Игру завели

Мимира дети,

конец возвещён

рогом Гьяллархорн;

Хеймдалль трубит,

поднял он рог,

с черепом Мимира

Один беседует.

Прорицание вёльвы, 46

Слово вёльвы

Внимайте мне все

священные роды,

великие с малыми

Хеймдалля дети!

В предыдущей главе о нашем четвёртом герое мы узнали о том, как гигантский Волк Фенрир был посещён могучим Хеймдаллем, сознавшимся в ненависти к Локи. В ответ Волк сказал гостю, что это любовь и рассказал причудливую историю о любви и ненависти. Но Хеймдалль ушёл, не дослушав.

Сим кончается слово вёльвы.

Говорят, в Среднеземье пришли холода. Об этом мне поведала вчера глупышка Идунн, вернувшаяся из Ётунхейма. Вообще-то, холода в Среднеземье — не редкость, но эти слишком ранние и сильные. Замерзали на лету птицы, а струя воды, текущая со скалы, превращалась в сосульку, так и не достигнув земли.

Странно всё это. Впрочем, нашего мира холода не коснулись. Над моей головой по-прежнему ярко светило солнце, зеленели кусты и трава, в густых кронах деревьев заливались беспечные птахи. Все, как обычно. Мир казался неизменным, хотя я знал, что это не так. В Солнечный мир пришли перемены, начавшие ломать его облик. Всё началось со смерти солнечного бога Бальдра, о чём я уже поминал. Его нечаянно сразил прутом омелы Слепец Хёд, какой был тут же умерщвлён обезумевшей от горя Хлин. Следующей жертвой стал Локи Злоумный, то ли убитый, то ли пленённый Одноглазым. Ещё по слухам умер Нарви, сын Злоумного, сражённый Тором. Сразу четыре Сына Солнца! Огромная утрата для Семьи! К сему следует прибавить вражду, что вспыхнула на похоронах Бальдра между Детьми Солнца и их извечными соперниками Детьми Луны и Детьми Камня. До открытой войны дело ещё не дошло, но по слухам армии ётунов и цвергов уже разбили лагеря у Солнечного моста, поджидая спешащую им на подмогу рать Хель. А тут ещё известие о готовящемся вторжении Детей Огня. Если все это и впрямь случится, Семью ждёт самая ужасная война за всю историю существования миров. И счастлив будет тот, кому удастся пережить эту войну!

Пусть будет счастлив. Я сладко зеваю. Раздор между Семьями мало тревожит меня по той простой причине, что меня он никоим образом не коснётся. Может рухнуть Солнце, может даже взойти на небо Луна — ничто не изменится в судьбе Волка, обречённого вечно сидеть на цепи. Ничто! Разве что сменится хозяин… Но это не столь важно. Рва-у-у! Мне всегда перепадёт законная кость и кувшин воды, а то и доброго пива.

Что-то сегодня нет гостей. Верно, все заняты приготовлениями к погибельной бойне, ну а кое-кому уже никогда не суждено стать гостем Волка. Грустно! Как же хлещет ветер! Сегодня он разыгрался не на шутку. Я ощущаю его удары даже через толстую шкуру. И Солнце сегодня какое-то яростное, не жёлтое, а скорей алое, словно на закате, а ведь едва перевалило за полдень. Чу! Мой слух различает неясные звуки. Приподняв голову, я вглядываюсь вдаль. Там, на самой линии лежащих на горизонте холмов движутся какие-то люди. Их довольно много — три или четыре группы по несколько сот крохотных, едва различимых точек, издали схожих со спешащими муравьями. Люди проходят по гребню холма и исчезают из поля моего зрения. Где-то в той стороне лежат пути из Муспелль. Неужели Одноглазый двинул полки навстречу Огненной рати? Вот будет потеха! Хоть бы взглянуть одним глазком.

С неба падает что-то гигантское и чёрное. Гигантское потому, что оказывается на самом моем носу. Муха! Ошалевшая от жары и избытка чувств муха. Не слишком вкусное угощение, но дерзость должна быть наказана. Аз воздам! Я резко дёргаю башкой и смыкаю челюсти. Муха, отчаянно жужжа, отправляется прямиком в моё бездонное брюхо. Это маленькое и совершенно незначительное происшествие неожиданно улучшает моё настроение. Я кладу голову на лапы и начинаю насвистывать весёлый мотивчик. Неслышными каплями утекает время. Грозно гудит срывающийся с горных вершин ветер, палит солнце. Вот, к слову, и все. Но мне достаточно. Поверьте, не так уж много требуется тому, кто привык довольствоваться малым. Поверьте, не так уж много требуется тому, кто научился наслаждаться одиночеством. Совсем немногое…

За всеми этими разглагольствованиями о смерти и жизни, бегстве и песчаных дюнах я как-то забыл поведать тебе, мой друг, о главном, что составляет большую часть моей жизни — об одиночестве. Ибо, что может быть важнее для вырванного из мира и заточенного на вершине горы?

Я спросил и сам вдруг задумался. Что? Да, пожалуй, и впрямь ничего. Одиночество — первая и главная часть моего бытия. Одиночество — моя единственная отрада. И потому последний мой вой будет посвящён одиночеству.

Одиночество — странная и простая вещь. Одиночество — вещь, способная испугать робкую душу. Одиночество — чувство, питающее силой душу отважную. Ведь лишь отважный может быть одиноким, и лишь одиночество дарует силу быть. Сладкое слово быть… Оно мне ближе, нежели был или будет. Не люблю вспоминать прошлое, ненавижу думать о будущем, не переношу сослагательное наклонение, питающее несбывшимися или несбыточными надеждами. Право быть имеет лишь настоящее, реально существующее. Всё прочее — миф, иллюзия, сладкий обман. Ничего не было и ничего не будет. Значение имеет лишь то, что есть — таково слово одинокого.

Рва-у! Тебя пугает одинокий? Тебя пугает одиночество? Напрасно. Ты боишься того, чего не изведал. Ты боишься того, о чём втайне мечтаешь. Попробуй, и тебе понравится. Как нравится это мне.

Да, мне нравится быть одиноким. Одиночество питает сердце отвагой и мудростью. Одинокий силен. Одинокий мудр и спокоен. Одинокий сродни дальнему, и в этом его величие. Присутствие ближнего разрушает одиночество и делает слабым.

Как сладостно ты, одиночество, неразгаданная покуда истина. Ты многолико и прекрасно, словно робкий цветок, пробившийся из-под горного снега. Один, хрупкий и ломкий, в хладном безмолвии.

Ещё ты походить на серого кота, сидящего на берегу моря. Ты наслаждаешься солёным ветром и яростной игрой флиртующих с тобою волн. Ты смотришь в безбрежную даль, где, быть может, блеснёт зелёный луч иль заалеют вдруг паруса брига, готового разделить твоё одиночество, оставив при том одиноким.

Или нет! Не надо моря, лишь песок, море песка. И одиночество — огненный конь, несущийся через ночную пустыню. Он пылает солнечным светом, а копыта его бросают во все стороны брызги мгновений, пропитанных сладостным чувством общения с собою. На такого коня взгромоздится, когда придёт час, всадник Апокалипсиса, самый ужасный из всех, вооружённый серебряной косой. Он одинок и с беспощадной усмешкой будет срезать всех, отрёкшихся от одиночества. Ибо Апокалипсис назначен суетной толпе, коей покажется огненной болью, одиноким он предстанет дуновением ветерка.

О одиночество, змея, встречающая зиму! Ты таишься под камнем в предвкушении холодов, что покроют льдистым панцирем суету, посеянную солнечным летом. Ты грезишь об очищении леса, ты вожделеешь мига, когда дом твой будет избавлен от грязи, порождённой танцующим хороводом жизни. О, как жаждешь ты наступления великого года, чей срок ты не можешь приблизить.

О одиночество, ты взвиваешься из подземелия вверх и вот ты уже капля, летящая с полночного неба. Ты таишься в туче, пожравшей звезды и месяц, ты сбираешь силы для того, чтоб устремиться вниз и объявить о своём одиночестве.

А падая, ты обращаешься в ночного зверя. Одиночество — зверь, воющий на луну. Ты поднимаешь клыкастую пасть и исторгаешь тоскующий вопль, рыдая по утраченному небу и блёсткам звёзд, далёких и непостижимых. Ты вспоминаешь времена, когда был Странником, сеющим звезды.

О одиночество, вечный странник, бродящий по млечной тропе! Ты берёшь в руку лукошко, полное лунного света и разбрасываешь во все стороны бледные искры, какие, питаемы тьмой, обращаются в чарующие цветы звёзд — чёрных, оранжевых и зелёных. Ты сажаешь цветы, грезя лишь об одном-единственном, оставленном на крошечной планете.

Маленький принц, лелеющий прекрасную розу, ты — одиночество, отправившееся в странствие по миру в поисках самое себя. Ты бежал от одиночества, но пришёл к нему. Ибо невозможно уйти от одиночества тому, кто рождён быть один — один со своею розой. Ты видел множество планет и говорил с лётчиком, одиноким, подобно льву, забравшемуся в пустыне. Он-то и записал твои горькие слова об одиночестве. А спустя годы он исчез, похищенный то ли пустыней, то ли звёздами. И, исчезая, он был одинок.

Как был одинок Цезарь в день мартовских ид. Он, окружённый толпою, рукоплещущей, боготворящей и ненавидящей. Он, восхваляемый, боготворимый и ненавидимый! Он шёл в сенат в окружении многих друзей, но был одинок, ибо друзьям было назначено в последний миг покинуть его, а многим обратиться во врагов, ибо враги, как никто другой, способны подчеркнуть одиночество. И отсутствие врагов делает человека куда более одиноким, нежели отсутствие друзей. Великий и одинокий, ты вошёл в сенат, чтобы поймать последнюю усмешку одиночества, ломко отразившуюся в лезвии занесённого для удара меча. А потом ты упал, и одиночество исчезло, плавно растворившись в небытии. Мне до сих пор жаль, что ты упал, хотя это лишь будет.

О одиночество, взвивающееся над морем! Ты сродни альбатросу, срывающему тёмные шапки волн. Ты несёшься вперёд, не видя ни берегов, ни поглощённого солёною влагой неба. Ты поешь громкую песнь, и крик твой теряется в ликующем грохоте волн. И настаёт миг, когда ты бросаешься вниз и исчезаешь в пучине, чтобы рифом рванутся к небу.

О одиночество, ты риф, вознёсшийся из морской пучины. В своём великом уединении пучины ты жаждешь солнца, великого и одинокого, как и ты. И ты поднимаешься на ноги. Ты делаешь это медленно, с великим трудом, с хрустом ломая суставы поросших кораллами кряжей. Ты поднимаешься сначала на четвереньки, потом разбрызгиваешь чёрную воду, отвешивая земной поклон породившему тебя дну, и, наконец, расправляешь плечи, чтобы чрез миг с ликующим воплем выбросить над водою острый шишак шелома, какой пронижет несущийся по ласковой глади корабль. И ты расхохочешься, одиночество, наблюдая за тем, как с воплем бросаются в воду крысы и берущие с них пример люди. Ибо и людям и крысам свойственно бояться одиночества, могучего и непредсказуемого, словно хохочущий створками раковин риф.

А потом ты увидишь множество крыс и ощутишь себя крохотной мышью, белою мышкой, семенящей по выжженному, заполненному крысиными полчищами полю. Эти полчища сбираются в великий поход. Они вздымают звёздные и полосатые стяги, они ликующе воют: будем как все! Они вовлекают в свои шеренги каждого, кто очутился в тот полдень на поле. И нужно быть отважной белой мышью, чтобы устоять против их яростного натиска. Главное быть отважной, ибо натиск тот яростен лишь с первого взгляда. Встретив отпор, он ослабевает, и тогда можно взять дудочку и повести поющих хвалебные гимны крыс к зловонному болоту, коему назначено стать местом их упокоения.

А за тем болотом будет лес, и ты, одиночество, обратишься в оленя, пробирающегося сквозь чёрные заросли. Ты будешь обдирать бока о грубую кору дерев и питаться мхом, покрывающим корни. Ты будешь спасаться бегством от воющих на луну и, настигнутый ими, драться за жизнь, пуская в ход рога и копыта. И ты непременно вырвешься, ибо великий в своём одиночестве всегда одержит верх над толпою, и достигнешь широкой реки, переплыть какую тебе окажется не под силу. И ничего невозможно поделать, ибо реки не любят одиноких. Одиночество — удел океанов и гор.

Кто бывал в горах и видел огонь, пылающий на вершине, тот знает, что это и есть одиночество, величайшее из одиночеств, видимое со всех сторон света. Оно пылает в ночи одинокой и гордой точкой, щедро брызжа потоками искр в ночное и оттого ещё более близкое небо. Оно пылает, указывая путь странникам, ищущим одиночества, и когда те извлекают из сумы заветную сурдинку, одиночество охотно пляшет под сию незатейливую мелодию. А к утру оно гаснет, ибо день — враг одиночества.

День взрывает одиночество светом, щедрым дождём исторгаемым Солнцем. День — время рождения воли, мчащейся на восьминогом коне. Воля эта летит по долинам и весям, пробираясь в каждую крохотную клеточку миров. Она множественна в своём одиночестве и одинока в своей безграничной множественности. Она пьёт сладчайшую сому, носит широкополую шляпу и крива на один глаз. Странно, скажешь ты, мой друг, видеть кривою волю. Что поделать, ведь и Аполлон явился в мир не без изъянов. Ведь и ему чья-то шкодливая прихоть вырвала руки, чтоб обратить их в крылья звезды.

О одиночество, ты — звезда, с распущенными крылами летящая к пределам Вселенной. Ты олицетворение сути одиночества, вдруг обратившегося в множественность, но всё же стремящегося сохранить свой изначальный смысл. О одиночество, взрывом расторгающее границы форм! Ты — та самая капля, спрессованная из непроявленных частиц, каждая из коих дала жизнь звезде. Ты — звезда, последняя из капель, стремящихся сохранить одиночество. Ты вырываешься из бесконечного хоровода звёзд и, расправив крыла, мчишься в ничто чёрных дыр. Лишь там, грезишь ты, можно обрести одиночество, лишь там можно раствориться в блаженном ничто. Ведь где-то там расположен дворец седовласого чудака, называющего себя Богом.

О, этот чудный дворец, где затаились корни вещей. Здесь по утрам можно встретить Дьявола, уставшего от одиночества. Он провозгласил себя гордым и одиноким, ради того восстав против Бога, покровительствующего убогим и нищим. Он вознёс себя над толпою ангелов, какие, невзирая на высокий чин свой, остались нищими и убогими. Он возжаждал величия, не придав значения тому, что придатком к любому величию непременно является одиночество. Он счёл себя сильным, чтобы снести одиночество. Но просчитался, ибо был всего лишь ангелом, одним из бесчисленной белокрылой толпы. Он не был чёрной каплей, одиноко висящей в грозовом облаке. Он пал на землю, но по воле Бога, в то время, как одинокий повинуется лишь собственной воле. Дьявол остался один, но не обрёл одиночества, он не нашел в себе силы сделаться одиноким. И потому он, крадучись, пробирается каждое утро во дворец Бога, насыщенный сладким запахом толпы и шелестом крыл.

Да, я позабыл о тебе, тиран! Ведь одиночество — удел твой. Кто может похвалиться столь великим одиночеством, что назначено тирану? Кто может похвалиться столь невольным одиночеством? Ты не хотел его, тиран, но получил, возжаждав власти. Ты позабыл, что одиночество — удел каждой власти. Ты позабыл, что властолюбец обречён рано или поздно вцепиться в свои жидкие власы с воплем: «О как я одинок!». Ты позабыл, что одинок настолько, что будешь прижигать свои волосы углём, лишь бы не подпустить к своему одиночеству цирюльника, что может оказаться человеком из толпы. Ты облачишься в панцирь и повесишь над головой меч, чьё острие будет держать конский волос, хрупкий и неверный, подобно избранному тобой одиночеству. Рано или поздно ты будешь сражён этим мечом, ибо в сердце твоём нет мужества, достойного одинокого, в груди твоей нет силы, чтоб уподобиться гордо рыкающему льву. И тогда ты бросишься в пустыню, дабы обрести одиночество там. Но не найдёшь его, ибо что может быть нелепей тирана, бегущего в пустыню. В пустыне не встретить заката власти, там она лишь зарождается.

А навстречу тебе выйдет пророк, направляющий стопы свои в город. Он, всласть напившийся одиночества, теперь возжаждал власти и толпы, чтобы властвовать над нею. Он убеждён, что его ждут масличные ветви и цветочные венки. Он убеждён, что по его стопам двинутся в путь толпы людей, ибо душа его одинока и огрузнена величием. Но пророк заблуждается. С каждым шагом по пути из пустыни одиночество, составлявшее силу его сердца, по каплям оставляет обитель и впитывается в песок, порождая змей, спешащих встретить зиму. И когда пророк въедет на осле в город, в сердце его не будет уже не величия, ни одиночества. И он будет восторженно встречен толпой, но не обретёт власти, ибо её достоин лишь тот, кто назначил ловить предсмертное отражение в блеске меча. И пророка встретят не масличные ветви и венки из дурманящих роз. Его ждёт освобождённый от ветвей ствол и терновый венец. И на его глазах один с усмешкой омоет руки, а другой сунет в кошель приснопамятные сребреники. И будет холм, прозванный Елеонской горой, и будет крест, сбитый из грубо отёсанных досок. И будет ликование толпы. И будет горестный вопль: «Авва Отче!» Не будет лишь одиночества. Не будет и силы…

Но будет холм. И будет воин, одиноко стоящий на груде изрубленных тел. Это — апофеоз одиночества. Это вершины, величественней какой нет. Это пик одиночества, выше какого быть и не может. Это гимн одиночеству, какой я уже пел. Это гимн одиночеству, какой я ещё спою. Это восторг великой души. Это предвестие Человека. Это…

Увы, мне не дали закончить.

— Браво! Браво! Браво! — Она явилась прямо из воздуха и теперь стояла передо мной, аплодируя розовыми ладошками. — Ты пропел чудную песнь. Я наслаждалась, слушая её.

Я хотел было спросить: кто ты, но не спросил, ибо в сей миг догадался, с кем имею дело. Куда больше меня занимало, откуда гостья взялась, но интересоваться этим было ещё нелепее. Не буду испытывать твоё терпение, мой друг, и поясню, в чём дело. Меня посетила незнакомка, какую я знал под именем Золотой Дамы. Прекрасное лицо её излучало свет, отчего и впрямь казалось золотым. Я не знал, зачем она явилась, но от неё исходила столь огромная сила, что я невольно оскалил клыки. Нет, я не испугался, мне некого бояться; я просто продемонстрировал на всякий случай свою силу.

— Ну-ну, не надо так злиться! — пожурила меня гостья.

— Я не злюсь, — возразил я.

— Вот и хорошо. Я не собираюсь дразнить тебя или причинить тебе боль. Я пришла просто посмотреть.

Я оскалил клыки — на этот раз в усмешке.

— Посмотрела?

— Хочешь сказать, что мне пора уходить? — ответила Золотая Дама вопросом на мой вопрос.

— Нет. Это было б невежливо с моей стороны.

— Правильно.

Гостья ступила на камень, а потом сошла вниз, прямо ко мне — под самую пасть. Нога её была на удивление лёгкой, казалось, что незнакомка не ступает по земле, а плывёт по воздуху. От гостьи исходил чудесный аромат, в каком не было примеси посторонних запахов. Так пахли её кожа и роскошные золотистые волосы. По вполне понятной причине я спокойно отношусь к привлекательным женщинам, но такая красота не оставила равнодушным даже меня. Я ощутил восторг, сравнимый с тем, какой испытываешь, внимая первому в жизни восходу солнца. Золотая Дама ощутила моё состояние. Она улыбнулась вновь и запустила изящные пальчики в густую щетину волос на волчьем загривке. Прикосновение это было невыносимо приятным, что я едва не заскулил от счастья. И не было даже намёка на мысль, чтобы тяпнуть эту бесцеремонную даму. И не потому, что от неё исходила гигантская сила. Не было — и всё! Я вдруг понял, что это и есть моя настоящая мать, и что я ужасно соскучился по ней. Я уткнулся кончиком носа в её плечо и тоненько завыл.

— Ну-ну! — засмеялась она. — Это действительно я. Но не надо бурных эмоций. Я тоже рада видеть тебя.

— Но почему ты не приходила раньше?

— Дела, — ответила Золотая Дама. — У меня было очень дел. Я и сейчас не без труда выкроила минутку, чтоб посмотреть на тебя.

Я мог бы обидеться на подобную речь, но вместо этого лизнул гостью в щеку. Она звонко засмеялась и, отстранившись, отёрла мокрый след ладошкой.

— Соскучился! — шепнула она. — Я тоже. Ведь я одинока так же, как и ты.

— Ты? — не поверил я. — Но ведь ты так прекрасна! Любой почтёт за счастье быть рядом с тобой!

Лицо гостьи стало серьёзным, почти грустным.

— Считаешь? — Я мотнул башкой, подтверждая свои слова. — Вот только вопрос: почту ли я за счастье, чтобы рядом со мной был любой.

— Ты можешь выбрать.

— Да. Если хочу. Но я не хочу. Ведь ты сам только что говорил, что одиночество сладко.

— Боюсь не всегда.

Рык мой был грустен, и Золотая Дама ласково провела ладонью по моей оскаленной пасти.

— Ты — лучшее из моих творений. Ты велик. А великий не может быть не одиноким. Он обречён на одиночество самым фактом своего величия. Ему просто нет равных. А быть по настоящему близки могут быть лишь равные люди. Вот и я ищу равного, но не могу найти его.

— Да, трудно найти столь сильного, чтоб он был равен тебе.

В моих словах не было ни капли лести, Золотая Дама правильно поняла их смысл.

— Я знаю многих сильных, но сила ещё далеко не все. Нужно уметь любить.

— Они не умеют любить?

— Умеют, — ответила гостья. — Но нужно ещё уметь и ненавидеть. Ненавидеть, любя. А вот этому научиться трудно, почти невозможно. Лишь обладающий этой способностью возносится над толпой. Все прочие умеют лишь любить и ненавидеть. Они любят и ненавидят, но не могут любить, ненавидя, и ненавидеть, любя. И потому они — толпа, не спасающая от одиночества. Великому сердцем не нужно бежать в пустыню, дабы подтвердить тем своё одиночество; он одинок даже в сплотившейся плечом толпе.

Мелодичный голос гостьи отливал грустью.

— Ты разочарована, — шепнул я, касаясь клыками её розового ушка. — Одиночество — свойство разочарованного человека.

Но Золотая Дама неожиданно не согласилась со мной.

— Нет, — прошептала она, и дыхание её было полно диковинных ароматов. — Я — странник, а одиночество — свойство очарованного странника. Лишь странник, идущий с горы в пустыню способен оценить всю сладость одиночества. Лишь он способен напитать сердце терпением и мужеством, обращаясь от размышления о суетной толпе к мыслям о себе, о человеке.

— Ты человек? — удивился я.

— Конечно? — Золотая Дама засмеялась, блеснув безупречной полоской зубов. — Кто же, по-твоему, я?

— Я почему-то считал, что ты — богиня!

— А боги, по-твоему, не люди? Чтобы быть богом, нужно ощущать себя человеком. И каждый человек, — гостья выдержала паузу, после чего подчеркнула, — настоящий человек — немножечко бог! И дело тут не в возможностях, а в силе сердца. Можно уметь низвергать горы и поворачивать течения рек, и не быть при этом ни богом, ни человеком. А можно не уметь всего этого, но быть богом.

— А ты?

— Я могу. И я человек! И потому я одинока. Я подвержена болезни, именуемой одиночеством — удел великих и умалишённых. Но не беспокойся, моя болезнь не заразна.

Я хрипло расхохотался.

— Я не боюсь. Я давно болею ей.

— Бедный пёсик!

Она произнесла эту фразу, какую я счёл бы уничижительной, прозвучи она из уст другого. Но ровные, чуть припухлые губки гостьи вытолкнули эти слова столь естественно, что я почувствовал слабость в сердце. Я внезапно и впрямь ощутил себя бедным пёсиком, жалким и неприкаянным. Мне стало до слёз жалко себя. Бедный пёсик!

Золотая Дама провела рукой по моей голове.

— Собственно, я пришла сюда не просто повидать тебя, но и поговорить. Миры катятся к гибели. Я знаю это, так как именно я сотворила их. Один, увлечённый ложной идеей, толкает их к гибели. Лишь ты можешь его остановить.

— Но как? Я бы давно проглотил его, но я не могу порвать цепь!

— И не нужно рвать. Если это случится, миры тут же рухнут. Выпей это.

Гостья извлекла из складок плаща небольшой стеклянный флакон и протянула его мне. Изящный сосуд был явно маловат для того, чтобы в нём хранили вино.

— Что это?

— Яд, — честно призналась она.

— Ты хочешь моей смерти? Ты, меня породившая?

— Так нужно. Иначе рухнут миры.

Я ощутил клокочущую ярость, почти ненависть. Как я любил эту прекрасную женщину, наконец, снизошедшую до свидания со мной, и как был готов возненавидеть её! В этот самый миг я осознал, что значит любить, ненавидя, и сердце моё наполнилось огненной силой, сравнений которой нет.

— Ты думаешь о мирах, намереваясь пожертвовать мной?! Ты, разорвавшая моё одиночество, желаешь ввергнуть меня в могильный камень?!

— Так нужно, — повторила Золотая Дама. — Чтобы победить, я должна удержать твой мир в неизменности. А это возможно лишь в том случае, если ты сойдёшь в страну теней.

— Но я не хочу! — Сама мысль о смерти показалась мне чудовищной. — Я не хочу!

— Ты должен, — сказала гостья, и васильковые глаза её наполнились солнечной влагой. — Великие должны умирать вовремя. Это свойство уходящего одиночества.

Отступив на пару шагов, я отмахнулся от её слов, словно от надоедливой мухи.

— Я не велик! Я не желаю быть великим!

— Но ты одинок. Ты сам знаешь, что одинок. А одиночество — свойство стремящегося к величию. Я не буду ни заставлять тебя, ни уговаривать. Просто подумай над моими словами и сделай свой выбор. Избрав жизнь, ты погубишь миры; если ж выберешь смерть, спасёшь их! Я оставляю тебе право выбора. Оно будет стоять здесь, на камне. И какое решение ты не примешь, знай, я люблю тебя!

С этими словами Золотая дама поставила флакончик на камушек у моей миски. Затем она улыбнулась мне, прощально махнула рукой и ушла. Не исчезла, а просто ушла…

Я с трудом перевёл дух. Дыхание моё с трудом прорывалось сквозь клыки и пересохшую глотку. Ничего себе свиданьице! Вот так запросто прийти в гости и предложить хозяину прикончить себя! Что она там несла об одиночестве и величии? Бред какой-то. Видите ли, где-то там, далеко, идёт битва, и исход её зависит от крошечного флакона с ядом. Но, простите, причём здесь я?! Почему меня должен заботить исход какой-то битвы, какая далеко?! Почему я должен собственною смертью спасать миры, насквозь прогнившие?! Почему меня должна заботить их судьба после того, как сошли в Хель Локи и Бальдр, Сыновья Солнца, к каким я относился лучше всего?! Не думаю, что красотка Хель радушно встретит меня, особенно после того, как узнает, что это я спас Солнечный мир, какой она ненавидит! И почему я должен отвергать саму возможность обрести свободу. Ведь старуха вёльва напророчила незадолго до смерти, что я обрету свободу пред тем, как рухнут миры. Вот тогда я и впрямь буду велик. И вовсе не надо для того быть одиноким. К черту одиночество. Я найду себе Волчицу, какая нарожает мне десяток крепких и зубастых Волчат. И я не хочу быть не одиноким, ни великим! Я просто хочу быть!

А одиночество… Как сказала эта красотка, призывая меня сойти в Хель. Уходящее одиночество? Красиво сказано — уходящее одиночество. Красиво сказано! ещё бы понять, что это значит. Одиночество приходит — это можно представить, но даже трудно вообразить, как оно может уйти. Разве что вместе с жизнью? Иль с обретением равного духом, также способного вознестись над толпой? Ощущение такого обретения пришло в моё сердце в тот миг, когда раздался смех Золотой Дамы. Но она ушла, оставив меня одного и вернув одиночество. Вот если б она осталась… Тогда я, возможно, и выпил бы содержимое хрустального сосуда, поднесённого к моей пасти изящной рукой. Ей надо было помедлить ещё пару мгновений. А может… Неужели? Неужели это и есть уходящее одиночество?

Я взвизгнул от восторга. В мозгу моем возникла неясно очерченная покуда мысль, этакая светящаяся заготовка, из какой можно было вытащить ключ от дверцы волнующей меня тайны. Взяв алмазный резец, я принялся строгать сверкающие стружки, мишурным блеском, скрывающие суть. Я уже почти закончил свой ключ, когда послышались шаги. Этот громовой стук разорвал паутину тишины, одиночество растаяло, так и не обратившись в уходящее.

Я поднял голову. Солнце почти уже село. На фоне его алого диска чернел гигантский силуэт гостя. Я не видел лица, сокрытого тенью, но широкополая шляпа и посох подсказали мне его имя.

— Одноглазый?

— Вовсе нет.

Один спустился вниз, выйдя из солнечного диска. Теперь я мог видеть его лицо, чтоб убедиться — Один имел оба глаза. Теперь он выглядел совершенно иначе. Передо мной стоял словно не Один, но, тем не менее, это был он.

— Чудно! — сказал я.

— Забрал долг. Мимир больше не нужен мне.

Я насторожился. С чего это Один так разоткровенничался. Он вообще был редким гостем в моей темнице. Я помнил лишь два случая со дня моего плена, когда он навещал меня.

— А я, похоже, нужен.

— ещё не знаю, Волк.

— Зачем же ты пришёл?

— Не знаю.

Один уселся на камень и с усмешкой посмотрел на меня. Лицо его прямо-таки лучилось довольством, мне даже показалось, что оно помолодело. А, быть может, причиной сему было хорошее настроение гостя. Он победил Локи, главного из своих противников и упрочил власть над Детьми Солнца, правда, настроив при этом против Семьи многих могущественных врагов. Но эта проблема, похоже, не слишком волновала Одина. Я ощутил раздражение. Двуглазый Один нравился мне ещё меньше прежнего.

— Если явился сюда ради праздного любопытства, тебе лучше уйти.

— Ты гонишь меня? — холодно поинтересовался Ярл Детей Солнца.

— Можешь считать так.

Один покачал головой, отчего сивая борода его разметалась по ветру.

— Я не уйду. Быть может, это последний мой вечер, и я хочу провести его здесь.

— Что ты имеешь в виду, говоря последний?

— Ты разве не слышал о войне с Детьми Луны, Камня и Хель? — поинтересовался гость.

— До меня дошли кое-какие слухи, — уклончиво ответил я. — Боишься проиграть?

— Нет. Мы сильнее всех их, пусть даже на подмогу врагам прибудет сам Ёрмунганд. Единственная угроза для нашего мира — Дети Огня.

— А они что, также намерены напасть на Асгард?

— Пока не знаю. Это зависит от тебя.

Я задумчиво ковырнул когтём меж клыками.

— Что значит: зависит от тебя?

— Лишь ты можешь распахнуть врата Муспелля и возвестить тем самым гибель миров.

Я издал рык, означающий хмыканье.

— Да что вы все, сговорились что ль! Она твердит, что всё зависит лишь от меня, потом заявляешься ты…

От меня не укрылось, что гость насторожился.

Кто она?

— Так, одна знакомая, — уклонился от прямого ответа я.

— Фея в чёрной вуали?

— Не знаю. Для тебя она может и Фея в чёрной вуали. Я зову её Золотой Дамой.

— Это она! — воскликнул Один. — Это наверняка она! Что она хотела?

Настал мой через немножечко покуражиться.

— Не твоё собачье дело, приятель.

Вопреки моим ожиданиям, гость не обиделся.

— Ну ладно, Волк, не крути. Сейчас не слишком подходящий момент для пикировки. Мне нужно знать, кто она.

— А какое мне дело до того, что тебе нужно!

Один кивнул, соглашаясь с моими словами.

— Давай договоримся так. Ты расскажешь о ней, а я взамен исполню одно твоё желание.

— Любое?

— Почти.

— Что значит почти?

— Кроме двух. Я не позволю тебе сожрать меня и не могу дать тебе свободу.

Я захохотал рыком, спугнувшим утроившихся на ночлег пичужек. Те взвились вверх и, трепеща крыльями, поспешно скрылись за горой.

— Как раз именно то, о чём я хотел попросить! — сообщил я, отхохотавшись.

— Придумай ещё что-нибудь.

— Нечего!

— Ладно, Волк, не дури! Будь паинькой, и я принесу тебе пару бутылок отменного вина.

Я помотал башкой.

— Не хочу.

— Тогда назови свою цену! — рассвирепел гость.

— У меня нет желаний, кроме тех двух.

— Думаешь?

— Уверен.

Ярл Детей Солнца принялся нервно играть своим посохом.

— А как насчёт Локи?

— Но ведь он мёртв.

— Ещё нет. И я могу подарить ему жизнь, если договоримся.

Я задумался. Я ненавидел Локи, но в то же время безумно любил его. Как любит, ненавидя, великий. Локи заслуживал подобной ненависти и любви, ибо также был великим, способным разрубить узы одиночества. Локи стоил подобной сделки.

— Хорошо, если ты подаришь жизнь Локи…

— Да, обещаю! Мы договорились? — Я кивнул. — Так говори! Кто она?!

Облизнувшись, я смахнул пыль, осевшую на моей морде.

— Думаю, твоя Фея и моя Золотая Дама — одно и то же лицо.

— Чего она хотела от тебя?

— Мы говорили об одиночестве.

И всё?

— Нет… — Я немного поколебался, но решил сегодня быть честным, до конца честным. — Она просила меня спасти миры, какие, по её словам, намерен разрушить ты.

Физиономия Одина исказилась злобой или неким подобным.

— Я так и знал. Она и меня пыталась обкрутить вокруг пальца, направив по ложному следу!

— О чём ты?

Я ожидал, что Ярл начнёт лукавить, но просчитался.

— Всё дело, Волк, что миры, в каких мы живём, не настоящие! Они рождены злой волею Феи, а мы либо мыльные пузыри, либо гости иных миров, насильно упрятанные в ржавую клетку! Она держит нас здесь, хотя наше место совсем в другом мире! Что ещё она сказала тебе?

Хотя мы и заключили сделку, я посчитал, что с Одина хватит и того, что я уже ему сказал. А сказал я вполне достаточно, чтоб оплатить свободу Злоумного.

— Всё, больше ничего.

— Лжёшь? — рявкнул Один. Лицо его налилось красным.

— А что за стекляшка у твоих ног?

— Подарок — ответил я, тут же пожалев о сказанном.

— Её?!

— Да, — признался я.

— А ведь эта штуковина непохожа на бутылку вина. Ты не находишь? — Я находил, но ничего не ответил на это. — Фея сказала, что ты можешь спасти мир, для чего должен убить себя. Ведь так, Волк? — Один злобно рассмеялся. — Она решила лишить меня свободы… Не выйдет!

Солнце садилось, близилась развязка. На раздумья оставались считанные мгновения. Раз Золотая Дама была врагом Одноглазого, какого я ненавидел, значит, к её словам стоило прислушаться. В конце концов, я был одинок, и сердце моё стремилось к величию. Одарив прощальным взором почти скрывшееся за горою солнце, я наклонил голову с тем, чтобы всосать содержимое заветного пузырька. Но Одноглазый опередил меня, крикнув:

— Всё дело, мой друг, кроется в шуме кошачьих шагов! Это именно то, что искал ты все эти долгие годы!

Произнеся эти слова, Один рассмеялся ужасным смехом. В тот же миг я ощутил, как спали незримые путы. А ещё чрез миг над горою взошло чёрное-чёрное солнце.