Ветер вздымает

до неба валы,

на сушу бросает их,

небо темнеет;

мчится буран,

и бесятся вихри;

это предвестья

кончины богов.

Песнь о Хюндле, 42

Слово вёльвы

Внимайте мне все

священные роды,

великие с малыми

Хеймдалля дети!

В предыдущей главе о нашем втором герое мы узнали о том, как Один, великий и ужасный, возвестил мирам о кончине Бальдра и как он разжёг вражду с явившимися на тризну ётунами и цвергами. Приказав с позором изгнать гостей из Асгарда, Один отправился за советом к Мимиру, но был встречен Локи, спешащим из Хель с душою Бальдра. Один дал согласие оживить сына, но предрёк, что Локи не сможет исполнить условие Хель — не сумеет заплакать по Бальдру. Скача за спиною Локи, великий и ужасный вдруг раздвоился на Одина и Хёнира. Один последовал в чертоги Гладсхейм, а Хёнир ушёл на гору, где, приняв облик великанши Тёкк, хохотал, пока все рыдали по Бальдру.

Сим кончается слово вёльвы.

Я не стал мучить Локи длительным ожиданием. Наглец должен поплатиться за дерзость. С тем я отправился к дальнему корню Ясеня и, склонившись над ним, вытащил на свет дракона, с претензией именующего себя Нидхёгг. На деле то была просто змея — омерзительная на вид, скользкая и напоенная ядом. И обладавшая ко всему прочему отвратительным нравом. Едва очутившись в моих руках, Нидхёгг тут же изогнулся с намерением ужалить. Но я был настороже и наложил на тварь путы. Силовая нить тесно прижалась к скользкому телу гада, а другая опутала его спиралью. Нидхёгг очутился в невидимом лубке, спелёнатый столь крепко, что не мог пошевелить ни хвостом, ни уродливой головою. Я давно мечтал проделать с ним нечто подобное, как мечтал проделать это и с Локи. Теперь два гада составят друг другу хорошую компанию.

Мысль эта меня развеселила. Когда я вернулся к Локи, на устах моих играла усмешка. Я продемонстрировал Злоумному его нового сотоварища. Локи сохранил невозмутимый вид, но от меня не укрылось, как дёрнулся кадык на шее нашего острослова. Как и прочие Дети Солнца, Локи весьма брезглив к тому, что порождено глубинами земли, будь то мышь или обычный червяк. А здесь ему предстояло очутиться в компании омерзительнейшего из гадов.

— Ну как, нравится?

Локи попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой.

— Симпатичная штучка.

— Гораздо более симпатичная, чем ты думаешь. Вы составите хорошую пару!

Взяв Гунгнир, способный принимать ещё и форму молота, я вбил крюк в ствол Ясеня. На этот крюк я повесил парализованного путами Нидхёгга, позаботившись, чтобы разверстая пасть гада очутилась точнёхонько над физиономией Локи.

— Ну вот, теперь можно и продолжить разговор. Отныне каждый раз, как тебе придёт на ум бранное слово в мой адрес, эта милая тварь будет извергать каплю яда. Сомневаюсь, чтобы подобное ощущение было приятным…

Ударом воли я ожёг Нидхёгга, заставив его исторгнуть отрыжку. Локи закричал, тело его забилось в конвульсиях.

— Хорошо, — констатировал я. — Как же давно я мечтал сделать это!

— Один, тебе известно, что ты редкостный подонок?!

Медленно повернув голову, я удостоил Мимира взглядом.

— Известно. А ты об этом не знал?

— Знал, — ответил Мимир, чуть помедлив.

— К чему тогда выспренний гнев и пустые вопросы! Он получил лишь то, что заслужил и ни на йоту лишнего! Впредь будет вести себя прилично. Ведь вежливость так дёшево стоит!

Меж словами я склонился над источником и омыл руки от жгучей слизи. Затем я взглянул на Локи. Действие яда ослабло, и пленник с ненавистью взирал на меня. Славное чувство — ненависть! Надо на досуге побеседовать на эту тему с Фенриром. Если только он ещё будет, этот досуг!

— Надеюсь, теперь ты остыл? — спросил я Локи.

Тому хотелось брякнуть какую-нибудь гадость, но страх пред болью сковал уста Злоумного. Страх перед болью — самое действенное средство, какое можно придумать. Я знаю лишь одно, более сильное, чем это — страх перед смертью. Локи молчал, я решил поторопить его с ответом.

— У тебя отнялся язык?

— Нет, — сказал Локи и для верности продемонстрировал мне вышеупомянутый орган. В тот же миг Нидхёгг выплюнул новую порцию яда, и Локи взвыл от нестерпимой боли.

На этот раз он пришёл в себя быстрее. Ко всему привыкаешь. Даже к боли. Лишь к смерти невозможно привыкнуть. Я поймал себя на том, что слишком много размышляю о смерти. Это можно было б счесть дурным признаком, но, к счастью, я не суеверен.

— У нас не так много времени, потому, как ни жаль, пора заканчивать сей приятный разговор.

Мимир промолчал, но Локи не сумел удержаться от того, чтобы вставить словцо.

— Напрасно надеешься, Хрофт, что никто не узнает о том, что случилось. И напрасно рассчитываешь, что мне никто не поверит. В этот раз я постараюсь быть более убедительным!

Нидхёгг приготовился выплюнуть очередную порцию яда, но я упредил змею. Быстро подставив ладонь, я поймал каплю и с аппетитом её слизнул. Глаза Локи расширились от изумления. Не скрывая торжества, я проговорил, смакуя каждое слово.

— Запомни, мой друг! Все, что ни случается с нами, всего лишь иллюзия. Нет ничего, что можно было б признать реальностью. Мы живём в иллюзорном мире. И потому твоя боль — также не более чем иллюзия. Нужно лишь научиться разрушать иллюзия, и тогда ты сможешь посмеяться над болью. Ведь её нет! И тогда ты сможешь смело поднять кубок с ядом… Но хорошо, Лофт, что ты напомнил мне о вере и знании. Это последние атрибуты, рассказ о которых я так и не завершил. Это самые великие атрибуты. Лишь наивный чудак считает, что мир зиждется на любви. Лишь агрессивный мизантроп назовёт основою бытия раздор. То же можно сказать и о жизни. Значение её неоспоримо и громадно, но отнюдь не в ней кроются истоки сущего. Как нет их и в смерти, явлении столь же великом, сколь и ничтожном. Иное дело знание и вера. Знание способно воздвигнуть горы, вера — подвинуть их. Знание позволяет возводить златые дворцы, вера рождает воздушные замки. Знание сокрушает веру, вера торжествует над знанием, ибо способна примириться с тем, что неприемлемо знанию — с нелепостью. Я использовал обе эти игрушки — веру и знание. Вы верили в объективность миров, вы поклонялись этой вере. Но я дал знание, которым разрушил ничтожные остатки веры, что были в ваших сердцах. А потом я убил надежду на знание, открыв глаза на то, что сущее непознаваемо. Я использовал раздор и смерть. Кольцо раздора сокрушило любовь, тонкой нитью теплившуюся в душах Детей Льда. Смерть Бальдра убила надежду на вечную жизнь чрез возрождение иль обновление, какую питали ётуны и цверги.

Локи не сдержался и выкрикнул бранное слово. В тот же миг Нидхёгг определил ему кару, что я встретил улыбкой.

— Я воплотил свой замысел, но понял, что ничего не достиг. И тогда мне осталось лишь одно — отправиться к Сурту. — Я с нескрываемым удовольствием смотрел на корчащегося от боли Локи. — Ты должен помнить, милый Лофт, мой рассказ о путешествии в страну Муспелль. Так вот, я солгал. Я не был там.

— Я так и думал! — прохрипел Локи, неловким движением головы пытаясь сбросить с лица жгучие капли яда.

— Нет, ты не понял. Я не был там до того знаменательного Совета, но лишь он окончился, как я отправился в долгий путь. И я видел великого Сурта, и говорил с ним.

— Что он тебе сказал? — спросил Мимир.

— То был долгий разговор, но если быть кратким, Сурт объяснил мне, в чём кроется суть сущего.

— Суть сущего! Сильно сказано! — выдохнул Локи и тут же начал корчиться в конвульсиях.

Я не стал придавать значения словам Злоумного.

— Я понял, что единственным атрибутом, достойным поклонения является свобода. И я решил предать себя и миры во власть этой свободы!

— Свобода бывает разной, — осторожно заметил Мимир.

— Я веду речь о полной свободе. Я освобожу миры от оков форм и позволю каждому идти по собственному пути.

Голова кашлянул.

— Но это гибель миров.

— Разве то, что зовётся гибелью, не есть свобода. Свобода погибнуть иль продолжать жить! Пусть каждый выберет сам!

— Один, ты погубишь миры! — стоял на своём Мимир.

— Это не твоё дело! — отрезал я. — Всё будет так, как хочу того я!

Я думал, Мимир будет возражать, но тот неожиданно рассмеялся. Тоненьким звонким смехом, похожим на серебряные колокольчики. Я уже слышал прежде сей смех, вот только не мог припомнить когда и где. К Голове присоединился и Локи, смех которого был страшен, ибо, хохоча, Злоумный извивался от мук, что причинял ему яд змеи. Я дал своим пленникам высмеяться. Право, смех — одна из немногих привилегий проигравшего, учитывая, что победитель всегда может расхохотаться последним.

— Ну вот, Один, ты, наконец, и созрел! — сквозь слёзы выдавил Мимир.

— Для чего? — холодно поинтересовался я.

— Для того чтобы стать Богом.

— Дети Льда и так считают меня богом.

— Ты сам сказал — Дети Льда. Но ведь тебе-то известно, что ты не Бог. — Я кивнул, я знал, что не являюсь Богом. — Но теперь ты можешь им стать.

— И каким, позволь спросить, образом?

— Провозглашая полную свободу, ты подчиняешь себе все прочие атрибуты: любовь и раздор, жизнь и смерть, знание и веру. Всё это и составляет суть Бога. К тому же тебе ведома тайна Иггдрасиль. Хочешь, я расскажу тебе, как становятся Богом?

Я подумал, после чего кивнул.

— Давай, если только это недолго. У меня мало времени.

— Что значит время для того, кто им владеет! — с усмешкой воскликнул Мимир, тут же сжав губы в суровую тонкую линию. — Так слушай! Я расскажу тебе историю о честолюбце, сумевшем стать Богом. Жил-был человек. Самый обычный человек, каких немало в Срединном мире. Был он не глуп, но и не слишком умён, не красив, но и не уродлив; тело имел среднее, голос приятный, но не сильный, говорил внушительно, но не очень убедительно. Он был самым обычным человеком, каких тьмы и тьмы. Подобные безразличны для себе подобных, ведь в них нет красоты, какая пленяет, отваги, что восхищает, жестокости, которая поражает, ума, вызывающего зависть. У него не было никаких особых достоинств, чтобы выделиться из толпы, а меж тем наш герой желал, чтобы его любили. Он хотел не просто любви — твоей и моей, он вожделел всеобщей любви. Такое случается, когда разум слаб, а душа обуяна гордыней. Случается… — Мимир вздохнул. — Ничего наш герой не желал в своей жизни более чем всеобщей любви, любви униженной, больной, страдающей. Ничего не желал он более, чем поклонения, рождаемого этой любовью. Ничего не желал он более, как великой власти, всегда истекающей из любви и поклонения. В душе он был великим честолюбцем, хоть и скрывал свою истинную суть под маской напускного смирения.

Он жил отшельником, и жил так долго, лет эдак до тридцати — достаточный срок, чтоб поразмыслить о смысле жизни. Скромно отпраздновав круглую дату, он решил, что пришла пора явить себя людям. Он вышел из пустыни и обратился к ним со словом. Братья, сказал он, подкупая сирых и убогих самим обращением — братья. Братья, я пришёл дать вам истину. И он начал проповедь, и вёл её тысячу дней. Он творил чудеса, вернее то, что считали чудесами тёмные люди. Он учил доброте и смиренью, тая в душе гордыню, презрение и гнев. Он ненавидел толпу, внимавшую его речам, ибо был достаточно мудр, чтоб понимать убожество окружавших его людей, но он заставлял себя терпеть. Он стискивал зубы и улыбался открытой и доброй улыбкой. Он стискивал зубы и твердил о доброте, смирении и высшем свете. Люди не очень-то внимали его речам, то кротким, то страстным, ибо наш герой был не один, призывавший отречься от мерзостей жизни во имя высокой добродетели. Но он нашёл учеников, числом двенадцать, а, может, немногим больше, потому что сам он считал, что за ним идут бессчётные толпы. Но толпы эти следовали по своим делам и лишь порой, случайно пересекали свой путь с дорогой, избранной нашим героем. Но он тешил себя иллюзиями, полагая, что скор тот день, когда под его знамёна встанут многие племена и целые народы.

Но пришёл день, напоенный разочарованием. Однажды наш герой отрешился от грёз и взглянул на мир трезвым взглядом. И он понял, что надежды его тщетны, что племенам и народам нет никакого дела до его проповеди, чарующей и гневной. Он понял, что не достиг ни любви, ни почитания, ни власти. И он зарыдал. Это увидел его друг, называвшийся, подобно прочим, братом. Но этот друг и впрямь приходился нашему герою братом. О чём ты печалишься? — спросил брат. Наш герой поведал о своей кручине. Брат надолго задумался. Когда ж он отверз уста, глаза его были суровы, а губы подобны двум сложенным вместе отточенным саблям.

Есть лишь один способ получить всё то, о чём ты мечтаешь, сказал брат. Какой? — спросил наш герой. Ты должен оставить этот мир чрез позор и боль с тем, чтоб убогие люди возлюбили тебя, сирого и униженного, и оттого близкого им. Но я не хочу умирать! — возразил наш герой. А ты и не умрёшь. Ты будешь существовать, но только в другой форме. Это единственное, что я могу тебе посоветовать. Наш герой подумал и согласился.

С тех пор проповедь его стала яростной, а слова, обращаемые к толпе — резки. Он клеймил всех тех, кто был любим больше, чем он, оправдывая свою неприязнь к ним стремлением к смирению, нестяжательству и братству. Он возбудил ненависть любимых толпою, чего и добивался. Ему нужно было иметь вокруг себя много ненавидящих — это было частью плана. Одновременно он обретал навыки, давно утраченные его братьями. Он научился воздерживаться от вина и мяса, он стал различать шёпот ветра и перемолвы птиц, он понимал ночную жалобу шакала и тонкое блеяние агнца. Он обрёл ту великую способность, какой обладаешь ты, Один…

— Проникать через грани миров?

Голова моргнул, соглашаясь.

— Точно! Он нашёл свой Священный ясень, дорогу к которому не знал никто, кроме него. Обретя связь с миром, наш герой получил громадную власть, но он знал, что власть эта будет ещё большей, если ему удастся слиться с сущим, стать неотъемлемой частью его. А для этого нужно было отречься от бренной оболочки, именуемой телом. Для этого нужно было породить в себе ненависть, презрение и боль. И тогда он велел брату распять его на кресте, на том самом Древе, путь к которому был открыт лишь нашему герою. Ему не пришлось долго искать тех, кто исполнит вынесенный им самому себе приговор, ибо люди счастливы, когда причиняют боль. Он был повешен на крест и испытал великое унижение. А с ним пришли боль, презрение к людям и ненависть к ним. Отринув телесную суть, душа устремилась в поры Ясеня, пропитав каждую его частицу. Наш герой сам стал Ясенем, а Ясень стал им. Но это ещё не всё. Мало стать частью Ясеня, нужно, чтобы твои друзья помнили и славили тебя, ибо лишь через память возможно проникать из пор Ясеня в миры. Наш герой позаботился об этом. Двенадцать славили его, превознося его имя по городам и весям. А чрез их стало триста. А чрез пять — мириад. А спустя век — число стало бессчётным. Так появился Бог, взирающий на мир с кроны Священного ясеня. Так появился Бог, способный воздействовать на этот мир чрез любовь мириадов, питающих Бога верой, сочащейся сквозь поры Ясеня. Так появился Бог, про какого все позабыли, что когда-то он был человеком, величайшим из честолюбцев, каких только знал мир!

Голова закончил рассказ и вопрошающе уставился на меня.

— Любопытная история, — сказал я.

— Так вот, Один! — торжественно произнёс Мимир. — Ты можешь стать таким же Богом.

Я не сумел скрыть усмешки. Ловушка была слишком примитивной, чтобы я попался в неё.

— Я подумаю.

— Над чем здесь думать?! Разве не этого ты добиваешься?!

— Возможно и этого. Но я слабее твоего героя.

— Отнюдь!

— Слабее! — повторил я.

— Почему ты так считаешь?

— У меня нет друзей, какие пронесли б моё имя по городам и весям. — Я бесшабашно улыбнулся, хотя мне вдруг сделалось грустно. — Слишком большая роскошь в наше время — иметь друзей. Это, во-первых. А во-вторых, соглашаясь стать Богом, я тем самым признаю, что Бога не существует, чему не имею прямых доказательств. Но если Бог есть, тем самым я убивают Бога. Я занимаю его место, прежним действием своим объявив, что Бог достоин смерти. А раз Бог достоин смерти, а сам я стал Богом, выходит, я должен убить себя. Не находишь? — Мимир задумался. Я снисходительно улыбнулся. — Приятель, ты отстал от жизни. Сейчас это принято называть комплексом Кириллова. Читайте книги! — Я поднялся. — Но мне пора идти. Счастливо оставаться тебе, Мимир, и тебе, мой друг Локи.

Злоумный хотел ответить, но тут же стал корчиться. Нидхёгг знал своё дело. Мимир раскрыл рот, желая что-то сказать мне, но я не стал тратить время на праздные разговоры. Мне не о чем было говорить с побеждёнными. Я закрыл глаза и оставил древо Иггдрасиль, чтобы через миг очутиться в Гладсхейме.

Здесь царило тревожное ожидание. Ревели трубы, вливая свой гул в тяжесть слепящего солнца. По двору нестройными колоннами расхаживали отряды вооружённых эйнхериев, сновали с места на место — словно потревоженные дымом пчёлы — валькирии, у центральных врат под знаменем, увенчанным знаком солнца, стояли Близнецы. Я направился к ним. Завидев меня, изо всех щелей начали выползать прочие Дети Солнца. Когда я подошёл к вратам, вокруг меня толпилось не менее двух третей Семьи. Во взорах собравшихся был безмолвный вопрос. Я не стал томить дорогих родственников ожиданием.

— Я поймал Локи и покарал его.

— Он мёртв?! — возликовал Тор.

— Больше, чем мёртв. Я сковал его цепями и повесил над ним ядовитого гада. Пусть вечная мука станет карой за бесчисленные злодеяния Локи!

Я умолк и повёл оком вокруг. Собравшиеся единодушно меня поддержали.

— Пусть! Правильно! Да славится во веки веков Харбард!

Это крикнул Тор. Он и подоспевший Фрейр усерднее прочих приветствовали кару, постигшую Локи. Я вполне их понимал.

— Теперь нужно избрать преемника Локи…

Я намеревался предложить в качестве преемника Нарви, но не успел этого сделать. Сын Локи, словно дикая кошка, прыгнул на меня. Он хотел ударить мечом, но просчитался. Тор оказался быстрее. Сверкнул Мьёлльнир, и Нарви рухнул на землю с проломленным черепом.

Воцарилось молчание. Обступив упавшего навзничь Нарви, Дети Солнца следили за тем, как под его головой медленно собирается бордовая с жирно белеющими пятнами мозга лужа. Невольно пришла мысль, что это уже третий член Семьи, покинувший Солнечный мир за последние два дня. И это был мой враг.

— Вопрос о наследовании прав Локи разрешился сам собой, — сказал я. — Место Локи в Совете займёт Нави. К нему же переходят все имущественные права. Полагаю, ни у кого нет возражений?

Молчание стало свидетельством всеобщего согласия. Но это было ещё не всё. Стукнув оземь Гунгниром, я продолжил:

— Теперь я хочу, воспользовавшись тем, что здесь присутствуют почти все члены Семьи, решить вопрос о преемнике. — Сделав подобающую важности момента паузу, я объявил:

— Преемник будет назначен после победы над огненной ратью Муспелля, пока же я назначаю лишь престолоблюстителя. Им будет Хеймдалль!

Ответом стали удивлённые возгласы. Ни Тор, ни Фрейр не выразили своего неудовольствия, что было слегка неожиданно для меня. Впрочем, поразмыслив, напрашивается вывод, что каждый из претендентов радовался уже тому, что мой выбор не пал на его соперника. Фигура Хеймдалля, во всех отношениях нейтральная, устраивала обоих.

Удивительно, как быстро сегодня развивались события. Словно время ускорило свой бег и мчалось секундною стрелкой по полю, отведённому часам. Едва я произнёс имя Хеймдалля, как страж Золотого моста объявился в палатах Гладсхейм. Форсети, Браги и Ньёрд бросились навстречу ему с поздравлениями. Но Хеймдалль не слушал их. Бесцеремонно растолкав подхалимов, он приблизился вплотную ко мне.

— Беда, Херран!

— Что случилось? — спросил я, подумав: какой беды ещё можно ожидать после всего того, что произошло за последние дни.

— Армии ётунов и цвергов подступили к Солнечному мосту, прервав связь между Асгардом и Среднеземьем.

— Это не страшно.

Хеймдалль сверкнул глазами, словно осуждая мою беспечность.

— Мне донесли, что враги похваляются, будто к ним на помощь спешит громадное войско Подлунного мира во главе с самой Хель.

Вот так новость! Мои дорогие родственнички, большинство из которых не отличались особой отвагой, отреагировали на слова Хеймдалля тревожными восклицаниями. Спокойны остались лишь Тюр да Улль. Ну а Тор — тот чувствовал себя превосходно. Наконец-то ему предоставлялась возможность выйти на первый план.

— Мы встретим их! — бодро провозгласил Устрашитель великанов[9K7].

Подобная решимость была мне на руку.

— Вот и отлично. Тор, займись организацией отпора ётунам. Помощником тебе пусть будет Тюр. А ты, достойный Конунг, — я обернулся к Фрейру, — возглавь другое войско и вместе с Уллем ступай против цвергов. А я тем временем подумаю, что делать с Хель. Все остальные могут заниматься своими делами.

Сказав это, я направился к себе. Краем глаза отметил, что за мной следует Хеймдалль.

— Ты доволен? — бросил я на ходу, не поворачивая головы.

— Благодарю за доверие, Херран.

— Не стоит. Ты лучший их всех, и всегда был лучшим.

По возникшей паузе я понял, что мои слова произвели нужный эффект, озадачив Хеймдалля.

— А как же Бальдр? — осторожно поинтересовался он.

— Он был слаб, за что и поплатился. Чтобы властвовать, нужно иметь не только чистую душу, но и сильное сердце. Лишь великий сердцем достоин бросать в огонь полки и раздвигать границы империй. Ты — сильный и потому ты именно тот, кто нужен. Я назначил тебя покуда блюстителем престола. Это временная мера. Я не хочу настраивать против себя Тора и Фрейра, сейчас слишком неподходящий момент для раздоров, но как только всё успокоится…

Оборвав фразу, я одарил Хеймдалля многозначительным взглядом. На простодушном лице Ключника играла с трудом сдерживаемая улыбка. Он верил всему, что я говорил, и это было забавно. Горьким же будет твоё разочарование. Хотя, с другой стороны, а почему бы и нет? Мы вошли в покои, и я указал визитёру на одно из кресел. Тот послушно сел и уставился на меня.

— Хочешь что-то сказать?

— Да, — бросил страж моста.

— Говори.

— Херран, я считаю, что здесь не обошлось без козней Локи.

— Ты имеешь в виду, что он мог спровоцировать нападение ётунов и цвергов?

— Да.

— Но как? Ведь я сковал его.

— Злоумный хитёр, он всегда найдёт способ, как выкрутиться.

Я делал вид, что размышляю, после чего пожал плечами.

— Не знаю. Но, возможно, ты прав.

— Я наверняка прав, Херран! — горячо подхватил страж моста. — Ты допустил оплошность, сохранив Злоумному жизнь.

— Смерть для него — слишком лёгкая кара. Кроме того, не забывай, что каждый отправившийся в Подлунный мир, вернётся обратно, но уже в качестве врага, сражаясь под знамёнами Хель. Лично мне не хотелось бы видеть Локи среди врагов Солнечного мира в решающей битве, час коей близок.

— Но, оставаясь в живых, он опасен!

— Не думаю. Я скрутил его так, что он не может пошевелить не то, что рукой, но даже и пальцем.

— Ты забыл про язык. Язык — вот страшнейшее оружие Локи!

Против подобного замечания трудно что-нибудь возразить. Я задумался, на этот раз непритворно.

— Возможно, ты прав. Что ты предлагаешь?

— Убей его! — выпалил Хеймдалль, и по той решимости, с какой были произнесены эти слова, можно было понять, что Ключник давно вынашивал их.

Интересное это чувство — изучать чужую ненависть, особенно когда трудно понять, чего в этом чувстве больше — злобы или любви.

— Ты предлагаешь умертвить члена Семьи? Не много ли их покинуло наш мир за последние дни?!

— Именно по этой причине и предлагаю. Смерть одного мало что изменит.

Мысль Хеймдалля была неожиданно логичной, но я не поддался логике.

— Я не хочу, чтоб на моих руках была кровь Локи. Одно дело убить врага, выступающего против тебя с оружием в руках, другое — сразить безоружного.

— Так прикажи его умертвить. Я готов привести в исполнение твой приговор.

— Ты дашь ему меч и бросишь вызов или попросту снесёшь голову, не развязывая рук?

— Снесу голову.

Я не даже не попытался скрыть удивление. Передо мною сидел Хеймдалль, но это был какой-то другой Хеймдалль. Прежний не пошёл бы на убийство безоружного.

— Ты изменился, — заметил я.

Хеймдалль отреагировал на эти слова неожиданно жёсткой усмешкой.

— Все мы меняемся! Преступно заботиться о чистоте рук, когда речь идёт о существовании Семьи и миров. Я готов умертвить Локи, пусть даже смерть его ляжет вечным пятном на мою репутацию. В такие мгновения каждый должен думать о благе Семьи, а уж потом о своей собственной чести.

— Отличная мысль! — заметил я, на деле не находя её здравой. — Но не могу избавиться от ощущения, что передо мной сидишь ты, а не какой-то другой Хеймдалль. Полагаю, из тебя выйдет отменный преемник.

— Это не столь важно. Главное пережить завтра.

Мне хотелось поправить наивного Ключника, сказав ему, что он ошибается и что главное — пережить сегодня, но я не стал раскрывать своих карт. Хеймдалль жаждал смерти Локи? Он желал лично умертвить его? У меня не было причин отказывать ему в этом маленьком удовольствии.

— Хорошо. Возьми Слейпнира и отправляйся к Древу.

— Я не знаю пути.

— Конь сам найдёт дорогу. Убей Локи. Я приказываю тебе это сделать!

Хеймдалль кивнул. Он поднялся, намереваясь оставить меня, но тут же замер на полушаге.

— Я забыл рассказать тебе об одном маленьком происшествии, Херран.

— Говори.

— Сегодня утром Хугин и Мунин, считающие годы[9K8], ссорились между собой, облюбовав дуб поблизости от Бильрёста. Они кричали столь громко, что я случайно слышал их разговор.

— И чем же тебя заинтересовала их болтовня?

— Ничем. Вот только Хугин, доказывая своё превосходство, упомянул о какой-то шутке, какую он сыграл с Фрейром.

— И что?

— А Мунин в ответ похвалился тем, как ловко он настроил Тора против великанов. Я вдруг вспомнил, что Тор напал на великанов, а Фрейр затеял ссору с цвергами. Полагаю, тебе нужно разобраться с этим делом. Здесь что-то нечисто.

Я улыбнулся, придав лицу оттенок снисходительности.

— Возможно, ты прав. Хорошо, я разберусь. Теперь всё?

— Да, — ответил Хеймдалль.

— Тогда ступай.

Я проводил стража моста до самой двери, выразив тем самым своё уважение. Это было нелишне, Хеймдалль падок на грубую лесть. Завоёвывая себе друзей, всегда льстите им. Ничто не привязывает так сильно, как лесть, этот сладкий наркотик, привыкнув к какому, невозможно от него отказаться. При этом лесть хороша ещё тем, что ничего не стоит, а воздействие её порою весомей силы и злата.

День катился к закату, а у меня ещё было несколько неотложных дел. Скорей для порядка, нежели по необходимости я объехал границы Гладсхейма. Пред тем я отправил волков вслед за скачущим к Ясеню Хеймдаллем, шепнув на ухо каждому сокровенное слово; затем я принял гонцов от Фрейра и Тора, сообщивших, что их дружины преградили путь цвергам и великанам. И лишь после этого настал черед болтливых птичек, гордо именующих себя коршунами трупов. Я вызвал их мысленным приказом. Вскоре вороны сидели на моем столе.

— Вот что, ребята, — сказал я, подмигивая застывшим в ожидании лебедям крови, — у меня есть для вас секретнейшее поручение. Идите-ка ближе. — Вороны перебрались на щит, висевший на стене над столом, за которым сидел я. — Ближе! — приказал я, указывая на плечо.

Польщённые доверием птицы слетели вниз, усевшись на моих плечах: Хугин — на левом, Мунин на правом. Резким движением я поймал их шеи в стальной зажим пальцев. Хугин забился в моем правом кулаке, Мунин затрепетался в левом. Ещё одно движение — и жилистые шеи противно хрустнули, а чёрные тела обвисли грязными тряпками в моих кулаках.

— Вот так-то! — сказал я в никуда. — Надо поменьше болтать, Братцы!

Бросив останки птиц в жарко пылавшую печь, я кликнул Гудмунда и велел тому принести ужин и две бутылки вина. Я съел барана и выпил сначала одну, а потом, подумав, и вторую бутылку. На десерт я отправил к барану наливное яблочко Идунн, сбросив в Нифльхель сразу сотню прожитых дней.

Садилось солнце, когда я направился туда, где давно не был. Я держал путь к созданию, носящему имя Фенрир. Я держал путь к существу, не подозревавшему о своей чудовищной силе. Я шёл к тому, в чьих оковах таился ключ от основы миров. Я шёл, ещё не решив совершенно, что буду делать.