Жарили волка

одни, а другие

резали змей,

иные же злобно

Готторму дали

вороньего мяса

перед тем, как героя

смогли погубить.

Отрывок песни о Сигурде, 4

Слово вёльвы

Внимайте мне все

священные роды,

великие с малыми

Хеймдалля дети!

В предыдущей главе о нашем третьем герое мы узнали о том, как Сигурд, сын славного Сигмунда, был обманом повенчан с Гудрун, дочерью Гьюки. Вслед за этим Сигурд, как член рода Гьюки, отправился вместе с Гуннаром сватать прекрасную Брюнхильд, о какой, благодаря колдовству, наш герой позабыл. Пройдя в обличье Гуннара все три испытания, Сигурд добился для брата руки валькирии. Ночью, поцеловав Брюнхильд, Сигурд вдруг вспомнил всё то, что связывало его с прекрасною девой, и исторг вопль отчаяния.

Сим кончается слово вёльвы.

Люди рода Гьюки любили охоту. Они охотились на зайцев и быстрых оленей. И никогда — на волков, священных зверей Одина. Но особенно почётной считалась победа над кабаном — зверем могучим, изворотливым и злобным. На кабанов обычно охотились осенью, когда падали первые листья. В это время кабанье мясо, напитавшееся соком сладких летних трав и нежным жиром, особенно вкусно.

Была осень. Немало времени прошло с тех пор, как я взял в жены дочь славного Гьюки Гудрун, чуть меньше — с того дня, когда Гуннар сочетался с прекрасной валькирией Брюнхильд, какой казалось, что она знает меня. И, право, ей только казалось, потому что я постарался позабыть о том, вспоминать о чём было больно. К чему бередить душевные раны, приносящие страдания большие, нежели раны телесные. Я забыл, а потом забыла и Брюнхильд. Или сделала вид, что забыла, как сделал вид я.

Была осень, славный конунг Гьюки устроил охоту на кабана. В забаве приняли участие около полусотни мужчин из рода Гьюки, в том числе сам конунг, его сыновья Хёгни и Готторм, славные воины Торм, Рангвальд, Таут, Сигтрюгг, Лейф. Был там и я. Рано поутру мы оставили Сёфрегосс и отправились к реке Вит, по берегам которой в изобилии водились кабаны.

Здешние места представляют собой густые заросли ивняка, кустарников и покрывающего жирную речную грязь камыша. Этот камыш, а точнее, его сладкие корни, и был предметом вожделения кабанов. Они появлялись в камышах уже на рассвете, набивая утробу и наслаждаясь теплом прогретого солнцем ила, а в сумерках уходили повыше — в переплетение ив и колючих кустов, где переваривали за ночь проглоченное днём без опасения быть застигнутыми врасплох четвероногими или двуногими хищниками.

Главным врагом кабанов был именно двуногий хищник, иначе человек. Волки редко забредали в эти места, к тому же далеко не каждый волк отваживался напасть на вооружённую острыми клыками свинью или на матерого секача, силой не уступавшего быку, а яростью загнанной в ловушку волчице. Такая добыча нередко бывала не по зубам целой изголодавшейся стае. Куда большую опасность представлял человек с копьём и луком. Стрелы доставали кабанов издалека и, хотя редко какая из них могла причинить серьёзную рану, но они выпивали кровь и, в конце концов, обессилевшее животное становилось добычей охотников. Но и кабаны, в свою очередь, не упускали, если подвёртывался случай, отомстить. Несколько людей из рода Гьюки получили во время прежних охот серьёзные раны, а один даже погиб. Это случилось две зимы назад, и никто не сомневался, что отважный охотник отправился прямиком в Валгаллу, ведь сразивший его кабан был могучим, а значит, достойным противником.

Опасной забавой руководил сам Гьюки. Он разбил охотников на две партии, одну из которых возглавил лично, взяв в помощники сына Готторма и бывалого витязя Таута. Командовать второй конунг поручил своему другу Лейфу, а помощниками при нём стали я и Хёгни. Нашей задачей было криком и шумом погнать животных к единственному расположенному у реки холму. Растительность здесь была довольно редкой, и кабаны, очутившись на холме, становились лёгкой добычей отряда Гьюки. Условившись о сигнале к началу охоты, — им должен был стать разожжённый на вершине холма костёр, — охотничьи партии разошлись в разные стороны.

Мне не доводилось прежде охотиться на кабанов, потому я решил держаться поближе к Хёгни. Я поддерживал ровные отношения со всеми членами семейства Гьюки, но наиболее дружен был с Хёгни, моим полным ровесником. Мы появились на свет в один год и даже в одну луну. Говорят, люди, схожие рождением, во многом подобны друг другу. Мы с Хёгни оправдывали это поверье. Мы отдавали предпочтение одинаковой пище, имели схожие привычки, и даже кони наши походили один на другого — как вороной мастью, так и именами. Моего, как вы помните, звали Грани, конь Хёгни носил гордое имя Гляд[9K9].

Скача вслед за Лейфом, мы добрались до кромки берега. Дальше простиралось бескрайнее море из камыша. Вода здесь неглубока, куда большими неприятностями грозила грязь. Местами она лежала толстым слоем, и ноги коней могли запросто в ней увязнуть. Лейф предупредил всех, в первую очередь новичков, сказав, что нельзя подолгу задерживаться на одном месте.

— Вы должны всё время гнать коней вперёд, в противном случае остальным придётся немало повозиться, вытаскивая из трясины незадачливого охотника вместе с конём!

Слова о незадачливом охотнике вызвала улыбки и смех. Каждый смеялся, и помыслить не мо'гучи, что окажется в сей незавидной роли, хотя Хёгни тут же с усмешкой шепнул мне, что многим из тех, что сейчас веселились, пришлось в своё время вылезать на берег по уши в грязи и терпеливо сносить насмешки товарищей.

Убедившись, что всё готово, Лейф велел охотникам рассыпаться в цепь, вслед за чем зычно крикнул:

— Начали!

Мы дружно направили коней в заросли, какие тут же наполнились криком, ржаньем и хрустом ломаемых стеблей. Кони, поддавшись азартному настроению, овладевшим людьми, рьяно пробивали зелёные, с проблёскивающей осенней желтизной, заросли, многие из всадников — я в их числе — пустили в ход мечи, помогая скакунам пробиваться вперёд. Шум поднялся невообразимый, но Лейф всё же ухитрялся пересилить его криком. Он скакал самым крайним, там, где вода была глубже, и приказывал рассыпаться или сплотить строй.

Мы вспугнули кабанов, причём число их было весьма велико. Я понял это, когда зелёная стена вдруг оборвалась, и я, а затем и чуть приотставший Хёгни очутились на громадной лёжке — месте, где звери отдыхали в перерывах между сытною трапезой. Судя по крикам, доносящимся с обеих сторон, наши товарищи также находили места присутствия кабанов. Вот справа от нас началась какая-то суматоха. Я хотел было повернуть Грани, но Хёгни пресёк это намерение.

— Вперёд! — крикнул он. — Это какой-нибудь недоросль! Наша добыча ждёт впереди!

Я не стал спорить, в охоте Хёгни был искушён больше меня. Мы продолжили безумную скачку сквозь зелёную стену. Кони уже подустали, им нелегко было вырывать копыта из вязкой чёрной грязи. Наши верные скакуны хрипели, но ни один не хотел уступать другому, и они яростно рвались вперёд. Наконец впереди мелькнула первая жертва, срененький тушкою поросёнок. Совершенно ошалев от испуга, он выскочил прямо на нас, но тут же, опомнившись, попытался исчезнуть в зарослях. Не тут-то было! Две стрелы свистнули одновременно. Моя ушла выше, а стрела Хёгни вонзилась кабанчику в левый бок. Взвизгнув от боли, он упал, но тут же вскочил, намереваясь продолжить бегство. Хёгни прикончил добычу метким ударом копья.

— Есть первый! — радостно воскликнул он.

— Отличный удар! — поздравил я и начал слезать с Грани, намереваясь забрать добычу. Но Хёгни остановил меня.

— Это не наша забота. — Из зарослей высочил приотставший всадник, здорово перепачканный грязью. Видно, он не внял совету и имел глупость увязнуть в грязи, но счастливо освободился. Хёгни махнул всаднику рукой и, когда тот подъехал поближе, крикнул:

— Гардар, возьми эту свинью! Твоя добыча!

— Благодарю, Хёгни! — обрадовался всадник. Судя по всему, этому охотнику не слишком хотелось продолжать безумную скачку по грязи.

Хёгни повернулся ко мне.

— Продолжим веселье!

С этими словами он бросил Гляда вперёд. Мы миновали двух всадников, коловших копьями здоровенную свинью. Та была ранена, но, судя по отчаянному сопротивлению, довольно легко. Тварь вертелась, словно волчок, и охотники никак не могли нанести ей решающий удар. К тому же каждый из них стремился, чтобы этот удар был нанесён его рукой, и потому друзья-соперники больше мешали, чем помогали друг другу. В конце концов, животному удалось вырваться и шмыгнуть в заросли. Раздосадованные неудачей, охотники бросились следом.

Мы ж с Хёгни продолжали путь. Он скакал чуть впереди, я гнал Грани по протоптанному следу. Внезапно впереди послышалось испуганное ржание, сопровождаемое хрустом стеблей. Мы ускорили бег и очутились на очередной лёжке. И тут мой конь дико всхрапнул и взвился на дыбы. От неожиданности герой Сигурд не удержался в седле и шлёпнулся прямо в грязь. Отплёвываясь и на чём свет ругая коня, я поднялся на ноги. Зрелище, представшее моим очам, дало объяснение столь странному поведению Грани, обыкновенно спокойному до безобразия. Грани лишь фыркал — и на йоту больше того, когда на нас напала стая тощих, озлобленных на снежную зиму и весь свет волков. Он спокойно следил за полётом стрелы, был равнодушен к звону мечей. Но подобное зрелище не могло не поразить даже спокойного Грани.

Посреди обширной лужи, образованной камышом и берегом, стоял вепрь. Это был самый здоровенный вепрь, какого мне когда-либо приходилось видеть. Думаю, это был самый огромный вепрь из всех, когда-либо живших на этом свете, с чем позднее согласятся охотники из рода Гьюки. То была громадная тварь размером с быка. От хвоста до уродливой хари она достигала шести футов, а высотой была едва ли не по плечо среднему человеку. По крайней мере, плечистый Хёгни смотрелся рядом с нею хрупким подростком.

Вид у моего брата был неважный. Подобно мне, он свалился с коня и с ног до головы выкупался в грязи. Кроме того, у него была разорвана, я бы даже сказал — вспорота на боку куртка и, как мне показалось, оттуда сочилась кровь. Выходит, вепрь напал на Хёгни, причём проделал это довольно успешно. Впрочем, сын конунга не остался в долгу. Мой быстрый взгляд не обнаружил на теле вепря раны, но наконечник копья Хёгни был выпачкан свежей кровью. Но перевес в этом поединке явно был на стороне гигантской твари. Её ничуть не смутило появление ещё одного человека. Вепрь лишь мельком взглянул на меня, после чего устремил угрожающий взор на Хёгни. Издав хриплый утробный рык, тварь бросилась на моего брата.

Все было на её стороне. Жидкий слой грязи не мешал кабану передвигаться, а Хёгни не имел ни малейшей возможности укрыться от нападения разъярённой твари. Вепрь летел подобно рухнувшему с откоса камню. Он наклонил голову, с тем чтобы ловчее поддеть дерзкого человечка искривлённым клыком, но Хёгни оказался хитрее. Понимая, что не сумеет увернуться, мой брат оперся на копьё, и, когда клыки уже почти коснулись него, резко бросил тело вверх, использовав копьё в качестве шеста — так в наших краях переправляются через разлившиеся по весне ручьи. Вепрь не ожидал такого манёвра. Он резко затормозил, вздыбив фонтан грязи. Копьё переломилось, словно тростинка. Хёгни упал на спину твари и, моментально выхватив нож, ударил её.

Но даже клинок охотничьего ножа не рассчитан на подобного монстра. Он причинил вепрю разве что боль. Взревев, тварь вскинула задние ноги, подбросив Хёгни вверх. Кувыркнувшись, сын конунга шлёпнулся в грязь прямо под рыло задыхающейся от ярости твари. Вам приходилось слышать, что кабаны питаются не только корнями и плодами с деревьев, но при возможности не брезгуют и людьми. Вепрь, с каким схватился Хёгни, был создан для того, чтоб пожирать людей. Наступив копытом на тело брата, вепрь вонзил клыки в его грудь. Хёгни вскрикнул.

Этот отчаянный крик вывел меня из оцепенения. Выхватив верный Грам, — копья я лишился, когда падал с Грани, — я бросился на помощь брату. Благословен будь кузнец Регин, закаливший клинок моего меча! Благословенны будьте боги, направившие мою руку! Я вонзил Грам в правый бок вепря. Кто сталкивался с этими могучими созданиями, знают, сколь крепка щетинистая шкура и как её трудно рассечь. А ведь кроме шкуры есть ещё и толстый слой мяса с салом, и прочные ребра. Тварь была защищена самой настоящей броней, но я пробил её. Клинок вошёл в тушу почти до середины. Вепрь взревел. Он прыгнул в сторону с такой силой, что я едва удержал Грам, выскочивший из бока твари. Дико рыча, вепрь кинулся к спасительным зарослям, но вдруг передумал. Хотя рана, нанесённая ему, и была тяжела, тварь решила сквитаться с человеком, причинившим боль. А потом растерзать и второго, что дерзнул первым вонзить в её тело сталь.

В этот миг к месту боя прибыл ещё один участник. Конь резво вынес из зарослей самого Лейфа. Опытный охотник, Лейф сотни раз охотился на кабанов, и реакция его была стремительной. Свистнуло копьё, брошенное сильной рукой в хребет вепря. Но гигантская тварь и на этот раз ухитрилась увернуться от удара. Копьё лишь скользнуло по щетине, вслед за чем вепрь прыгнул на обидчика и вышиб его из седла. Не успел Лейф подняться, как тварь с прыжка ткнула клыками его в живот, откуда тут же ударил фонтан крови. А затем она бросилась на нас с Хёгни.

Мой брат ещё не пришёл в себя после падения, и мне приходилось рассчитывать лишь на свои силы. К счастью для меня, удар мечом уже начал сказываться на движениях чудовища. Оно потеряло немало крови, обильно стекавшей в грязь по щетине, и было не столь стремительно, как прежде. Вепрь прыгнул на меня, метя в грудь, но я увернулся и наотмашь рубанул по уродливой харе. Удар получился удачным. Я рассёк чудовищу рыло и выбил один глаз. Ревя от боли и ярости, вепрь бросился в новую атаку. На этот раз мне не удалось провести его. Чудовищной силы удар сбил меня с ног. Перевернувшись в воздухе, я шлёпнулся в грязь, но при этом не выпустил из рук Грам. Рот, глаза и нос забило липкой, противно пахнущей массой. Отплёвываясь и одновременно вытирая лицо рукавом, я поднялся на ноги. Тварь была уже близко. Она намеревалась прикончить меня. И в этот миг, когда смерть приблизилась ко мне близко как никогда, я принял единственно правильное решение. Подпустив вепря вплотную, я распластался плашмя в грязи, а когда, удивленный таким поворотом событий, монстр, попытался перепрыгнуть через меня, вонзил меч в брюхо.

Громадная туша рухнула вниз, вдавив в грязь. Грудь сплющило так, что больно стало дышать, в глазах потемнело. Хрипя, я попытался сбросить с себя агонизирующего монстра, но тот был слишком огромен, а силы мои на исходе. Я понял, что умираю. Нелепая смерть, подумал я. Быть задавленным кабаном! Что скажут потомки о Сигурде, герое, сразившем Дракона, Регина и… Кабана! Нелепо. Я дёрнулся ещё пару раз и, задохнувшись, потерял сознание.

Мне повезло. Видно, норны назначили мой конец на другой день. Пока я философствовал, размышляя по поводу подступающей смерти, Хёгни с помощью подоспевших охотников освободил меня. Я был слегка помят, но не получил даже и серьёзной царапины. Чего не скажешь о несчастном Лейфе, из какого вепрь выпустил кишки. Это была горькая потеря, но в остальном охота была успешной. Род Гьюки добыл более двух десятков кабанов, самым огромным из которых был тот, какого прикончил я. Охотники в один голос заявили, что им никогда не приходилось видывать столь гигантского зверя. А значит, отважный Лейф отправился прямой дорогой в Валгаллу — обитель героев. Но большая толика почестей досталась мне. Хёгни первым восславил мой подвиг, заявив, что я не только убил вепря, но и спас жизнь ему, сыну конунга. Гьюки обнимал меня со слезами на глазах. Он сказал, что повелит выбить в честь моего подвига камень, какой будет воздвигнут на самом высоком холме во владениях рода Гьюки.

Я поблагодарил конунга, но в душе своей был далёк от восторгов по поводу битвы с этой свиньёй. Лоя начала признаюсь, мне пришлось несладко, и кто знает, сумел бы я одержать верх, не приди ко мне на помощь Лейф. К том уже я был с ног до головы перепачкан липкой вонючей грязью, что не очень вязалось в моём понимании с представлением о герое. Но я ничего не сказал, кроме слов благодарности, лишь попросив, чтобы пир, какой намеревался закатить Гьюки, был посвящён памяти погибшего Лейфа, а не моему сомнительному подвигу. В ответ на это конунг заявил, что не встречал человека благороднее Сигурда. Я не стал спорить и с этим.

Пока женщины готовили пир, я помылся, после чего прилёг отдохнуть. Избитое тело порядком болело, особенно в груди. Время от времени я сплёвывал, в слюне были комочки чёрной грязи, немалое количество которой набилось в мою глотку. За этим занятием меня и застала Гудрун. Она была облачена в своё лучшее платье и выглядела превосходно.

— Милый, — прошептала супруга, встав на колени перед кроватью, — как ты себя чувствуешь?

— Сносно, — ответил я и сплюнул.

— Это чудовище едва не убило тебя, любимый.

Голос Гудрун был слаще мёда. Я уже успел изучить свою супругу и знал, что Гудрун особенно любезна со мной, когда провинится. Сейчас она была слишком любезна.

— Что-то случилось?

— Не знаю, что и сказать, — ответила Гудрун, потупив глаза.

— Говори, как есть.

— Сегодня я купалась в реке с Брюнхильд.

— И что?

— Мы поссорились…

Я со снисхождением усмехнулся.

— Женщины глупы и вздорны. Ссоры между ними — обычное дело. Если я буду обращать внимание на каждую размолвку…

— Но ты не дослушал! — встряла Гудрун.

Я стиснул челюсти. Негоже жене перебивать мужа. Заметив моё недовольство, Гудрун тут же осознала свой промах и ласково погладила мою руку.

— Так получилось, что я, желая омыть тело, встала по течению выше Брюнхильд. Та недовольно заметила, что не к лицу жене иноземца, милостью конунга принятого в члены семьи, вести себя заносчиво по отношению к жене будущего конунга. Я не сдержалась и ответила ей.

— И что же ты сказала?

— Я сказала, что будь твоя воля, ты мог бы насладиться любовью этой рыжеволосой девки. Я сказала, что это ты, герой Сигурд, а вовсе не Гуннар, исполнил все те поручения, какими она испытывала женихов. Ещё я сказала, что это ты одолел её на брачном ложе, а уж потом передал во владение Гуннару!

— Глупая женщина! — Я рассердился. — Кто позволил тебе говорить всё это?! Да ты знаешь, что разболтала тайну, известную лишь двоим — мне и твоему брату Гуннару!

— И мне! — пискнула Гудрун.

Что верно, то верно. Когда мы с Гуннаром вернулись домой, привезя деву Брюнхильд, я имел неосторожность во хмелю проболтаться Гудрун о том, как помог её брату раздобыть руку прекрасной валькирии. Гудрун тогда поклялась мне, что услышанное умрёт вместе с нею. Но глуп и наивен тот, кто поверил обещаньям жены. Я был глуп, я доверился словам Гудрун, и ничего уже нельзя было исправить.

Я задумался. Прекрасная дева Брюнхильд — не из тех, кто прощают оскорбления. К тому же она уязвлена — поражением, любовью, обманом. Я не раз замечал, как вспыхивает огонь в её глазах, когда она смотрит на воинов, меряющихся бранною силой. Более всего на свете прекрасная Брюнхильд любила брань, я лишил её этой любви, ибо Гуннар запретил супруге брать в руки меч, сказав, что подобное занятие не приличествует женщине. Ещё прекрасная дева любила меня, я знал это, я лишил её и этой любви, обманом посватав за Гуннара.

Гудрун выжидающе смотрела на меня, ожидая, что я скажу. Но что я мог сказать? Разве что:

— Ты сделала неисправимую глупость. Брюнхильд мне не простит.

Гудрун попыталась улыбнуться.

— Ну и что? Ведь тебя любят и отец, и братья. Кто такая эта Брюнхильд?!

— Оскорблённая женщина. А ты не знаешь, на что способна оскорблённая женщина? Она подобна змее, отравляющей ядом все, к чему прикоснётся, и нет от этого яда спасения.

— Если боишься, что Брюнхильд отравит тебя, я выпрошу у отца один из его кубков, выточенных из рога уникорна. Уверена, отец не откажет мне!

— Не в этом дело. Яд, именуемый ненавистью…

Я осёкся, поражённый внезапною мыслью. Было время, когда я безумно любил Брюнхильд, и она столь же безумно любила меня. Но прошёл лишь миг, и дева меня возненавидела. Это случилось в мгновение, когда она узнала от Сигурда, скрывшемся под обличием славного Гуннара, что её возлюбленный, клявшийся в вечной любви на холму, где полегли дружины Свейна и Хельги, предал ею. Я почувствовал уже тогда, но лишь сейчас понял, что Брюнхильд меня возненавидела. И сердце моё содрогнулось, осознав, сколь крохотен и стремителен шаг между любовью и ненавистью. Сколь велика пропасть и сколь крохотен шаг в неё!

— Ты что замолчал, Сигурд?

Очнувшись, я посмотрел на Гудрун, чьё лицо старательно изображало участие.

— Ничего. Всё обойдётся. Не думай больше об этом. Об этом вправе думать лишь я.

Так мы завершили сей разговор.

Минуло время — дни и месяцы. Настал день, когда я увидел бледного коня[9K10]. Это случилось в лесу Мюрквид. Я отправился туда, чтобы проверить силки на куниц. Так я сказал Гьюки. На деле мне просто хотелось побыть одному — чувство, знакомое каждому.

Грани, прядая ушами, ступал по покрытой рыжим ковром земле. Кружа в воздухе, медленно падали на землю последние, самые упрямые листья. Они, как могли, сопротивлялись приходу зимы, и вот теперь, истощив остатние силы, отрывались от питающей соками ветви и пускались в свой первый и последний полет в ласковые объятия смерти. Отжившей древесной плоти предстояло умереть и истлеть в жадных чревах червей, чтобы возродиться новыми побегами. Всё умирает, и всё возрождается, ничто не имеет ни начала, ни конца. Я понял это совсем недавно, возможно, сейчас. Всё умирает, чтоб возродиться. Всё рождается, чтоб умереть. Есть лишь две великие исходные истины, всё остальное вторично.

За лысеющими кустами мелькнул яркий хвост лисицы. Испугавшись меня, лесная плутовка юркнула в ложбину и скрылась из глаз. Всё верно. Так и должно быть. Всё страшится человека, не подозревая того, что сам человек страшится всего.

Я свернул на тропинку, ведшую к ясеню, и вскоре стоял перед ним. Это было огромное кряжистое дерево, помнившее хладный лик Имира и яростные схватки богов и ётунов. Дерево украшали обрывки яркой материи — дары человека божеству, именуемому лесом. Оно невидимо, это божество, но могуче. Оно много сильнее человека, великана и даже бога. Оно могуче уже тем, что вечно. Падёт это древо, падут сотни других, но на их месте вырастет новая поросль, жадная до солнца, влаги и жизни. И поднимутся ввысь новые деревья, чьи шершавые стволы будет ласкать воздух, в лесу тихий и вдумчивый.

Грани тихо заржал, я оставил седло. Подойдя к великану, я ласково коснулся щекой его морщинистой кожи. Я погладил её ладонью, и ясень откликнулся на ласку, слабо, но отчётливо толкнув щеку живой упругой волной, дающей прозрение дремлющему сознанию. «Закрой глаза», — шепнул мне ясень. Я повиновался. Я медленно сомкнул веки. И начал падать снег, сначала редкий и красивый, где каждая снежинка была очерчена резцом искусного мастера, затем всё гуще, пока не превратился в сплошную пелену, пожравшую пространство, цвета и время. Похолодало. Кожу покрыли липкие мурашки. Я видел устало бредущих людей, с трудом пробивавшихся через блестящую стену. Увидел неясные тени, расслышал тяжёлое дыхание. Ярким клоком осени мелькнула знакомая мне лисичка, обратившися в лёд. Рядом застыл в прыжке заяц, которого так и не смогла догнать лиса. И это было естественно, ведь даже ветер не способен догнать едва ползущую черепаху — истина, какую доказал, а потом не пожелал опровергнуть мудрец, имени какого я не знал. В белом кружились чёрные тени — волки и вороны. Пришло их время. Время охотников и пожирателей падали, время стремительных и всеведающих, время несущихся на чёрных крылах и скалящихся кипенно-белыми клыками. Чёрное ушло, сменившись вороным, пронёсшимся быстрее ветра. Это был Грани, удивлённо взирающий на меня сквозь снежную пелену. Глядя на недоуменное выражение глаз жеребца, можно было решить, что он попал сюда по ошибке. Грани исчез, а на смену ему явился огненно-рыжий конь с холкою цвета волос прекрасной девы Брюнхильд. Восседавший на коне всадник был огромен и страшен, он махал огненным мечом, рассекавшим пелену в клочья. Я зажмурил глаза, хотя те уже и были сомкнуты, потому что в образовавшиеся разрывы бил нестерпимо яркий свет — белый, жёлтый, апельсиновый, разваливающийся на всё разноцветье радуги, подобно тому, как расплывается по воде маслянистая плёнка. Цвета плясали, двигались неуловимыми взору зигзагами, заводили причудливые хороводы. Они были полны чувства и начал мысли. Чувства было много, мысль была подобна тонкому волосу, брошенному грубой рукой в бушующий котёл океана. Но, удивительно, этот крохотный золотистый волос изъявлял желание укротить волны. И, ещё более удивительно, был способен сделать это. Светясь, подобно дневной звезде, волос стал собирать вокруг себя круговерть цветов, придавая той начала организации. Возник туннель, в конце которого был свет. Мягкий, розово льющийся, дарящий покой и надежду.

Заржал Грани. Я отогнал этот звук, пытаясь рассмотреть, что же там, в конце тоннеля. Но конь закричал вновь. Тоннель задрожал, стены его поколебались и начали расплываться. Когда Грани воззвал третий раз, чудесное видение исчезло, лопнув, словно рыбий пузырь.

Я мотнул головой, стряхивая остатки наваждения, и повернулся к коню.

— Ну что же ты! — упрекнул я. — К чему этот вопль. Здесь нет отрекающихся, и ты не похож на петуха.

В ответ Грани тревожно фыркнул. Я прислушался и различил слабый мерный стук копыт. Кто-то скакал по тропе, направляясь к ясеню. Этот кто-то явно спешил, потому что конь шёл яростным галопом. Но кто бы это мог быть? Только я да Хёгни порой навещали это древо.

Топот делался всё отчётливей. Он звучал барабанной дробью, глухим стуком боевых палиц, поступью великана и наконец, обратился в грохот небесной бури. Из леса выскочил всадник. Конь под ним был совершенно белой, даже с серебристым отливом, масти. Одежда отливала льдом, а когда неведомый гость приблизился, я узнал его. Вернее, её. Это была Брюнхильд, но незнакомая мне Брюнхильд. Лицо мертвенно бледное, глаза — словно льдинки, развевающиеся волосы утратили свой огонь и летели секущим по ветру снегом. На полном скаку осадив жеребца, Брюнхильд уставилась на меня — надменно, не узнавая. Это была несомненно она, прекрасная, величественная, но совершенно на себя непохожая. В ней не было ни ярости, ни гнева, ни намёка на прочую страсть. Валькирия походила на грозного судию, явившегося миловать и карать. Она взирала с невозмутимостью торвальдсеновой статуи[9K11], и ветер рвал её сверкающие холодным огнём волосы.

Какое-то время мы безмолвствовали, не делая при том ни единого движения — я, прижавшись спиной к тёплому, питающему силой стволу ясеня, и возвышающаяся, подобно хладной скале, дева. Потом Брюнхильд разомкнула уста, расколовшиеся льдистой трещиной.

— Наконец-то я нашла тебя.

— Это не так уж сложно сделать. Я всегда был и остаюсь к твоим услугам.

— Слова! — презрительно бросила Брюнхильд. — К чему теперь слова?!

Это не было вопросом, и потому я счёл себя свободным от ответа. Я лишь пожал плечами.

Подул ветер. Ясень поспешно, словно испугавшись, начал бросать последние листья. Дождём кружа в воздухе, они щедро осыпали меня и Брюнхильд, колкими поцелуями метя лицо, шею и руки.

— Осень, — зачем-то сказал я.

— А за нею — зима, — холодно прибавила дева. — За осенью придёт зима, убивающая и безжалостная.

— Но за зимою наступит весна.

Брюнхильд одарила меня взглядом льдистых глаз.

— Не обязательно. Бывает зима, за которой ничто.

— Зима великанов?

Дева кивнула.

— Зима, что одарит человека суровым испытанием. Проверка на мужество, храбрость, терпение. Лишь великим дано пережить эту зиму. Великим, число которых ничтожно мало.

Я улыбнулся.

— Значит, у меня есть шанс.

— У тебя?! Шанс?! — Брюнхильд презрительно фыркнула, волосы её на миг оделись привычным золотом. — Ты не велик, хоть и приписал себе множество подвигов. И никогда не станешь великим. Великий должен уметь перенести великую боль. У тебя же дрожали губы, когда ты резал свою руку, дабы пролить каплю крови на жертвенные прутья. Помнишь?

Я призадумался и решил быть честным.

— Да, помню. Но почему ты вспомнила об этом лишь сейчас?

Валькирия улыбнулась, но грустновато.

— Я была безумно влюблена в тебя. И я ничего не сказала тебе. Тогда. Я ничего не сказала. Ведь моя любовь была следствием колдовства? — вдруг спросила она.

— Да, — признался я, застигнутый врасплох. — Я очаровал тебя с помощью заклинания, какому обучил меня Регин. Но ты должна понять, я без памяти влюбился в тебя.

— А сейчас?

— И сейчас. — Я кашлянул, словно извиняясь за эти слова.

Лицо Брюнхильд исказилось.

— Как всё глупо… Любовь. Тебе надо было сознаться во всём в тот вечер, когда ты силою взял меня.

— Я не мог, я дал клятву. Я поклялся честью. А честь порою выше любви.

— Выше! — эхом откликнулась валькирия. — Как бы мне хотелось услышать эти слова, когда я боготворила само имя — честь, но не сейчас. Честь, любовь — это лишь пустой звук.

— Ты не права!

— Права! — резко отрезала дева. — Всё теряет смысл, когда подступает смерть. Все, кроме жизни. Она последнее, чему предстоит исчезнуть. А перед этим канут в небытие и желание, и любовь, и честь. И даже ненависть. Ведь ты знаешь, что я ненавижу тебя.

— Знаю, — спокойно подтвердил я.

Мертвенно-бледная щека валькирии дёрнулась, словно от удара.

— О, как же я ненавижу тебя, клятвоотступника и обманщика, предавшего и честь и любовь.

Грани тихо заржал, протестуя. Я тоже не был согласен.

— Ты ведь прекрасно знаешь, что я не предавал тебя. Это Кримхильд напоила меня зельем забвения, заставив забыть нашу встречу. Когда память вернулась, уже было поздно.

— Слова! — вновь отрезала Брюнхильд. — Никогда не бывает поздно. Ты знаешь, что скоро умрёшь?

Как вы встретили б известие о собственной смерти? Я сделал это спокойно. Вид падающей наземь листвы настраивает на философский лад.

— Рано или поздно все умрут. Недаром мудрый Браги заметил:

Глупый надеется

смерти не встретить,

коль битв избегает;

но старость настанет —

никто от неё

не сыщет защиты.

Валькирия с холодным презрением встретила мои слова. Ужасный конь её, подобно хозяйке, бесстрастно косил на меня мертвенным зраком, потом Брюнхильд лениво, не выпуская из рук поводьев, сдвинула ладоши, конь её фыркнул.

— Тише, Сильвринтопп[9K12], — приказала валькирия. — Будь вежлив даже к тому, кто тебе не по нраву.

Мне почудилось, что в ответ на эти слова конь усмехнулся.

— Красивое имя! — похвалил я. — Но мне никогда ещё не приходилось видеть коня, более ужасного, чем этот.

— Да? Возможно, ты прав. Но ты видишь лишь оболочку. Внутренняя суть его страшнее, чем ты полагаешь. Ведь Сильвринтопп он для меня, для тебя это бледный конь. Тебе приходилось слышать о коне, предвещающем смерть?

— Да. На этих конях скачут призраки Дикой охоты.

— О, да ты настоящий знаток суеверий! — холодно похвалила Брюнхильд. — Я выпросила Сильвринтоппа у Одина, чтобы порадовать тебя, Сигурд.

— Тебе это удалось, милая Брюнхильд, — в тон ответил я. — Ты вновь дружишь с Одином?

— Почему бы и нет? Когда наступает конец мира, следует прощать былые обиды.

— Так прости, — предложил я.

Валькирия привычным резким жестом качнула головой, отвергая саму возможность подобного.

— Тебя? Ни за что! Тот, кто предал любовь во имя нелепых призраков, не может быть прощён. Ты умрёшь.

Я почувствовал злость. Мне надоел этот нелепый разговор с Брюнхильд, более похожей на собственное отражение в речной воде.

— Тогда давай покончим с этим. Хочешь убить меня? Возьми меч и убей! — Я рванул ворот куртки. — Вот моя грудь.

— Всё не так просто. Если бы всё было так просто! Я бы давно прикончила тебя! Но боги волею норн назначили тебе иной жребий. Они даруют тебе шанс спастись. Ты можешь войти в число избранных, кому определено стать великими.

— Почему вдруг именно мне назначена эта честь?

— Хороший вопрос. Ты считал себя героем, Сигурд. Ведь так? — Брюнхильд в какой уже раз усмехнулась. Я кивнул. Я не просто считал себя героем, я был им. — Но на деле ты был лишь орудием в руках богов. По неразумию ты завладел кольцом Имира, дарующим великую власть. Это Один сделал так, чтобы ты завладел кольцом и передал его людям. Кольцу власти назначено пробудить в сердцах людей злобу, жадность, предательство, ненависть. Помнишь, Дракон умолял тебя бросить кольцо в самую глубокую реку, чтоб ни один честолюбец не сумел завладеть им?

— Да.

— Он желал добра вам, людям. Но ты отказался, посчитав просьбу коварной хитростью. Ты пришёл с кольцом к людям — и что же? Кримхильд напоила тебя зельем, совершив первое злодеяние. Потом умерла твоя мать, так и не дождавшаяся тебя. Ты сделал несчастной Гудрун, какая не любит тебя. Ты поселил жадность и злобу в сердце старого Гьюки, уже овладевшего землями цверга Альвиса и теперь мечтающего о новых захватах. По доброй ли воле иль по незнанию ты поселил ненависть в моём сердце, убив великую любовь, какую пред этим зажёг. Ведь зажёг-то ты её не чарами Регина, как считаешь, а огнём собственной души, какой был столь силен, что воспламенил ответное чувство! — Валькирия вскрикнула. — Нет, всё не так! Всё — от кольца. Всё было задумано так, чтобы ты отдал кольцо мне, а я разнесла заключённое в нём зло по всему свету. Я обречена была сделать это волею Одина. Ведь это он заставил тебя повстречать меня на своём пути. Это он приказал Сьёви вселить в твоё сердце великую любовь. А ты поделился любовью со мной. Как я боролась со злою волею Одина, пытаясь спасти ваш мир! Я сожгла любовь в тот миг, когда ты скакал прочь, боясь обернуться и взглянуть на меня. Это я рукой Кримхильд подлила в твою чашу зелья забвения. Это я сделала так, чтобы Гьюки возжелал увидеть тебя своим зятем. Я сделала все, чтобы ты забыл о моем существовании и не дал раскрыться силе кольца Имира. Но Один оказался хитрее. Он помог тебе в обличии Гуннара победить меня, а затем заставил прикоснуться к моим устам, что сняло чары, наложенные мной. Он заставил меня взять кольцо и выпустить в мир его тлетворную силу! И теперь грядёт конец мира. — Валькирия кричала. Голос её был ужасен, лицо бледно. — И ничего нельзя сделать!

— Убей меня, — попросил я.

— Хочешь умереть?

— Зачем жить свидетелю того, как любовь обращается в ненависть. Стоит ли жить в мире, какой, не зная любви, напитан ненавистью?

— Это не самое страшное. Ты умрёшь, но сделаю это не я. Ты умрёшь. — Брюнхильд спрятала лицо в ладонях и умолкла. Я молчал, безмолвствовали кони, затаило дыхание замершее время. Но вот Брюнхильд резко отдёрнула руки. Я вскрикнул от восторга, увидев прекрасное, растопившее лёд лицо. Улыбнувшись глазами голубоглазой твари, Брюнхильд шепнула:

— Ты умрёшь, но не от моей руки. Это сделает Хати.

— Кто он?! — яростно воскликнул я, сам не зная, чего желаю в этот миг — смерти собственной или этого Хати.

— Я не знаю его имени. Сейчас. Но он придёт к тебе и назовётся Хати[9K13]. Он убьёт тебя, если ты изберёшь смерть. Но ты можешь бежать. Беги. Великие уцелеют.

— Ведь ты сама сказала, что я не велик.

Брюнхильд с усмешкой отвела взор.

— Кто знает? Быть может, я солгала. Беги — и узнаешь всё сам. Миг истины расставит всё и вся по своим местам. Когда в мир придёт выпущенное тобою зло, а за ним очищающий огонь, те, у кого хватит мужества презреть, войдут во врата очищения. Если, конечно, верх не возьмёт зло.

— Я виноват в том, что породил зло, и я не могу уйти. Я должен участвовать в битве со злом!

— Но ведь боги готовы признать тебя избранным и достойным быть и после кончины мира.

— Я не хочу!

— Уверен?!

— Да! — резко бросил я, и Грани заржал, словно обрадовавшись моему выбору.

— Тогда остаётся одно. Ты должен умереть, причём сделать это вовремя, чтобы поспеть на битву со злом. Умри вовремя или беги. Боги заранее оправдывают любой твой выбор. Ты единственный, для кого сделано исключение.

Умри вовремя — эти слова громким эхом вскричали в моей голове. Умри вовремя — мне уже приходилось слышать об этом, в своих снах. Великое свойство — уйти вовремя, дарованное лишь немногим, по-настоящему избранным. Я посмотрел на похолодевшую Брюнхильд и улыбнулся. Потом я весело потрепал по равнодушной морде Сильвринтоппа, бывшего для меня бледным конём. Я был готов уйти вовремя. Я ещё не принял окончательного решения, но был готов. И сердце моё было полно торжественным чувством ожидания.

Падали листья… Кончалась осень. Наступала зима. Зима, какой назначено было стать последней.

Минул день, а может, и несколько. Но по-прежнему кончалась осень. Я возился с Грани, начищая его чёрную шкуру водой и песком. В последнее время я всё чаще оставался наедине с конём. Мне было легко с ним, как бывает легко с другом, когда можно говорить ни о чём и смотреть на то, как ползут по небу холодные нахмуренные облака. Я чистил спину и бока Грани, обмениваясь с ним короткими, ничего не значащими фразами.

— Как вам сегодня погода?

— Так себе денёк.

— Но солнце довольно ярко!

— Было с утра, пока не убежало за тучи.

— И ветер ничего себе.

— А представь, как свищет он сейчас в море, где играют, блестя боками, вепри прибоя.

— Да, наверно, там весело. Я хотел бы ощутить на губах солёные брызги.

— Так в чём же дело? Садись на мою спину и поскачем на Юг. Мы ведь так долго не были в родных краях.

— Поздно.

— Почему? Всё из-за того уродливого коня?

— Из-за него, но не только. Просто поздно. Поздно потому, что наступает зима.

— Это прекрасное время. Падает снег и можно испятнать лёгкой трусцою ласковую на ощупь порошу иль порезвиться на скованном лютом морозе насте.

— Можно, но поздно.

— Ты слишком печален. Это неправильно.

— Я знаю. Но слишком поздно…

Мы улыбнулись, и я поцеловал друга в мягкие тёплые губы.

— Сейчас я принесу тебе кусочек хлеба с солью. Хочешь?

Грани не успел ответить: да. В конюшню вошёл человек. Он был на свету, потому я не сразу разглядел, кто он. Потом я признал Хёгни.

— Хорошо, что застал тебя, брат Сигурд. Нам надо поговорить.

— Хорошо.

— Только пойдём отсюда. Я не хочу, чтоб нас подслушали.

Странное опасение. Я присмотрелся и заметил, что Хёгни взволнован. Это также было странно. Хёгни отличался на редкость ровным характером, должно случиться нечто из ряда вон выходящее, чтоб Хёгни разволновался.

— Будь по-твоему. Куда мы пойдём?

— Я знаю одно удобное местечко…

Хёгни увёл меня на поляну у ручья, совершенно ровное место, просматривавшееся со всех сторон. Здесь к нам никто не мог подобраться незамеченным.

Хёгни перешёл к делу сразу, без проволочек.

— Сигурд, я многим обязан тебя, в том числе и жизнью. Я люблю тебя. Ты близок мне больше родных братьев. — Хёгни бросил на меня внимательный взгляд, словно опасаясь увидеть на моем лице усмешку. Но я был серьёзен, я знал, что он говорит правду. Хёгни кашлянул и с трудом выдавил:

— Я не хочу твоей смерти.

— Мне угрожает опасность?

Хёгни помедлил, после чего мотнул головой.

— Да. Тебя хотят убить.

— И кто же?

— Гуннар.

Я подозревал это и даже знал мотивы, какими руководствовался мой старший брат, но я спросил, ибо должен был сделать это:

— Чем я вызвал неприязнь у брата Гуннара?

— Брюнхильд рассказала ему, что случилось между нею и тобой в замке, когда вы были наедине, как ты насильно овладел ею, похитив её честь.

— Вот как? — Я усмехнулся. — Подозреваю, у нашей прекрасной дамы не было той чести, о какой она вдруг припомнила. Хёгни, я не делал этого. Хочешь верь или нет, я лишь поцеловал прекрасную Брюнхильд и сделал это лишь потому, что когда-то обменялся с неё любовною клятвой.

— Почему же ты не женился на ней?

— Твоя мать подмешала мне зелье, и я забыл о прекрасной валькирии, взяв в жены сестру твою Гудрун.

Лицо Хёгни омрачилось. Он был наивен и честен, младший мой брат.

— Но это бесчестно!

— Нет, это обыкновенно. Жизнь редко следует понятиям чести. Она возжелала видеть меня своим зятем, вот и прибегла к волшебному зелью.

Мы сидели, но после моих слов Хёгни порывисто встал.

— Я сейчас же поговорю с братом.

Я покачал головою.

— Этим ничего не изменишь. Он уже принял решение и не отступится от него. Он любит меня, по- своему, но любит; я знаю это. Но ещё больше он любит Брюнхильд, овладевшую всем его сердцем. Он сделает так, как велит она.

— Но зачем ей нужна твоя смерть? Ведь она солгала, и между вами ничего не было?!

— Ничего. Не считая данных мной клятв. Но любовь… Я убил её любовь, и теперь Брюнхильд ненавидит меня. Но она милосердна, она предоставила мне выбор — бежать или умереть.

— Так беги! Спасай свою жизнь! Вернись в родные края и займи престол, принадлежащий тебе по праву! Уверен, со временем всё уляжется!

— Да, но лишь в том случае, если оно будет, это время. Идёт зима, Хёгни. Лютая бесконечная зима… Зима, пред которой и жизнь и смерть утратят свою вечную суть. Что такое жизнь? Сон в долгую зимнюю ночь. Порою сладкий, порою ужасный. Сон разума и сон чувств, рождающий цветущие сады и чудовищ. Цветение абрикосов по одну его сторону и растекающееся время — по другую. Когда сумеешь постичь суть растекающегося времени, всё утратит свой смысл — и жизнь, и уж тем более смерть. Останутся лишь честь и добрая память. Ничто не вправе претендовать быть первым. Ты помнишь эти слова?

Гибнут стада,

родня умирает,

и смертен ты сам;

но смерти не ведает

громкая слава

деяний достойных.

— Да — коротко бросил Хёгни. Глаза его блеснули, и он прибавил:

Гибнут стада,

родня умирает,

и смертен ты сам;

но знаю одно,

что вечно бессмертно:

умершего слава.

— К чему тогда разговоры о бегстве, если ты знаешь, что оно бессмысленно. Лучше уйти с честью, чем остаться с позором.

— Я понимаю тебя, брат! — с жаром воскликнул Хёгни. — Моё сердце рядом с твоим! И я ещё больше, чем прежде, противлюсь злому замыслу Гуннара. Я попытаюсь отговорить его. А раз нет — возьми меч и срази его в честном бою!

— Ты жертвуешь братом?

— У меня есть из кого выбирать, и я сделал выбор! Я буду на твоей стороне, если Гуннар решил вонзить меч в твою спину!

— Он этого не сделает.

— Почему ты так думаешь?

— Это не он. Убить в спину — удел не конунга. Придёт Хати, он-то и вонзит меч в мою спину.

Хёгни порывисто схватился за рукоять меча.

— Кто он, этот Хати? Я убью его

Я с грустью посмотрел на брата. Горячий и искренний в своём стремлении отстоять справедливость, он был прекрасен в это мгновение.

— Никто не знает, кто таков Хати, но он придёт и исполнит своё чёрное дело.

— Я убью его!

— Даже если он твой брат?

Хёгни кивнул. Кадык на его шее судорожно дёрнулся.

— Это ничего не меняет!

— Не стоит лить кровь. Моя смерть определена норнами. Один зовёт меня в ряды славных эйнхериев, ибо близок час решающей битвы.

— О чём ты? — удивлённо спросил Хёгни.

Я пожал плечами.

— Сам не знаю о чем. Предчувствия, видения, грёзы… Всё будет хорошо. Всё будет…

В глазах Хёгни читалось сомнение. Он не поверил моим словам.

— Всё же я буду приглядывать за тобой. Если врагов будет несколько, я приду тебе на помощь.

— Хорошо, — не стал спорить я. — Буду счастлив, если в такую минуту рядом окажется плечо брата.

Разговор был исчерпан. Я поднялся, чтобы уйти. Тут Хёгни спохватился, припомнив:

— Гуннар зовёт нас завтра на рыбалку. Считаю, тебе стоит отказаться.

— Нет, отчего же. Я с удовольствием поймаю пару форелей.

— Но не думаешь ли ты…

— Может быть! — перебил я. — Но ведь ты будешь рядом. Я верю тебе, брат.

— Да, — сказал Гуннар, и мы попрощались.

Он был хорошим братом, но волею судьбы не знал даже крохотной толики того, что было назначено знать мне. И это было хорошо, ибо не каждому дано вынести груз знания.

Я вернулся на конюшню. Грани ждал меня.

— Вот и все, приятель, — сказал я коню. Тот кивнул, соглашаясь иль нет — я не понял. — Мы славно прожили свой век, хоть и был он недолог. — Конь фыркнул, соглашаясь иль нет и с этим. — А теперь настало время уйти.

Грани ласково потёрся о мою щеку чуть влажною мордой. На глаза мои навернулись слёзы. К счастью, Грани не видел их. Сглотнув застрявший в горле горький ком, я вытащил Грам и полоснул клинком по горлу друга.

Вскрикнув, Грани начал валиться на землю. Он упал не сразу. Сначала он сел на передние ноги, а уж потом завалился на бок. Из глотки его хлестала багровая кровь, в глазах были боль и бесконечное удивление. Он пытался заржать, словно взывая ко мне: за что, но вместо привычных и милых сердцу слов вылетали лишь струйки крови, всё более скудные. Наконец глаза коня подёрнулись мутной паволокой, и он уронил голову. Всё было кончено.

Не скрывая слёз, я покинул конюшню. А выйдя, разрыдался во весь голос, привлёкши внимание Харальда из рода Гьюки. Всё будет кончено. Завтра.

Завтра был последний день осени. Это не значит, что кончался месяц, именуемый ноябрём; это значит, что с утра пошёл снег. Он кружился мягкими крупными хлопьями, падающими плавно, словно обессиленные холодом листья ясеня. И удивительно, он не таял. Обычно первый снег тут же тает, ибо земля ещё хранит тепло уходящего лета. Этот ложился на землю прочно, застывая тонкою коркой. Он словно объявлял свои права на землю.

Мы выехали из дому ещё затемно. Мы — это четверо: я, Гуннар, Хёгни и Готторм. Вместо ушедшего Грани я оседлал коня по имени Леттфети[9K14]. Хороший, сильный и умный конь. Но, увы, он не мог стать мне другом, каким был Грани. Все уже знали, что случилось с моим верным конём, но никто из спутников не пожелал говорить на эту тему. Гуннару было всё равно. Он столь ненавидел героя Сигурда, что вычеркнул его и всё, что с ним связано, из своей памяти. Хёгни, похоже, догадывался о причинах моего поступка. Почему молчал Готторм, я не знал. Я вообще мало что знал об этом сумрачном, замкнутом отпрыске Гьюки, с детства придавленном позорным именем бастарда.

Кони шли шагом, а потом, освоившись на снегу, перешли на лёгкую рысь. Мы по большей части молчали, лишь изредка перебрасываясь короткими фразами. Гуннар скакал чуть впереди, я — следом. Чуть сзади и слева от меня держался Хёгни, а замыкал нашу процессию Готторм, зачем-то прихвативший с собой в дорогу лук. Мы держали путь к Волчьему холму, в ручье подле которого водилась отменная форель. Мы держали путь в зиму.

Природа ещё не подозревала, сколь долгой суждено быть этой зиме, и радовалась её наступлению. Щебетали мелкие птахи, спешившие полакомиться подмороженными. почему сладкими ягодами рябины, зайцы щеголяли новыми изящными шубками, а лисы спешили опробовать свежий снежок, чутко выискивая мышиные и заячьи перебежки. В пади под холмом радостно пели волки. Они приветствовали наступление зимы и нового времени, сытного для пожирателей мертвечины.

Все как обычно. Далеко на Севере шагали по лесу великаны, у ручьёв и в глубинах холмов плели златые цепи коварства хитрые цверги, в невидимой выси Асгарда пировали светлые боги. Они не намеревались сегодня посетить Вёрланд, и потому Бильрёст угас, спрятавшись в пелене тяжёлых, предгрозовых облаков. Всё было как обычно с той лишь разницей, что всё это было в последний раз. Я знал, что в последний.

Кони поднялись на холм и стали спускаться к ручью. Могучая шея Леттфети мерно покачивалась подо мною. Я смотрел на эту шею, вспоминая любимого Грани. И на глаза мои вновь и вновь наворачивались слёзы. Я бы мог остановить то смертельное движение меча, но знал, что мир этот без меня будет не радостен Грани. А, кроме того я нуждался в друге. Он понадобится мне в тот миг, когда прокричит петушок Гуллинкамби[9K15] и когда когорты героев выступят из златых врат Валгаллы на свою последнюю битву. Я желал бы, чтобы в этот миг подо мной плясал верный Грани. И потому я обагрил меч, отворив щёлку в Валгаллу. Верному другу предстояло дождаться меня на берегу ужасной реки Тунд, откуда мы вместе войдём в златые чертоги Одина.

— Дождись, не спеши, — с улыбкой шепнул я, и мне почудилось, что Грани откликнулся на мой призыв далёким ржанием. Мой самый верный и самый далёкий друг. Вернее, дальний, тот, кого любил и люблю больше всех прочих.

Копыта коней звонко ступили на базальт ровной платформы, широким шершавым языком сбегающей вниз и исчезающей под водой. Гуннар дёрнул поводья, останавливая своего Готи.

— Здесь, — сказал он, слепо глядя перед собой.

— Разве в этом месте клюёт форель? — спросил у брата остановившийся бок о бок со мной Хёгни. — Здесь слишком глубоко.

— Ещё как клюёт… — Гуннар, наконец, соизволил повернуть голову, одарив меня и Хёгни мертвенным взглядом. — Мне лучше знать.

Хёгни хотел возразить, но я опередил его.

— Гуннар прав, — сказал я Хёгни. Ни к чему тянуть с делом, не терпящим отлагательств. Сердце подсказывало, что заря над Асгардом уже темнеет и петушок Гуллинкамби вот-вот расправит кровавые крылья.

Гуннар отвёл взор и глухо бросил:

— Готторм, давай снасть.

Послышался негромкий металлический звук, какой издаёт меч, извлекаемый из ножен. Хёгни схватился за меч и обернулся. Гримаса, перекосившая его лицо, постепенно разгладилась. Я понял, что Готторм и впрямь извлёк снасть.

Это была сеть с мелкой ячеей. Чтоб завести её, один из нас должен был перейти на другой берег. Я не сомневался, что Гуннар изберёт Хёгни, и я не ошибся.

— Хёгни, иди на тот берег.

— Я лучше останусь здесь, — глухо бросил в ответ Хёгни.

— Что?! — Голос Гуннара прозвучал угрожающе. Я понял, что он не доверяет брату.

— Не спорьте! — бросил я. — Я перейду на тот берег.

Лицо Гуннара перекосилось от злобы, а Хёгни искоса подмигнул мне. Он оценил мой манёвр и решил, что я намерен разрушить коварный замысел. Мой благородный брат ошибался. Мне просто захотелось вдруг поиграть судьбой — как кошка играется с мышкой. И оттянуть миг смерти — на самую малость, на то крохотное мгновение, когда успевает родиться и умереть полуденная звезда. Взяв край сети, я направился на другую сторону.

Очутившись на противоположном берегу, я махнул рукой, и мы начали лов. Братья дружно тянули свой край сети вверх по течению, я же должен был идти чуть позади них, сгребая в образовавшийся мешок перепуганную рыбу. Мы сделали один заход, потом ещё и ещё. Рыбалка была на редкость удачной. Видно, и рыба знала о приходе зимы и спешила до её наступления броситься в сети. Мы поймали восемнадцать форелей и с три десятка более мелких рыбёшек, часть которых Гуннар бросил в воду, а из других решил приготовить уху. За сучьями для костра он решил отправить Хёгни. Но тот был настойчив в своём стремлении не оставлять меня наедине с двумя братьями.

— Будь по-твоему, — бросил мой благородный брат. — Но надеюсь, что кто-нибудь из вас поможет мне.

— Хорошо, — подумав, согласился Гуннар. — Готторм, помоги Хёгни.

Готторм послушно направился в черневший над головами лес, Хёгни после некоторых колебания последовал за ним. Мы с Гуннаром остались вдвоём. Довольно долго мы оба молчали, потом Гуннар повернул голову и посмотрел на меня. Глаза его горели чёрным огнём ненависти, какой заразила героя прекрасная дева Брюнхильд.

— Вот так всё и случилось.

— Да, — согласился я. — Но не было ничего.

— Не верю. Впрочем, неважно.

— Ты прав. — Я засмеялся, заставив Гуннара удивлённо взглянуть на меня. — Вот в этом ты прав.

— Ты напрасно убил своего коня.

— Мне тоже жаль его, — не согласился с Гуннаром я.

— Конь здесь не причём.

— Конь пригодится мне.

Я полагал, что Гуннар изобразит удивление и спросит: «но как?», однако он промолчал. Он уже принял решение и не хотел лукавить.

— Мне жаль его.

У меня возникло желание спросить: «а меня?», но вместо этого я бросил:

— И мне.

Нам нечего было больше сказать. Мы оба умолкли, следя за медленным настойчивым наступлением зимы. Осень уже сложила свои полномочия. Деревья были голы, их ветви торчали на фоне серого неба, подобно причудливо снизанным вместе человеческим костям. Листву уже припорошил снег, сначала смешавший, а потом и поглотивший рыжее белым. На воде появились первые льдинки. Быстрое течение отрывало их от берега и уносило вниз, но ещё немного и лёд окрепнет, и схватит жирно поблёскивающей кромкой сначала отмель, а потом и середину ручья. И тогда рыбы задохнулся, ибо в этом льду не будет проталин. Они станут первыми жертвами зимы, а затем наступит через зверей. Последним же умрёт человек, ибо она очень живуча — тварь, именуемая человеком.

Вдруг сквозь тучи пробился одинокий луч солнца. Он вспыхнул лишь на миг, яркой кометой прочертив небо и вонзившись в землю. И я понял, что это запел петушок с золотым гребнем. Мне было пора уходить.

— Пора, — шепнул я тихо, обращаясь к себе, к Грани и неведомому другу, не назвавшему своего имени.

Но Гуннар неожиданно расслышал.

— Да, — подтвердил он. — Пора.

Брат посмотрел на воду, после чего обернулся и бросил:

— Давай.

И настал черед мига, растянувшегося на целую вечность. Я медленно, словно во сне, начал поворачивать голову, ловя взглядом человека, занёсшего над своей головою остро блестящий клинок. Я медленно, но сильно удивился, поняв, что это Хёгни. Меч уже стал падать вниз, когда я растянутым, медленно текущим через вязкое масло, движением вытянул Грам. В то же время моя голова, продолжала бег вправо, поймав взором стоявшего рядом с Хёгни Готторма, который также держал в руке меч. И совсем медленно, словно стены солнечных пирамид, пронзили пелену времени три удара. Первый обрушился на мою голову, медленным хвостом улитки рассёкши её надвое. Второй пришёлся в грудь Хёгни — меч Готторма пронизал её насквозь, исторгнув кровь. Третий поразил Готторма — Грам вошёл в его брюхо и вышел у шеи, пронизав по пути чрево, лёгкие и чёрное сердце.

На землю упали фонтаны крови, чтобы кружащийся снег покрыл их. Снег проделал это неспешно, ещё до того, как бездыханные тела упали на землю.

Моя душа, со счастливым воплем рванувшая обёртку косного тела, бросилась прочь — к сияющим высям Асгарда, где грозно ревели медные трубы. Взлетев, она бросила последний взгляд на землю — на три неподвижных тела и на стоящего рядом человека. Рот его был раскрыт, власы — ослепительно белы. Он кричал от ужаса, и боль унесла воронову черноту его волос. А снег уносил все цвета, оставляя лишь бесконечное белое. Снег унёс…

И пришла зима.