — нелепого убежденья, представляющегося истиной.

И сердце одерживало верх, как вдруг ниоткуда — можно подумать ниоткуда, хотя я именую это транссофическим континуумом — прямёхонько в мозг вонзилась невидимая стрела, кратко впрыснувшая в сознание одну-единственную фразу:

— Оракул мёртв!

И победно взвыл разум, нещадно стискивая сердце рвущими плоть щипцами. Леда первой начала войну. Начала, поманив миром. Солгала, предав вновь! И теперь не было отступления к вожделенной мечте о ласковой длани, треплющей волчий загривок. Теперь не было выбора. Теперь была лишь война.

Единственно лишь война!..

18.7

Улицы затерявшегося в песках городка Омбос привычно пустынны в сию пору — в полдень ровно посередине лета, обжигающий огненным пеклом: солнечным взором, удушающим дыханием пустыни. Полдень этого дня ворвался в Омбос ещё и песчаной бурей. С мгновение назад воздух был напоен неподвижным, зримо переползающим от стены к стене маревом, как вдруг взорвался разъярённым смерчем. Колкие дробины песка вонзились в лица и руки немногих устроившихся в уличной пыли людей, слепя, норовя забить рот и нос, проскользнуть под одежды. Зеваки покатились по земле в тщете спрятаться в какое-нибудь укрытие, поплотнее прижаться лицом к спасительной поле туники.

Буря бушевала недолго и утихла столь же внезапно, как началась. Растаяла без следа, оставив после себя кучи песка да застывшую точно посреди улочки женщину. Была она невысока и привлекательна собой, с лицом настолько запоминающимся, что увидев его однажды, невозможно было забыть впредь. Один из ошеломлённо поднимавшихся с земли зевак мгновенно признал гостью, бросился к ней, сложился в низком поклоне. Женщина протянула руку, и горожанин, чей профиль на удивление был похож на морду испуганной крысы, почтительно приник губами к изящно витому перстню со львом, разрывавшим витую кольцом змею.

— Пошли! — коротко велела гостья, она же Леда.

Человечек послушно засеменил по улице, то и дело оглядываясь. Но гостья не отставала, быстрыми шагами следуя за провожатым. Она не сразу припомнила узкую улочку, но с первого взгляда признала дом. Кивком головы отпустила слугу. Человек, похожий на крысу, изогнулся змеёй, достал лбом самой земли и исчез. Леда негромко постучалась

Дверь отворилась не сразу. На пороге стоял маленький мальчик, спокойно, едва ли с тенью любопытства взиравший на незнакомку. Леда улыбнулась — как улыбаются ребёнку.

— Где Омту?! — спросила она. — Мальчик молча, с достоинством поклонился. — Где Омту?! — настойчиво повторила Леда.

На этот раз она получила ответ.

— Перед тобой, — тоненько сообщил мальчик.

— Вот как? — удивилась Леда. — Куда ж подевался прежний?

— Какого из прежних ты имеешь в виду?

— Кажется, он именовал себя триста шестьдесят восьмым, — не без сомнения ответила гостья.

— Он ушел, как и триста шестьдесят девятый. Его позвал хозяин.

— Видела я этого вашего хозяина! — Отстранив мальчика, Леда вошла в приятно холодящий кожу полумрак. — И хотела бы удостовериться, не здесь ли он в настоящий момент…

Посвящённая говорила это на ходу, миновав скудно обставленную комнатушку и войдя чрез неприметную дверь в иную, светлую, обставленную с изяществом, знакомую. Из дальнего угла комнаты слепо взирал ослиноголовый Сет.

— И впрямь никого нет! — удостоверилась Леда. — Жаль. Я бы с громадным удовольствием открутила голову этому триста шестьдесят восьмому заодно с триста шестьдесят девятым! Паршивец всё же сумел освободить Шеллаура!

— Не вижу оснований считать себя паршивцем, — совсем не по-детски, с достоинством знающего себе цену, сообщил мальчик.

— Да причём здесь ты! Я говорю о жреце, живущем или жившем здесь! — с раздражением, не оглядываясь, бросила за спину Посвящённая.

— Я и есть жрец. — Юный голосок звучал по прежнему бесстрастно. — Это именно я дал свободу хозяину.

— Что?! — Леда резко обернулась, полы тончайшего хитона разлетелись крылья, приоткрыв на мгновение стройные, загорелые, соблазнительные ножки, мальчика ничуть не заинтересовавшие. — Кто ты такой?!

Мальчик неторопливо прошёл мимо гостьи и устроился в кресле.

— Когда-то меня звали Карнеад, я родился в Кирене в семье купца Эпикома. Когда мой город захватили дикие варвары, жрец Омту спас меня от смерти и взял с собой. Когда он отправился с вестью к хозяину, а занял его место, став Омту триста семидесятым.

Леда не пыталась скрыть своего изумления.

— Такой кроха — и жрец?! За какие заслуги?

— Я назвал слово, подарившее свободу хозяину.

— Ты?! Откуда же ты узнал его?

Карнеад-Омту пожал узенькими плечами.

— Кто знает? Оно вошло в меня прямо из головы. Вот всё, что я могу сказать.

Пальцы Посвящённой переплелись в клубок, нервно хрустнули.

— Понятно. Теперь многое становится ясным. Шеллаур всё же перехитрил меня. Сначала перехитрила я, потом он вернул долг. Это следовало предвидеть. Ведь знала же, подозревала, что подобное может быть. Идиотка! Что поделать! Этот раунд остался за ним. Но ничего, я возьму своё… — Расцепив пальцы, Леда резко выбросила правую руку в направлении статуи Сета. Ослиная голова брызнула во все стороны базальтовыми осколками. Карнеад испуганно вскрикнул и закрылся руками. — А теперь остаётся завершить одно небольшое дельце!

Крепко схватив руку перепуганного мальчугана, Леда буквально потащила его из дома, а потом и из города — туда, где в пустыне скрывался затерянный временем и людьми, занесённый песками храм. Леда первой вошла сквозь узкую щель между колонной и обрушившейся балкой, разорвав темноту ослепительно ярким лучом, какой вырвался из вытянутой вперёд правой руки.

Путь был некогда пройдён и потому знаком. Посвящённая шла вперёд быстрыми шагами, таща за собой упиравшегося жреца. Там где проход сужался, она делала быстрое движение рукой, осыпая нависший свод искрящейся крошкой. Преградившую путь стену она пробила насквозь, проделав в ней абсолютно ровный круг. Каждое движение выдавало крайнюю раздражительность. Рассыпалась на громадные глыбы статуи Сета и змея Апопа. Львиноголового Ашта Леда пощадила: то ли не обративши внимания, то ли по какой-то иной причине.

А вот и Оракул — платформа с кристаллом. Со страшной улыбкой Леда шагнула наверх и вцепилась в кристалл. Ошеломлённый Омту закрыл глаза, ожидая исчезновения пугающей незнакомки, но ничего дурного с той не произошло. Только лицо её слегка побледнело, да на лбу выступили прозрачные бисеринки пота. А потом кристалл вдруг съёжился и поплыл — горячими сероватыми каплями. Словно таяла старая, извлечённая из затхлого сундука запылившаяся восковая свеча — жалобно, тягуче. Омту закричал, на что Леда сжала его руку с такой силой, что у мальчика хрустнули косточки. С оглушительным смехом она отшвырнула то, что ещё мгновение назад было кристаллом, прочь от себя — в ровно отполированную стену. Сверкнула яркая вспышка, полутьма взорвалась фейерверком ослепительных брызг.

— Вот и всё! — осевшим голосом подытожила Посвящённая. — Не будет больше ни информации, ни магических слов! Теперь, милый друг, можешь рассчитывать лишь на собственную сообразительность. Правда, есть ещё Турикор, но с ним вам будет нелегко договориться. Этот господин всегда был себе на уме. Теперь поглядим, на что вы способны! Вы, о себе столь много мнящие! Посмотрим!

Не внимая рыданиям юного Омту, Леда поволокла его прочь. Босые ноги мальчика иссеклись о каменные осколки и сочились кровью. Леда не обращала на это внимания, таща своего пленника почти волоком, отмечая путь то размытыми чертами бегущих шагов, то неясною полосой, привлекавшей внимание хищных тварей.

В город они не вернулись. Выйдя из-под земли, Леда обнаружила дожидавшегося её человечка с крысиным лицом, неведомо как нашедшего дорогу в потаённое капище. Только сейчас она очнулась и соизволила обратить внимание на несчастного Омту. Заплаканное лицо пальчика было грязно — в полосах размытой по'том каменной пыли, пальцы ног разбиты, ступни покрыты кровавой коростой. Но Леду столь несчастный вид ребёнка ничуть не разжалобил.

— Что же мне с тобою делать, триста семидесятый? — вымолвила она, не спрашивая, а размышляя. — Твоего предшественника я б удовольствием умертвила, но ты слишком мал, хоть и причинил мне крупные неприятности. — Мальчик молчал, с мольбою взирая на свою повелительницу испуганными глазёнками. — Отпустить тебя с миром? Тоже несправедливо, ведь ты — источник многих хлопот. Потом, враги могут использовать тебя. Не знаю как, но, полагаю, могут. Вот что… — Леда швырнула ребёнка в руки почтительно согнувшегося слуги. — Продашь его бедуинам! Прощай, триста семидесятый!

С этими словами она исчезла, породив небольшой вихрь, отхаркивающийся колючим песком. Цепко схватив зарыдавшего ребёнка, адепт Бегущего времени поволок его прочь.

Они уходили навсегда, человечек с крысиным лицом и маленький мальчик Карнеад, лишённый семьи, лишённый привычного мира, лишённый детства, лишённый и самого будущего. Лишённый того, что именуется жизнью…

18.8

С тех пор как Аландр вернул позабытое «я», душа его обрела покой. Он даже смирился с той ролью, что отвела ему Леда — исполнителя её воли. Впрочем, сколько он помнил, Леда всегда использовала людей. Впрочем, исполнять желания такой женщины не казалось зазорным.

Сколь бы грандиозной победой не обернулось сражение под Нароной, исхода великой войны она не решила. Рим не капитулировал. Жалкие остатки вражьего воинства отошли на север, где заняли мощные позиции в венетийской пойме с опорой на спешно укреплённую Аквилею. Сюда подошли легионы под командованием проконсула Криспина, подтянулись наёмные полки галлов, иберские наместники подвели свои легионы, подкреплённые воинственно кричащими варварами.

Вторая большая армия из лучших воинов со всей Италии и корпуса Ганнибала сосредоточилась в Лациуме, готовая быстрым маршем устремиться туда, где возникнет опасность.

Под усиленную охрану было взято адриатическое побережье от Брундизия до Равенны. Гарнизоны прибрежных крепостей были пополнены, стены подправлены, а Аускулуме, Корфиниуме и Аримине разместились преторские легионы. По легиону были размещены в Региуме, Кротоне и Таренте, на помощь им в любую минуту могли выступить луканцы, каким специально поручили оборону южных рубежей.

Одним словом, Рим и его немногие оставшиеся союзники сдаваться не собирались. Более того, возникли новые очаги сопротивления. Неспокойно было в Тянься, где наместник не откликался на послания Леды, а посланный за подкреплениями Одноглазый Ли не давал о себе знать. Вдруг вспыхнула война между хуннами и жунами, из причерноморских степей доходили известия о возобновлении старой вражды скифов и савроматов.

Отряды их, что находились в составе Армии Солнца, однажды яростно перегрызлись между собой. Повскакав на коней, витязи суматошно носились по холмам, нападая на вдруг обратившихся во врагов вчерашних союзников и сами попадая под ответные удары. Аландру пришлось пустить в ход не только свой авторитет, но и полки хуннов и ди — лишь это остановило кровопролитие. Но проблему вражды не решило, ибо предводители обоих племён явились к Чёрному Императору и заявили, что намерены возвратиться домой, чтоб защищать родные кочевья. Аландр не стал спорить: чем рассчитывать на ненадёжного союзника, лучше не иметь его вовсе. Так в одночасье Армия Солнца сократилась на добрые двадцать дружин сильных, закованных в броню витязей, использовавшихся на острие решающего удара. Наёмники-иллирийцы и перебежчики не могли компенсировать этой утраты ни численно, ни в боевом отношении.

Леда отсутствовала, когда всё это случилось. Узнав о происшедшем, она тряхнула коротко стриженными русыми волосами, всем видом своим выражая, что знает, где кроется причина неприятностей.

— Русий, — сказала она. — Он начал кусаться. Он опасен, хотя не настолько, каким хотел бы казаться.

— Я помню его, — сказал Аландр. — Во времена Атлантиды мы ладили.

Леда усмехнулась.

— Чего не сказать об эпохе безвременья! Ведь это ты оставил там, в Амазоне на память ему шрам, от которого Русий не вправе избавиться, ибо получил его в честном поединке.

— Он всегда фехтовал хуже меня.

— Как и любой на этой планете. Но тогда он рассчитывал на свою быстроту, полагая сломать время. В этот раз он может нарушить правила и прибегнуть к Силе. И постарается сделать это, когда меня не будет рядом. Ты должен помнить об этом.

— Хорошо, — согласился Аландр.

— Это не всё. Держи вот эту штуку. — С этими словами Леда протянула массивный перстень с выпуклым изображением двух перекрещённых клинков.

— Что это? — спросил Аландр, подозревая, что знает ответ.

— Ттул. Приспособление для связи — психокинетической и непосредственной. Телепортационное устройство — приёмник и передатчик сразу. Устройство, способное перемещать в пространстве, минуя время, материю, передавать информацию, оказывать волевое воздействие.

— Даже так?

Именно так. Потому-то и следует быть с ним особенно осторожным — в случае неожиданного контакта с недругами можно получить сильнейший психокинетический удар и утратить волю, а то и погибнуть. Особенно ловок в пользовании ттулом Русий.

— Ттул… Странное название. Что оно означает?

— Следует спросить у Командора. Это он придумал это словцо. Возможно вытащил из транссофических глубин. Одно время я подозревала, что это самое ттул — один из кодов упорядочения Силы, потом убедилась, что это не так.

— Телепортация — налицо две буквы «т», ул — часть другого слова или слов. Ул… — задумчиво повторил Аландр — Модуль! Конечно же модуль! Телепортационный модуль.

— Однако как всё просто! — Леда блеснула ровными белыми зубками. — И вправду говорят: не ищи чёрную кошку в темной комнате, особенно, когда её там нет! Используй ттул для связи со мной, но лишь в самом крайнем случае. Помни, что тебя могут подслушать и даже атаковать прямо через кольцо, когда ты этого не ожидаешь!..

Конец лета и осень прошли спокойно. Решающий бросок на запад после недолгих раздумий решили отложить на подступающую весну. Аландр занимался тем, что усиленно пополнял порядком поредевшее войско да рассылал отряды на усмирение мятежей. Леда помогала ему, время от времени исчезая по каким-то своим делам. Аландр не расспрашивал её: по каким. Когда находила нужным, она рассказывала сама. Но чаще молчала, позволяя подозревать, что и ей не чужды неудачи. Она была особенно грустна в ту осень, словно она обещала оказаться последней. Но Аландр был спокоен на этот счёт: последнюю осень он уже пережил — один за двоих.

Отношения их оставались странными. Всем Аландр и Леда представлялись великолепной царственной парой, прекрасно ладящей. Ближайшее окружение не сомневалось в их взаимной страстной привязанности друг к другу. Она действительно была, привязанность, какую ни Леда, ни Аландр не пытались скрывать. У неё прежде не единожды случались сильные увлечения, именовавшиеся любовью. Не она ли последовательно переменяла в качестве возлюбленных трёх могущественных зрентшианцев, теперь сделавшихся её врагами! Он тоже не раз накрепко привязывался к женщинам. Вспомнить хотя бы Афо — артефакт с прекрасным лицом и телом Леды и нежной душой. В это порождение Командора Аландр, в те времена Леонид, влюбился по настоящему. Возможно, тогда он искал любви Леды, безоглядно влюбившись в её телесную копию? Или же всё же ему требовалась иная женщина — взрослый ребёнок, нуждавшийся в защите?!

Кто знает! Леда защиты не искала, она привыкла нападать. С другой стороны, она нуждалась в Аландре: это не вызывало сомнений. Даже самая искусная обманщица не сумела б столь затейливо и искусно вести игру; Леда же вообще нечасто опускалась до пустого притворства. Хотя опускалась. Так что же это — любовь или сотрудничество? Леда использовала Аландра: это сомнений не вызывало, но было ли это поводом для любви или же любовь породила некое сотрудничество, оставаясь при том первенствующей? Хотелось бы верить в последнее; зная же рассудительность Леды, невольно приходило сомнение, подозрение, что любовь — игрушка, средство достижения цели. Некий мудрый заметил, что мужчина для женщины — не более, как достижение цели: рождения ребёнка. Для Леды же ребёнком являлась её великая Игра. Так что же, он, Аландр — слепое средство, что будет отброшено прочь сразу по достижении цели? Верить в то не хотелось: он слишком привязался к возлюбленной — девушке с неповторимыми глазами цвета василькового неба; не думать о том было попросту невозможно. Нельзя было не думать, когда речь заходила о Леде.

Криво усмехнувшись собственным мыслям, Аландр разгрыз яблоко. Чуть битое ранним морозцем, оно было мягко и приторно сладко. Он сидел на расстеленной прямо на поседелой земле кошме под облысевшей на ветру яблонькой, чьи крючковатые ветви были подобны безмолвному воплю. Стадиях в десяти левее виднелись невысокие стены Салоны, прямо впереди расстилался от горизонта к горизонту гигантский лагерь, кишевший людьми: сновавшими и сидевшими подле костров, — лошадьми, пасшимися на специально отведённых выгонах, ветерок по кривой спирали уносил в небо пахучие бивуачные дымы. Идиллия, какая нечасто случается на войне. Идиллия! Аландр отшвырнул огрызок. Сидевший тут же, спиною к стволу яблоньки верный Патрокл бросил вождю ещё одно яблоко. Неуловимым движением, Аландр поймал его, поднёс к губам и застыл, вдруг заметив неторопливо пробиравшегося по саду человека. Незнакомец был громаден ростом, лицо его пряталось под забралом массивного шлема цвета воронова крыла, плащ того же оттенка покрывал могучие плечи. На поясе, полуприкрытый полою плаща, висел массивный меч, схожий с тем, что лежал на земле подле Аландра. Подобными мечами владели исключительно Посвящённые, предпочтение ж исключительно чёрному облачению отдавали лишь двое, и оба они к числу друзей не принадлежали.

Аландр поднялся и негромко бросил безмятежно щурившемуся на солнце антиохийцу:

— Проваливай отсюда.

— Что?! — спросил Патрокл, к подобному обращению не привыкший и оттого решивший, что ослышался.

— Иди прогуляйся! — приказал Аландр. — И поторопись! Мне предстоит серьёзный разговор, свидетелем которого быть небезопасно.

В другой раз Патрокл непременно воскликнул б: чего ему опасаться рядом с самим Императором, — но нечто в голосе Аландра насторожило горшечника, почему уговаривать себя он не заставил, а грозный вид показавшегося на тропе человека прибавил энтузиазма: Патрокл ретировался с ретивостью, сделавшей честь тренированному гонцу. Впрочем, любопытство не уступило страху. Отбежав на приличное расстояние, Патрокл приметил крутой пригорок, с какого мог видеть то место, где он ещё недавно блаженствовал подле своего повелителя, на четвереньках взобрался по откосу и притаился за колючим, утыканным красноватыми ягодами кустом. Он видел, как чёрный человек приблизился к Императору и стал шагах в десяти напротив. Разговора горшечник не слышал, но резонно предположил, что тот был не из приятных, что подсказывала и та насторожённость, с какой вели себя Аландр и пришелец: каждый из них не спускал руки с эфеса меча.

Тем временем Аландр разгадал загадку незваного гостя, с первого же обмена фразами признав в нём Русия.

— Неплохо выглядишь, Юльм! — сказал тот.

— Не могу сказать того ж о тебе, я не вижу твоего лица, — откликнулся Аландр.

— Изволь! — Русий неторопливо снял шлем, продемонстрировав лицо, чьи идеальные черты были обезображены длинным шрамом, придававшим холодной маске гримасу вечного сарказма.

— Признал?

Аландр кивнул.

— Да. Чего тебе надо?

— Так, пустяк. Хочу избавиться от тебя и осложнить жизнь Леде.

— Не думаю, что это создаст ей проблемы.

— И не думай. Об этом уже подумал я. Заодно поквитаюсь за эту отметину. — Зрентшианец дёрнул изуродованной щекой.

— Что ж, твоё право! — Аландр остался бесстрастен, словно речь шла о чем-то пустяшном, а не о его жизни. — Полагаю, Сила при тебе.

Русий издал хриплый смешок.

— Полагаешь, я прибегну к Силе? Нет… — протянул он, не дожидаясь ответа. — Это было бы слишком просто… Для тебя… Хочешь, чтобы потом говорили, что я убил безоружного? Этого не будет! Как видишь, я недаром захватил с собой меч.

Аландр не стал спорить, лишь напомнив:

— Ты же знаешь, что я владею мечом лучше тебя.

— Об этом я не забыл, но на моей стороне умение манипулировать временем, каким ты в должной степени не обладаешь и от какого я не собираюсь отказываться. Как считаешь, это уравняет силы?

— К чему гадать? — Расстегнув фибулу, Аландр сбросил с плеч плащ и намотал его на левую руку.

Русий от плаща избавляться не стал, вместо этого вытащив из-за пояса сразу два клинка: массивный, необычно блестящий меч и причудливый короткий стилет в форме трезубца с тремя расходящимися лезвиями.

— Извини, — сказал зрентшианец, не думая извиняться, — ничто не запрещает играть мне по своим правилам. Ну что, начнём?

— Пожалуй!

Аландр не стал церемониться, предоставляя противнику право первого удара, и атаковал. Атаковал, стремительно вращая мечом в двух смыкающихся плоскостях — так, чтобы угрожать ударом сразу с нескольких точек и одновременно быть готовым отразить клинком или эфесом контрвыпад. Меч ослепительным крылом рассёк воздух. Русий легко, рванув время, отпрыгнул и тут же нанёс ответный удар, какой Аландр парировал, положив клинок плашмя на вытянутую вперёд левую руку. Отбросив меч зрентшианца, Разрушитель скользнул вправо, метя точно над панцирем Русия. Но тот сломал время и подсел под удар, выбрасывая вперёд левую руку, метя стилетом в печень Аландру. Средний из зубцов буквально на ноготь не дотянулся до незащищённого бока Воина. Тот нашёл мгновение для усмешки.

— Зная тебя, не ошибусь, предположив, что клинок отравлен!

— К чему гадать! — щедро вернул Русий Аландру его собственные слова.

Перемещая координаты времени, он принялся наносить удары: мечом — рубящие, стилетом, пытаясь уколоть. Воин стремительно парировал стремительные выпады, вращая клинком с непостижимой восприятию быстротой. Однажды он всё же не успел и был вынужден подставить обмотанную плащом руку, резким вывертом через себя за спину ослабив силу удара. Но всё же тот вышел ощутимым, Аландр не сумел скрыть мимолётную гримасу боли: заметив её, Русий торжествующе ухмыльнулся.

Он переламывал время всё сильнее, стремясь вывести резкость движений за предел возможностей человека. Но и Аландр был больше обыкновенного, пусть и самого искусного бойца, орудуя массивным клинком с мастерством изощрённого бретёра. Он распустил плащ, время от времени резкими взмахами пытаясь ослепить Русия, потом, подсев под удар в таком положении дотянулся носком до колена противника, но попал чуть ниже, вызвав у Русия прилив ярости, но ногу сколь-нибудь серьёзно не повредив.

В ответ Русий усиливал натиск. Движения его сделались почти незаметны человеческому глазу — со стороны казалось, будто махали раздутые ураганом мельничные лопасти.

Положение Аландра становилось всё более опасным. Он пропустил ещё один удар меча, к счастью, скользящий, стилет распорол сразу двумя зубцами пурпурный плащ. Ему пришлось совершить акробатический прыжок через спину, ускользая от смертельного удара. Едва устояв на ногах, Аландр осознал, что второго подобного шанса Русий ему не подарит.

Тогда он решился. В финтах Воин превосходил нечеловечески стремительного, но не столь искушённого зрентшианца. Парой обманных движений Аландр увёл меч Русия влево от себя и тут же нанёс стремительный удар, должный раскроить надвое голову недруга. Но время было во власти Русия. Он успел переменить его стремительное течение, наполнив мгновение плавностью, и поймал Разрушитель на зубья стилета, подцепив сверкающий клинок, словно рыбину. Правая рука зрентшианца начала движение по дуге, намереваясь нанести удар в ребра — точно напротив сердца. Воин каким-то чудом сумел перехватить эту руку, вцепившись в запястья противника своими стальными пальцами.

Началась яростная борьба — смертельная для того, кто в ней уступит. Русий изо всех сил пытался освободить правую руку из тисков аландровых пальцев, одновременно толкая левую к плечу Аландра, какое отделяли от отравленных зубьев стилета едва ли пара дюймов. Аландр, лишённый возможности размахнуться для удара мечом ломал пальцами запястье зрентшианца, отталкивая от себя стилет. По силам они были примерно равны, но на стороне Русия была Сила, какой он вопреки обещанию, не замедлил воспользоваться. Пусть крохотной толикой, но даже она давала преимущество в состязании с человеком.

Запястье зрентшианца вдруг начало увеличиться в размерах, норовя выскользнуть из захвата. Русий зловеще ухмылялся, наращивая ухмылку вдвое глубоким шрамом. Тогда Аландр резко ударил головой прямо в ухмыляющийся рот. От неожиданности Русий оступился, едва не упал; он ослабил хватку, что позволило Аландру, выпустив меч, перехватить руку со стилетом и ткнуть всеми тремя ядовитыми остриями прямо в перекошенное злобой лицо. Первое жало скользнуло по лбу Русия, второе задело нос, третье пропахало глубокую борозду по правой щеке. Взревев, Русий отпрыгнул прочь. Яд на мгновение подействовал на него, но зрентшианец тут же отвёл опасность, использовав в качестве противоядия Силу.

Его самоуверенность растворилась без следа, уступив место неукротимой ярости.

— Ну всё! — взревел он. — Сейчас я покончу с тобой. Сейчас!..

И в тот же миг словно луч света разорвал наползшие над головой облака. Мелькнул и упал на поляну, обернувшись ослепительно яркой изящной фигуркой, до боли знакомой каждому из противников. И Русий дрогнул.

— Ничего, я ещё поквитаюсь с тобой! — зловеще пообещал он, отступая от готового продолжить поединок Аландра. — И запомни, наша новая встреча будет последней!

Выкрикнув это, зрентшианец бесследно исчез, как тает под дуновением ветра переливающийся мыльный пузырь. Леда быстрыми шагами шла, почти бежала к застывшему с занесённым мечом возлюбленному. Их разделало всего несколько шагов, когда Аландр тихо шепнул, делясь лишь с самим собой:

— Ещё бы знать, для кого…

Свистящие стрелы Жизнь и смерть Модэ и Аттилы, императоров Степи[9K27] (Роза Ветров)

Начало его жизни было бурно, финал её вполне благополучен. Насколько бурным было начало, настолько же благополучным оказался финал. Он должен был закончить жизнь жалким заложником у соседей, а умер властелином громадной империи, одним именем своим наводящим ужас на соседей: и тех, и всех прочих. Он умер тихо, почти неприметно, чтоб возродиться спустя шесть столетий под иным именем и в ином обличье, именем ужасающим, а в обличьем пугающим. Чтобы сесть на коня и направить свои орды на империю, могуществом кичащуюся перед соседями.

Он вскочил на коня легко, ибо силен был и молод, рванул тетиву тугого лука, и свистящие стрелы тенью пали на солнце…

Модэ вознёсся над степью именно благодаря свистящим стрелам. И ещё благодаря невероятному везению. Он был старшим сыном Туманя, шаньюя хуннов, причём, как это нередко случается, сыном нелюбым. И не то, чтоб Тумань в чем-то подозревал Модэ, просто между отцом и его первенцем стала молодая жена шаньюя, какой хотелось видеть наследником престола своего отпрыска. В те времена женщины, — как, впрочем, и в наши, — если желали, могли достичь огромной власти. Молодая супруга Туманя сделала все, чтоб Модэ впал в немилость. Дело дошло до того, что принца отправили заложником к соседям — юэчжи, племени, чьё главенство признавали хунны.

Это было обычной практикой, когда сильные брали заложников, а слабые были вынуждены давать их. Это было удобным способом избавиться от неугодного сородича иль соплеменника. Жизнь заложника стоила недорого, особенно если правитель, давший заложников, нарушил свои обязательства.

Тумань задумал именно такую незатейливую комбинацию. Раз сын ему был больше не нужен, следовало избавиться от этого сына. Не успел юный царевич обжиться у не слишком-то дружелюбно встретивших его соседей, как хунны напали на кочевья юэчжей. Не слишком задумываясь о странности этого манёвра, — дать заложника с тем, чтобы обречь его на смерть, — юэчжи порешили удавить Модэ. Но принц оказался удачлив. Он сумел сбежать и благополучно достиг родных кочевий.

Должно быть, шаньюй имел пренеприятный разговор со своим отпрыском. Должно быть, далеко не всем князьям пришёлся по душе поступок вождя. Так или иначе, но Тумань вдруг сменил гнев на милость. Он не только вернул сыну своё расположение, но и дал ему под начало тумэн воинов, признав тем самым, что юнец превратился в мужа.

Шаньюй рассчитывал, что Модэ забудет обиду и простит. Но тот не забыл и не простил. Он был способным учеником, принц Модэ, перенимая от друзей и врагов все, что могло пригодиться в жизни. От отца он перенял коварство и злобу, юэчжи подарили ему представление об иной организации жизни.

В то время Великая степь была заселена многими народами, но ни один не обладал достаточной силой вознестись над соседями. И уж совсем никто не мог тягаться с черноголовыми — китайскими царствами, что и по одиночке были сильнее любого из степных племён, а, будучи объединены под крепкой рукой Цинь в империю, могуществом кичащуюся перед соседями, грозно нависли над Степью. Император Цинь Ши-хуан, деспот с параноидальными замашками, мечтал о покорении четырёх сторон света. Его бесчисленные армии, достигавшие сотен и сотен тысяч человек, стальными щупальцами шли на юг, завоёвывая земли юэ и соседних народов. Другие армии шли на север, в земли хуннов, которые всего за какую-то пару лет лишились лучших угодий в Ордосе, а вдобавок утратили возможность нападать, как было прежде, на китайские пограничные городки, ибо Ши-хуан повелел воздвигнуть на границе державы Великую стену, преодолеть которую конные орды степняков были не в состоянии.

Хунны понесли громадный ущерб. Они лишились лучших выпасов, лесов, что давали дерево для луков; жены князей и шаньюя больше не могли похвалиться нарядами из шелка, витязи с грустью вспоминали отменные китайские клинки, что привозили на обмен купцы черноголовых, рядовой люд теперь мог лишь мечтать о лепёшке из проса. Надо ли говорить, что только у победы отцов много, поражение приписывается кому-то одному. Чжуки и лули склонны были винить в происшедшем шаньюя Туманя, слишком неумелого в ведении войны, как считали они.

— Он стал стар и ленив, словно баба! — делились между собой князья из влиятельных родов Хуянь и Сюйбу, достаточно сильные, чтоб не бояться гнева шаньюя. — Он слишком стар…

Модэ слышал все эти разговоры и оттого был задумчив. Он давно стал влиятелен среди прочих князей, превратив свой тумэн в грозную силу. Он обучил воинов приёмам, с какими познакомился у юэчжей. Его воины без труда перестраиваться во время боя, повинуясь звуку трубы или движению знамени. Они имели особые стрелы, издававшие в полете свист, что вносил смятение в сердца неприятелей. Наконец, Модэ приучил их беспрекословно повиноваться своим приказам. Как свидетельствует легенда, для начала он приказал воинам выстрелить в своего прекрасного жеребца. Тех, кто ослушался, по приказу Модэ обезглавили. Затем принц избрал мишенью свою жену. Нерешительных постигла печальная ж участь. Ну и настал день, когда пришёл черед отца, шаньюя Туманя.

Говорят, это случилось на охоте. Дождавшись, когда шаньюй отделится от свиты, Модэ послал в него стрелу, а через миг Тумань превратился в истекающего кровью ежа, буквально истыканный сотнею стрел телохранителей Модэ.

Возможно, Тумань обрёл смерть от ножа или яда. Но, так или иначе, Модэ избавился от отца и захватил трон.

Далеко не все обрадовались этому обстоятельству. Негодовала родня, против узурпатора выступали старейшины многих родов. Модэ не стал церемониться и с ними. Он собственноручно прикончил младшего брата и его мать, что интриговала против нового властителя хуннов, а его верные воины разделались с недовольными князьями.

— Кто-то ещё? — полюбопытствовал Модэ, разослав вестников по отдалённым кочевьям.

Ответом было почтительное молчание. Никто не желал лишиться головы, к тому же хунны нуждались в молодом энергичном вожде. Съезд двадцати четырёх родов признал власть Модэ, объявив его правителем всех хуннов.

Распри среди хуннов радовали сердца их соседей. Особенное ликование вызвали они у дунху — племени, обитавшего к востоку. Между хуннами и дунху была давняя распря за землю. И ладно то были б добротные пастбища, а то так — голая пустыня, кусок выжженной, ни на что непригодной земли. Но не было не столь в земле, дело было в принципе.

— Хунны слабы и не смогут сражаться с нами! — решили вожди дунху. — Самое время поживиться добром хуннов!

Дунху отправили к Модэ посланцев, высокомерно потребовавших у молодого шаньюя его жену и коня. Жена славилась своей красотой, а конь — неслыханной резвостью. А, возможно, не было ни красоты, ни резвости, а всё дело было в том же приснопамятном принципе. Модэ собрал князей — те высказались за то, чтоб не отдавать ни коня, ни женщину, а наглых послов перебить. Но Модэ решил иначе.

— Лошадь и женщина не так уж много значат. К чему ссориться с соседями ради такой безделицы?!

И он подарил дунху свою жену и своего коня.

Тогда соседи обнаглели ещё больше и потребовали уступить им землю — тот самый кусок выжженной, ни на что непригодной земли, бывший более принципом, нежели предметом достатка. Советчики шаньюя рассмеялись, услышав новое требование соседей.

— Да пусть забирают! Кому нужна эта пустыня!

Но Модэ рассудил иначе.

— Земля — самое дорогое, что у нас есть. Она — сила и основание государства.

После этого Модэ приказал обезглавить дурных советников и объявил сбор войску. Он вскочил на коня легко, ибо силён был и молод, рванул тетиву тугого лука, и свистящие стрелы тенью пали на солнце.

Дунху не сомневались в своём превосходстве, войны не ждали и были наголову разбиты. Модэ завладел многими пастбищами, скотом и богатой добычей. Воины, впервые за последние годы ощутившие себя победителями, ликовали и требовали новой войны. Шаньюй не стал им отказывать. Тем же летом хунны напали на западных соседей — юэчжей и завладели большей частью и их земель. Затем настал черёд южных племён, затем — северных. Хунны безжалостно расправлялись с соседями, выделывая из неприятельских черепов пиршественные чаши, и очень скоро ни один народ Степи не осмеливался спорить с воинами, пускавшими свистящие стрелы.

Пастбища хуннов были переполнены скотом, на обед вновь подавали просяные лепёшки, причём делали это не жены хуннов, а рабы, каких имел теперь каждый воин. Единственное, чего недоставало теперь хуннам, так это…

— Шёлк! Я хочу иметь шёлк! — объявил Модэ. — Я хочу, чтобы мои жены, жены моих верных князей и даже рядовых воинов подарили своим женщинам куски невесомой ткани. Пора пощупать черноголовых!

Здесь до'лжно отметить, что боги были благосклонны к хуннам и позволили им без особых хлопот овладеть Степью. Что говорится: создали все условия. Ни одно из соседних племён не могло равняться силой с вдруг организовавшейся хуннской ордой, но ведь был ещё Китай, издавна рассматривавший хуннов как своих главных врагов. Могучий Китай! Величайшая из империй того времени, объединённая железом и кровью Цинь Ши-хуаном. Поднебесная ни за что не позволила б хуннам обрести подобную силу. Но в тот самый миг, как Модэ овладел отцовским престолом, Китай погрузился в пучину раздоров. Ши-хуан умер, его бездарный и жестокий преемник Эр Ши довёл страну до всеобщего возмущения, вылившегося в затяжную гражданскую войну. К тому времени, как Тянься успокоилась под властью императора Гаоцзу, бывшего сельского старосты, Модэ сумел создать степную империю, по мощи своей ничуть не уступавшую Китаю. И теперь император Степи желал доказать своё превосходство над императором Поднебесной.

— Степь возьмёт верх над Стеною!

Степь и Стена — это не просто символ разных культур, в этом противостоянии — выражение всего человеческого бытия.

Степь рождает всё живое.

Степь — это Солнце, Стихия, Свобода.

Степь — это Смерч, играющий солнечными облаками.

Степь, она бесконечна. В ней выражены два принципа бытия: рождение — цветущая степь, и смерть — опалённая солнцем пустыня.

Именно Степь, Великая Степь была обителью человека, Великого Человека, жившего в гармонии с собой и с миром. Все племена, все народы, пришедшие в мир, вышли из степи. Абсолютно все!

Одни родились в Великой Степи Сахаре, покинув её, когда степь обратилась в пустыню, и расселившись по гигантским просторам от Киренаики до Иранского нагорья. Другие пришли из Великой Северной степи, локализуемой на огромных пространствах к западу от Урала. Эти племена пошли на восток, юг и запад, ознаменовав великое расселение арийских племён. Третьи племена зародились в Великой Срединноазиатской степи, откуда распространились по гигантским просторам Средней, Южной и Восточной Азии, а также Америки.

То были славные древние времена, когда миром правил человек Степи. А мир правил этим человеком. И потому то была эпоха невиданной гармонии, когда человек не боялся смерти, а смерть не боялась ещё человека.

Но потом человек познал вкус крови и власти, а потом он пожелал отгородиться стеной. Не от соседа, нет — от Степи, ибо Степь была ему вечной укоризной, вечным напоминанием о рае, от которого человек по скудоумию своему отрёкся. И он воздвиг Стену, противопоставив её Степи. Великую Стену, Первую Стену.

Первую и великую, хоть была она совсем крохотной в сравнении с теми, что человек воздвигнет впоследствии. Но и этого оказалось достаточно. Стена отрезала Человека от прежней жизни, от первобытного рая; Стена обратила его в человека.

Люди ограничили Степь, попытались запереть её Стеною. Их пугало обжигающее солнце, яростный ветер, разгул стихий, ощущение свободы.

Человек всегда в душе своей предпочитал и предпочитает свободе рабство. Рабство отрицает не свободу личности, а свободу воли и свободу ответственности. Так проще: признать себя рабом и отвечать лишь за малое — за обязанности, назначенные хозяином: правителем, государством, обществом.

Стена стала символом состояния, какое избрал для себя человек, символом его новой жизни. Стена защищала от врагов, имеющих Стену, помогала прятать добычу, истязать рабов. Стена воплотила в себе всё дурное, что обрёл Человек, сделавшись человеком: братоубийство и клятвоотступничество, прелюбодеяние и ложь, корыстолюбие и лицемерие. Стена была воздвигнута на крови Каина, слезах Агари и презрении Хама. Стена и была тем, что мы именуем цивилизацией.

Модэ не мог понимать всего этого, но он чувствовал сердцем всю злобу, весь яд, что источала в мир Стена. Он чувствовал это сердцем свободного человека, Человека, рождённого Степью и лишь в самой малой доле изведавшего мнимые блага цивилизации.

Немудрено, что он ненавидел Стену и мечтал её сокрушить. Но будучи уже не совсем варваром, ибо сладкий яд цивилизации уже проник в его сердце, Модэ сознавал, что Стена несокрушима. Особенно такая Стена, Великая стена!

Именно потому Модэ без устали повторял:

— Степь не сумеет разрушить Стену, но Степь должна возвыситься над Стеной. Это моя первая сокровенная мечта, а вторая…

Тут Модэ имел обыкновение умолкать, потому что время второй мечты ещё не настало.

Первый набег на приграничные районы Китая хунны произвели уже в шестой год правления Модэ. Но в то время их больше занимали соседние племена, и потому новый поход шаньюй предпринял лишь спустя три года. К тому времени он был непререкаемым владыкой Степи, именем и грозным обликом своим наводящим ужас на соседей. Модэ лично повёл орду на пограничную крепость Маи, которая после недолгого сопротивления капитулировала. Сам по себе успех этот был невелик — что значило для Китая разорение какой-то там крепостцы! Но в руках шаньюя оказался не кто иной как Хань Синь, лучший из китайских генералов — тот самый Хань Синь, что возвёл на престол бывшего сельского старосту Лю Бана. Теперь Хань Синь предал своего императора: сдав крепость и не покончив с собой, генерал считался изменником. Потому Модэ милостиво обошёлся с пленником. Он обласкал Хань Синя и пригласил его на службу. Хань Синь, для которого возвращение в Китай сделалось невозможным, принял предложение. Он был не первым и далеко не последним, кто переходили на службу к степным варварам.

Это был первый по-настоящему удачный поход, за которым последовали новые. Самое грандиозное вторжение хунны предприняли в год железа и коровы[9K28]. Громадная армия кочевников перешла через стену и подступила к Цзиньяну. Гаоцзу, сын сельского старосты и сам в недавнем прошлом староста воспринял вторжение кочевников как личное оскорбление.

— Это переходит все границы! — заявил он. — Злобные дикари[9K29] дерзают покушаться на величие Поднебесной!

Надо заметить, что китайцы, народ с древними традициями и культурой, без симпатий относились к обитателям степи. По мнению китайцев, все эти кочевники были дикарями: жестокими, тупыми и уродливыми — естественное отношение более высокоразвитой расы к расам молодым и не достигшим покуда известного уровня развития.

Кроме того, китайцы первыми из всех народов осмыслили великое противоречие Степи и Стены. Китайцы с наибольшей решимостью среди прочих древних племён отреклись от дикой свободы, бросившись в объятья цивилизации. Именно обитатели Поднебесной возвели идею Степи до абсолюта, соорудив Великую Стену, рассёкшую континент надвое — ярчайший символ различия между цивилизованной дикостью (в лучшем смысле слова цивилизованной) и дикой цивилизацией.

Для китайца оказалось невыносимым воспринимать себя целым миром и мир — частью себя. Китайцы были первыми, кто отреклись от единения с Всеобщим и замкнулись в себе, породив философию, более похожую на служилый устав, государство, управляемое мудрецами-чиновниками, и человека, обращённого внутрь себя. Достойно удивления, как это китайцам не пришло в голову создать Дионисову песнь, но, впрочем, и стихи их, и великая историческая проза — сплошная трагедия.

Об этом можно говорить долго, ибо проблема менталитета китайцев поистине необъятна, в особенности для европейца. Но это тема особого, иного разговора, к которому мы вернёмся в другом месте и в другое время. Сейчас же наша тема более конкретна: отношение китайцев к своим соседям, обитателям Степи.

Народы, граничащие между собой, редко испытывают симпатию друг к другу. Наш случай исключением не был. Китайцы хуннов не любили. Более того, китайцы хуннов ненавидели и, чего уж таить, боялись, ибо человек пришёл из Степи, но чем дальше он отступал от неё, тем более Степь пугала человека. Хунн в представлении обитателя Поднебесной был ограниченным, жестокосердным дикарём, носителем чуждой культуры, а точнее полного отсутствия этой культуры, и потому вторжение орд Модэ было воспринято не просто как грабительский поход, а как покушение на всё величие древней китайской культуры. Недочеловеки с пугающей внешностью пытались поставить под сомнение существование народа, какому Небо отвело первое место под Солнцем. Не бывать тому!

Повелитель Китая собрал огромную армию — что-то около трёхсот тысяч ратников. Великолепно снаряжённые, опытные в сражениях шизцу должны были стереть в порошок орды варваров, число которых едва ли достигало десятой части китайской рати. Гаоцзу лично возглавил войско. Был он человеком весьма посредственных способностей, битвы обычно проигрывал, побеждая лишь руками своих генералов, но мнения о своих дарованиях был самого высокого. Модэ был прекрасно осведомлён об этом через перебежчиков, того же опального генерала Хань Синя.

— Сражаться мы не будем, — решил шаньюй. — Их слишком много. Мы перехитрим павлина, заманим в ловушку и ощиплем его роскошные перья.

Хунны изобразили паническое отступление. Ликующий император сломя голову бросился вдогонку за убегавшими кочевниками. Чтобы нагнать их, Гаоцзу взял с собой лишь конные полки, числом уступавшие хуннам. Погоня достигла приграничного городка Пинчэн, где китайцы вдруг обнаружили, что со всех сторон окружены злобными варварами, какие, — в чём не сомневались китайцы, — должны были со всех ног улепётывать в родные степи. Это открытие неприятно удивило Гаоцзу, но спеси не сбило.

— Мы победим! — заявил император, поплотнее запахивая тёплую кофту, расшитую золотыми драконами. — Дикарям никогда не сравниться могуществом с Поднебесной.

Но заявить оказалось быстрей, чем сделать. Хуннов было больше. Их луки лишь ненамного уступали китайскому арбалету, но на каждый арбалет приходилось с десяток луков. К тому же кочевники на рожон не лезли. Заключив китайцев в кольцо окружения, они предпринимали стремительные вылазки, осыпая врагом дождём стрел и через миг растворяясь вдали.

Дождь из стрел — не самое приятное развлечение. Особенно, если эти стрелы диким свистом своим наполняют ужасом сердце. Прибавьте к этому жестокий холод и отсутствие пищи. Через семь дней непрерывной осады китайцы были близки к отчаянию. Помог случай. Дерзкий лазутчик-шизцу сумел проникнуть в лагерь хуннов и переговорить с глазу на глаз с любимой женою шаньюя. Дикарке были обещаны роскошные украшения китайской царицы. Возлюбленная Модэ не смогла устоять перед таким соблазном и тем же вечером принялась уговаривать мужа. Как уверяют китайские летописцы, красавица убедила Модэ, но на деле всё было попроще. Хуннам не удалось раздавить стройные ряды шицзу, а дозоры уже доносили о приближении основных сил китайской армии, тягаться со столь многочисленным врагом степнякам было не под силу. Разумней было завершить войну победителем, нежели побеждённым.

И потому Модэ принял предложение. Императоры заключили договор «мира и родства», по какому китайцы обязались прислать Модэ в жены одну из царевен, а кроме того выплачивать ежегодные дары. По сути, это была капитуляция, завуалированная в пристойные формы мирного соглашения. Хунны в первый раз вознеслись над империей, могуществом кичащейся перед соседями. Степь впервые вознеслась над Стеною. Модэ был справе гордиться собой. Усевшись во главе приближенных лицом к божественному северу, он говорил, поднимая чашу с рисовым вином:

— Я исполнил свою первую мечту, настало время второй. Теперь мы должны объединить все степные народы в Империю, величайшую из империй, простирающуюся от Ордоса до краёв, где садится Солнце, от Стены до…

До стены! — следовало б прибавить нам, ибо кочевые в прошлом племена сарматов и скифов, давно втянутые в лоно цивилизации сначала персами, а потом и греками, уже променяли Степь на Стену.

Модэ не понимал, что его империя окажется меж двух стен, а, значит, и сама станет Стеною, как не понимал и того, что империя сама по себе есть Стена, что появление империи замыкает Степь в непреодолимое кольцо Стены.

Но как бы там ни было, Модэ стал могущественнейшим правителем Востока. Окрестные племена дрожали пред ним, Китай слал шелка, сладкое вино, рис и просо, моля Небо, чтобы кочевникам не вздумалось повторить опустошительный рейд. Внутри страны всё было спокойно. Рядовые хунны боготворили своего вождя, даровавшего им громкие победы и богатую добычу, князья не отваживались противиться его воле. Если прежде царство хуннов представляло бесформенное объединение родов, предводитель каждого из которых чувствовал себя вполне самостоятельным, подчиняясь общему желанию более в силу необходимости, нежели в силу осознанности родового единства, то в правление Модэ хунны ощутили себя именно народом — более того, народом, способным на великие свершения. Союз племён обратился в могучую державу, в какую помимо хуннов входили многие другие народы Степи, порой не уступавшие хуннам числам, но меньшие — доблестью. И пусть хунны не имели городов, а жилищами им служили обтянутые бычьей кожей кибитки, но отчизной их была теперь именно держава, обладающая всеми чертами, державе полагающимися: границами, крепкой армией, законами, даже идеологией. Модэ сам придумал эту идеологию, объявив, что хунны должны держаться друг друга, не вправе трусить в бою, обязаны придерживаться старых обычаев, не принимая традиций соседних народов.

— Если мы переймём язык дунху, мы станем трусливы, словно дунху. Если мы переймём законы кянов, мы будем слабы, словно кяны. Если мы переймём одеяния черноголовых, мы станем изнеженны, подобно черноголовым. Мы сильны своим языком, своими законами, своей одеждой! Мы — хунны, повелители Степи, мы не нуждаемся в подражании другим племенам и народам! Мы господствуем над Степью, Степь господствует надо всем!

Модэ правил сородичами вот уже двадцать лет. И не было в Степи властителя сильнее его. Он даже потребовал руки вдовы отправившегося к праотцам Гаоцзу, кровавой императрицы Люй Хоу.

— Почему бы не объединить две империи под одною рукой?! Моей рукой!

Императрица ответила отказом, но настолько вежливым, приторно вежливым, что Модэ получил от него большее удовольствия, чем принесло бы ему согласие.

— Нужна мне эта старуха! — хохотал он, возлежа на драгоценном ковре и тиская сразу двух юных наложниц. — Зачем есть старое жилистое мясо, когда вокруг полно молоденьких тёлочек!

Он ничуть не оскорбился и даже не бросил на Поднебесную свои охочие до добычи и крови орды. Китай, признавший силу хуннов, не занимал теперь мысли шаньюя. Вопрос: сумел бы Модэ, если б того хотел, покорить Поднебесную, разрушить Стену. Вопрос праздный — на уровне «если». Можно лишь гадать, нашли бы китайцы силы отразить натиск орд степных варваров. Думаю, что нашли б. Китайцы — великий народ, непокоримый и неистребимый. Китайца можно победить и сделать рабом, но настанет день, и он распрямится гибкой лозой и разорвёт цепи, пригибающие его к земле.

Модэ понимал это. Менталитет китайца — вот первая причина, почему Модэ не предпринял попытки захватить Китай. Вторая заключалась в том, что шаньюй не верил, что Степь сможет сосуществовать со Стеною. Ведь Степь — безграничный простор. Огороженная стеною, Степь перестанет быть Степью. Потому Китай можно было разорить — да, но не покорить. Модэ понимал, что Степи не поглотить Поднебесную, которая, подобно гигантскому бессмертному слизню, вбирала в себя все, даже самые могучие народы, претендовавшие владеть Тянься. Достаточно было, что этот слизень откупается богатыми дарами, а Тяньзцы именует шаньюя «возлюбленным братом», на большее Модэ, будучи человеком благоразумным, и не рассчитывал. Куда больше его занимала вторая мечта — создать степную империю. Препятствием этой мечте были юэчжи, народ, у какого Модэ некогда жил, как заложник. ещё недавно юэчжи владычествовали над хуннами, они были многочисленны и не уступали хуннам в доблести. Шаньюй объявил войну с юэчжами своей главной целью.

— Только тогда Степь будет безраздельно принадлежать нам!

Год из года орды закованных в кожаную броню всадников устремлялись на запад, откуда им выходили навстречу не менее многочисленные орды. Небо застилали свистящие стрелы, землю покрывал ковёр из бездыханных людских и конских тел. Год из года…

Степь не знала ещё более долгой и жестокой войны. Хунны были достойны победы, юэчжи были достойны её не в меньшей степени. Но победил Модэ. Уже седой старик, но по прежнему сильный и крепко сидящий на попоне, он лично повёл в решающее наступление двадцать четыре дружины, стянутые со всех концов необъятной державы. Юэчжи сражались отчаянно, понимая, что решается их судьба, но устоять не смогли. Свистящие стрелы обескровили их ряды — остатки могучего когда-то народа бежали на запад, оставив исконные земли во владение хуннов.

Этот день был днём великого торжества Модэ. Он не ликовал так даже тогда, когда заставил смирить гордыню императора Гаоцзу. Сейчас шаньюй достиг вершины вообразимого могущества. Он воплотил — считал, что воплотил — обе свои мечты.

— Я сделал всё, что мог, всё, что хотел. Не думаю, что кто-то сумеет сделать больше. И я оставляю вам, моим сыновьям великую державу. Великую…

Это были последние слова повелителя Степи, слова, произнесённые им в год, какой черноголовые отчего-то прозвали годом огня и зайца.

Начало его жизни было бурно, финал её вполне благополучен. Насколько бурным было начало, настолько же благополучным оказался финал. Он должен был закончить жизнь жалким заложником у соседей, а умер властелином громадной империи, одним именем своим наводящим ужас на соседей: и тех, и всех прочих. Он умер тихо, почти неприметно, чтоб возродиться спустя шесть столетий под иным именем и в ином обличье, именем ужасающем, а в обличье пугающем. Чтобы сесть на коня и направить свои орды на империю, могуществом кичащуюся перед соседями.

Он вскочил на коня легко, ибо силен был и молод, рванул тетиву тугого лука, и свистящие стрелы тенью пали на солнце.

Аттила — это имя ещё многие столетия спустя отдавалось страхом в сердцах европейцев. Аттила — бич Божий. Аттила — ужас романского мира. Аттила — чудище, страшившее людей поболе Апокалипсиса. И, наконец, Аттила — предводитель гуннов.

Аттила не знал о своём предшественнике. Ровным счетам ничего не знал. Возможно, он даже не подозревал о существовании хуннов, ибо был вождём гуннов — народа, наследовавшего хуннам и на короткий миг возродившего великую славу предков.

После великого Модэ начался постепенный закат степной империи. Ещё два поколения при сыне и внуке основателя державы хунны господствовали над Степью, свистящими стрелами наводя ужас и на Китай. Шаньюй Лаошань окончательно добил юэчжей, шаньюй Гюньчень сумел заставить китайцев открыть для хуннов свои рынки. Наконец-то степняки получили возможность свободно обменивать скот и кожи на просо, рис и вино. Ну а шёлк и золото они получали в виде даров. Хунны ликовали, ибо достигли исполнения всех своих желаний.

Но это-то исполнение и погубило повелителей Степи. Блага цивилизации имеют свойство тлетворно влиять на неискушённых дикарей. Подобно тому как огненная вода и порох европейских переселенцев сгубили североамериканских индейцев, просо, рисовое вино и шёлк нанесли державе хуннов удар, более сокрушительный, чем самые беспощадные армии. Хунны разложились, Стена искусила Степь и взяла верх. Теперь каждый, поддавшись тлетворному эгоцентризму, ставил собственную судьбу выше благополучия нации.

Со смертью Гюньченя среди родов начались раздоры, но былая слава позволяла хуннам ещё два с половиной столетия держать в подчинении Степь. Степняки отбили, хоть и уступив часть своих земель, натиск китайских армий в правление воинственного Тяньцзы У-ди. Затем хуннам пришлось вести долгую войну против восставших народов Степи, терпя поражения и нанося ответные удары усуням, динлинам, сяньбийцам. Держава хуннов раскололась и попала в зависимость от Китая.

С тех пор хуннам уже не удалось возвратить владычество над Степью. Они по-прежнему оставались сильнейшим степным народом, но уже не были господствующим. Племена Азии ещё помнили о свистящих стрелах, но уже не бежали от них. Хунны уже не были теми отважными дикарями, что одним именем своим наводили ужас на соседние племена. Они обленились сердцем и предпочитали проводить время в весёлых попойках и на охоте, нежели идти в опасный набег. ещё во времена великих шаньюев Модэ и его первых преемников Китай поставлял степнякам в виде дани миллион литров рисовой водки, что доставалась прежде всего верхушке хуннов — вождям и отважнейшим воинам. В результате лучшие из хуннов спивались и вырождались, а прочие не имели в душе отваги, что присуща настоящему воину. Они готовы были пасти скот и платить дань более сильным соседям, а то и вообще отдаться под их покровительство. Стена брала верх.

Те, кто желали спокойно жизни, откочёвывали на юг — под покровительство Поднебесной. Отъявленные разбойники собирались на севере, где вели борьбу против окрепших соседних племён, а также против своих собратьев. Это продолжалось больше столетия. Китай всё усиливал натиск на Степь. Хунны то покорялись ему, то собирались с силами и наносили ответные удары.

Но погибель великой империи хуннов пришла не с юга. Великая Степь обладает способностью порождать великие народы и великих вождей, пусть и случается это нечасто. Никто не предполагал, что некий Таншихай из племени Сяньби станет новым повелителем Степи. Никто не мог даже предположить этого, ибо великие свершения Таншихай начал в год, когда ему исполнилось лишь четырнадцать.

Быть может, это лишь красивая легенда — предание о божественном отроке, получившем власть над своим народом, а вскоре с мечом в руках покорившем соседние племена. Быть может…

Но хочется верить, что предание не лжёт, и что четырнадцатилетний подросток и впрямь сумел подняться над умудрёнными многими годами и сражениями мужами, чтоб совершить деяния, достойные Александра, Модэ, Батыя и Тамерлана. В четырнадцать Таншихай стал вождём, в шестнадцать он нанёс поражения китайцам, динлинам, усуням и, наконец, хуннам.

К тому времени великой державы уже не существовало, и воинственным сяньбийцам пришлось иметь дело с жалкими остатками могучего некогда народа. Хунны были буквально сметены безжалостным ураганом, степная империя перестала существовать, уступив место новому гегемону.

Впрочем, это не стало концом народа хуннов. Им ещё было суждено испытать взлеты и падения и играть видную роль в истории Срединной Азии и Китая, хотя подняться до положения властителей Степи хунны никогда уже не смогут. Но хуннам, этому великому и постепенно растворяющемуся во времени племени было суждено породить невиданный всплеск, что буквально перевернёт судьбу другой части континента — Европы, войдя в истории под именем Великого переселения народов.

Сяньбийцы разбили хуннов, но не уничтожили их. Значительная часть родов отдалась под покровительство Китая, часть укрылась в бескрайних просторах Степи, ну а самые буйные — числом всего несколько тысяч — устремились на запад. Сяньбийцы гнались за ними, но настигли лишь обозы. Воины сумели оторваться от преследования и, бросив на произвол судьбы семьи и имущество, скрылись в неведомых землях.

Повторимся, их было немного, но то были отъявленные разбойники, сплочённые, дерзкие, уверенные в себе люди. Сотня подобных молодцев способна обратить в бегство целую армию. Потому хунны уцелели в столкновениях с племенами, чрез земли которых шли и спустя каких-то пять лет достигли низовий Волги, проделав грандиозный путь в две с половиной тысячи километров. Здесь они были приняты угрскими племенами, с которыми и смешались.

Минуло двести лет. За это время хунны ничем не о себе напоминали. Впрочем, они уже превратились в гуннов — новый народ, впитавший в себя кровь двух разных племён. Гунны вели вполне мирный образ жизни, занимаясь кочевым скотоводством, но при том в глубине души своей они оставались теми же разбойниками, что и остатки великого племени властелинов Степи, от чьего семени произошли. Неведомо, что дало толчок экспансии гуннов, но около 350 года они начали войны со своими западными соседями — аланами.

Аланы были известны как могучие и искушённые воины. Они сражались в тесном строю, закованные в сплошную броню, восседая на могучих, также защищённых сталью конях. В честном бою гунн не имел возможности одолеть алана, но это смотря что понимать под честным боем. Если алану такой бой виделся в открытом поединке, то гунн предпочитал тактику изматывания. Если алан полагался на копьё и на меч, гунну были более по душе аркан и крепкий лук. Если алан любил быструю войну, оканчивающуюся решительной битвой, гунн был готов к долгой, изматывающей кампании.

Короче говоря, гунны, эти коренастые уродливые всадники на таких же коренастых уродливых лошадках попросту измотали гордых алан постоянными набегами и бесконечными манёврами, так и не позволив тем продемонстрировать в открытом бою превосходство своих доспехов и отменных клинков. Когда гунны дали бой, аланы были уже не в состоянии сражаться. Наголову разбитые, они частью бежали, а частью признали волю пришельцев. Гунны были милосердны к побеждённым, если находили целесообразным использовать их. Следом за аланами нашествию подверглось Причерноморье. Здесь жили готы, пришедшие с севера. Готы были могущественным племенем, но и они не устояли пред продуманной яростью гуннов. Готы потерпели полное поражение, их знаменитый вождь, столетний Германарих в отчаянии покончил с собой. Часть побеждённых германцев бежала на запад, прочие покорились пришельцам.

Вбирая всё новые племена, гунны девятым валам накатывались на границы застывшей в ужасе Римской империи. Историк пишет: «Вот весь Восток задрожал при внезапно разнёсшихся вестях, что от крайних пределов Меотиды, между ледяным Танаисом и свирепыми народами массагетов… вырвались рои гуннов, которые летали туда и сюда на быстрых конях, всё наполняя резней и ужасом…»[9K30].

Ещё не подступив к границам Римской державы, гунны принесли ей неисчислимые бедствия. Обращённые в бегство аланы и готы увлекли за собой другие, меньшие племена, и варвары разрушительными волнами обрушились на границы империи. Аларих прошёлся огнём и мечом по Балканам, Рагадайс до смерти перепугал Рим, а через несколько лет Аларих захватил Вечный город и разорил его. В Галлии бесчинствовали бургунды, а потом и готы, в Испании — голубоглазые вандалы, вскоре перебравшиеся в Африку. Но это были цветочки, потому что к границам уже подступали гунны, одним своим появлением обратившие на Рим многочисленные племена варваров.

Гунны подступили к пределам ослабленной междоусобицами и варварскими вторжениями Римской державы в правление Ругилы в начале V века. Именно в это время римляне непосредственно столкнулись с гуннами и могли непосредственно оценить народ, потрясший устои Ойкумены.

Гунны ужаснули римлян. Если прочие варвары вызывали неприятие своей дикостью и свирепостью, воспринимаемыми, впрочем, как свойства, обычные для варваров, то гунны поразили изнеженных ромеев своим обликом, своим образом жизни. Гунны разительно отличались от вполне симпатичных по мнению римлян готов, бургундов или красавчиков-вандалов. Их облик: лицо и телосложение — казался римлянам до крайности уродливым — «…образ пугал чернотой, походя не на лицо, а… на безобразный комок с дырами вместо глаз»[9K31], — ещё бы, они впервые столкнулись с народом, пришедшим с востока Степи, в сравнении с которым скифы или сарматы были настоящими европейцами. Не менее поражал и образ жизни: постоянные перемещения на маленьких, уродством своим подобных хозяевам конях, пища, основу которой составляло сырое мясо, одежды из шкур и самых грубых тканей, оружие: короткие копья, кривые мечи, луки, какими гунны, по-видимому, владели замечательно, арканы.

Гунны представлялись римлянам не просто пришельцами из иного мира, они казались выходцами из ада, вырвавшимися на землю по воле Сатаны, чтоб покарать человечество за бесчисленные грехи.

Впрочем, далеко не все видели в гуннах врагов всего человечества. Кое-кто быстро сообразил всю выгоду дружбы с могучим народом и сотрудничал с гуннами. Этим кое-кем был Аэций, первый авантюрист своего времени. Аэций познакомился с гуннами ещё в юности, длительное время жил среди них и хорошо знал как Ругилу, так и его многочисленных родственников. Именно гунны, умение договориться с дикими варварами, дали толчок карьере Аэция. В тридцать он был одним из первых лиц в Империи, спустя пять лет возвысился до положения первого лица. Он, по сути, подчинил себе правителей Рима: слабовольного и развращённого императора Валентиниана и его матушку Галлу Плацидию. Когда же тем удалось отстранить от власти могущественного патриция, Аэций бежал к гуннам.

У гуннов в то время произошла смена правителя. Достойный Ругила скончался, ему наследовали племянники Аттила и Бледа, сыновья Мундзука. Впрочем, вскоре у власти остался один Аттила, умертвивший брата. Очевидцы описывают Аттилу как уродливейшего из гуннов, одновременно признавая его великие достоинства правителя.

Аттила и впрямь был одним из гениальнейших людей своего времени. Человек отважный и жестокий, предприимчивый и донельзя прагматичный, он умел вынашивать великие цели и привлекать к себе людей. Он не намеревался, подобно дяде, довольствоваться положением властителя Паннонии, Аттила желал власти над всей империей.

Аттила имел для этого всё. Он имел безграничную власть. Он имел мощное войско из преданных ему гуннов. Он имел союзников, обласканных и привечаемых, на верность и отвагу которых мог положиться: остготов, герулов, гепидов, ругиев. Но это не всё, ибо Аттила обхождением и подарками сумел привлечь на свою сторону многих римлян и греков, какие становились советниками и инструкторами. Наконец, он имел столь острый и проницательный ум, которому могли позавидовать искушённые в интриганстве фавориты императора.

Аттила приветил старого друга и побратима Аэция и помог ему вернуть власть, дав в помощь отряд гуннов в тысячу человек — ничтожное войско, раздутое страхом римлян до неисчислимых орд. Но это было лишь начало. Убедившись, что тысяча гуннов сумела вернуть власть опальному вельможе, Аттила призадумался.

— Однако они слабы, — сказал император Степи самому себе. — А это значит, что мы сильны. А это значит…

Первый удар Аттила решил нанести на Востоке, где правил ещё один бездарный и слабовольный император — Феодосий, вернее его сестра и жена. К тому подбивал Аэций, полагавший, что ослабление Востока пойдёт на пользу Западу. Аэций, намеревавшийся использовать уродливых варваров как покорных слуг для упрочения своей власти, и не подозревал, что в поисках новых смут он обретает хозяев, ибо гунны были истинными властителями Степи, готовыми и мечтающими сокрушить империю, могуществом кичащуюся перед соседями.

В 1194 году от основания Города[9K32] орды варваров оставили становища в Паннонии и двумя всё сокрушающими на своём пути потоками хлынули в Азию и в балканские провинции. Одна орда разграбила Сирию, вторая, под предводительством самого Аттилы предала страшному разорению Фракию, Македонию и Иллирию. Феодосий послал против гуннов три войска, но все они были с лёгкостью разбиты.

Победоносное шествие замерло лишь у стен Константинополя. Трясущийся от страха Феодосий молил о мире. Аттила дал его, потребовав взамен плодородные земли к югу от Дуная и огромную дань.

— Я возьму золото, — сказал он.

Феодосию не оставалось ничего иного, как согласиться. Ромеи не могли устоять перед свистящими стрелами варваров, а там, где и могли, в дело шли длинные германские клинки. Аттила получил своё золото и земли. Гунны отступили, но ни у кого не возникало сомнений, что они вернутся.

— Хорошо бы избавиться от этого уродливого дикаря! — решили сестра и жена Феодосия, а сам император незамедлительно согласился с ними.

— Да-да, избавиться! — пробормотал он. — Но как?

Ромеи уже и в то время предпочитали грубой силе искусную интригу, а закованным в сталь полкам — яд и кинжал. Ромеи попытались подкупить Эдекона, варвара-скирра, приближенного к Аттиле. Эдекон был в числе послов Аттилы, и на обратном пути, следуя через усеянную людскими костьми Фракию, императорские послы Максимин и Приск сделали варвару вполне конкретное предложение. Тот сказал, что согласен.

Весьма довольные собой, римские послы прибыли в резиденцию императора Степи. Жизнь варваров показалась любопытной послам. Она привлекала своей естественностью и безыскусственностью, отсутствием лицемерия и фальшивой позолоты, что была присуща прогнившему римскому миру. Хоть вожди варваров ели с золотых блюд и пили из золотых чаш, но это было римское золото, свидетельство доблести гуннов. Сам же Аттила ел с простой посуды самую простую пищу и пил из глиняной чаши то ли брагу, то ли кумыс, в чём неискушённые в варварской пище римляне не разобрались. Он показался послам на редкость уродливым, превосходя в том даже своих не отличавшихся изысканной красотой собратьев — «По внешнему виду низкорослый, с широкой грудью, с крупной головой и маленькими глазами, с редкой бородой, тронутой сединою, с приплюснутым носом, с отвратительным цветом кожи…»[9K33].

Потом Аттила беседовал с послами и прямо обвинил их в покушении на его жизни. Послы отрицали, а Аттила обвинял. Перепуганные ромеи уже готовы были проститься с жизнью, но тут варвар сменил гнев на милость.

— Никогда ни меч, ни яд не достигнут меня. Я бессмертен, и лишить жизни меня может лишь бог. Мой бог! Ибо я бич божий! Я вернусь и отомщу за коварство! И там, где ступит мой конь, никогда не будет расти трава! — Тут гунн улыбнулся, отчего лицо его сделалось ещё более уродливым и страшным. — Скажу по секрету, у меня есть две мечты, две великие мечты.

— Какие же? — спросил дрогнувшим голосом Миксимин, уловивший в голосе Аттилы нечто зловещее.

— Сначала я сокрушу империю, воздвигнутую римлянами — не разорю, не ограблю, как это сделали вандалы или готы, а именно сокрушу. Мир должен знать только мою империю — империю гуннов. Ну а потом я разнесу по камушку все ваши дома. Не будет больше ни городов, ни мелких селений. Мир должен стать Степью. Весь мир! Всё! Ибо в Степи — начало всему. В Степи рождается всё живое. Степь — это Солнце, Стихия, Свобода. Степь — это Смерч, играющий солнечными облаками. Некогда человек отрёкся от Степи, предпочтя свободе рабство. Я хочу вернуть ему утраченную свободу. Я сделаю вас свободными! Ждите!

С тем Аттила и отпустил послов, отбывших восвояси с великим чувством облегчения и в полной уверенности, что не пройдёт и года, как дикие орды вернутся к стенам Константинополя.

Но Восточный Рим мало интересовал Аттилу, и невозможно сказать: почему. Быть может, его, человека весьма образованного, манила тысячелетняя слава Вечного города. Быть может, Рим в глазах Аттилы являлся олицетворением империи, какую тот мыслил сокрушить. Быть может, здесь играли роль иные соображения. Этого мы никогда не узнаем. Лично мне кажется, что Аттиле просто хотелось померяться силой со своим побратимом Аэцием, достигшим высот власти в могущественнейшей из империй. Аттиле хотелось сокрушить именно эту империю, подтвердить своё право зваться Бичом Божьим, ниспровергателем империй, доказать, что варвар дикий сильней варвара цивилизованного. И потому Аттила обратил свой взор на Рим.

Ему не пришлось искать предлога. Защиты гуннов запросили вандалы, против которых собирали экспедицию римляне. Вандалы признали себя слугами Аттилы, и этого было вполне достаточно. Защиты гуннов запросили и франки, страдавшие от нападений Аэция. Наконец, под покровительство повелителя гуннов отдалась сестра Валентиниана принцесса Гонория, вздорная девица, за распущенность сосланная под надзор в Константинополь. Похотливая дура предложила императору Степи руку и сердце. Аттиле не было никакого дела до перезрелой принцессы, но повод был просто великолепен.

— Великолепен! — решил Аттила

В Рим было отправлено гуннское посольство, потребовавшее руки принцессы для своего господина. Аэций попытался отделаться своим обычным трюком — полуобещанием, к каким прибегал нередко, но на этот раз Аттила не внял голым доводам.

— Нам, видевшим стены Константинополя, настало время повидать и стены Рима! — объявил он своим воинам и многочисленным союзникам, после чего грозно пообещал: — Там, где ступит нога моего коня, не будет расти трава! Этот мир станет Степью!

Гунны и союзники ответили на эти слова воинственным кличем.

В год 1203-й от основания Города[9K34] бесчисленные орды варваров вторглись в Южную Германию, а потом и в Галлию. Говорят, Аттила вёл с собой полмиллиона воинов. Наверно, число их было несколько меньшим, но, в любом случае, полчища степняков превосходили все неприятельские армии, когда-либо виденные римлянами. Рядом с ордой гуннов всепоглощающими потоками текли орды гепидов, алан, остготов, ругиев, герулов, вбирая в себя народы, недовольные владычеством Рима.

Римское правительство впало в панику, но, к счастью, у Рима был Аэций, этот авантюрист с замашками благородного рыцаря и кондотьера одновременно. Аэций имел под своим началом ничтожное число воинов, и потому он принялся спешно вербовать союзников из варваров, что уже успели прорасти метастазами в пухлом теле Римского государства. Под знамёна Аэция собрались бургунды и франки, саксы и бреоны, бежавшие от гуннов сарматы и рипуарии. Но самым ценным приобретением стали могущественные и воинственные вестготы, жаждавшие отплатить гуннам за то унижение, что было причинено их дедам и прадедам.

— Вот теперь посмотрим, кто сильнее, приятель! — бодро воскликнул Аэций.

Если Аттила вёл армию, равной какой никогда ещё не видел Рим, то Аэцию удалось собрать войско, подобного которому Рим уже давно не имел. С таким войском можно было сразиться хоть с кем — хоть с дьяволом, хоть с полчищами варваров, хоть с самим Аттилой. Аэций, муж, приятный лицом и ладный телом, велел играть поход. Защитники Рима устремились в Галлию, к Орлеану, который осаждал Аттила. Защитники Рима, среди которых можно было насчитать едва ли с тысячу коренных римлян. Варвары шли против варваров. Одни жаждали сокрушить величайшую из империй, другие намеревались сохранить её для себя. И все жаждали крови.

Аттила был уверен в своих воинах, но слегка опасался Аэция. Тому вот уже на протяжении многих лет приходилось иметь дело с сильными соперниками, и Аэций был искушён в ратном искусстве. Аттила же не был великим стратегом, полагаясь боле не на тактические увертки, а на доблесть воинов да ещё на тот ужас, что наводило его имя. Потому Аттила отступил от города, чтобы не быть окружённым или не попасть под нежданный удар. Он отвёл своих воинов на громадную долину, известную, как Каталаунские поля[9K35], и расположился на ней, выказывая готовность дать бой. Равнина была обширна и почти не имела ни холмов, ни оврагов — идеальное место для манёвров быстрой конницы гуннов.

Аэций принял вызов. Его готы, возглавляемые юным Торисмундом, бросились на единственный хоть сколько-то возвышающийся над равниной холм, желая сделать его центром позиции. Аттила бросил навстречу гуннов. Две орды с воем сшиблись, и готы, более могучие сложением, более яростные и жаждущие мести, отбросили своих противников.

Это могло встревожить, но император Степи остался спокоен.

— Это не наш бой, — сказал он, обращаясь к взволнованным неудачей князьям. — Гот силен мечом и в прямой стычке, гунн же полагается на лук и манёвр. Пусть готы бьются с готами, гепиды и прочие германцы примут на себя удар германских варваров Аэция, а мы сомнём центр. Там, думаю, будут аланы, которых мы били не раз. Но, помните, это будет кровавая битва, и горе тому, кто, струсив, обратится в бегство. Я сам брошу первый дротик, и каждый, кто не последует моему примеру, обречёт себя на верную смерть!

Аттила сдержал слово и броском дротика начал битву. Она развивалась по его сценарию, ибо предводитель гуннов всё рассчитал точно. Как он и предполагал, у врагов были сильные фланги, но слабый центр. Здесь Аэций расположил пехоту из галлов, италиков и прочих неумелых в сраженье народов, а также робких пред гуннами и склонных к измене алан Сангибана. Визжащие орды Аттилы смяли вражеский центр в мгновение ока. Аланы, это могучие, закованные в броню витязи постыдно бежали, даже не вступив в бой. Гунны разрезали вражеский строй ещё до вступления в бой флангов. Они готовы были начать обход, но им мешал холм, занятый горсткой вестготов во главе с Торисмундом.

Покуда орды Аттилы осыпали тучами стрел этот последний бастион, в бой вступили крылья. Остготы сошлись с вестготами, и в первом же столкновения пал замертво престарелый король Теодорих, сражённый неприятельским дротиком. Смерть короля могла бы повергнуть вестготов в панику, но вместо того она привела их в ярость. Вестготы начали теснить своих восточных собратьев, а Аэций успешно действовал на левом фланге. Здесь против него сражались те племена, что недолюбливали гуннов, как своих поработителей. Потому все эти гепиды и прочие германцы не слишком усердствовали. Напрасно Ардарих, король гепидов, ближайший к Аттиле из варварских вождей, пытался организовать бой. Теснимые регулярной пехотой и тяжёлой конницей, германцы начали отступать, и Аттила был вынужден ослабить натиск в центре, перебросив часть сил на своё правое крыло. Данным обстоятельством воспользовался Торисмунд, яростной атакой опрокинувший ослабленные потерями и переводом части сил ряды хуннов. Отважный принц прорвался до самого гуннского лагеря, где был отброшен резервом. Но тут не выдержали остготы, покатившиеся назад.

Это была страшная битва — «лютая, переменная, зверская, упорная»[9K36]. Поле было завалено мириадами тел. Небольшая речушка под холмом напиталась кровью, какую жадно глотали истомлённые люди. Многие, израненные, глотали собственную кровь. Как уверяют дотошные историки, на Каталаунских полях сошлись без малого двести тысяч человек, и добрая половина их осталась здесь навсегда.

Наступила ночь. Она не прервала сражения, отдельные стычки продолжались и в темноте. Отряды действовали поодиночке, на свой страх и риск, то осыпая стрелами различимую лишь на слух массу всадников, то врубаясь в чей-то строй, не разбирая, свой он иль вражеский. В этой неразберихе едва не пал Аэций, обстрелянный гуннами и чудом сумевший доскакать до вестготов, укрывшихся на ночь за валом из щитов. Аэций не был уверен, что победил.

Аттила же не был уверен, что проиграл. Хотя повелитель хуннов и приказал сложить на всякий случай в кучу конскую сбрую и прочий хлам, который в случае неизбежного пленения надлежало превратить в костёр, в коем нашёл бы почётную смерть император Степи, но в отчаяние он не впал. Он потерял много воинов, но далеко не всё ещё было ясно.

С рассветом обнаружилось, что гунны всё же потерпели поражение. Их полки были обескровлены, а многие союзники бежали с поля сражения. Теперь в любой момент можно было ожидать приступа на лагерь.

Но приступа не последовало. Аэций также лишился слишком многих бойцов, а кроме того ему было не с руки добивать врагов. Ему вовсе не хотелось, чтобы на смену гуннам пришли вестготы, донельзя гордые своей доблестью. Потому Аэций тайно связался со старым приятелем и сообщил, что тот может спокойно отступить. Выслушав посланца, Аттила усмехнулся.

— Я очень хорошо понимаю тебя, друг Аэций, но, смотри, не пришлось бы тебе пожалеть! Я не из тех, кто прощает обиды! Там, где ступит нога моего коня, не будет расти трава! Этот мир станет Степью!

Впрочем, от предложения Аттила благоразумно не отказался. Гунны поспешно снялись и ушли с заваленного грудами тел поля битвы.

Они ушли, но через год вернулись, ибо империя никак не желала признать верховенство Степи, не желала сама обращаться Степью. В долину По вторглись орды ещё более грозные, чем в предыдущем году. Когда путь гуннам преградили стены Аквилеи, варвары взяли город и стёрли его с лица земли.

— Долой Стену, да здравствует Степь!

Та же печальная участь постигла Патавий, Верону, Бергамо и Виченцу. Медиолан и Павия капитулировали без боя и были пощажены, отделавшись лишь грабежом. Покуда пощажены…

Силы Аэция были ничтожны, и он тщетно пытался удержать основные дороги, ведущие на Рим, который уже замер в ужасе. Город послал навстречу Божьему Бичу делегацию во главе с папой Львом.

Позднее папа утверждал, что его грозный облик и слова повергли в замешательство уродливого варвара, и тот молил позволить ему уйти из Италии. На деле всё было проще. Рим, а вместе с ним и Италия были обречены, если бы не несколько обстоятельств, воспрепятствовавших поглощению Стены Степью. Историки подробно разобрали их. Во-первых, отнюдь не бездействовал Аэций и его деятельные помощники, тревожившие гуннов дерзкими нападениями. Во-вторых, в это самое время гунны потерпели поражение в Иллирии от ромеев. Кроме того, в Италии был неурожай, и если в предыдущем году, Аттиле удалось без особых хлопот прокормить в Галлии свои бесчисленные орды, то в Италии гуннам грозил голод. Их бесчисленность грозила обернуться поражением безо всякой битвы, и, взяв Рим, Аттила рисковал остаться без армии, какая перемёрла б от голода пред лицом подступающих с севера вестготов. Потому-то Аттила принял предложенное ему Львом золото и ушёл восвояси, даровав первосвященнику славу героя и чудотворца.

— Я ещё вернусь, если не выдадите принцессу Гонорию! — пообещал Аттила. — Вернусь…

Император Степи выполнял все свои обещания. Невыполненным осталось лишь одно — вернуться.

Наверно, Аттила мечтал умереть своей смертью, хотя и не страшился погибели на поле брани. Наверно…

Но он не искал смерти. Смерть сама нашла его.

Мы так и не знаем достоверно, как это случилось, но легенда передаёт, что грозный император Степи пал от руки юной жены Ильдеки, красавицы, захваченной в одном из покорённых гуннами племён. Но, верно, это всего лишь романтическая легенда, что так любимы во все времена, а на деле Аттила скончался от внезапного кровотечения, ибо был уже не молод и склонен к излишествам[9K37].

Император Степи был похоронен гуннами с невиданными почестями. Его тело заключили в три гроба: золотой, серебряный и железный и зарыли в глубокой могиле, все следы которой стёрли с лика земли, чтобы предотвратить поругание.

Гунны были народом, непостижимым для европейца. Едва оплакав своего повелителя, они тут же отметили его смерть весёлым пирком, а наутро и вовсе забыли о нём. Пожалуй, куда больше печалился об Аттиле Аэций, кровный брат и соперник. Аэцию было грустно. Он опасался, что без Аттилы ему будет скучно…

Четыре года… Судьба отвела четыре года. Четыре года Аэцию, четыре года гуннам…

Аэций, не без основания считавший себя спасителем государства, вознёсся ещё выше. Он сосватал сына за императорскую дочь и не свергал незадачливого Валентиниана лишь по той причине, что зваться Аэцием было почётней, чем императором. Аэций вёл себя подчёркнуто пренебрежительно по отношению к императору, он даже не брал с собой стражу, отправляясь во дворец, словно желая сказать: на что-то способно это ничтожество! Он просчитался. Валентиниан был ничтожеством, более полным, чем то представлялось Аэцию. Однажды он улучил минуту и вонзил в спину Аэция меч, какой до этого никогда не обагрялся кровью. Величайший из воинов пал от руки величайшего ничтожества и труса.

Кажется, Валентиниан был горд этой победой, даже не сознавая, какую ужасную ошибку совершил, умертвив единственного защитника. Он даже полюбопытствовал у своего приближенного Максима:

— Каково?!

Тот был честен и ответил:

— Убив Аэция, вы, ваше величество, добровольно отсекли себе левой рукой руку правую!

Вскоре после этого Максим подговорил двух телохранителей императора, в прошлом гвардейцев Аэция, умертвить Валентиниана, что те и исполнили…

Как нередко бывает, империя, созданная гением деспота, рухнула после его смерти. Крепость державы гуннов основывалась лишь на личном авторитете Аттилы — храбрости, мудрости, решительности, благородстве, что признавались и друзьями, и врагами. Сыновьям Аттилы было далеко до их отца, и предводители союзных племён не намеревались терпеть их верховенство. Ведь это не Иллак водил их в победоносные походы, не Денгизих даровал им богатую добычу, не Ирнак был милостив, словно к лучшим друзьям. Сыновья были вздорны и неразумны, в их сердце не было ни мудрости, ни благородства. Сразу же после смерти отца они начали борьбу за его трон и попытались разделить подвластные племена по жребию, словно то были не союзники, а бессловесные рабы.

Глядя на это безобразие, союзники восстали. Первым извлёк меч король Ардарих, отважно сражавшийся в памятной битве на Каталаунских полях. Он поднял войну против гуннов и разгромил их, умертвив Иллака, наследника Аттилы. Вскоре после этого гепиды вытеснили гуннов из Дакии, а остготы — из Паннонии. Денгизих какое-то время держался к северу от Дуная, но был разбит германскими племенами и пал в одном из сражений. Младший из сыновей Императора Ирнак увёл остатки племени на восток, к Уралу, где гунны были поглощены аварами. Великий народ гуннов бесследно растворился в просторах великой Степи. Гунны исчезли столь же стремительно, как и появились. Столь же бесследно. Остались лишь память об уродливых всадниках и предания об Атли — могучем короле, герое многих легенд.

И в тот же миг окончательно исчез и другой великий народ — хунны, что были поглощены Великой Степью и Великой Стеной. От их не осталось ничего, ни памяти — лишь сухие строки китайской хроники.

Два народа, два императора, две судьбы, две мечты…

Народы исчезли, императоры обрели упокоение, и могила их заросла ковылем, судьбы стали историей. А вот мечты…

Великий шаньюй Модэ мечтал создать великую империю и возвыситься над Стеной.

Ни одной мечте императора свистящих стрел не суждено было сбыться, ибо возвышение обернулось крахом, а империя рассыпалась прежде, чем была достроена…

Великий царь Аттила мечтал сокрушить великую империю и возвыситься над Стеной. Аттила был более счастлив.

Спустя четверть века после смерти Аттилы одна его мечта была осуществлена: варвары сокрушили империю…

Но второй мечте императора свистящих стрел не суждено было сбыться: Степь не сумела восторжествовать над Стеною. Пока не сумела…

Мечты…

Отражение-18 (год 79.11.546 от смерти условной бабочки)

Код Хранителя — Zet-194

Перекос событий замедлен. Варвары проводят весь год в Иллирии. Ни одна, ни другая сторона не предпринимают активных действий, готовясь к решительному столкновению. Варвары заняты подавлением многочисленных восстаний против Чёрного Императора на всём протяжении империи. Римляне призывают на помощь богов и доставляют из Азии метеорит, почитаемый как Матерь богов.

Перспектива: Похоже, ничто неспособно предотвратить самого грандиозного столкновения, какое только знала доселе история.

Отмечены искажённые конфликты в Причерноморье и северокитайских степях. Китайский наместник Сян Лян готов восстать с оружием против Чёрного Императора Аландра.

Перспектива: восстания и смуты внутри империи Аландра серьёзно ослабляют силы армии Солнца. Вот только насколько серьёзно?

Рим утрачивает свою лучшую конницу: нумидийцы всем скопом перебегают на сторону Чёрного Императора.

Перспектива: Для Рима это может иметь самые серьёзные последствия. Если только нумидийцы не предпримут обратного хода, вероятность чего, зная их непостоянство, невозможно исключить.

Отчётливо зафиксировано появление неких созданий, могуществом своим многократно превосходящих обычных людей. Удалось определить имена троих подобных существ, являющихся людьми лишь в некоторой степени: Шеллаур, Оролон, Стер Клин. Похоже, они намерены действовать против того, кого именует Аландром и Чёрным Императором. Оролон даже попытался убить Аландра, но потерпел неудачу.

Перспектива:?

Удалось подтвердить главенствующую роль женщины, именуемой одними Ледой, другими — Таллой. Больше нет сомнений, что она — виновница перекоса реального течения событий.

Перспектива: Намерен принять самые решительные меры.

Резюме Хранителя (код — Zet-194):

Перекос реального течения событий по-прежнему близок к пределам критического. Совет дал санкцию на вмешательство в события. Намерен исполнить её незамедлительно.