Внимайте мне

все священные роды,

великие с малыми

Хеймдалля дети!

Пленника видела

под Хвералюндом[9K1],

обликом схожего

с Локи зловещим;

там Сигюн[9K2] сидит,

о муже своём

горько печалясь —

довольно ли вам этого?

Прорицание вёльвы, 35

Слово вёльвы

Внимайте мне все

священные роды,

великие с малыми

Хеймдалля дети!

В предыдущей главе о нашем первом герое мы узнали о том, как Локи Злоумный бежал из Асгарда и в поисках оправдания попал к священному ясеню Иггдрасиль, где Мимир посоветовал Локи отправиться за душою Бальдра в Нифльхель. Локи последовал этому совету и, пронизав себя копьём, раздвинул грани миров. После долгих скитаний Локи достиг Хель, где сумел уговорить владычицу царства мёртвых отпустить Бальдра в Солнечный мир.

Сим кончается слово вёльвы.

Давненько мне не доводилось испытывать такого триумфа. В последний раз подобный приём был мне оказан после успешного возвращения Мьёлльнира, похищенного у растяпы Тора. Тогда наше возвращение было встречено с ликованием. Сейчас же меня встретили сначала с ненавистью, приняв за пленённого Хрофтом, потом, когда я начал рассказ о путешествии в Хель — с недоверием, какое сменилося ликованием, едва все поняли, что можно вернуть к жизни Бальдра. Ликование было бурным, хотя и не единодушным. Кое-кто из Детей Солнца наверняка б предпочли, чтобы Бальдр, а заодно и я, навечно оставили Солнечный мир, и эти кое-кто пытались вставить слово, но общий настрой Семьи был против них. Мои недоброжелатели были вынуждены умолкнуть. Сначала замолчал было возвысивший голос Тор, потом прикусил язык пытавшийся поддержать его Фрейр. Хрофт же вообще вёл себя так, как будто происходящее его мало касалось.

Странно устроен мир! Вот так в одночасье можно превратиться из изгоя во всеобщего любимца. Меня целовали Фригг, Фрейя и Идунн, дружески хлопали по плечу Улль, Браги и Ньёрд. Даже Тор — и тот вынужден был процедить сквозь зубы некое подобие похвалы моей отваге. Правда, он тут же не преминул напомнить, что это именно я умертвил Бальдра, на что я ответил:

— Кто видел, как я вложил прут в руку Слепца? Кто видел? Пусть тот первым бросит в меня камень! — Хорошая фраза, подумал я, произнеся эти слова. Достойная быть повторенной, и не раз — но не мной.

— Все говорят, что это был ты! — пытался поддержать рассыпающееся обвинение Дубиноголовый.

— Говорят-то все, но кто видел?! Кому-то очень хочется, чтобы это был я! Но подобное желание вовсе не является свидетельством моей вины. Но я не намерен оправдываться. Мою невиновность подтвердит сам Бальдр, он знает, чья рука вложила смертельный дрот. Ибо для побывавшего в Хель не остаётся тайн.

— Локи Прекрасноликий, ты ведь знаешь, как соединить душу моего сына с его телом? — заискивающе спросила Фригг.

Вот так-то! — подумал я. Однако как немногого нужно, чтобы превратиться из Злоумного в Прекрасноликого! Как же мало для этого требуется!

— Знаю, — ответил я. — Хель научила меня, что нужно сделать, чтобы ушедшая в Подлунный мир душа Бальдра вернулась к Солнцу. Для этого наш мир должен оплакать светлого бога. Излить печаль по Бальдру должны все: Дети Солнца и Дети Луны, Дети Камня и Дети Льда. Пролить горькую слезу обязаны дикие твари и поднебесные птицы, рыбы и ползучие гады. Деревья и кусты, трава и камни — всё должно плакать по Бальдру!

Сзади послышалось негромкое покашливание. Я обернулся. Хрофт улыбался мне.

— Ну, положим, мне удастся уговорить светила и скалы. Положим, Улль поговорит с тварями, а Ньёрд и Фрейр — с побегами трав и деревьев. Но как убедить ётунов после того, как Тор оскорбил их, убив могучего Хрунгнира? Как уговорить цвергов, распалённых злобой из-за смерти альва Нара, сброшенного в костёр Фрейром? Как убедить всех тех, кто готовятся к войне с Солнечным миром?! Думаешь, кому-нибудь удастся это?

Если Хрофт намеревался озадачить меня подобным вопросом, то он просчитался.

— Я сумею убедить их! Дети Луны, Камня и Льда по-доброму относятся к Бальдру. К тому же я скажу им, что вернувшийся в Солнечный мир Бальдр воссядет на трон богов и займёт место того, кто был виновником его смерти!

Это был красивый, умело поставленный удар. Засилье Хрофта становилось всё более невыносимым. Многие из Детей Солнца были не прочь поменять Одноглазого на Бальдра, фигуру, куда более приемлемую для большинства. Думаю, здесь меня поддержали б даже Фрейр с Тором.

Слушатели встретили мои слова дружным гулом, тут же, впрочем, умолкнувшим. Все ждали, что скажет Одноглазый.

— Опасное обвинение, Локи! — прошипел Хрофт. Лицо его было бледно от гнева. — Берегись, если не сумеешь его доказать! Мы схватим тебя, как лжеца, и навеки прикуём к скале.

— Я докажу! Бальдр докажет. Но мы будем следить за тем, чтобы плакал и ты.

— Запла'чу! — пообещал Хрофт. — А вот сумеешь ли заплакать ты, Локи?!

Одноглазый бросал мне, словно перчатку, вопрос, уже однажды заданный им прежде. В его словах явно скрывался какой-то подвох, но сейчас у меня не было времени, чтобы размышлять над этим.

— Сумею, — сказал я. — Сумею! Давайте же займёмся делом. Мы должны успеть оживить Бальдра к закату солнца, иначе будет поздно. Или ты боишься, Ярл, что воскресший Бальдр покарает тебя за учинённое тобою злодеяние?

— Нет, — ответил Хрофт. — Я ничего не боюсь.

— Так приступай! За тобою — светила и камни.

— Сначала попробуй договориться с ётунами и цвергами! — с презрительной усмешкой бросил мне Одноглазый.

— Эта моя проблема. Присмотрите-ка за Бальдром.

Кивнув стоящему рядом Уллю на призрак, я исчез. Постигнув тайну Ясеня, я научился перемещаться в мирах вне времени и пространства. Теперь я знал ответ на загадку, поразившую воображение Хёнира. Я знал, как Хрофт мог бывать одновременно сразу во многих местах. Допущенный по сень Иггдрасиль может обретаться вне пространства и времени. Лишь обладая подобной способностью, сознаешь, какие громадные возможности она предоставляет. На путь, какой раньше отнял бы по меньшей мере день, я потратил всего несколько мгновений. Блеснул ослепительно яркий луч света, и я обнаружил себя стоящим посреди огромной залы, стены и потолок которой были выложены из дикого, грубо отёсанного камня. Моё появление вызвало переполох, впрочем, не слишком продолжительный. Сидевшие за столом ётуны повскакали со своих мест. Самые нервные схватились даже за оружие, но тут же были остановлены властным окриком своего предводителя, узнавшего меня.

— Стойте, братья! — Вафтруднир ухмыльнулся, продемонстрировав отменные клыки. — Кто к нам пожаловал! Да это же сам Локи Злоумный, какого повсюду разыскивают его же собратья, чтоб покарать за смерть Бальдра!

Пока великан неторопливо нанизывал на нить речи бусины слов, я огляделся. В зале находилось по меньшей мере три десятка ётунов, многие из которых были вооружены. Судя по этому оружию и свирепым физиономиям, Дети Луны собрались, чтоб обсудить планы грядущей войны, о какой упомянул Хрофт. При упоминании моего имени великаны, было опустившие оружие, вновь схватились за мечи, топоры и дубины, вырезанные из цельных стволов деревьев из леса Мюрквид. Дубины эти, своей крепостью не уступавшие стали, были излюбленным оружием Детей Луны.

— Смерть ему! Смерть Локи! Смерть негодяю!

От подобных выкриков любой другой непременно оскорбился бы, я ж даже не обиделся. Признаю'сь, у великанов были веские причины меня недолюбливать. Мои затейливые шутки стоили жизни не одному ётуну. В своей безудержной ярости великаны были смертельно опасны, но сейчас их гнев не вызывал у меня ничего, кроме смеха. Я не стал лишать себя удовольствия и расхохотался. Этот смех подействовал на великанов самым странным образом. Они вдруг дружно успокоились, а потом также принялись хохотать. Первым засмеялся Вафтруднир, потом к нему присоединились и остальные, среди которых я знал морского турса Эгира, великана Голльнира, громадного ростом ётуна Тукира. Дождавшись, когда хохот, похожий больше на горный обвал, стихнет, я промолвил:

— Рад, что достойные Дети Луны сохранили способность ставить разум выше чувств.

Вафтруднир, в мгновение ока расставшийся с улыбкой, одарил меня тяжёлым взглядом.

— Говори, зачем пожаловал.

Я не стал томить хозяев пустыми разговорами и изложил свою просьбу. Ярл Детей Луны задумался, все прочие ётуны почтительно молчали.

— Так говоришь, в этом случае главою вашей Семьи станет Бальдр? — Я кивнул. — Но тебе известно, что мы во вражде с Семьёю Детей Солнца?

— Я в курсе.

— Помогая вам вернуть Бальдра, мы тем самым усиливаем вас, — глухо вымолвил ётун.

— Но на смену Одину, какого вы ненавидите, придёт Бальдр, не сделавший вам ничего дурного. Мы могли б помириться. Полагаю, в час, когда нашим мирам грозит страшная опасность, Детям Луны и Солнца следует сотрудничать друг с другом. От этого выиграют обе Семьи.

— Но обида, нанесённая нам, слишком сильна.

— Полагаю, Семья извинится и выплатит положенный в подобном случае выкуп.

Вафтруднир скорчил мину, должную выражать сомнение. Обведя глазами собратьев, он, в конце концов, произнёс:

— Не знаю, выгодно ли нам это. Но хорошо, мы выполним твою просьбу. Я лично прослежу за тем, чтобы все в мире Луны оплакали Бальдра. Пусть наша помощь будет залогом будущей дружбы между Детьми Луны и Детьми Солнца.

Я низко склонил голову.

— Ты принял мудрое решение, Ярл ётунов. От имени моей Семьи благодарю тебя.

— Ты выпьешь пива, достойный гость Локи?

— Благодарю тебя, любезный хозяин. Но я спешу. Я должен переговорить с Детьми Камня.

— Понимаю. Тогда ступай. Можешь не сомневаться, мы исполним своё обещание.

Я отвесил последний поклон, после чего растворился в солнечном луче. Спустя миг я уже стоял в громадной пещере. Ярко мерцали брызжущие серой и маслом факелы, щедро развешанные по стенам. По теряющемуся вверху потолку бегали суматошные тени. Впереди виднелись силуэты снующих карликов. Я шагнул к ним и обозначил себя сияющим контуром. Цверги заметили меня, следствием чего стал нешуточный переполох. Дети Камня явно приняли мой визит за вражеское вторжение и приготовились к ответному удару. Я ощутил, как вокруг возникает поле, сотканное из силовых линий, каким цверги намеревались опутать меня, словно сетью. Порвав это поле, я крикнул:

— Не бойтесь меня! Я пришёл как друг!

Суматоха несколько поутихла, но это вовсе не значило, что мне поверили. Просто карлики придумывали другое, более действенное средство, чтоб обезвредить меня. Впрочем, никакого действительно весомого аргумента моей силе они противопоставить не могли, и потому после непродолжительных раздумий решили перейти к переговорам. Откуда-то, — как показалось, прямо из стены, — вылез альв, какого я знал под именем Модсогнир. В настоящее время он считался Ярлом Детей Камня. Мне однажды довелось ссориться с этим самым Модсогниром, и, должен сказать, цверг довольно умело избежал расставленных мною сетей. Сощурив глаза, — яркий свет от моего контура слепил его, — Модсогнир признал меня.

— Никак Локи, худший из асов!

В другой раз я мог бы и оскорбиться, но сейчас лишь усмехнулся.

— У тебя хорошая память.

— Не жалуюсь. Зачем пожаловал? Или, бежав из Асгарда, ты не знаешь, как приняли нас твои собратья-асы?!

— Знаю.

— Тогда, быть может, ты хочешь предложить нам помощь в войне с Детьми Солнца? Если так, ты пришёл по адресу.

Модсогнир испытующе взирал на меня. Тени за его спиной пришли в неясное, но вполне оформленное движение. Я догадался, что карлики окружают меня.

— Я действительно хочу поговорить с тобою, как с другом. Но я не хочу войны между Детьми Камня и Детьми Солнца. Напротив, я ратую за мир.

— После того, как ты умертвил славного Альвиса и ограбил достойного Андвари? После приёма, какой нам оказали в Асгарде? — возмущённо воскликнул альв.

Я пропустил мимо ушей упоминание о двух пострадавших от моих рук недомерках.

— Да, даже после него. Положение миров столь тревожно, что настала пора забыть о прежних обидах.

— Ты полагаешь, что это возможно?

Прежде чем ответить, я бросил волну за спину и по правую руку, откуда ко мне уже вплотную подкрались карлики. Я использовал самое безобидное из своего оружия — обычную силовую волну, просто сбивающую с ног. Цверги с воплями покатились по полу. Я засмеялся, вообразив то неприятное изумление, какое испытали эти маленькие чванливые существа, уже уверовавшие в свою победу надо мной. Модсогнир также улыбнулся, как показалось мне, через силу. Та лёгкость, с какой я разрушил его планы, свидетельствовала о превосходстве гостя. Карлики ж, как я уже упоминал, чрезвычайно честолюбивы. Я решил, что стоит польстить старику, и потому извинился.

— Прости меня, Ярл за мою маленькую проделку. Но я действительно пришёл сюда, как гость, с добрыми намерениями и буду огорчён, если вдруг между нами возникнут нелепые недоразумения. А сейчас я попытаюсь дать ответ на твой вопрос: возможно ли примирение между нашими Семьями. Вернее, ты ответишь на него сам. Что бы ты и твой народ сказали о перспективе союза, если бы во главе Семьи Детей Солнца стоял не Один, а кто-то другой?

Сморщенная физиономия Модсогнира изобразила задумчивость.

— Кто, например?

— Тор.

Карлик тут же покачал головой, изображая возражение.

— Не пойдёт. Он груб, неотёсан и жесток. Правление Тора не будут отличать ни милосердие, ни умеренность. Как Ярл он будет хуже Одина.

— А если Фрейр?

— После того, как он сбросил в костёр славного Нара? — Модсогнир возмущённо фыркнул. — Мой народ не желает об этом и слышать!

— Понимаю. А что ты скажешь насчёт Бальдра?

Подобное предположение вызвало искреннее недоумение альва.

— Но разве он не отправился в Хель?

Я ответил вопросом на вопрос.

— А разве он не мог оттуда вернуться?

Цверг решил поддержать мою игру.

— Как возможно вернуться оттуда, откуда нет возврата?

— А если можно? — настаивал я.

Модсогнир почесал бороду, потом плешивый затылок.

— Думаю, отношения между нашими Семьями улучшились бы, будь Ярлом Бальдр.

— Так вот, подобное возможно… — Я вкратце рассказал историю о своём путешествии в Хель, упомянув, что большинство членов Семьи склонны признать новым главой Семьи Бальдра. — В том случае, естественно, если удастся соединить его душу и тело. Но для этого Дети Камня должны помочь нам.

— Мне надо посоветоваться, — помедлив, произнёс Модсогнир.

— Хорошо. Я подожду.

— Стой здесь. Никто не попытается причинить тебе зло.

Ярл альвов растворился во тьме, вновь забегали тени. Но теперь они не грозили мне. Теперь их движение было подчинено иной цели. Мне пришлось ждать довольно долго. Наконец Ярл альвов появился из тьмы.

— Мы принимаем твоё предложение, Конунг Локи! — торжественно заявил он. — Мы желаем видеть Бальдра Ярлом Детей Солнца и потому мы оплачем его и проследим за тем, чтобы скорбь по светлому богу излили все обитатели мира Камня от Призрачных Драконов до Мантикор. Я даю торжественное обещание, что будет так, но… — Модсогнир сделал многозначительную паузу, — ты должен поклясться, что главою Семьи станет Бальдр.

Не стоило давать подобных клятв, но я дал её.

— Клянусь, что будет так.

— В таком случае мы договорились, достойный Локи! — Модсогнир подал мне свою сухую лапку, я крепко стиснул её. — Ступай и поведай Детям Солнца о заключённом меж нами союзе!

Я кивнул и исчез в луче света, чтоб на этот раз объявиться в чертогах Гладсхейм. Меня ждали. Едва я объявился, как ко мне бросилась Фригг. Лицо Колдуньи лучилось надеждой, и в сердце моём пробудилось к ней тёплое чувство. Она любила Бальдра, как, может быть, не любил другого ни один член Семьи. Она любила его, как только мать может любить сына, она любила его, как женщина способна любить самого желанного мужчину. То было светлое и очень могучее чувство, вызывающее уважение и хорошую зависть. То было великое чувство, питающее надежду.

— Ну как, у тебя получилось?

— Да, — ответил я, неожиданно обнаружив в своём голосе гордость. — А как ваши дела?

— Всё хорошо, — ответил за Фригг подступивший вслед за ней Хрофт. — Мы обеспечили скорбь всех обитателей миров. Все дали обещание оплакать смерть Бальдра. — Тут лицо Одноглазого словно выросло в размерах и приблизилось ко мне. — Но сможешь ли плакать ты, Лофт?

— Смогу! — ответил я, теперь совершенно уверенный, что и впрямь смогу. — И ты убедишься в этом!

Хрофт кивнул мне, будто соглашаясь.

— Тогда чего же мы ждём?! Солнце уже клонится к закату. Я даю сигнал?

Вопрос был обращён лишь ко мне, словно от меня зависело вернуться или нет Бальдру. Вернее, Хрофт хотел, чтобы всё выглядело так, будто все зависело лишь от меня. Провал затеянного мной предприятия должен был стать решающим аргументом в признании моей вины. И я уже не мог сказать: нет, так как сделал все, чтобы сказать: да. Потому мои губы, пусть не без труда, выдавили:

— Давай!

Хрофт закрыл око и объявил, что мгновение скорби начало свой отсчёт. Его гулкий глас пронизал миры, подобно вою взбесившегося ветра. Он пронёсся солёной бурей и смолк, породив тишину, какой не знали миры с мгновенья своего рождения. Потом послышался плач. Он был нескончаем и плавно тёк по мирам, источаясь каждою крохотной их частицей — каждым камнем, каждым листком, каждой тварью, питающейся травою иль сочным мясом. Сдержав обещание, басовито взрыдали ётуны, залились тоненьким плачем обитатели пещер, уронили скорбную слезу люди. И заплакали Дети Солнца. Я внимал горестному плачу Фригг и Нанны, прислушивался к неумелым рыданиям Хеймдалля, Тюра и Улля, различал неестественный, вымученный плач Фрейра и Тора. Что удивительно, искреннее всех прочих был плач Хрофта. Он рыдал столь естественно, что я был готов поверить в его горе, готов, если б не знал, что оно горем вовсе не является. И было ещё одно, меня пугающее, что ужасало меня до сокровенных глубин сердца — сам я никак не мог заплакать. Ну не было в моей груди печали по Бальдру! Не было, хоть убей! Должно быть, я мало приспособлен к печали. И сбывалось злобное пророчество Хрофта, предрёкшего, что сам я не сумею заплакать. И это было ужасно, ибо подтверждало вину, какой на деле не было.

И громом звучали в моем мозгу злорадные слова Хрофта: «А сможешь ли ты заплакать по Бальдру?!» А сможешь ли… Я пытался смочь, но ничего не выходило. Я никак не мог понять, как и зачем обязан рыдать по Бальдру. Я умел лицедействовать, трудно было сыскать равного мне в искусстве притворяться. Но я так и не обрёл способности в лицемерии заходить столь далеко, чтобы испытывать жалость к тому, кого мне, ну ни чуточки, не было жалко. Я пытался прочесть чувства и мысли Хрофта в надежде найти спасительную нить, что привела б меня к скорби. Однако естество Одноглазого было сокрыто под толстой броней, и мне никак не удавалось проникнуть сквозь эту препону. Я пытался постичь горе Фрейра, но это было фальшивое горе, достаточное при том, чтобы выглядеть настоящим. Я пытался найти истоки печали Тюра, но это был плач солдата, лишившегося доброго сотоварища, плач, чуждый мне. Всё рыдало, я же не мог выдавить из сердца столь желанную слезу. И я чувствовал, что пройдёт всего лишь миг, и Хрофт ухмыльнётся, а затем громко бросит, указывая на меня пальцем: «Смотрите, вот истинный виновник смерти Бальдра. Смотрите, он убил его дважды, вложив прут в руку Слепца, а потом отказавшись оплакать свою невинную жертву! Смотрите и осудите его, убийцу моего сына и вашего брата!».

И тогда я обратился к горю Фригг. Я бросился к ней, как утопающий бросается к спасительной соломинке. Я собрал в комок всю свою волю и пробил ею терзаемое мукой естество Фригг, не богини и даже не колдуньи в сей печальный миг, а погруженной в горе матери. Я вдруг понял, что должна ощущать волчица, у какой жестокие охотники отбирают её волчат. Я вдруг понял чувства белокрылого аиста, теряющего в небе своего возлюбленного птенца. Я ощутил великую печаль, испытываемую Дочерью Льда, у какой жестокая зима отбирает единственное чадо. Я понял истоки этой печали, скрывающие свои корни в счастливом прошлом и полном отсутствии будущего. Ибо не имеет будущего та тварь, что утратила своё порожденье. А не имея будущего, она утрачивает и право на настоящее. И печаль по детёнышу есть не что иное, как плач по себе, по своей жалкой и столь бесцельно прожитой жизни. Я ощутил себя несчастным, ибо осознал, что без Бальдра моя собственная жизнь утрачивает часть того смысла, какой этой жизнью двигал. Утрачивает крохотную часть, скорей даже частицу, но достаточную, чтобы воскликнуть: «Будущее, где ты?! Почему ты, жестокий век, отнял тебя у меня!». И глаза мои наполнились слезами. Сладкими слезами, что готовы крупными горячими градинами скатиться на щеки. И в тот миг, когда слёзы уже нашли себе путь, вдруг раздался громоподобный крик Хрофта — крик, какого я боялся более всего на свете.

— Солнце село!

Все разом очнулись и стали озираться, отирая мокрые лица. Каждый тёр свои щеки с таким старанием, словно желал сказать: смотрите, как я опечален смертью прекрасного Бальдра. Смотрите, как искренне моё горе! И лишь мои глаза были сухи, ибо слёзы исчезли, будто убоявшись окрика Хрофта. И тогда я понял, что проиграл.

— Мой сын! — дико вскрикнула Фригг.

— Он мёртв! — вторила ей светлоокая Нанна, жена, то ли вдова Бальдра.

— А всё потому, что Локи не плакал! Его глаза сухи! — закричал Фрейр, обрадовавшийся тому, что враз избавляется от двух соперников.

Естественно, не остался сторонним наблюдателем и Тор, завопивший в унисон с Огородником.

— Это Локи убил Бальдра! Это он виновник всех наших бед!

Что тут началось! Всё вдруг пришло в неистовое движение. Призрак Бальдра рассыпалось в прах, возвратясь в Хель. Ошеломлённый подобным поворотом событий Скейдбримир, конь сам по себе нервный, взвился на дыбы. Фригг, взвыв, словно раненая волчица, рухнула на колени. Близнецы, а с ними и Хеймдалль устремились ко мне, я же, не медля, бросился к верному Гюллиру, заодно сбив с ног пытавшегося преградить мне путь Браги.

Как и должно было случиться, самым расторопным оказался я. Взлетев на спину Гюллира, я дал шенкеля, и уже через миг был за пределами Гладсхейма. Конь, словно прочтя мои мысли, летел, подобно весенней молнии. Мы непременно ушли б и скрылись в мирах, если б не Хрофт. Он лично возглавил погоню, в какую устремились все, включая и многих эйнхериев. Целая кавалькада всадников — сто, двести, а то и все триста, неслась по равнине, взметая вверх тучи пыли, золотистой в лучах засыпающего солнца. Они неслись за мною с тем азартом, с каким охотники преследуют робкую лань. Они скакали сначала с яростными, а потом со всё более весёлыми криками, забыв о том, что столь беззащитная на первый взгляд добыча в любой миг может обернуться свирепым вепрем. Они напрочь позабыли о недавнем горе и радовались развлечению.

Что ж, я был готов поразвлечься. Я мчался вперёд, старательно выбирая путь, с тем чтобы Гюллир уставал поменьше. Кони преследователей, толкающие друг друга в бока и задыхающиеся от пыли, должны были устать быстрее. Так и случилось. Всадники один за другим начали отставать от основной группы, какая таяла подобно куску льда, брошенному на раскалённый полуденным солнцем камень. Ещё не успела прийти ночь, а за мною гнались лишь два десятка всадников. Вскоре число их сократилось вдвое, затем преследователей стало восемь, шесть и четыре. Потом сошли с дистанции ещё два, одним из которых был Хеймдалль, ближе остальных подобравшийся ко мне. Остались лишь Хрофт и Нарви, скакавший на великолепном жеребце по кличке Гультопп[9K3]. Когда я обернулся вновь, за мною скакал лишь восьминогий Слейпнир, по бокам от которого неслись приземистые тени волков Хрофта. Гультопп щипал поодаль траву, а выпавший из седла Нарви, прихрамывая, брёл к своему коню.

Ну вот и всё, мы остались вдвоём. И я знал, что мне не уйти. Ни один конь не мог состязаться в резвости и выносливости со Слейпниром. Меня удивляло, как это Хрофт ещё не догнал меня. Но теперь, когда он не мог рассчитывать на помощь прочих родственничков, следовало попытаться уйти от преследования. Тут было три варианта. Первый — попробовать посоревноваться с Одноглазым в скорости, что было безнадёжно, так как Гюллир, при всех его великолепных качествах, не мог состязаться со Слейпниром. Можно было попытаться уйти от преследователя, обратившись в одно из живых существ, например, в осу, змею или рыбу. Но в этом случае я отказывался от изначальной формы и становился совершенно беззащитен перед Хрофтом. Ну и наконец, третьим и последним способом было бегство по стволу Священного ясеня. Я решил воспользоваться именно этим способом. Легким движением поводьев заставив Гюллира сбавить темп, я вошёл в луч, с тем чтобы выйти далеко-далеко отсюда — у водопада Франагр, где было немало укромных мест, недоступных даже для Хрофта. Мелькнула знакомая вспышка, заставившая меня зажмурить глаза. Когда же я открыл их вновь, взору моему предстала безрадостная картина. Я увидел Дивное колесо, обрамлённое Огнём вод[9K4]. Потом колесо растаяло, и взору моему предстал столп с заключённой в него Головой. Справа от столпа стоял нехорошо ухмыляющийся Хрофт, явившийся неприятным открытием. Следующее моё открытие было ещё менее радостным, ибо я обнаружил, что руки мои скован невидимыми цепями, наброшенными на крюк, вбитый в ствол Ясеня. Я рванул путы, попытавшись освободиться, но тут же понял, что это бессмысленно. Хрофт заковал меня в цепи, подобные Лединг. Чтобы разорвать подобные оковы, нужно точно знать их составляющие. А подобным знанием обладал лишь Одноглазый. Я проиграл.

— Вот и славно, что ты понял это, — заметил Хрофт.

Я не видел в этом ничего славного, но спорить не стал, ибо знал, что спорить с победителем — самое неблагодарное дело для побеждённого. Я не желал унижаться и доставлять тем самым удовольствие Хрофту. Я попытался уйти через ствол Ясеня, но очень скоро убедился в тщетности подобных попыток. Хрофт сумел каким-то образом блокировать световые каналы. Приговорённому к смерти оставалось лишь попытаться сохранить достоинство. Я провёл языком по небу и только сейчас понял, как сильно хочу пить. Рот пересох, одеревеневший язык, словно пемза, царапал десны. Тогда я сплюнул, утверждая тем самым своё право испытывать жажду, и поинтересовался:

— Что ты намерен со мной делать?

Узкие губы Хрофта сложились в торжествующую ухмылку.

— А как ты сам думаешь?

— Разве побеждённый вправе думать?

Одноглазый кивнул, соглашаясь с моими словами, после чего спросил:

— А как бы ты поступил, окажись на моём месте?

Я хотел пожать плечами, что мне удалось лишь отчасти, так как цепь крепко стягивала руки.

— Я на своём месте. И я никогда не предполагал даже такой возможности, что сумею пленить тебя. Но если бы это случилось, я бы тебя отпустил.

— Лжёшь! — отреагировал Хрофт, стёрши, словно губкой, ухмылку. — Ты ни за что не освободил бы меня.

Я не стал спорить, ибо подобное и впрямь выглядело слишком невероятно.

— Тогда прикончил бы.

— Это не наказание, — заметил Хрофт. — Лишь извращённый ум считает смерть карою. Истинная кара заключается в жизни!

— Вот это — действительно извращённая мысль.

— Нет, — не согласился со мною Хрофт. — Можешь говорить что угодно, но я не прикончу тебя, и не надейся! Не для того я затеял эту игру. Не для того я пожертвовал сыном. Не для того я оторвался от погони. Не для того я избавился от твоего щенка Нарви. — На лице Одноглазого отразилось изумление. — А ведь знаешь, он пытался спасти тебя, Лофт! Хоть ты и считал, что он ждёт не дождётся твоей смерти. Нет, я не убью тебя, Локи!

— Прямо-таки пылаю от счастья, слыша это, — сообщил я, попутно оцарапав языком верхнюю губу.

— Нет, Локи, — процедил Хрофт, — я оставлю тебя здесь и повешу над твоим лицом ядовитую змею. её яд будет капать на тебя, и ты будешь корчиться от невыносимой боли.

Слова Одноглазого показались мне знакомыми, и я наморщил лоб.

— Где-то я уже слышал это.

— Это предсказала тебе незнакомка, наречённая тобой Чёрной Леди.

— Откуда ты знаешь о ней? — заикнулся было я и тут же умолк, осознав всю нелепость подобного вопроса.

— Сам знаешь — откуда. Хочешь пить?

— Да, — признался я, подозревая, что встречу издевательский отказ. Однако я ошибся. Хрофт набрал в ладони воды и дал мне напиться.

Во рту чудесно посвежело, сознание, напротив, затуманилось. Я ощутил в себе способность воспарить, вот только руки были накрепко прикручены к Древу. Но я всё же воспарил. Хрофту пришлось приложить силу, дабы вернуть меня обратно.

— Вернись на землю, Лофт! — велел он, ломая мне крылья.

Было больно, но я улыбался. Я нашёл вверху тот самый вопрос, какой должен был задать Одноглазому.

— Скажи, Хрофт, зачем ты убил его вновь?

Хрофт усмехнулся.

— Тебе никогда это не доказать. Особенно теперь.

— Я и не собираюсь доказывать. Но между нами.

— Если только между нами… — Хрофт таинственно приложил палец к губам. — Мне необходимо было убить надежду на бессмертие вне моей воли, и ты сделал это, умертвив Бальдра.

— Не я… Ты!

— Нет. Именно ты! — Одноглазый вновь сломал губы в тонкую линию ухмылки. — В конце концов, мы сошлись в одном — смерть Бальдру подарил некто, именуемый «ты». Но расскажу об этом я, а, значит, господином «ты» окажется некто Локи, прозванный Злоумным! Победитель всегда прав. Но странное чувство возникает, когда осознаешь, что утратил врага. Чувство великой потери! Даже о потере друга мы не жалеем столь сильно, как о потере врага!

Я рассмеялся, потому что прежде уже слышал эту мысль. Ей предстояло быть сказанной, но я уже знал её, ибо обладающий властью над временем способен проникать в тайну будущего, хотя способность эта и не беспредельна.

— Чему ты смеёшься? — спросил Хрофт.

В ответ я улыбнулся, оскалив клыки.

— Мне уже приходилось слышать эти слова. Только звучали они немного иначе. «После опьянения победой возникает всегда чувство великой потери: наш враг мёртв! Даже о потере друга мы жалеем не так глубоко, как о потере врага!»[9K5].

Одноглазый нахмурился.

— Ты обвиняешь меня в плагиате?

— Как будет угодно.

— Если хочешь знать, не придумано ничего нового с тех пор, как было произнесено первое слово. Всё остальное — от кратких фраз до пространных речей — лишь углубляло сей изначальный звук!

— Трудно спорить, да и ни к чему. Ведь разговор наш вовсе не о том.

— Ты прав. — Хрофт спрятал улыбку. — Знаешь, Локи, а ведь я поначалу тебя недооценил!

Как сами понимаете, подобное признание доставило мне удовольствие. Ох уж это тщеславие, грызущее сердца даже мудрейших!

— Тебе присуще — недооценивать! — Тут мне захотелось поразглагольствовать, что я и сделал, благо ум мой пребывал в состоянии приятной лёгкости. — Впрочем, подобное отношение вполне резонно, ибо твои отпрыски не заслуживают особого уважения. Все они — редкие тупицы, и это беда Солнечного мира. Исключение составляю лишь я. Приятное исключение!

Моя похвальба позабавила Хрофта, он ухмыльнулся.

— Не ставь себя слишком уж высоко! Хотя тебе и удалось пару раз поставить меня в тупик, но игру всё равно вёл я!

— Даже сейчас, когда мне удалось вытащить из Хель Бальдра!

— И сейчас. Тебе удалось немного озадачить меня, но спустя миг ты уже играл по моим правилам…

Хрофт мудр и хитёр, но это вовсе не значит, что он лишён такого опасного чувства, как гордыня. Сейчас он был занят тем, что наслаждался собственной победой. Я понял, что следует попытаться сыграть на сладкозвучной струне тщеславия. Благо я уже был списан со счетов и не представлял в глазах Хрофта опасности.

— Скажи приятель, как победитель побеждённому, а что за игру ты навязал мирам?

Одноглазый испытующе посмотрел на меня, словно раздумывая, а стоит ли отвечать, но тщеславие все же взяло вверх.

— Мир нуждается в обновлении! — Веско произнёс он, после чего умолк, словно желая, чтоб я оценил его слова.

— Свежая истина! — бросил я.

— Напрасно иронизируешь! — заметил Хрофт. — Она действительно свежая. Я только недавно понял, что мир нуждается в обновлении.

— А я всегда предпочитал свежую воду затхлой.

Хрофт отмахнулся от моих слов.

— Всё это пустые фразы. Ты прекрасно понимаешь, что я веду речь о глобальном, а не о текущем, сиюминутном обновлении.

— И зачем оно вдруг понадобилось?

— Зачем? — переспросил Хрофт. Мне почудилось, что он удивлён, словно сделав открытие. Одноглазый потёр угрястый нос и патетически провозгласил:

— Зачем нужно обновление!

— Вот именно — зачем? Ты не знаешь этого сам!

— Знаю! — не очень решительно возразил Хрофт. — Всё должно изменяться. Это главный закон жизни.

Я не стал спорить, ибо противоречить подобному утверждению было глупо.

— Ради бога, пусть изменяется, — сказал я. — Но неужели для этого требуется прикончить собственного сына и ещё двух, пусть не самых близких, но родственников?

— Всё не так просто, как тебе кажется. Чтобы ответить на твой вопрос, мне пришлось бы… — Хрофт задумался, после чего, змеино скривив губы, процедил:

— А почему, собственно, я должен объясняться перед тобой?!

— Просто так, — сколь вышло умильно сложив губы, ответил я. — Приятный разговор между двумя уважающими друг друга особами. Или, быть может, ты спешишь? — Не дожидаясь ответа, я прибавил:

— Лично я — нет. Ничего не имею против того, чтобы отсрочить миг, когда над моим лицом повесят змею!

Хрофт засмеялся.

— Ты всегда отличался циничным благоразумием, Локи. Эта черта мне всегда импонировала!

— Польщён, — ответил я. — И рад, что доставлял тебе повод для радости. Не стоит ли в честь этого продолжить наш приятный разговор.

Хрофт подумал и кивнул.

— Будь по-твоему. — Потом он уселся и снял уродливую шляпу. Я понял, что Одноглазый настраивается на долгий рассказ. — Всё началось в тот самый миг, когда ко мне явилась Фея в чёрной вуали.

— Что ещё за Фея? — спросил я, подозревая, каков будет ответ.

— Та, что представлялась тебе Чёрною Леди. — Единственный глаз Хрофта мечтательно затуманился. — Прекрасная незнакомка, воплощающая в себе всё, чем может похвалиться женщина. Она пришла ко мне и сказала:

«Ярл, миры поражены болезнью».

«Какой?» — спросил, испугавшись, я. Она не ответила, вместо того поинтересовавшись:

«Тебе ведомо, отчего умер Имир?»

«Он пал от моей руки!» — гордо ответил я. В ответ Фея лишь засмеялась.

«Тебе ведь прекрасно известно, что это не так. Его убили время и солнце. Лёд способны убить лишь время и солнце. А знаешь, почему это случилось?»

«Наверно, потому, что лёд боится солнечных лучей.

«Это следствие, а не причина, — поправила меня Фея в чёрной вуали. — Лёд неспособен к изменению, обновлению. И потому он обречён исчезнуть. Ледяные горы неизбежно растают, обратясь в хлад и чистую воду. Все, что неспособно к обновлению, ожидает смерть. Я имею в виду и тебя», — прибавила Фея в чёрной вуали, поймав мой недоумевающий взгляд.

«А причём здесь я?» — удивился я.

«Ты стал подобен льду. Ты не изменяешься сам и не даёшь меняться мирам. Близок день, когда ты растаешь, подобно тому, как растаял Имир. А потом растают и миры, сотворение которых ты приписываешь своей воле».

«Ты уверена в этом?»

«Да — ответила Фея и улыбнулась. — Ведь это я сотворила миры…».

Тут Хрофт кашлянул и смущённо отвёл взор.

— Дело в том, Локи, что я убедил всех, будто миры — моих рук дело. Но, если быть откровенным, я здесь совершенно не причём. Когда я очнулся на зелёной поляне, уже было небо, в котором ярко светило солнце, были горы, лес, ручьи, луга. Был Священный ясень. Существовали все миры, не исключая и Нифльхель. И были все вы, изначальные, за исключением тех, что появились на свет позже. Но вы спали. Я воспользовался этим, и когда вы проснулись, объявил, что сотворил суть всех вещей и дал им имя.

Одноглазый погладил заросший сивым волосом подбородок и одарил меня хитрым взглядом. Я не стал пытаться изображать негодование, просто констатировав:

— Всегда это подозревал!

— Что поделать, таковы правила игры во власть! Властвует тот, кто доказал своё право на это. А кто, как не творец сущего, имеет право на власть?! — Так как я промолчал, Хрофт счёл возможным подвести итог сказанному. — Так вот, миры создал не я, но и нет доказательств, что они — творение Феи в чёрной вуали. Но она сказала мне:

«Это я сотворила миры. А теперь я хочу, чтобы они исчезли».

«Но ты не имеешь права губить все!» — горячо возразил я. Она искренне удивилась.

«Почему? Ведь я сотворила их».

«Но теперь они живут сами по себе, собственной жизнью!»

Фея в чёрной вуали грустно вздохнула.

«Если бы они жили! Если бы они рождались, цвели, плодоносили, отмирали, чтобы родиться и расцвести вновь. Но они застыли. Они безжизненны…».

«Ты ошибаешься, Фея! — возразил я. — Взгляни сама — сколько в них жизни!»

«Разве это жизнь? К чему этот спор — нелепый и бессмысленный! Я всё решила. Мирам предстоит исчезнуть».

«Я не позволю тебе сделать это!»

Хрофт смущённо кашлянул.

— Я выкрикнул эти слова столь горячо, что волнение моё передалось Фее. Та с удивлением посмотрела на меня и произнесла:

«Если тебе не безразлична судьба миров, сделай так, чтобы они ожили».

«Но как это сделать?»

«Ты должен очистить их».

«Как?» — повторил я.

«Я не даю ответы на каждый вопрос. Попробуй догадаться сам».

С этими словами Фея исчезла, оставив меня наедине с непростыми раздумьями. Я думал день, два, три. Я думал так долго, что время стало казаться мне вечностью. Но я не нашёл ответа. И тогда я решил просить помощи у Мимира. Я знал, что Мимир ненавидит меня, ведь это я некогда разлучил его тело с головой.

— Кстати, за что? — полюбопытствовал я. — Он пытался соперничать с тобой, подобно Хёду?

Хрофт возмущённо фыркнул.

— Ты наслушался глупых россказней! Никто не пытался спорить со мной. Хёд ослеп по собственной глупости, выпив снадобье, какое, как он посчитал, даст ему силу. Я тут совершенно не причём.

— Я веду речь о Мимире, — терпеливо подсказал я.

— Мимир… — Хрофт задумался и решительно качнул головой. — Нет, он не желал власти, но лучше б он боролся со мной за неё. Он слишком много знал и ничего не хотел достичь своим знанием. Согласись, это подозрительно — иметь всё для обретения могущества и не стремиться к нему. — Я пожал плечами, отчего заломило скованные руки. — Я напал на Мимира и обезглавил его. Перед тем как истечь кровью, Мимир поведал, как сохранить его голову. Я сделал все, как он говорил — и вот результат. — Хрофт кивнул на безжизненное лицо Мимира. — Кстати, я забыл напоить его. Подожди.

Я насытил голос приторной любезностью.

— Что ты, что ты! Даже не беспокойся! Мне совершенно некуда спешить.

Устроившись поудобней, насколько это было возможно в моем положении, я принялся наблюдать за тем, как Хрофт поит из ладоней Голову, а потом забирает свой глаз.

— Хорошо! — сказал он, возвращаясь ко мне. — Совсем другое восприятие мира. Словно заново открываешь цвета! Мимир! — крикнул он через плечо. — Я тут рассказываю нашему хитрецу о том долгом пути, что позволил нам троим собраться здесь. Полагаю, тебе будет интересно послушать, тем более, что это ты помог Злоумному добраться в Хель.

Мимир улыбнулся, показывая, что не намерен оспаривать последнее утверждение.

— Здравствуй, Локи!

— Здравствуй, Голова! — почтительно ответил я.

— Как поживаешь?

— Сам видишь, не очень! — Я выразительно повёл головой, указывая на скованные руки.

— Выходит, следует ожидать прибавления нашей славной компании…

— Эй! Эй! — вмешался Хрофт. — Не слишком ли вы увлеклись болтовнёй?! У вас ещё будет вдоволь времени наговориться друг с другом. А сейчас, если вы не против, я хочу решить кое-какие вопросы. Итак, друг мой Лофт, приходящийся мне то ли сыном, то ли братом, на чём мы остановились?

Отогнав плевком назойливо пытающуюся усесться на нос муху, я ответствовал:

— Ты привёрся к Голове за советом.

— Точно. И Мимир дал мне совет. Помнишь, что ты мне посоветовал?

— Испить воды, — сказал Голова.

— Точно. Я сделал это и познал многие тайны миров. Но это было, как позже выяснилось, не так уж много. Однако я понял, что Мимир, желает он этого или нет, может научить меня многому. И я стал ходить сюда каждый день. Я ежедневно являлся сюда, а никто из вас даже не подозревал об этом!

Это никто относилось и ко мне, потому я счёл нужным отреагировать.

— Не надо говорить за всех. Лично я знал о том, что ты ходишь к Голове. Однажды я выследил тебя.

— И не сделал никаких выводов?

Я поразмыслил над ответом, но не нашёл ничего лучшего, как честно признаться.

— У меня были другие, более важные дела.

— А ты глупей, чем я ожидал! — Хрофт засмеялся. — Нет, глупей — не то слово. В уме тебе не откажешь. Ты недальновиден. — Против этого мне нечего было возразить, и Хрофт продолжил:

— Это Мимир натолкнул меня на мысль об атрибутах. Атрибуты и есть то, что владычествует над миром, сказал он. Ищи истину в атрибутах. И я внял его совету. Я стал искать истину в атрибутах, каких знал шесть, но очень скоро понял, что ни один из них не совершенен. Правда, для этого мне потребовалось отважиться на путешествие чрез боль, в каком я открыл для себя великие истины. Я познал любовь — её силу и несовершенство. Ведь любовь разрушаема раздором, атрибутом, столь же великим, представшим мне в образе могучего воина. Но и раздор далёк от совершенства, потому что означает разрушение. А мир может изменить лишь созидание. Я открыл могучую силу жизни, но тут же познал ещё более величественную власть смерти. Я познал суть веры и то, что она разрушаема знанием. Я много нашёл, но не нашёл главного. Я не нашёл ответа на вопрос — как сохранить миры. Сначала я попытался воздействовать чрез атрибуты. Я заставил вас уверовать в знание, объединив две величайшие противоположности. Я рассчитывал, что они дадут искру, какая вдохнёт свежий ветер, но я ошибся. Этого оказалось слишком мало. Тогда я…

— Тогда ты решил внести раздор, и я невольно помог тебе в этом!

В моих словах была горечь, доставившая немалое удовольствие Одноглазому.

— Наконец-то ты догадался! Это была изящнейшая из моих интриг! И мне вдвойне приятно, что в ловушку попался именно ты, Лофт, считавший себя хитрейшим из Детей Солнца! Я использовал в качестве приманки этого болвана Тора и сделал всё, чтоб ты проглотил наживку. Хотел бы видеть, с каким рвением ты устремился в Среднеземье, чтоб в очередной раз мне досадить! Но ты просчитался. Ты плясал под мою дудку, а я контролировал каждый твой шаг. Мои верные коршуны трупов ни на миг не упускали тебя из виду, а когда тебе удалось оторваться, эстафету переняли рвущие раны[9K6]. Мне донесли о твоих приключениях в местечке Сёфрегосс и владениях Альвиса. Потом ты добрался до Андвари и тебе повстречался Хёнир, такой же пройдоха, как и ты. И вы вместе решили объединить усилия, с тем чтобы выступить против меня. Так?

— Сволочь! — пробормотал я. Хрофт сделал вид, что не расслышал.

— Ты отправился за кольцом и раздобыл его, а потом спрятал, посчитав, что в твоих руках оно будет сохраннее. Но цверг выдал тебя, а Хёнир призвал подмогу.

— А потом заявился и ты! — прибавил я, подыгрывая Одноглазому.

Тот засмеялся.

— Точно. Потом пришёл и я. Лофт, хочешь, я поведаю тебе одну огромную тайну?

— Валяй.

Хитро мигнув мне левым глазом, Хрофт прошептал:

— А не было никакого Хёнира. Не было и нет. Был лишь я, великий и ужасный Один. Но знать об этом не дано никому, даже тебе!

Я ожидал нечто подобного, но всё же не удержался и спросил:

— Но где же Хёнир?

Хрофт кивнул в сторону Головы.

— Пусть расскажет он. Если захочет…

Я перевёл взор на Мимира. Тот не сразу, однако же разжал губы.

— Вскоре после окончания войны с ванами Один послал им в дар чудесный ларец, полный сладостей. Все лакомства были отравлены. Ваны и Хёнир, отведавшие их, скончались в страшных мучениях.

— Всё правильно! — вмешался Одноглазый. — Только не забудь прибавить, что ларец доставил в Ванахейм не кто иной, как досточтимый Мимир. И именно потому он уцелел. Единственный уцелел!

На Голову жалко было смотреть. Лицо его перекосилось.

— Ты вынудил меня свершить злодеяние!

— Не лги! Ты пошёл на это добровольно. Ты мыслил так же, как я. Ты тоже считал, что опасность грозит мирам, если править ими будут сразу две Семьи. Ты добровольно отнёс яд. Но потом ты, слюнтяй, раскаялся и пожелал рассказать обо всём Детям Солнца. И тогда я прикончил тебя.

— Какой же ты подонок! — выдавил я, удивляясь силе вспыхнувшей в моей груди ненависти.

— Ты забываешься, Локи! — злобно процедил Хрофт. — Если будешь вести себя так и дальше, мне придётся сдержать обещание и повесить над тобою змею.

— Пошёл вон, гадина!

Лицо Хрофта потемнело от гнева.

— Ты очень невежлив…

— Иди в Хель! — грубо бросил я. Тело моё стонало от великой усталости.

На этот раз Хрофт не стал спорить.

— В Хель, так в Хель, — ответил он. — Но сначала я принесу змею. Ту самую симпатичную гадину, что тебе так отвратна!

Сказав это, он засмеялся и ушёл, оставив меня наедине с Головой…