Локи 1.5. Путешествие во смерть

Имя мне Вегтам,

я Вальтама сын;

про Хель мне поведай,

про мир я поведаю;

скамьи для кого

кольчугами устланы,

золотом пол

усыпан красиво?

Сны Бальдра, 6

Слово вёльвы

Внимайте мне все

священные роды,

великие с малыми

Хеймдалля дети!

В предыдущей главе о нашем первом герое мы узнали о том, как Локи Злоумный после долго безделья был призван вместе с прочими Детьми Солнца на турнир, как он состязался в беге, стрельбе из лука, сражении на мечах и метании копий. Когда ж Локи с достоинством вышел из состязания, светлые асы стали развлекаться тем, что пытались поразить мечом и копьём обрётшего неуязвимость Бальдра. Локи видел, как чья-то рука вложила омеловый прут в руку слепца Хёда, какой насмерть сразил Бальдра. Вне себя от горя достойная Фригг тут же умертвила Хёда, а во всех бедах был конечно же обвинён Локки.

Сим кончается слово вёльвы.

Итак, мы расстались в тот самый миг, когда я бежал с поля Вигрид после загадочной гибели Бальдра. Жизни моей грозила нешуточная опасность, поэтому я не стал размениваться на оправдания, совершенно в той ситуации бессмысленные. Меня просто прикончили б, не дав вымолвить даже и слова. Слишком многие хотели моей смерти. Одним она была выгодна, другие попросту испытывали ко мне не самые добрые чувства. Что поделать, ваш покорный слуга никогда не отличался приятным характером. Исходя из этих соображений, я решил на время покинуть обожаемых родственничков, дабы страсти могли поутихнуть.

Словом, я бежал. Из опасения быть настигнутым скорыми на ногу Уллем или Видаром, я решил оставить поле Вигрид в изменённом облике. Сломав изначальную форму, я обратился в орла. Прыжок — и я уже был в небе. Мощно работая крыльями, я устремился вверх — на высоту, недосягаемую для стрел. Летел я неровно — так бегает, путая следы, заяц. Это помогло обмануть преследователей. Посланная кем-то, полагаю Уллем, стрела лишь выдернула пару перьев из моего хвоста, другие выстрелы оказались ещё менее метки. И немудрено! Попробуйте попасть в стремительно набирающего высоту орла. С таким же успехом можно пытаться сбить с неба полуденную звезду.

Вскоре поле Вигрид скрылось из виду, впереди появилась золотая крыша Гладсхейма. Сложив крылья, я спикировал прямо во внутренний двор чертогов, где вернул изначальную форму. Затем я быстро собрал нехитрые пожитки, какие могли пригодиться в пути, и велел рабу оседлать коня. Как и в прошлый раз, я выбрал Гюллира. За время последнего путешествия мы успели сдружиться, и теперь испытывали взаимную симпатию. Кроме того, мне было приятно думать о том, как взбесится Тор. Занимаясь приготовлениями к отъезду, я понятия не имел о том, что намерен предпринять, но знал точно, что должен побыстрее из Асгарда убраться. В преддверии большой войны Хрофт начал чистку в Семье, я не испытывал желания открыть войти в список жертв. Вот уж никогда не мечтал о том, чтобы приветствовать цезаря в качестве идущего на смерть. Пусть это останется на долю других, менее ловких и удачливых.

Когда я оставлял Гладсхейм, у ворот уже появились дражайшие родственнички. Не все, но наиболее прыткие из них. Я увидел бегущего во весь опор Нави. Возможно, он хотел попрощаться со мной, но не исключено, что намерения его были отнюдь не отцелюбивы. В случае моей смерти Нави получал место на тинге и все привилегии, с этим связанные. У моего дорогого чада были все основания желать моей смерти. Следом за Нави появились Хеймдалль и Улль. Эта парочка наверняка испытывала желание о многом поговорить со мной, но тон для разговора была избран неверный. Улль выпустил стрелу, от какой я увернулся, а Хеймдалль заорал во всю силу лёгких, взывая к двум стоявшим у ворот эйнхериям:

— Хватайте его!

Один страж заколебался, другой попытался исполнить приказ моего братца, но рухнул с разбитой головой. Затем я ударил пятками в бока коня, пустив его в галоп прочь от чертогов Хрофта. Следовало торопиться, ибо я не сомневался, что Одноглазый не преминет отправить по моим пятам погоню. Потому ещё следовало и путать следы, в чем, как вы уже успели убедиться, я превеликий мастер. Я погнал коня по холмам и пустошам, старательно избегая лощин, где могли скрываться ручьи. Следы копыт, оставленные на грязи, могли выдать мой путь.

Гюллир сразу втянулся в бег и шёл ровным галопом. Он был умным конём, понимавшим, что хозяин спешит; у меня не было нужды его подгонять. Время от времени задавая жеребцу новое направление, я размышлял.

Таинственная смерть Бальдра взволновала меня. За нею скрывался какой-то тайный замысел, суть какого была неясна. Предельно ясно всё было лишь с исполнителем. Роковой удар нанёс Хёд. Это не вызывало сомнений. Но лишь это. Сам Хёд по причине слепоты не мог попасть в Бальдра. Значит, кто-то направил его руку. И этот кто-то, я уже не сомневался, вложил в руку слепца роковой прут омелы. Я собственными глазами видел, как это случилось. Но кто это был? Ответ напрашивался сам собой — тот, кто желал смерти Бальдру.

Но кто он, этот тот? Над этим стоило поразмыслить. Предоставив Гюллира себе, я предался сему нехитрому занятию.

Итак, Бальдр… Не думаю, что хоть кто-то в Семье испытывал ненависть к Бальдру. Он был, пожалуй, единственным, кто ни разу ни с кем не поссорился. Я, как никто другой знавший подноготную каждого обитателя Солнечного мира, в этом уверен.

Бальдр старательно избегал конфликтов, был подчёркнуто благожелателен ко всем членам Семьи, даже к тем, кто были ему неприятны. Бывают такие характеры, стремящиеся во что бы то ни стало избежать даже самых мелких недоразумений. Во время игры подобные типы всегда бегают за чужими мячами. Я не люблю таких, но признаю за ними право за существование. Они убедили себя в том, что любят весь мир, это глупо. Но они не требуют взаимной любви, что мне по нраву.

Все несколько изменилось, когда Хрофт провозгласил Бальдра своим преемником и противопоставил его Тору, Фрейру и мне. Я не стремлюсь к власти и в силу этого ничего не имел против Бальдра. Более того, он даже устраивал меня, при подобном Главе Семьи я мог бы творить всё, что душе угодно. Другое дело — Тор. Его самолюбие было здорово ущемлено решением Одноглазого. Тор прямо-таки рассвирепел, я видел это. Таким образом, резонно предположить, что Тор мог желать смерти Бальдра. Но, с другой стороны, его действия никогда не отличались той изощрённостью, с какой орудовал тип, вложивший в руку Хёда прут омелы. Подобное коварство — не в духе Тора.

Вторым подозреваемым в моём списке был Фрейр, маленький честолюбец, рассчитывавший рано или поздно занять место Хрофта на троне. Фрейр не меньше, чем Тор был недоволен возвышением Бальдра. Фрейр весьма умён, хотя и без той изощрённости, что присуща гениальным умам. Я имею в виду, прежде всего, свой. Но Фрейр трусоват. Такие, как он, предпочитают не рисковать, терпеливо дожидаясь, пока власть не перейдёт к ним законным путём. Фрейр вряд ли мог отважиться убить Бальдра, но он мог подбить на преступление одного из своих сторонников. К таковым я относил Ньёрда, Браги, Хеймдалля, Улля, а также наших премилых девиц Фрейю, Идунн, Сьёви. Ньёрда я исключил: он слишком любил Бальдра. Следующим в списке подозреваемых я поставил бы Браги. Он дружен в Фрейром и способен на подлость. Но Браги не отличался ни умом, ни, уж тем более, смелостью. Кроме Браги, Фрейр больше всего дружил с Уллем. Наш бегун вполне мог вызваться помочь другу устранить препятствие на пути к трону. С другой стороны, у Улля совершенно не было причин желать зла Бальдру…

Я поймал себя на том, что машинально покусываю нижнюю губу. Я нередко делаю так, когда размышляю. Конская привычка! Я подстегнул Гюллира и обернулся. Погони не было. Равнина за моей спиной была совершенно пустынна, в небе не виднелось ни одной птицы, похожей на орла или на ворона.

Нет, Улль отпадал, хотя я склонялся к мысли, что убийца действовал в интересах Фрейра. Тогда это мог быть Хеймдалль, прибившийся к клану сторонников Фрейра. Но… Вновь это но! Хеймдалль слишком честен, он не пойдёт на подобную подлость, пусть даже она сулит немыслимые выгоды лично ему или Семье. Ах да, Тюр! М-да, Тюр отпадал напрочь. Он был заинтересован в возвышении Тора, но я не сомневался, что в данном случае Тюр был чист. Вооружая Хёда прутом омелы, незнакомец держал ветку в левой руке. У Тюра же левая рука была откушена Волком.

Оставались девицы. Наши дамы не отличаются ни решимостью, ни остротой ума. Единственное исключение Фригг. Хоть я и обзывал её прилюдно пару раз дурой, она была на голову выше той же Фрейи или Идунн. Фрейю занимали тряпки да побрякушки, Идунн интересовал лишь её яблочный садик. Фригг же нередко вмешивалась в дела Семьи и делала это весьма умело. Но я не мог допустить мысли, что Бальдр был убит собственной матерью, тем более что всем была известна любовь Фригг к сыну…

Да, очень вовремя выплыло это словечко — сын! У Хрофта — три сына. И лишь Бальдр был законен. Остальных старый блудник прижил от великанш. Он признал их, но, естественно, не дал ни малейшей надежды на наследство. Всё предназначалось Бальдру. Уж не задумал ли один из отпрысков, ну, скажем, Видар — он более честолюбив — изменить начертания норн и, убрав старшего братца, занять его место? Этого я не мог исключить совершенно, хотя и считал маловероятным. Видар, сколь бы он ни был глуп, должен прекрасно понимать, что в случае смерти брата путь к трону ему тут же преградят Тор, Фрейр и я, ваш покорный слуга. Нелепо надеяться устранить от власти сразу трёх таких соперников, даже если они сцепятся в междоусобной сваре. Нелепо… Видар отпадал. Разве что он только не поддался мимолётному чувству. Но это маловероятно. Тот, кто вложил прут в руку слепца Хёда, заранее продумал каждое своё действие.

Заранее? Мысль, пришедшая на ум, была столь неожиданной, что я едва не вывалился из седла. Заранее! Кто заранее знал о чудесных способностях, обретённых Бальдром?! Кто мог предвидеть возможность нелепого развлечения, финалом которого стал прут омелы?! Кто затеял состязание, какое должно было выявить силу Бальдра, а значит, настроить против него троих претендентов-преемников?! Кто выдумал этих претендентов?! Кто, в конце концов, ловко подставил их, бросив на каждого подозрение в смерти Бальдра?!

Ответ был очевиден. Хрофт! Это он затеял эту интригу и умело довёл её до конца. Это он наконец избавился от меня. Но почему Бальдр?! Мне всегда казалось, что Одноглазый любит сына. Я едва не расхохотался от собственной наивности. А люблю ли я своих Нави и Нарви, двух милых детишек, какие ждут не дождутся, когда их славный папуля свернёт себе шею?! Люблю, но странною любовью. А любит ли Тор Магни и Моди?! Да он не подпускает их к себе ближе, чем на полёт стрелы. Если наш храбрец чего-то и боится в жизни, так это яду, какой норовят всыпать в его кубок милые детки! А Хрофт, разве он отличен от нас?! Разве мы не вылеплены из единого теста?! Разве одни только люди призывает не верить неверному луку и лживой жене?! Как это там пел Браги? Не доверяй:

Непрочному луку,

жаркому пламени,

голодному волку,

горластой вороне,

визжащей свинье,

стволу без корней,

встающему валу,

котлу, что кипит,

всходам ранним

не должно нам верить,

ни сыну до срока:

погоде для сева

и сына уму

доверять не дерзай.

Не доверяй! Это прописано прежде про нас, а уж потом — про Детей Льда! Ведь мы такие же, как они, вылепившие нас из дыма жертвенных костров и трупов, брошенных на алтари! Ведь они такие же, как мы, вылепившие их из кровавого теста!

Разве Хрофт вправе был доверять Бальдру больше, чем мне или Тору?! Да разве не Бальдра предлагали ваны в качестве Главы объединённой Семьи?! Конечно! Как я мог позабыть об этом! Уже с тех пор Хрофт ненавидел Бальдра, тщательно скрывая свою ненависть показною любовью. Уже с тех пор он ждал лишь удобного мига, чтобы расправиться с ним. И, наконец, дождался. Ох, как же расчётливо он поступил, одним ударом поразив сразу две цели. Он умертвил невольного соперника своей власти и одновременно исключил из игры меня. Как всё умело подстроено! И кто теперь поверит, что это Хрофт, а не я, вложил прут омелы в руку слепца! Кто поверит, что отец коварно умертвил любимого сына! Разве что Гюллир, единственный, кто остался верен мне.

Я ласково потрепал жеребца по шее, тот ответил негромким ржанием. Мы проделали немалый путь и теперь находились далеко от Гладсхейма. Далеко и в то же время близко. Асгард устроен так, что расстояния здесь не поддаются точному определению. Что это значит, объяснять долго. Да и не уверен, что смогу объяснить, тем более, что в данный момент меня менее всего занимала проблема расстояний. Нужно было решать, что делать дальше. Я сумел спасти свою шкуру, но это не так уж много решало, ибо рано или поздно Семья дотянется до меня. К тому же я должен был оправдаться, опровергнуть ложное обвинение в причастности к смерти Бальдра. Локи Злоумный никогда не претендовал на то, чтобы быть ходячим кладезем добродетели, но его не устраивала и слава подлого асассина. Если мне и приходилось убивать, я делал это лишь в честном бою, притом имея веский повод. Я не желал брать на себя вину за смерть Бальдра, так как не совершал этого, а также руководствуясь второй, ещё более веской причиной — я знал имя убийцы и мог назвать его. Нужно было лишь раздобыть более веские доказательства. Но как это сделать?

Не думаю, что кто-то видел, как Хрофт вручил слепцу роковой прут. А если кто-нибудь и обратил внимание, то будет молчать. Одни — из-за страха пред Хрофтом, другие — из-за ненависти ко мне. Доказательства виновности Хрофта следовало искать в другом месте. И я знал где. Теперь следовало лишь найти способ, как туда попасть.

Вот вопрос: как попасть туда, куда нет пути? Не знаете? Вот и я не знал. Зато я знал того, кто должен был знать всё. И я знал путь к нему. Этот путь лежал по дороге, где пылало полуденное солнце.

Полагаю, вы поняли, куда я направился. Лишь в одном-единственном месте в Асгарде, не угасая, горит полуденное солнце; месте, где нет тени. Мало кто знает о нём. Могу с уверенностью сказать, что оно известно Хрофту, об остальных мне неведомо. Но, возможно, о нём знает Хёнир. Вот только кому известна правда о самом Хёнире?

Сам я проведал об этом месте совершенно случайно. Я следил за Хрофтом. Да-да, именно следил! Не самое благородное занятие, но при известных условиях не столь уж и зазорное. Просто мне показалось, что Хрофт знает что-то очень важное. А чутье редко подводит меня. Недаром он чуть ли не каждый день поутру покидал Гладсхейм, исчезая в неизвестном направлении. И я решил выследить Хрофта. Несмотря на кажущуюся неловкость и косоглазие, Хрофт оказался на редкость бдителен. Мне пришлось несколько раз менять обличия, превращаясь из зайца в муху, а из мухи в червя, прежде чем Хрофт поверил, что за ним никто не шпионит. Тогда он успокоился и привёл меня к месту, где не бывает тени. Увидев гигантское дерево, я понял, что это и есть тот самый ясень, о котором гласят легенды. Признаться, я не очень-то верил в существование какого-то там древа. Мало ли каких сказок не насочиняют болтуны вроде Браги! Но в этот раз всё оказалось правдой. Дерево было, и Хрофт зачем-то ходил к нему. В тот раз мне так и удалось выяснить — зачем. Опасаясь разоблачения, я поспешно покинул заветное место, чтобы прийти сюда через пару дней, когда мой одноглазый братец был вынужден отправиться в Среднеземье, дабы уладить пренеприятный скандал, приключившийся между юным олухом Видаром и великаном по имени Голльнир. Как сами понимаете, раздуть этот скандал постарался ваш покорный слуга. Воспользовавшись отсутствием Хрофта, я отправился к дереву. Там я обнаружил громадную голову, намертво вмурованную в колонну. Я узнал её. Это была голова Мимира, бесследно исчезнувшего члена Семьи. Мне показалось, что Мимир жив, но я так и не сумел заставить его открыть веки и заговорить со мной. Лишь много позже я подумал, что следовало испить воды из источника, питавшего корни дерева. Но повторить попытку я не успел, меня отвлекли другие дела, а потом я вообще позабыл о том маленьком приключении. И вот теперь настал момент вспомнить.

Гюллир бодро постукивал копытами, отмеряя холм за холмом. Тень, перемешавшаяся то вправо, то влево, постепенно уменьшалась в размерах. Она исчезла почти совершенно, когда я, наконец, увидел дерево. Оно виделося огромным, но путь до цели оказался недолог. Так всегда случается, когда имеешь дело с золотом. К нему долго идёшь, но срок владения им краток. Очень скоро я достиг громадного, необхватного ствола, распадавшегося книзу на три хищно изогнутых корня. Здесь я спешился и, оставив Гюллира на золотистой лужайке пред древом, прошёл в арку, образованную корнями.

Всё это мне уже доводилось видеть: громадный гранитный столб, увенчанный головою Мимира, негромко побулькивающий источник, россыпи диковинных цветов. Кроме того, я увидел копьё, какого прежде не было. Копьё было воткнуто в ствол. От наконечника почти до самой земли тянулся тёмный след, словно кто-то истёк в этом месте кровью. Выдернув копьё, я внимательно его осмотрел. Копьё было похоже на Гунгнир, — тот же длинный, выкованный шестигранником наконечник, — но я не мог поручиться наверняка, что это копьё Хрофта. Тогда я оставил копьё в покое и подошёл к столбу. Голова была неподвижна и оттого казалась неживою, но я ощущал, как от неё исходят тёплые упругие токи, подобно солнечным лучам толкающие кожу на лице. Голова явно спала, нужно было найти способ, как пробудить её из забытия. Для начала я пару раз несильно хлопнул по правой, а потом и левой щеке. Голова не пробудилась, и тогда я довольно нахально подёргал за нос. Результат был точно тот же, а вернее, полное отсутствие оного. Я задумался. Вне всякого сомнения, Хрофт приходил сюда не для того, чтобы полюбоваться на дерево и безжизненную башку. Наверняка он знал способ, как её пробудить. Быть может, он что-нибудь брал с собой? Я попытался припомнить. Нет, в его руках был лишь посох. Заклинание? Маловероятно. Хрофт всегда издевался над Фригг, когда она начинала волшбу на костях. Мой взор остановился на роднике. Родник… Вода… Не здесь ли кроется разгадка?

Издалека донеслось ржание. Гюллир пытался что-то сообщить мне. Не исключено, что Хрофт напал на мой след и теперь спешил к древу. Следовало торопиться. Зачерпнув в горсть воды, я поднёс её к губам. Странный вкус! На всякий случай я сплюнул. Затем я наполнил сосуд из сложенных лодочкой ладоней и поднёс влагу к голове. Губы её были плотно сжаты, и потому я просто плеснул в лицо. Ничего не случилось. Я уже собирался отступить и вернуться к Гюллиру, как вдруг дрогнули веки. Едва приметное движение, я чудом уловил его. На всякий случай я отступил на пару шагов. В этот самый миг голова распахнула глаза, уставившиеся на меня голубыми зрачками. Взгляд был бездонен и бессмысленен, он словно пытался понять, что происходит.

— Пить…

Я поспешно зачерпнул воду и поднёс её к пересохшим губам. Вода тут же исчезла, втянутая сильным движением. Взор головы прояснился, губы тронула улыбка.

— Какой гость!

Я даже не попытался изображать удивление, я просто спросил:

— Ты знаешь меня?

— Конечно. Я знаю всё. Ты — Локи по прозвищу Злоумный, Сын Солнца из Семьи асов.

Я решил не оставаться в долгу и показать, что тоже не лыком шит.

— А ты — Мимир, славный ётун, убитый ванами.

— Мимир, но не ётун, и не ванами, — туманно промолвила голова. — Я твой дядя.

Я усмехнулся.

— Всегда мечтал быть племянником! И с какой же стороны я прихожусь тебе родственником?

— Я брат Одина.

— Вот как? Занятно!

— Но я тоже брат Одина.

— Ты его сын.

Признаться, с этим я не был согласен. Молва записывала в мои отцы нескольких вполне достойных великанов. Подобный вариант устраивал меня куда больше, нежели происхождение от Хрофта.

— Что-то не помню, чтобы Хрофт играл роль заботливого папаши. Он старше меня, но всегда вёл себя словно брат.

— Значит, у него на то были резоны. Но это не столь важно, не так ли?

— Как сказать… Я знавал одного чудака, который сошёл с ума, узнав, что его породила та, кого он всю свою жизнь считал старшей сестрой.

Голова ухмыльнулся.

— Ты не похож на того, кто станет расстраиваться по подобному поводу.

Я не знал, как отнестись к подобным словам, и потому протянул:

— Если это комплимент…

— Считай, именно так. — Подмигнув правым глазом, голова перешла к делу. — Ты пришёл сюда за помощью?

— Да.

— Что-то случилось за то время, что я путешествовал по мирам?

Я решил быть полностью откровенным, так как времени у меня недоставало.

— Хёд убил Бальдра. Этого хотел Хрофт. После этого Одноглазый попытался обвинить в убийстве меня.

— Попытался или обвинил?

— Это сделали другие. У Хрофта много прислужников. Мне пришлось бежать.

Мимир нахмурил лоб.

— Бежать? От Одина? Это невозможно. Он мог запросто настичь тебя. Для Одина не существует расстояний.

Я задумался, но лишь на мгновение.

— Это лишь доказывает, что смерть Бальдра — дело рук его дорогого папаши. Он устраняет соперников, стремясь при этом затемнить смысл произошедшего. Именно поэтому я нужен ему как беглец.

— Всё не так просто. Если конечно всё было именно так, как ты рассказал.

— Зачем мне лгать? Если мне и следует искать оправданий, то перед Семьёй.

— Ты прав. Но Хрофт вовсе не желает устранить тебя, он хочет выиграть время.

Я почувствовал себя слегка уязвлённым. Приятно, согласитесь, быть крупной фигурой в игре. И очень неприятно вдруг обернуться разменною пешкой. Я улыбнулся, похоже кривовато.

— Зачем ему нужно время?

— Не знаю. Быть может, он пытается понять.

— Что понять?

Мимир пожал плечами.

— Не знаю. Возможно, смысл существования — собственного и миров.

Я не сдержал усмешки.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что Хрофт, всю жизнь свою только и занимавшийся, что удержанием власти, вдруг увлекся' философствованием?

— Тут нет философствования, — ответил Мимир. — Всё наоборот. Чистый практицизм. Тот, кто сумеет понять смысл существования, обретёт власть, несравнимую ни с какой иной. Но это невыразимо трудно — понять.

Я не испытывал ни малейшего намерения продолжать сей научный диспут в тот миг, когда меня вот-вот могла настичь погоня.

— Скажи, что должен делать я?!

— Не знаю.

— Я полагал, ты знаешь всё!

— Так и есть. Но я не знаю, чего ты хочешь, и потому не могу дать ответ. Хоть я готов его дать. Ты мне симпатичен.

— Я хочу не так уж многого. Во-первых, я желаю убраться подальше и спрятаться так, чтобы меня не нашёл Хрофт. Во-вторых, я желаю доказать свою невиновность. В-третьих, мне нужны свидетельства вины Хрофта.

Едва я умолк, как голова ощерила крупные белые зубы.

— В-четвертых, в-пятых! — поддразнила она.

— Достаточно трёх! Ты можешь помочь мне?

— Отчего же не помочь столь достойному созданию, каким является Локи, прозвавший себя Злоумным. Тем более что помочь ему лестно, ведь Локи не имеет привычки просить помощи. Не знаю, сумеешь ли ты спрятаться от Одина. Сомневаюсь, что это возможно. Но убраться отсюда ты сможешь. Если найдёшь в себе силы. Тем более, что тебе действительно пора бы найти новое место для беседы и нового собеседника — ведь погоня близка. Ты можешь попробовать скрыться тем способом, каким очутился здесь. Можешь рискнуть и уйти путём, каким пользуется Один.

— Что это за путь?

— Чрез древо. Путь, открывающий двери во все миры.

— Здесь есть дверь?

— Конечно. Только нужно уметь её отворить.

— Так научи меня, дядюшка! Только поторопись с учением, а не то можешь лишиться усердного школяра!

— Испей воды из источника и пригвозди себя копьём к столу ясеня. А потом отправляйся куда пожелаешь.

— Как всё просто! Думаешь, рана в брюхе придаст мне быстроты?

— Нет, но она подарит тебе боль, какая, в свою очередь, позволит преступить через грань того, что вы, неразумные, именуете душою. И тогда ты разрушишь стены между мирами.

— Ты уверен, приятель, что всё это не шутка?!

Голова дёрнулась на своём пьедестале, изобразив кивок.

— Один уже проделал сей путь и обрёл великую силу. Эта сила придёт к любому, кто найдёт в себе мужество пройти через боль. А теперь я отвечу на твой третий и второй вопросы. Как доказать свою невиновность? Ты должен заставить Одина сознаться в злодеянии. Как сделать это — придумай сам. А вот со свидетелем убийства я могу тебе помочь. Бальдр мёртв, а значит, он во власти Хель. Хель знает тайну смерти, и Хель поделится с тобой из ненависти к Хрофту. Ступай к ней, и ты докажешь свою невиновность.

Я присвистнул. Хорошенькое предложеньице — отправиться к Хель! Посетить палаты Мокрая Морось, испить ядовитой водицы, откушать змеиного мяса! Ничего не скажешь, весёленькое путешествие мне предлагает голова, именующая себя моим дядюшкой! Было от чего засомневаться. А тут ещё Голова подгоняла меня.

— И поторопись, иначе можешь опоздать!

Послышалось ржание Гюллира, на этот раз тревожное. Прервав разговор, я выскочил за пределы древа. Из лощины на холм поднимались всадники. Я не видел их лиц, но это могли быть лишь мои дорогие родственнички, отправившиеся в погоню за беглецом. Да, Голова был прав: следовало спешить. Я поспешно вернулся к роднику.

— Ну ладно, дядя, я готов последовать твоему совету. Что мне делать?

— Пей. Но делай это быстро. И тут же пригвозди себя копьём к древу!

Была не была! Упав на колени, я принялся хлебать воду. Она была, как я уже сказал, странной на вкус — сладковатой и солоноватой одновременно. После нескольких глотков я ощутил сильное головокружение. Казалось, мир в моей голове сошёл с места и пришёл в движение, медленно двинувшись от левой руки к правой. Мысли утратили стройность, но ещё повиновались. Поэтому я успел вспомнить то, о чём не узнал.

— Как… — пробормотал я, не узнавая собственного голоса. Язык ворочался во рту чужеродным отростком. — Как я найду дорогу в Хель?

Ответ Мимира дошёл далёким эхом.

— Она сама найдёт тебя. Поторопись!

Поторопись! Легко сказать — поторопись… Ноги подкашивались как после хорошей гулянки. Я буквально пополз от источника к прислонённому ко стволу копью. Не дойдя пару шагов, я упал. Мысли улетали прочь, унося с собой последние силы. Кто-кто кричал.

— Торопись!

Я не помнил кто. Но я встал и припал к Ясеню. Затем ухватился за копьё и с размаху вогнал его в грудь. Вместе с болью пришло чувство освобождения. Великого освобождения. Сквозь сомкнутые веки прорвался ослепительный луч солнца. Открыв глаза, я огляделся. Я находился на небольшом холме, к какому сходились несколько дорог. Над головой моей светило странное зелёное солнце, трава и земля отливали волнующей взор синевой. Послышалось ржание. Я повернул голову и увидел Гюллира. Он также изменил свой облик, обратившись в серебристо-белого с седою гривой жеребца. Но я узнал его. Я свистнул, и Гюллир с радостным фырканьем подскакал ко мне. Я взобрался в седло, только сейчас обратив внимание на то, что моя одежда также подверглась метаморфозе. Серую куртку и такого же цвета штаны, порядком пострадавшие при трансформации в форму орла, сменило чёрное одеяние, поверх которого был наброшен изумительно красивый, алого цвета плащ. У того, кто позаботился о моей одежонке, был недурной вкус. Но кто…

Я даже не развил мысль до конца, засмеявшись. Как я сразу не догадался. Ведь это я сам, властвуя над собственными грёзами, пожелал себе эту одежду. Чёрный с алым всегда нравились мне, но в Семье принято облачаться в пуританские цвета. Теперь же, не завися от Семьи, я мог одеваться как угодно.

В розовом небе, прозываемом здесь Андланг[8K88], появилась жёлто-синяя тучка. Я вспомнил, что однажды подумал о том, чтоб на Асгард выпал каменный дождь. Похоже, моё желание готово было исполниться. Но я призывал каменный дождь на голову Хрофта, а не на собственную. Надо было поскорей убираться. Выбрав наугад одну из четырёх дорог, я ударом ноги заставил Гюллира покинуть холм, на который чрез миг обрушилась гроза. Мы скакали вперёд, внимая громким раскатам грома и чёрным всполохам молний. Скакали долго, наслаждаясь свежестью воздуха и упруго толкающим в грудь ветром. Дорога петляла, убегая за холмы и вырываясь на просторы долин. Громко звенела музыка, постепенно цвета менялись. Небо сделалось синим, а потом и голубым, трава окрасилась камедью, а небольшие рощицы по сторонам от дороги оделись в стыдливый багрянец. Впереди показалась деревня, полная неторопливо снующих людей. Мы промчались чрез её незамеченными. Лишь мужчина в доспехах, с большою седою бородой, уловил стремительное движение и удивлённо потёр глаза, решив, что ему показалось.

А потом мы взобрались на холм, покрытый ковром мёртвых тел. На вершине его спала прекрасная дева, а сидевший у её ног юноша беседовал с существом, менявшим маски. Присмотревшись, я признал в нём Чёрную Леди. Она была прекрасна и ужасна одновременно. Она лгала и говорила правду. Она улыбалась, готовая плакать. Ни разу в жизни мне ещё не приходилось видеть столь странного существа, чья суть каждый миг разрывалась надвое. Стараясь не привлекать внимания Леди, я подкрался сзади. Я узнал юношу — это был славный Сигурд, сразивший, если верить легендам, Дракона, — и улыбнулся ему. Тот улыбнулся в ответ, но в это время Чёрная Леди повернула голову и увидела меня. Лицо её осталось бесстрастным, хоть губы дрогнули в рождающейся улыбке. Она махнула рукой, и холм исчез, сменившись другим, над каким светило ярко-зелёное солнце.

Каменный дождь, исторгнутый небом Андланг, уже прошёл. Холм был испещрён пятнами валунов, самый маленький из которых не уступал кулаку ётуна. Из-за спины надвигалась вторая туча, на этот раз оранжевого цвета. Я припомнил, что однажды подумал о том, чтоб обрушить на Хрофта огненный град. Если быть последовательным, через какое-то время этот град должен был пролиться на меня. Нужно было убираться подобру-поздорову, но я не знал, куда держать путь. Первая дорога привела меня в Среднеземье, мир, населённый людьми, цвергами и турсами. Я понятия не имел, куда вела каждая из оставшихся. А ошибка в данном случае могла стать роковой. ещёне хватало очутиться в Асгарде, перед налитым яростью оком Хрофта.

От размышлений меня отвлёк неясный шум. Он доносился с дороги, ведущей из Среднеземья. Вскоре я увидел толпу вооружённых людей. Двое или трое из них восседали на конях, остальные следовали пешком. На всякий случай я проверил, легко ли выходит из ножен меч, — это был мой верный Дортиаль, но только немного увеличившийся в длину, — после чего тронул Гюллира навстречу пришельцам. Шагов за пятьдесят я признал гостей. То были разбойники из банды Торлафа, во главе со своим предводителем покидавшие Среднеземье. Впереди шёл сам Торлаф Рыжий Волк. Лицо его было мертвенно бледно, шею пересекала ярко алеющая рана. Узнав меня, Торлаф остановился, заставив воинов последовать своему примеру.

— Вот так встреча! — воскликнул я. — Рад тебя видеть.

Торлаф внимательно осмотрел меня и лишь после этого ответил. Хриплый голос его, толчками вырывавшийся из разрубленной шеи, походил на рёв медведя.

— Я сразу понял, что имею дело не с человеком.

— Неужели сразу?

— Ты прав, к сожалению, я понял это слишком поздно. — Торлаф подумал и прибавил:

— Когда поздно было отступать.

Неожиданно для себя самого я ощутил некоторую неловкость — редкое чувство!

— Я не хотел тебя убивать. Извини, что так получилось.

Торлаф одарил меня тусклым взглядом и усмехнулся.

— Ничего. Я бы даже сказал — пустяк. Рано или поздно это всё равно должно было случиться. Мне даже лестно, что меня убил не простой смертный.

Я подумал, что мне не было б лестно, но понимающе кивнул.

— Куда держите путь?

— К реке Тунд. Мы уже пришли. — Я вопросительно посмотрел на Торлафа, тот ткнул вперёд рукой, указывая на небольшой ручеёк, бежавший по правую сторону от холма. — Вот она.

Признаться, я отнёсся к словам Торлафа не без сомнения.

— Не может быть! Я видел Тунд. Это — огромная и бурная река.

— Может быть, — не стал спорить умерший конунг. — Но ты забываешь, что каждая река начинается с ручейка, и что кажущееся ручейком на деле может быть великой рекой! А теперь извини. Я охотно поговорил бы с тобой ещё, но телесные оковы гнетут нас. Мы должны обрести новую форму.

Понимающе кивнув, я заставил Гюллира сойти с тропы, уступая дорогу Торлафу и его людям. Мертвецы медленной чередой двинулись вперёд. Проходя мимо, каждый, имевший оружие, салютовал мне и продолжал путь. Словно стая крыс, бредущих за невидимым поводырём, разбойники один за другим входили в воду Тунд. Каждый шаг давался с невероятным трудом, я видел это по медленным движениям и перекошенным мукою лицам. Так и должно было быть — труден путь желающим достигнуть светлых чертогов Валгаллы! И не каждому дано пройти его. Вышел на берег Торлаф, за ним ещё один воин, потом ещё двое. Пятого и шестого река беспощадно отбросила прочь — к берегу, откуда они начали путь. Трус недостоин Валгаллы! Всего печальная участь постигла ровно дюжину человек, составлявших примерно треть отряда Торлафа. Горько стеная, они вылезли на негостеприимный брег. Некоторые имели в руках оружие. Но меч или копьё далеко не всегда служат пропуском в светлую обитель героев.

Наступила минута прощания. Торлаф окинул суровым взором отброшенных рекою товарищей. Он ничего не сказал им, лицо разбойника выражало презрение. Потом он прощально махнул мне и пошёл прочь, туда, где блестела золотом крыша Гладсхейма. Отважные собратья по оружию направились следом. Им предстояло пройти через ужасающие ворота Вальгринд[8K89]. Дюжина несчастных, отринутых даже судьбою, издала тоскливый вопль, ватно проглоченный оранжевой тучей. Вот-вот должен был хлынуть огненный град. Понимая это, мертвецы наконец-то решились оставить брега реки, отнявшей последнюю надежду. Выстроившись цепочкой, подобно слепцам, следующим за поводырём, они двинулись по дороге в Хель. Что было очень кстати. Дюжина молодцев, павших по преимуществу от моей руки, указала направление, какого должен был придерживаться и я. Пожелав им доброго пути, я тронул Гюллира и поскакал навстречу смерти.

Вновь начали меняться цвета. Земля обрела жёлтый цвет, более яркий, чем свойственен песку, небо стало чёрным, но без единой точки звёзд, синяя листва на деревьях постепенно темнела, напиваясь ночным соком. Петлявшая меж холмами тропинка решительно направилась в лес. Он был тёмен — не чёрного, а воронёного цвета, и походил на громадное блестящее мёртвое существо. Но лишь походил. Лес жил, я убедился в этом, ступив под кроны первых деревьев. Лес жил, но особенной жизнью. Здесь нельзя было встретить ни весёлую белку, ни лису, ни вкрадчиво подсматривающего из кустов волка. Зато в жирно поблёскивающей траве в переизбытке копошились жуки, летали траурнокрылые мотыльки, шипели, свернувшись в комки, ядовитые гады. По мере того как тропинка убегала вглубь леса, становилось всё темнее. Гюллир испуганно всхрапывал и прядал ушами. Мне приходилось то и дело натягивать поводья и, успокаивая, хлопать жеребца по подрагивающей шее.

Мы спустились в овраг, полный громадных, чёрного цвета папоротников, затем поднялись на склон. Я увидел лужайку, на краю которой притулился крошечный белостенный домик. Я никогда не бывал здесь прежде, но вдруг почудилось, что я видел эту картину — отливающий воронёною сталью лес с прижавшимся к его опушке домом. Видел… Во снах? В грёзах? На память вдруг пришли строфы священного предания.

Сидела старуха

в Железном Лесу

и породила там

Фенрира род;

из этого рода станет один

мерзостный тролль

похитителем солнца.

Неужели? С этой мыслью я направил Гюллира к дому. Подъехав поближе, я обнаружил, что на крыльце его и впрямь сидит малосимпатичная бабуля. Руки её были костлявы, седые космы клочьями падали на уродливое лицо. Подслеповато прищурив глазки, старуха изучила меня, после чего прошамкала:

— Ну, здравствуй, добрый молодец! Какой ты красавчик! — прибавила она, оценив моё одеяние.

— Привет, бабка, — ответил я и поинтересовался:

— Что это за место? Куда я попал?

Старуха ухмыльнулась, продемонстрировав пару клыков, одиноко торчавших из верхней челюсти.

— Не узнаёшь?

Сам не знаю для чего, я осмотрелся и покачал головой.

— Нет.

Уродливая ухмылка расползлась в горизонтальной проекции.

— Бедный Локи! — пропела старуха. — Как можно не узнать места, где родился! Как можно не узнать свой дом!

— Это мой дом?

Я хотел негодующе рассмеяться, отвергая подобную ложь, но вдруг понял, что всё, сказанное старухой, правда. Это и впрямь был мой дом, место, где я появился на свет. Я ощутил растерянность, старуха с торжеством взирала на меня.

— Но почему? Почему именно здесь? И кто ты? Ведь ты и есть та самая старуха, что сидит в Железном лесу?!

— Да, это именно я. Это про меня поведала вёльва, я сама нашептала ей эти строки. А вот насчёт того, кто я, ты должен вспомнить сам.

Я попытался, но не смог.

— Я ничего не помню, — признался я.

— Жаль. Впрочем, столько лет прошло. Но всё равно ты должен бы помнить свою мать.

— Я не помню её. Я не помню ни её, ни отца.

Старуха хихикнула, деликатно, прикрыв беззубый рот ладонью.

— А не было никакого отца. Была лишь мать.

— Разве так бывает?

— Ещё как бывает!

— Но откуда об этом известно тебе?

— А разве есть что-то, — старуха сделала многозначительную паузу, — чего не знала бы мать о своём возлюбленном чаде?!

Я рванул поводья так, что Гюллир взвился на дыбы.

— Ты лжёшь! Ты мне не мать!

— Мать, мать… И ты знаешь это.

Что странно, я действительно знал, хоть и всею силою души сопротивлялся тому, чтоб поверить.

— Нет! — отчаянно вырвалось из моей груди!

— Да! — отрезала старуха. — Я мать! А мать всего, что существует. Пусть негодник Один рассказывает байки о том, как создал мир из тела Имира. Я… Я создала Имира, я породила ётунов и цвергов, я произвела на свет прекрасноликих асов. Я посадила древо и протянула нити судьбы. Я взрастила луну и солнце, я рассыпала по небу огненные зерна звёзд. Я сотворила прекрасный мир, вдохнув в него жизнь и обеспечив расцвет, и вот теперь я с грустью слежу за его угасанием.

Мой бедный разум отказывался поверить в услышанное.

— Но ведь ты не похожа на ту, коей назначено сотворить мир!

— А разве уродливая личинка похожа на прекрасную бабочку? Разве сморщенное семя способно поведать о красоте будущего цветка? А потом, как знать, может и я была прекрасной? Как знать, может я ещё буду?!

Я зажмурился в тщетной надежде прогнать дурное видение. Но когда я открыл глаза, старуха по-прежнему сидела напротив.

— Зачем ты заманила меня сюда?

Старуха внимательно посмотрела на меня и вновь усмехнулась. На этот раз усмешка её была почти грустной.

— Я могла бы солгать, сказав, что ты случайно забрёл в Железный лес, но буду честна. Я действительно завлекла тебя в твой дом, потому что мне хотелось посмотреть на моего любимца Локи. Ты ведь всегда был моим любимцем. Именно ты!

— Приятно это слышать, — пробормотал я.

Но старуха, казалось, не обратила внимания на мои слова.

— Я любила и люблю твою неумную энергию, страсть к игре. Ведь игра — единственное, что имеет цену. Всё остальное нелепо и суетно. Я знала это всегда, но окончательно поняла лишь вечером, когда восходило солнце.

— Луна, — поправил я.

— Нет, солнце. Чёрное солнце. Но это ещё впереди. А пока хочу сказать тебе, что не стоит спешить в Хель. Ты ничего не добьёшься, лишь ускоришь конец.

— Я не страшусь смерти!

— Конечно. Как любой, не знающий, что это такое. Но тебе не оправдаться, и тебе не победить Одина. Он сильнее, потому что уже знает, чего хочет.

— А чего он хочет?

— Свободы, полной свободы. Прекрасного чувства раскованности и непричастности, освобождения от пут любви и раздора, жизни и смерти, знания и веры.

— Но как можно от всего этого уйти?!

— Как? А ты не знаешь? — Я отрицательно качнул головой. Тогда старуха поманила меня пальцем. Послушно сойдя на землю, я приблизился к ней. — Уничтожив всё то, из чего свиты путы, — жарко дохнула старуха.

Изо рта её исходил сладкий запах цветов. Я заглянул в подёрнутые морщинистыми веками глаза и поразился их красоте. Я поразился глубине и чистоте прекрасных синеоблачных глаз. И мне показалось, что я уже видел эти глаза прежде. Но я не мог вспомнить где и когда.

— Но ведь это гибель! Гибель всему!

— Нет, это не гибель. Гибель подразумевает исчезновение. Это обновление, когда на смену старому идёт молодое, новое. Ведь старое рано или поздно прискучивает. Разве не так? — Старуха засмеялась. — Сужу об этом по себе. Я давным-давно себе прискучила.

Мне показалось, что старуха намеревается меня поцеловать, и я поспешно отпрянул.

— Я не желаю обновления! — воскликнул я, вдруг осознав, о чём идёт речь. — Я не хочу, чтобы исчезло всё, что составляет мой мир! Я не хочу, чтобы исчез я!

— Тебе придётся согласиться с этим, Локи!

— Никогда! — Я рывком вскочил на Гюллира. — Я доберусь до Хель и соберу доказательства вины Хрофта! Я обвиню его перед Семьёй и помешаю погубить миры!

Старуха поднялась на ноги. Она была высока, костистое тело, облепленное коротеньким льняным платьем, смотрелось нелепо.

— Одумайся, Локи, — предложила она, — и я сделаю так, что ты останешься цел. Ты отправишься со мною в иной мир, много более прекрасный, чем этот. Ты поведёшь в бой закованные в сталь когорты. Твоё имя будет ужасать. Разве жалкий мирок, какой я тебе подарила, разве все эти жалкие создания, именующие себя твоими родственниками, стоят этого?!

Передо мной словно наяву предстали лица, чёткие и слегка затуманенные; лица Тора, Хеймдалля, Идунн, Бальдра, одноглазый лик Хрофта. Я любил эти лица, хоть и не желал себе в этом признаться. И я был готов до последнего вздоха драться за них. Я был готов отдать за них свою жизнь, хотя они, право, не стоили этого.

— Прощай, мать! — бросил я. — Наши пути расходятся.

— Но ведь ты так любишь игру, Локи! — шепнула старуха. — А я предлагаю тебе славную игру!

— Я не играю в игры, когда на кону стоит судьба миров! — отрезал я.

— Ты слишком мал для подобных игр…

— Пусть будет так, — я слишком мал. Но я не буду играть по твоим правилам. Посмотрим, кто одержит верх!

Я стегнул коня, направляя его прочь от дома, притулившегося на опушке Железного леса. Я не слышал, как старуха-мать шепнула мне вслед, грустно улыбнувшись прекрасными голубыми глазами:

— Бедный Локи! Маленький защитник своего мира. Уж близок день, когда над твоей головой повесят змею. Её яд будет капать тебе на лицо, и ты будешь корчиться от боли. А он будет смеяться!

Я не слышал всего этого.

Вскоре Железный лес закончился и потянулись луга, перемешанные с рощицами и перелесками. Я как раз въехал в один из них, когда чуткий слух мой уловил едва дальний топот. Погоня? Неужели родственнички все же до меня дотянулись? Я повернул Гюллира с тропы и спрятался за раскидистым кустом. Вскоре появился всадник. Присмотревшись, я признал в нём Хермода. Как, Хрофт отправил в погоню лишь одного своего сынка? Не слишком ли самонадеянно!

Дождавшись, когда Хермод поравняется со мной, я ударом в бока бросил Гюллира вперед. Столкновение вышло сильным и весьма необычным. Дело в том, что мы с Хермодом жили как бы в различных мирах. Он следовал обычной дорогой, я же — путём, назначенным мне Иггдрасиль. Хермод был настоящий, тенью являлся скорей я. Но когда мы столкнулись, мне показалось, что он прошёл через меня, словно бесплотный призрак. Тем не менее я вышиб Хермода из седла.

Пока он, ошеломлённый, пытался подняться на ноги, я громким криком прогнал хермодова коня Скейдбримира[8K90]. Убедившись, что Хермоду уже не поймать скакуна, я вернулся. Мы обменялись недобрыми взглядами, после чего я поинтересовался:

— Куда направляется мой друг? Уж не меня ли он ищет в этих глухих краях?

Хермод презрительно фыркнул.

— Кому ты нужен! Тебе всё равно не избегнуть расплаты!

— Ну это мы ещё посмотрим! Куда ты скакал?

— В Хель, — нехотя признался Хермод.

— И что ты там потерял?

— Отец послал меня упросить владычицу царства мёртвых вернуть Бальдра.

Я призадумался. Слишком уж не вязалось подобное желание с теми целями, какие преследовал Хрофт.

— Он придумал это сам?

Хермод помедлил с ответом, но всё же признался:

— Нет, этого потребовала Фригг.

Вот это совсем другое дело!

— И твой папаша нехотя согласился…

— Он согласился.

— Но сказал тебе, чтоб ты не слишком усердствовал… — Хермод промолчал, отведя взор, из чего я сделал вывод, что попал в самую точку. — Вот что, приятель… Тебе не стоит спешить в Хель. Я сам позабочусь о судьбе Бальдра. А ты возвращайся-ка в Асгард и объяви всем, что скоро прибудет Локи, какой поведает правду о смерти Бальдра. И передай ещё, что всех вас ждёт большой сюрприз. Понял? — Хермод кивнул. — А теперь убирайся!

Хрофтов сын нерешительно кашлянул.

— Я думаю, отцу это не понравится.

— А вот это твои проблемы! Ты не настолько мал, чтобы гладить тебя по голове! Пошёл вон!

Мне захотелось пнуть Хермода, словно шелудивую псину, но я сдержался. Не стоит наносить подобное оскорбление Сыну Солнца, даже если очень хочется это сделать. Я повернул коня и поскакал прочь — по дороге в Хель…

Границы царства мёртвых были отмечены двумя цветами — алым и чёрным — цветами моего одеянья. От центра миров Хель отделяла река Гьёлль, обрывавшаяся вниз высокими берегами. Через реку был перекинут мост, ведший прямо к чёрным палатам, в каких и жила царица подземного царства. Из слов вёльвы я знал, что палаты эти зовутся Мокрая Морось. Славное имечко, вполне достойное того мрачного места, куда я стремился попасть!

Гюллиру очень не хотелось ступать на мост, от какого веяло хладом и смертью. Мне даже пришлось подстегнуть коня, дабы заставить его переступить. Обиженно всхрапнув, Гюллир покосился на меня, словно вопрошая: а стоит ли это делать хозяин, после чего медленно зашагал вперёд — туда, где смешались ночь и пламя. В самом конце моста нас встретил страж. Мне пришлось изо всех сил тянуть за поводья, не давая Гюллиру взвиться на дыбы и броситься в реку, воды которой были враждебны всему живому. Нас встречал сам Гарм, гигантский пёс, обличием и мощью подобный Фенриру. Этот Гарм столь походил на Волка, что невольно подумалось: а не сам ли Фенрир, разорвав путы, явился сюда, чтоб посчитаться со своим злейшим обидчиком. Но тут зверь показал клыки, и я понял, что предо мною пёс. Псы скалятся иначе, чем волки. Сказывается воспитание.

— Тише, тише, пёсик!

Тут пёсик рявкнул так, что волосы на моей голове зашевелились.

— Кто ты и что тебе нужно?!

— Я Вегтам[8K91], светлый ас. Слыхал о таком?

Гарм оценивающе изучил меня, прежде чем ответить.

— Да, — сказал он, наконец. — Приходилось. Что тебе нужно?

— Я хочу видеть твою хозяйку.

Пёс зарычал, показав клыки.

— Разве тебе неведомо, что живым не дозволено входить в чертоги Хель?!

— Правда? — Я старательно изобразил удивление. — Вот не знал! Но меня уверили, что Хель непременно примет, узнав, кто я. Что же мне теперь делать? Возвращаться назад? Или добрый пёсик всё же позволит мне пройти?

— Я не пёсик! И уж тем более не добрый! — рыкнула жуткая образина. — Но если ты не знал… Я спрошу. А что тебе нужно от прекрасной Хель?

— Я хочу покарать Одина, и лишь Хель может помочь мне в этом.

— Одина? — Морда пса перекосилась, словно от зубной боли. — Подожди здесь, я доложу о тебе.

Пёс величаво удалился в ворота красно-алых чертогов. Доложу! Какие церемонии! Я усмехнулся ему вслед и ободряюще похлопал по холке Гюллира. Пока страж отсутствовал, к мосту подошла небольшая процессия, состоявшая из полутора десятков обитателей Хель. Средь них я признал некоего Исунга. Пустой был человечишка, хотя и воображал себя великим воином. Занимался тем, что убивал и грабил застигнутых в ночи путников. Однажды он совершил ошибку, напав на меня, и отправился прямым путём в Хель. Сейчас, увидев меня, негодяй решил, что нашего мимолётного знакомства достаточно для разговора.

— Как поживает славный господин?

Я ответил не раньше, чем подумал, а стоит ли вообще отвечать.

— Неплохо.

— А что он ищет в этих краях?

Негодяй был излишне любопытен.

— Ничего! — отрезал я.

— Зачем живому Хель, если он ничего не ищет?

Я понял, что готов рассердиться.

— Будешь много спрашивать, живо укорочу тебе язык вот этим клинком! — Я наполовину выдернул из ножен Дортиаль, продемонстрировав его мерзавцу.

— У господина ничего не выйдет. Живой не волен причинить зло усопшему. Над нами властвует лишь Хель.

— Вот и отлично! Моё имя Вальтам[8K92], и я хороший приятель царицы. Я скажу ей словечко. Уж она найдёт способ сделать тебя менее разговорчивым.

Наглое выражение, всё это время украшавшее физиономию Исунга, исчезло без следа. Я понял, что угроза попала точнёхонько в цель. Скорчив льстивую улыбку, негодяй с робостью попросил:

— Почтенный Вальтам, не говори ни о чем хозяйке Хель, иначе мне здорово попадёт. Будь милосерден, великодушный Вегтам!

Я подумал и решил смилостивиться.

— Ну хорошо, я буду молчать. Но за это ты кое о чём поведаешь мне.

— Я весь во внимании, храбрый Вальтам!

— Ты видел Бальдра?

— Да. Он здесь.

— Ты говорил с ним?

Исунг помотал головой.

— Хозяйка держит его в личных покоях, никого не подпуская. Лежебока и Соня стерегут Бальдра.

— Кто это такие?

— Верные слуги Хель.

На всякий случай я запомнил эти имена.

— По-твоему, Хель способна отпустить Бальдра в мир живых?

Лицо Исунга отразило удивление.

— Нет! Ни за что! Хозяйка никогда не расстаётся с попавшим в её руки добром. Лучше даже и не просить!

Посмотрим, подумал я.

— Последний вопрос, — торопливо произнёс я, так как из чертогов уже появились Гарм, какого сопровождала облачённая в алое платье женщина, очевидно, сама Хель. — Что твоя хозяйка любит больше всего на свете?

— Ты будешь смеяться, Вегтам!

— Говори! — приказал я.

— Песни. Самые обычные песни, что распевают люди. Когда она слышит их, ужасное лицо её становится почти добрым, а голос уподобляется журчанию мерно текущей воды…

Исунг хотел прибавить ещё что-то, но в этот миг подал голос Гарм. Чудовищный рык спугнул обитателей Хель, словно стайку испуганных карасей. Миг — и они исчезли, растаявши призрачным видением. Передо мною стояла царица царства мёртвых. Я спрыгнул с коня и отвесил долгий поклон, исподлобья рассматривая Хель.

Сказать, что она была симпатичной, значило солгать. Но и назвать её уродливой было бы несправедливо. Хель была высока ростом и плечиста. Лицо её отливало багряным цветом — такой бывает кожа, если опалиться огнём или солнечным зноем. Кое-где виднелись синюшные струпья. Зато руки Хель поражали холеностью, даже изысканностью. Подобные руки бывают у женщин, не знающих тяжёлой работы. Столь же великолепны были и чёрные волосы Хель, длинные, блестящие и ухоженные.

Хель внимательно и бесстрастно изучила меня, после чего поинтересовалась:

— Тебя зовут Вегтам?

— Да.

— Также тебя зовут Вальтам?

— Да, госпожа.

— Насколько понимаю, ни одно из этих имён не является настоящим.

— Ты права, достойная Хель, — ответил я, отвешивая низкий поклон.

— Как же тебя зовут?

— Я Локи, светлый ас и… твой слуга!

Узкие губы Хель раздвинулись, изображая улыбку.

— С чего бы это?

— Я нуждаюсь в твоём покровительстве.

Царица мёртвых задумчиво посмотрела на меня, после чего кивнула в сторону чёрных чертогов.

— Пойдём.

Мы прошли внутрь. Покои Мокрая Морось были обширны, убранство роскошно, хотя и не отличалось избытком вкуса. Хель усадила меня в гостиной и велела подать пива. Расторопная служанка быстро накрыла стол. Я поблагодарил её.

— Благодарю, любезная Соня.

Слуга принёс поднос с дичью и тоже удостоился похвалы.

— Благодарю, достойный Лежебока.

Хель удивлённо вскинула брови.

— Откуда ты знаешь их имена?

Я не стал испытывать её любопытство.

— Меня зовут Локи! — со значением напомнил я. — И я не привык терять попусту время.

— Я запомню это! — сказала Хель.

Мы выпили пива: я — полный бокал, царица лишь чуть пригубила. Затем я со вкусом отведал ножку птицы и солёной рыбки, весьма приятной на вкус.

— Говори! — велела Хель, посчитав, что я насытился.

— Мне нужна твоя помощь.

Хель насмешливо фыркнула и посмотрела на меня так, будто видела впервые.

— Да ты хоть понимаешь, о чём говоришь!

— Да, — невозмутимо подтвердил я.

— Ты просишь помощи у смерти?

— Вот именно! — Я со вкусом отпил из кружки и прибавил:

— Ты нужна мне, а я пригожусь тебе.

— Чем ты можешь, смертный бог, быть полезным мне?! — презрительно воскликнула Хель.

Я сделал рукой жест, означающий: не спеши.

— Я знаю способ, как можно больно уязвить Одина. Ведь ты этого хочешь?

Царица мёртвых не ответила. Я также умолк, потому что следующий ход был за ней. Хель долго изучала меня, словно опасаясь подвоха, после чего сказала:

— Я слушаю.

— Но ты не узнала, чего я хочу.

— Догадываюсь, — процедила сквозь зубы Хель. — Тебя интересует Бальдр.

— Да ты провидица! — с деланным восторгом воскликнул я.

— Не более чем ты. Просто ваше появление здесь совпало во времени.

— Понял. Действительно, меня интересует Бальдр.

— Очень жаль, но боюсь, мы не сможем договориться. Никому нет пути из царства мёртвых. Это закон, непреложный для всех, даже для Детей Солнца. Естественный ход вещей подразумевает, что всё живое рано или поздно обращается в мёртвое. Что будет, если нарушить этот ход?!

Что ж, на этот аргумент у меня имелся собственный.

— Но разве не из мёртвого рождается живое?!

Однако на мой Хель имела свой, более веский аргумент.

— Рождается новое живое, а вовсе не возвращается к жизни старое. Всё требует обновления, процесс необратим.

— Но если рассудить… — начал было я и тут же осёкся. Спорить было бессмысленно, моя позиция была изначально патовой, а я не играю и не советую играть в подобные игры. — Ладно. Рассмотрим проблему с другой стороны. А что, сели я скажу тебе, что, вернув Бальдра, ты доставишь много неприятностей Хрофту!

— Почему?

— А потому, что это Хрофт прикончил Бальдра.

— Ты ошибаешься. Прут метнул Хёд.

— Тебе сказал об этом Бальдр?

— Зачем! Сам Хёд. Мы говорили. И я узнала причину смерти Бальдра. Нелепая смерть.

Мне оставалось только лишь согласиться.

— Ещё бы! Особенно когда в причастности к ней обвиняют тебя!

— Ты говоришь про себя? — поинтересовалась царица.

— Про кого же ещё! Милые родственнички в один голос заявили, что это я подсунул прут слепцу Хёду. А на деле это сделал Хрофт! Я сам видел это!

— Любопытно, — процедила Хель. — Почему же ты не рассказал об этом остальным?

— Можно подумать, они собирались меня слушать! Да я едва сумел унести ноги!

— Тем более никто тебе не поверит.

— Конечно, но лишь в том случае, если не будет Бальдра. Вернув Бальдра, я смогу доказать свою непричастность к этому делу, а потом обвиню Хрофта.

— Заманчиво! — прошептала царица мёртвых. — Я давно хочу отомстить Одноглазому за то, что он упрятал меня сюда. Но у тебя ничего не выйдет.

— Выйдет!

— Тебе не поверят!

— Поверят! — стоял на своём я.

— Пусть так, но я всё равно не могу отпустить Бальдра.

— Но почему?

— Так установлено. Никто не может вернуться из царства мёртвых в мир живых. Я обладаю правом отпустить на землю лишь одного.

— Кого?

Хель пожала громадными плечами.

— Любого, кого изберу я.

— Так избери Бальдра! Разве он этого не достоин?

— Слишком достоин. Он слишком хорош для мира живых, подобные отравляют мир чистотой. Ему самое место в моём царстве. Здесь как раз грязновато.

Тут в голову мою пришла чудесная мысль.

— Достопочтимая хозяйка, — произнёс я, запив сей лживый комплимент добрым глотком пива, — не приходилось ли тебе слышать историю о том, как великий певец Орфей уговорил владыку мёртвых вернуть жену?

— Меня? — удивилась красотка.

— Нет, это было не в наших краях. Там был свой владыка.

Хель недоверчиво хмыкнула, ей было трудно поверить, что существуют другие миры. Как трудно было поверить в это и мне.

— И что же?

— Я предлагаю сыграть в ту же игру.

— Ты будешь петь? — с усмешкой осведомилась царица мёртвых.

Я вежливо улыбнулся в ответ. Нет, петь я не собирался.

— Не думаю, что моё пение способно доставить удовольствие. Я расскажу сагу, очень занятную сагу. Думаю, веселье не будет лишним в таком грустном месте, как царство мёртвых. У вас тут скучновато. Иль я не прав?

Хель кивнула.

— Мне редко приходится улыбаться. Но я не уверена, что тебе удастся рассмешить меня настолько, чтоб я отпустила Бальдра. Помни, я могу отпустить к жизни лишь одного. И я уже его избрала.

— Кто ж он, твой загадочный избранник?

Ответ был неожидан.

— Твой повелитель Один.

— Ты, ненавидя его, намерена подарить ему жизнь?!

— Конечно. Он недостоин быть в царстве мёртвых. Пусть вечно скитается по бренной земле, страдая от плотских мук.

— Полагаю, он согласится. Ты придумала не самое страшное наказание, царица. Но лучше бы ты освободила Бальдра.

Хель внимательно посмотрела на меня.

— Хорошо, я подумаю. Быть может, ты прав. Рассказывай свой сказку. Я принимаю твои условия.

— Если ты засмеёшься…

Царица кивнула.

— Если услышишь мой смех, знай, что я отпускаю Бальдра. Он будет свободен. А заодно я отпущу тебя. В виде особой милости. Великой милости! Ведь побывавший в гостях у Хель не вправе рассчитывать на то, что вновь увидит солнце. Начинай!

Хель поудобнее устроилась в кресле, давая понять, что готова слушать меня. Я, в свою очередь, собрался с силами, призвав на подмогу всё своё красноречие и остроумие.

— Был пир, — начал я. — Славный обильный пир. Палаты Гладсхейм освещали двенадцать пылавших мечей. Они были развешаны на стенах, и сияние их заливало залу огненным светом. Дети Солнца праздновали день рождения своего повелителя Хрофта. Неведомо, какой по счету день рождения. Они веселились. Они пили сладкий мёд и поглощали отменно приготовленные яства, они мерялись силой и пели хмельные песни. К утру все устали и забылись тяжёлым крепким сном.

Я улыбнулся, всем своим видом показывая: ну что боги? Мы ведь как люди. Ничто человеческое нам не чуждо! Хель кивнула в ответ, показывая, что ей нравится начало рассказа. Улыбнувшись шире, чем прежде, я продолжил:

— Первым проснулся великий Тор, красивый, яростный и могучий. Он встал с мыслью о долге. Каждый день Тор встречал с мыслью о долге. Он тревожился о судьбе Солнечного мира, какому угрожали злобные турсы, и всегда был готов грудью стать на его защиту! — Признаться, тут мне захотелось расхохотаться. Если вы помните, мне однажды уже довелось поведать сию историю, но изложена она была несколько иначе. Там было мало пафоса и много правды. Теперь же предстояло перевернуть всё с ног на голову. Женщина — существо восторженное и любит романтические истории. А Хель была прежде всего женщиной. Посему надлежало слегка переписать историю, сделав из недотёпы героя. Но при этом моя история должна была быть смешной. — Итак, Тор проснулся с намерением отправиться на обход владений асов. Он стал искать молот, но не нашёл его. Коварный турс по имени Трюм, воспользовавшись весельем богов, выкрал бесощадный ко вражьему Мьёлльнир. Он и не скрывал этого, прислав вестника с дерзкими словами. Представ перед Хрофтом, вестник объявил нам:

«Да, я запрятал

Хлорриди молот

на восемь поприщ

в землю глубоко;

никто не возьмёт

молот обратно,

разве что Фрейю

в жены дадут мне».

Сам того не замечая, я стал подражать высокому штилю Браги.

— И возмутились светлые асы. Но ничего не могли они сделать с предерзким ётуном, ибо с исчезновением Мьёлльнира ослабла сила богов. И обратились тогда они к мудрому и прекрасному Локи, то есть ко мне.

— Скромно и со вкусом! — оценила мои потуги царица мёртвых, не одарив при этом, на что я весьма рассчитывал, улыбкой.

— Да. Локи пришёл на помощь и придумал, как отвратить беду. Ведь Фрейя ни за что не соглашалась стать супругою турса. Тогда пусть ею станет Винг-Тор! — воскликнул Локи. Обрядим его в красивое платье, нацепим на шею ожерелье, а на белые длани — браслеты! Но Тор засмущался. Слишком нелепым показалось ему предложение мудрого Локи. Покачав головою,

Тор отвечал,

отважнейший ас:

«Меня назовут

женовидным асы,

если наряд я

брачный надену!»

Но Локи не сдался. И принялся он уговаривать Тора. Локи напомнил ему, какою бедой может обернуться утрата могучего Мьёлльнира. И Тор, верный защитник Асгарда, решил во имя отчего дома отдать себя на посмешище. Ладно, пусть будет по-твоему, Локи, сказал Тор. И боги начали обряжать могучего бога.

Тору надели

брачный убор,

украсили грудь

ожерельем Брисингов,

связка ключей

забренчала сзади,

женская скрыла

колени одежда,

камней дорогих

на грудь нацепили

голову пышным

убором накрыли.

Весело хохотали боги, разглядывая Тора, столь нелепого в женском одеянии. Уж больно смешно выглядел могучий бог!

Я сделал паузу и покосился на Хель. История с переодеванием Тора была одной из самых смешных, а значит, и выгодных частей повествования. Обыкновенно в этом месте на слушателей нападал безудержный хохот. Но Хель холодно взирала на меня. Губы её выказывали полное равнодушие. Было от чего прийти в отчаяние, но Локи не таков, чтоб сдаться! Всем своим видом выказывая уверенность в успехе, я продолжил рассказ.

— На этом переодевания не закончились. В женские одежды облачился также Локи, вызвавшийся сыграть роль служанки. Он должен был сопровождать невесту турса и вести умные речи, так как могучий Тор не слишком умел на язык. И Локи выглядел презанятно, и боги потешались уже над ним. Смеялся и Тор, хоть его и глодала кручина. Слуги запрягли козлов Тора. То были стремительные скакуны, способные обогнать даже ветер. Козлы имели причудливые имена Тангниостор и Тангриснир[8K93] и были столь забавны, что, глядя на них, невозможно было не рассмеяться. — Я с надеждой уставился в глаза Хель. Её взор был бесстрастен, почти мёртв. Мне оставалось лишь продолжить. — И отважные боги отправились к злобному турсу. Они ехали много дней и ночей, пока не прибыли во владения ётуна. Тот принял гостей в хоромах, столь огромных, что самая высокая гора казалась кочкой в сравнении с ними. Трюм принял гостей любезно. Кликнув слуг, он велел подать свежего пива и в изобилии всякой еды. Боги сели за стол и принялись есть и пить, а могучий турс всё не мог отвести взора от своей наречённой, прятавшей лицо под густою вуалью. Он думал, что это Фрейя, и грезил о сладких ласках, какие ожидали его ночью. Локи трапезничал с оглядкою, внимательно следя за ётуном, а вот Тор, неуёмней ни в сече, ни в пиршестве, совершенно забыл про то, что обязан изображать нежную девицу. Он съел целого быка, отправив вдогонку за ним восемь громадных лососей и бессчётное множество тарелок со сластями. Всю эту снедь Тор залил тремя бочонками крепчайшего пива. Столь великий аппетит поверг хозяина в трепет. Почесав шестипалой лапой лохматую голову, турс вопросил у гостей:

«Где виданы девы,

жаднее жевавшие?

Не знал я невест,

наедавшихся так,

и дев, что по стольку

пива глотали!»

Тор испугался разоблачения. Только представь, царица, у могучего и отважного Тора даже затряслися поджилки! — Я расхохотался, искоса наблюдая за Хель. Та со скучающим видом рассматривала ногти на руках. — Но на помощь пришёл мудрый Локи. Губы его были накрашены, а брови подведены. Играя глазками, словно вожделеющая мужа девица, Локи ответил ётуну:

«Восемь ночей

не ела Фрейя,

так не терпелось ей

к турсам приехать».

И глупый турс поверил обманщику Локи. Покраснев от удовольствия, самодовольный ётун потянулся к невесте, желая откинуть вуаль. Как ни сопротивлялся Тор, ётуну всё же удалось наполовину открыть лицо наречённой. Прижимая вуаль ко рту, дабы укрыть от взора распалённого страстью Трюма густую браду, Тор выпученными глазами взирал на тянущегося к нему с поцелуями турса. Мудрый Локи понял, что ещё немного, и Тор пустит в ход кулаки, чем выдаст богов. Служанка вежливо, но решительно оттеснила турса, укоряя его за грубость и нетерпение. Но я желаю приласкать свою прекрасную невесту! — обиженно проревел турс. Сначала верни молот, возразил Локи, и лишь потом ты сможешь поцеловать Фрейю! Сначала поцелуй! — настаивал ётун! — Сначала молот, а потом — поцелуй! — требовал мудрый Локи. Но Трюм заупрямился, и Локи пришлось позволить тому поцеловать невесту. — Я расхохотался. — Ты представить себе не можешь, какое лицо было у Тора, когда ётун, в восторге зажмурив глаза, прикоснулся своим безобразным ртом к его губам! Я никогда не видел такого лица!

Я залился долгим заразительным смехом, не присоединиться к какому было, по-моему, просто невозможно. Но большое, на что снизошла Хель, — ленивая улыбка.

— И чем всё закончилось? — поинтересовалась царица мёртвых.

Я ощущал усталость, понимая, что выдохся, я не стал сочинять весёлый конец, а попросту закончил повествование словами, сочинёнными Браги.

У Хлорриди дух

рассмеялся в груди,

когда могучий

свой молот увидел;

пал первым Трюм,

ётунов конунг,

и род исполинов

был весь истреблён.

Я даже не старался быть выразительным. Я понял, что на этот раз проиграл.

Договорив последнее слово, я умолк, ожидая сурового приговора. Царица, уже не тая усмешки, взирала на меня. Увы, она усмехалась, но не смеялась. А усмешка и смех, можете поверить мне — две разные вещи. Потом Хель хлопнула в ладоши и велела подать десерт. Расторопная Соня принесла засахаренные фрукты и сладкое вино. Похоже, Хель собиралась подсластить горечь моего поражения.

— Смешная история, — сказала царица, собственноручно наполняя мой бокал.

— Действительно?

— Да. Но не настолько, чтоб засмеяться.

— Жаль. — Я решил, что не стоит унижаться, и потому был скуп на слова. — Я старался.

— Знаю. Ты пей. — Хель пододвинула мне кубок и пригубила из своего. Затем царица мёртвых задумчиво побарабанила изящными пальцами по столешнице. — Твоя история заканчивается смертью, а смерть не может рассмешить того, для кого она — повседневное дело. В повседневном трудно найти смешное. Разве не так?

Я не задумывался над этим и, после некоторых колебаний, кивнул.

— Наверно, так.

И тут Хель рассмеялась.

— Вот теперь тебе действительно удалось рассмешить меня. Отчего-то я была уверена, что ты будешь спорить. Спорить потому, что проиграл. Назло мне. Но ты согласился, неважно почему — из вежливости ль, или из страха. Теперь не важно. Когда я спрашивала тебя, то загадала: разгневаюсь или рассмеюсь. Всё должен был решить ответ. — Царица мёртвых посмотрела на меня и почти удивлённо развела руками: что, мол, поделать. — Я рассмеялась…

Не буду скрывать, что я восторжествовал, хотя и попытался спрятать свои чувства.

— Я должен понимать эти слова как свидетельство моей победы?

Лицо Хель нахмурилось, царица погрозила мне пальцем.

— Нельзя победить смерть! Нельзя! Это не дано никому. Смерть может быть побеждена лишь самою смертью. Выразимся иначе, я приняла решение использовать дарованное мне право отпустить в мир живых любого из обитателей моего царства. Я избрала Бальдра. И можешь не благодарить меня. Причина моего согласия заключается в одном лишь стремлении поквитаться с Одноглазым.

— Я понимаю.

— Но это не всё. Я отпущу Бальдра, но остаться в мире живых он сможет в том случае, что всё живое захочет этого. Мёртвое может стать живым лишь при условии, что всё живое будет оплакивать это мёртвое. Слёзы и есть та живая вода, что возвращает к солнцу. Тебе ясно?

— Да. — Для пущей убедительности я кивнул.

— Всё живое будет оплакивать Бальдра. Я лично позабочусь об этом!

— Это твоя забота. Но запомни… — Хель многозначительно приблизила ко мне уродливое лицо. — Если хоть кто-то не пожелает возрыдать, Бальдр возвратится в мои чертоги и не покинет их до самого конца миров.

— Всё будет сделано. Я заставлю всех плакать. Я верну Бальдра в мир живых и обвиню Хрофта в злодеянии. Ты будешь отмщена, а моё честное имя — восстановлено!

— В таком случае — ступай. Не следует испытывать терпение смерти. В противном случае появляется искушение завладеть тем, кто полагает себя живым.

— Уже иду! — Я залпом допил вино. Оно было вкусно, словно сладкая, сгустевшая кровь.

— Где Бальдр?

— Его выведут к тебе. Но даже не пытайся расспрашивать его. Он будет молчать до тех пор, пока живое не сольётся с мёртвым. А это случится лишь в том случае, если я буду убеждена в том, что все оплакивают его смерть. И поспеши. Если мёртвое будет уничтожено прежде, чем вернётся живое, живому не быть!

— Что это значит?

— Ты должен успеть вернуться прежде, чем будет сожжено тело Бальдра. В противном случае его душа не найдёт пристанища.

Я кивнул.

— Я всё понял.

— Тогда ступай!

Хель устало махнула рукой, давая понять, что разговор завершён. Лежебока проводил меня до ворот, где поджидал ухмыляющийся Гарм. Морда и лапы его сочилися кровью. Видно, пёс только что славно пообедал.

— Ну как?! — рявкнул он.

— Всё хорошо.

— Тебе повезло. — Гарм сыто зевнул. — Если встретимся вновь, помни, что обязан мне.

— Постараюсь.

Двое мертвецов вывели из врат Хель коня, на каком восседал призрак Бальдр. Глаза того были блеклы, лицо — бескровно. Вскочив на Гюллира, я взялся за уздцы лошади Бальдра и повлёк её за собой. Мы направлялись обратно — к солнцу, к свету, к жизни. Мы должны были спешить, чтобы бросить слова страшного обвинения. Мы должны были спешить, чтоб воспрепятствовать гибели миров, какая, как я уже не сомневался, близилась.

Мы скакали по чёрной дороге. Мы спешили. Где-то вдалеке, за холмами, всходило солнце…

Один 2.5. Тень чёрного солнца

Сухими слезами

Тёкк оплачет

кончину Бальдра.

Ни живой, ни мёртвый

он мне не нужен,

пусть хранит его Хель.

Слово вёльвы

Внимайте мне все

священные роды,

великие с малыми

Хеймдалля дети!

В предыдущей главе о нашем втором герое мы узнали о том, как Один, великий и ужасный, убил ётуна Вафтруднира, пред тем выиграв у него состязании в знании. Умертвив Ярла Детей Луны, Один отправился в огненную страну Муспелль. Он преодолел бездонную гладь Нифльхейма и встретился с огненным великаном Суртом. Сурт, поразивший гостя силой и необычными способностями, предрёк скорую войну между Муспелль и Солнечным миром.

Сим кончается слово вёльвы.

Золотые трубы разносили горестный клич по мирам. Они пели торжественно и грустно. Зов их небесным пением звучал в Асгарде, неистовым громом скатывался с Среднеземье, заставляя дрожать людей и цвергов, достигал границ Ётунхейма и гремящей лавиной скатывался к вратам Хель, где затихал. Дети Солнца горевали по поводу смерти светлого Бальдра, и они делились своим горем с теми, кто считались ниже богов. Дети Солнца требовали воздать скорбь тому, кто даровал весну и зачатки урожая, кто согревал первым теплом и щедрою дланью разбрасывал ростки животворящего света. Дети Солнца извещали мир о трагичной кончине. Но, даже умерши, Бальдр должен был сослужить Семье добрую службу. Я решил попытаться использовать его смерть. По моему приказу Гна отправилась сначала к альвам — чёрным и белым. Передав им известие о смерти Бальдра и приглашение явится на его погребение, посланница поспешила в Ётунхейм — в обитель грозных турсов. Людей я решил не звать. С некоторых пор люди стали слишком жестоки и высокомерны. Они с неохотой приносили жертвы богам и всё реже поминали нас в страстных молитвах. Нетрудно предположить, сколь велика станет гордыня людей, если пригласить их на похороны Бальдра.

Скорбное торжество было назначено на следующий день. А сегодня я сделал несколько важных распоряжений. Я велел Форсети созвать тинг. В Зале Совета обрались все, за исключением Хеймдалля, занявшего свой пост у моста, и Тюра, отправившегося вместе с отрядом эйнхериев по следам сбежавшего Локи. На этот раз по бокам от меня занимали места Фрейр и Тор, что должно было свидетельствовать о новой расстановке сил в Семье. Вглядываясь в лица богов, одни — тревожные, другие — таящие сокровенную мысль, я начал свою речь.

— Свершено ужасное злодеяние… — произнёс я, всем видом своим выражая горе. Не знаю, любил ли я Бальдра, но смерть его вызвала у меня скорбь. Возникло чувство, будто потерял часть себя — частицу крохотную, но необъяснимо важную. Обыкновенно подобное чувство приходит спустя время после утраты, меня же оно посетило сразу. Я вздохнул и провёл рукой по глазам, чувствуя, что они вот-вот наполнятся слезами. — Мы понесли большую утрату. Сразу двое членов Семьи отправились в подлунный мир. Я говорю о Хёде, невинной жертве нашего гнева… — Я взглянул на Фригг, лицо её было бледно, а глаза красны, и решил не заострять внимание на этой теме. — Он бросил роковой прут, но чужая злая воля направила руку! Локи! Снова этот мерзавец Локи!

Я сильно закашлялся, искоса следя за реакцией окружающих. Все они взирали на меня если не с откровенным сочувствием, то, по крайней мере, с волнением. А оно как нельзя кстати в подобных делах.

— Это Локи нанёс удар, погубивший Бальдра. И нет ему прощения, ибо ничем не возместить утрату, какую понесли мы. Мы долго терпели злодейства, чинимые Локи. Так больше нельзя.

— Не беспокойся, Харбард, Тюр догонит Злоумного и бросит его к твоим ногам!

Я благодарно кивнул Тору. Верный Тор! Ах, этот верный Тор! Он почему-то не вызвался самолично поймать беглеца, хотя в другой раз ни за что не уступил подобную честь. И я знал — почему. Как догадывались об этом и многие из присутствующих, исключая разве что самых несообразительных.

— Мы должны непременно поймать Локи! Слишком много горя он принёс Семье, и слишком долго мы терпели это! Мы не можем позволить себе быть беспечными в час, когда мирам грозит смертельная опасность! Сразу после похорон Тор, Фрейр, Улль и Ньёрд присоединятся к Хеймдаллю и Тюру и отправятся по мирам в поисках Локи. Я буду поддерживать с вами связь. Вы приведёте мерзавца в цепях! И пусть собрание богов решит его дальнейшую участь!

— Да будет так! — напыщенно провозгласил Форсети.

— А сейчас мы должны заняться скорбным делом — свершить обряд прощания с усопшим Бальдром.

Здесь я не сдержался и всхлипнул. Лица вокруг, как по команде, изобразили сочувствие. Лишь у немногих оно было искренним, но я иного и не ожидал. Кивком головы я дал понять Форсети, что он может начать свою речь. Церемонией похорон занимался именно Форсети, как официальный представитель Семьи на всех торжественных мероприятиях, связанных с присутствием посланцев из прочих миров. Форсети, славящийся страстной любовью к крючкотворству, извлёк из-за пазухи кусок пергамента.

— По поручению Семьи и лично великого Хара я осуществил подготовку к траурной церемонии по погребению нашего брата Бальдра. В целях проведения вышеуказанного мероприятия мною приняты следующие меры. Первое, даны все необходимые распоряжения для сооружения погребального пепелища. Два отряда эйнхериев отряжены за дровами и хворостом, валькириям поручено обмыть тело Бальдра и облачить его в лучшие одежды. Я лично слежу за исполнением этих поручений. Второе, мною направлены посланцы в Ётунхейм и Альвхейм с известием о смерти Бальдра и приглашением прибыть на траурную церемонию. Третье, так как ожидается прибытие гостей, многие из которых известны своим недружелюбием, я распорядился усилить охрану Радужного моста, для чего в помощь Хеймдаллю отряжён отряд эйнхериев. Четвёртое, валькириям и рабам приказано принять все надлежащие меры для достойного приёма и размещения гостей. Для этой цели отведены палаты Ноатун, Сёкквабекк и Фолькванг. — Послышалось негромкое восклицание Фрейи, недовольной тем обстоятельством, что в её изысканно отделанных покоях будут жить какие-то ётуны или цверги. — Пятое, я позаботился о том, чтобы отремонтировать дорогу от палат Брейдаблик к месту, где будет совершено погребение. Этим занимаются два отряда эйнхериев. Шестое, отданы распоряжения к приготовлению поминального пира. Для этой цели отпущено сто быков, десять раз по сто — овец, тридцать раз по сто — чешуйчатых рыб, сто раз по сто молодых цесарок, соответствующее количество хлеба и овощей, а также сто бочек мёда, пива и вина из Винланда. В связи с подобными расходами должен заметить, что наши запасы изрядно истощены. — Говорун выразительно посмотрел на меня, я проигнорировал его безмолвный вопрос. Тогда Форсети сложил лист и торжественно провозгласил:

— И седьмое, принятые мною меры одобрены Советом Семьи!

Председатель закончил свою речь и вновь уставился на меня, ожидая дальнейших распоряжений. Я счёл нужным похвалить его рвение.

— Отлично поработал, Форсети! Ты самый дельный из всех нас!

Форсети буквально расцвёл от похвалы.

— Спасибо, Хар.

Я обвёл глазами собравшихся.

— Думаю, всем всё ясно. Завтра поутру — похороны Бальдра. Перед этим я проведу переговоры с великанами и альвами. В преддверии надвигающейся войны стоит попробовать договориться с ними, чтобы объединить силы в борьбе против огненных людей.

— Считаешь, они согласятся пойти на союз с нами?

Я покосился на Тора.

— Почему бы и нет? Наши отношения не обличаются дружелюбием, но когда речь идёт о судьбе миров, следует забыть былые обиды. Надеюсь, и ётуны, и цверги поймут это.

— Ты будешь вести переговоры один или прибегнешь к услугам одного из членов Семьи?

Я понимал, кого имеет в виду Фрейр, говоря об одном из членов Семьи. Он говорил о себе. Ведь, став моим помощником на переговорах, он автоматически обретал статус наследника. Я не смотрел в этот миг на Тора, но вполне представлял выражение его дикой физиономии. Нет, я не собирался покуда назначать себе преемника. Я вообще не собирался делать это! Потому я с усмешкой, придав ей оттенок подобающей моменту печали, ответил:

— Нет, я переговорю с гостями сам. Так будет правильней.

Фрейр хотел спросить ещё что-то, но был перебит моей дражайшей супругой. Смерть Бальдра разбила сердце Фригг. Горе её было сильным, и можно было ожидать нелепой выходки. Что и случилось.

— Так ты, Гримнир[8K94], готов похоронить сына и забыть о нём?!

Сидевшая рядом с Фригг Фулла, верная прислужница и наушница, попыталась остановить свою госпожу, но Фригг уже завелась. Оттолкнув Фуллу, она поднялась и направилась ко мне. Я также оставил свой трон. Фригг назвала меня именем, какое я ненавидел, а это значило, что она настроена решительно. Надлежало быть готовым к любой неожиданности.

— О чём ты, дорогая?

— Мне кажется, ты рад смерти Бальдра.

Я хотел оскорбиться, но передумал, решив, что это будет излишним.

— Тебе это кажется, дорогая. Понимаю твои чувства. Понести такую утрату…

У меня хорошая реакция, и я успел отшатнуться как раз вовремя, чтоб увернуться от пощёчины.

— Думаешь, я не вижу? — Я промолчал, и Фригг прибавила:

— Я знаю тебя! О, я сумела хорошо изучить тебя за долгие годы!

Только скандала сейчас не хватало! А он явно назревал, чему свидетельство насторожившиеся лица моих милых родственников. Неужели Фригг… Я даже не стал завершать эту мысль. Фригг не могла ничего видеть. Никто ничего не видел. Никто и ничего. За исключением, быть может, Хёда. Но он слепец, а сейчас к тому же мёртвый слепец. Занятное свойство «есть» меняться на «был»!

— Милая! — Я сделал ударение на этом слове. — Милая, если ты хочешь что-то сказать, говори. Но не нужно закатывать истерику. Ты выбрала слишком неудачное для этого время.

Фригг презрительно фыркнула, но от меня не укрылось, что она слегка успокоилась. Лицо вернуло естественный цвет, ноздри перестали раздуваться.

— Так ты намерен вот так просто похоронить сына?

— А что я могу сделать? Это будут самые роскошные похороны, подобных которым Асгард не знал!

— И ты не попытаешься спасти его?

— Как? — Я посмотрел на Тора, а затем и на Фрейра, словно переадресовывая вопрос им. Оба пожали плечами. Ни один из самозваных наследников не желал связываться с разъярённой Фригг, зная, что это опасно. — Как я могу спасти Бальдра? Я что, должен отправиться за ним в Хель?

— А почему бы и нет! Ты должен попытаться убедить владычицу подземного царства вернуть нам душу и тело Бальдра!

— Глупость! — резко бросил Тор, менее всего заинтересованный в возвращении соперника, преграждавшего путь к трону. В данном случае я был совершенно согласен с Дубиноголовым. Я покачал головой, всем своим видом говоря: ну совершенно сумасшедшее предложение!

— Хель не отпустит Бальдра. Она никого не выпускает из своих окровавленных лап. Все вы не хуже меня знаете, что нельзя повернуть вспять судьбу. — Я обращался ко всем, призывая подтвердить мою правоту. Но ни Тор, ни Фрейр, ни кто-либо другой не рискнули подать голос. Фригг с её колдовскими штучками пользовалась дурной репутацией.

— Я считаю, с ней можно поговорить! — настаивала Фригг, и голос её становился всё более раздражённым.

Но я не собирался сдаваться.

— Хель не переносит меня за то, что я приказал ей оставить Семью. Неужели ты думаешь, что она исполнит мою просьбу?!

— Тогда просить должен кто-то другой! Но необходимо что-то сделать!

Я не стал спорить и даже не усмехнулся. Похоже, Фригг помешалась от горя. А когда имеешь дело с помешанными, нужно во всём им уступать.

— Тогда переходи от обвинений к предложениям. Что, по-твоему, мы должны сделать?

— Один из нас должен отправиться в Хель и упросить царицу мёртвых освободить душу Бальдра.

Я задумался над тем, что сказать, но в этот миг ко мне наконец-то подоспела помощь.

— Чтобы просить о подобном, нужно привести веские аргументы! — нравоучительным тоном заметил Форсети.

— Так нужно сказать, что если не будет Бальдра, мирам грозит гибель! — горячо воскликнула Фригг

— Царица лишь обрадуется этому, — ответил Форсети, на что я не согласился.

— Не думаю. Здесь Хлин права. Вряд ли Хель желает гибели мирам. Как бы ни было тоскливо владычествовать в царстве мёртвых, но это всё же существование. Лучше быть последним рабом, чем не быть вовсе. — Я улыбнулся Фригг, во взгляде которой читалось удивление. — Стоит попытаться. Но кто отправится к Хель? В любом случае это должен быть не я.

Я посмотрел на Тора, тот поспешно отвёл взор. Было бы глупо полагать, что он струсил. Просто Тор в данной ситуации желал находиться подле меня. Тем же резоном руководствовался и Фрейр, с серьёзной миной заявивший:

— Вы же знаете, что я медлителен в путешествиях.

Да, это было общеизвестно. Но вряд ли подобный довод можно было признать веским. Я повёл взором. Присутствуй здесь Хеймдалль, не сомневаюсь, что он без промедления вызвался б отправиться в Хель. То же самое сделал бы и Локи, не столь из храбрости, сколь из честолюбия. Тюр… Он был храбр, но не уверен, что он отважился б на подобное путешествие. И всё. Более ни безумных храбрецов, ни отважных честолюбцев не было. Ньёрд и Улль дружно отвели взор. Чего уж говорить о Форсети и Браги!

— Отец, позволь мне!

Хермод! Мой средний сын! Я как-то упустил из виду его присутствие на тинге. Хермод был допущен в Залу Совета впервые, заняв место умершего Бальдра. Я задумался. Хермод был слишком молод для подобного задания. Но при этом он храбр и силен, что доказал накануне во время состязаний. К тому же у меня не было выбора. Больше желающих отправиться к Хель не было. Мой взгляд перебежал с Хермода на Фригг.

— Ты согласна, Хлин?

— Да, — кивнула та.

Ещё бы! Хермод, чьей матерью была великанша Грид — каюсь, грех молодости! — приходился Фригг пасынком. Фригг было наплевать на его судьбу. Она желала во что бы то ни стало вернуть своего любимчика Бальдра и была готова во имя этого пожертвовать кем угодно — хоть Хермодом, хоть Тором, хоть мной.

— В таком случае, полагаю, стоит рискнуть. Мы отправим Хермода к Хель. Кто-нибудь придерживается иного мнения? — Ответом было молчание, и я решил подвести итог. — Предлагаю считать совет Семьи оконченным. Пусть каждый займётся своим делом. — Я кивнул Хермоду. — А ты, Конунг, следуй за мной.

Краем глаза я отметил, как вытянулась физиономия Тора. Не сомневаюсь, что и Фрейр не остался безучастным, услышав, как я назвал Хермода Конунгом. Подобное обращение могло означать, что я, вводя сына в узкий круг приближенных, рассматриваю его в качестве преемника. Ни Тор, ни Фрейр не могли остаться безучастны к подобному решению. Но Тор, похоже, решил не спорить. Наверняка он посчитал, что Хермод не будет соперником в столь важном деле, как наследование престола. И Тор был прав. И по старшинству своему и уже тем более по заслугам он стоял много выше любого из моих сыновей, исключая лишь Бальдра. Реши я вдруг объявить преемником Хермода в обход Тора, это вызвало б не просто недовольство, а, пожалуй, негодование. Не столь уверен был в своих силах Фрейр, но он также не произнёс ни слова, прекрасно понимая, что любая попытка вмешаться немедленно вызовет ответную реакцию со стороны Тора.

Не буду подробно рассказывать о том, как отправлял Хермода. Наставления были предельно коротки. Я лишь объяснил ему, как следует держать себя с Хель.

— Милый сын, — сказал я, удивляясь тому, что обращение моё звучит естественно, без той приторной, даже ханжеской, язвительности, что сама собой возникает, когда говоришь «милый» иль «милая» какому-нибудь из родственников, таковыми на деле не являющимися. — Милый сын, ты должен быть предельно осторожен. И ни в коем случае не упоминай в разговоре с Хель моё имя. Уродливая ведьма ненавидит меня за то, что я отказал ей в праве жить в Солнечном мире, и изгнал в царство мёртвых, где она и обрела непомерную власть. Скажи ей, что тебя послали Хлин и Хеймдалль.

Как и должно было быть, мой отпрыск удивился подобному сочетанию имён.

— Причём здесь Хеймдалль?

— У него хорошая репутация в мирах.

— Да? А почему?

Признаться, я заподозрил, что Хермод лукавит. По крайней мере, мне хотелось бы, чтоб он лукавил. Лучше иметь лукавого сына, нежели тупого.

— Хеймдалль пользуется в мирах славой честнейшего из Детей Солнца. Всем известно, что он не запятнал себя участием ни в одной интриге. Кстати, Хеймдалль предлагал позволить Хель остаться в Солнечном мире. Полагаю, она знает об этом и будет благосклонна, услышав его имя.

В этот момент в дверях появился Фрейр. Как я уже говорил, он был уверен в своих силах в гораздо меньшей степени, нежели Тор, и потому решил сыграть в обход соперника. Фрейр в числе первых покинул Залу Совета, сделав вид, что куда-то спешит. На самом деле причиною столь поспешного бегства было желание укрыться от ревниво следящего за каждым шагом соперника Тора. Едва доблестный, но бестолковый Тор, решив, что соперник удалился, покинул Залу, Фрейр вернулся. Теперь он стоял в дверях, с заискивающей улыбкой взирая на меня.

— Альфёдр, я не помешаю?

Я ответил не сразу, сделав вид, что размышляю.

— Нет.

Кивнув, будто бы говоря: я так и думал, — Фрейр прошёл в Залу и встал рядом со мной. Он желал быть в курсе моих дел, это давало преимущество перед Тором. Однако я не собирался посвящать прыткого вана в свои планы. Я улыбнулся Хермоду, какой внимательно, переводя взор с одного на другого, следил за нами.

— Ты всё понял, Конунг?

— Да, отец!

— Тогда ступай. Возьми Скейдбримира. Он скор на ногу и вынослив.

— Хорошо, отец.

Притянув к себе Хермода, я коснулся губами лба.

— Ступай.

Хермод отвесил короткий поклон и вышел. Когда шаги его стали неразличимы, я перевёл взор на Фрейра. Тот, чувствуя неловкость ситуации, смущённо кашлянул.

— Вот значит, как всё сложилось, — пробормотал он.

— Да, — согласился я, не уточняя, что Фрейр подразумевает под словцом «все».

— Выходит, Хермод — Конунг?

— Ты сам слышал.

Фрейр кивнул, губы его нервно дёрнулись.

— Хермод достоин быть Конунгом… — Я молча кивнул. Фрейр вновь кашлянул и, наконец, решился. — Скажи, Альфёдр, ты рассматриваешь Хермода своим преемником?

— Пока нет, — ответил я после небольшой паузы, какая, надеюсь, показалась Фрейру вечностью. — Ты же сам знаешь, я не могу обойти вас в праве наследования.

Фрейр взволнованно сглотнул. Кадык на его тощей шее дёрнулся, словно ком непрожёванной пищи.

— Кто же тогда?

Я беззвучно расхохотался, сумев сохранить на лице бесстрастное выражение. Не спеши, дружок! В таких делах не следует спешить! Ты должен всласть помучаться неведением!

— Ещё не решил. Быть может, Хермоду удастся вернуть Бальдра. А если нет, то выбор будет зависеть от того, какой вклад вы с Тором внесёте в борьбу с врагами. Кто сделает больше для сохранения Солнечного мира, тот и унаследует мой трон.

Фрейр фыркнул.

— Что может сделать для Солнечного мира такой болван, как Тор!

Я не стал спорить.

— Вот и посмотрим.

Я улыбнулся Фрейру, давая понять, что разговор закончен. Но тот упорно не желал понимать.

— Альфёдр, ты ведь знаешь, что Тор — не та фигура, какая сумеет достойно править мирами. Он слишком вспыльчив и туп!

— Зато храбр.

— Ну, это не столь уж существенное преимущество. Тем более, что есть ещё Хеймдалль и Тюр, боги, отважные в неменьшей степени, нежели Тор.

— Всё это так, но… — Признаться, я не знал толком, что вставить после этого самого «но». К счастью, снаружи донёсся звук сигнального гонга, после чего появился мой верный слуга Гудмунд. Низко поклонившись, Гудмунд провозгласил:

— Великий Ярл, дозорный сообщил, что появились посланцы ётунов!

Как нельзя кстати! Лучшего повода закончить чрезмерно затянувшийся разговор нельзя и придумать!

— Встреть их и проводи в гостевую залу. Я выйду к ним.

Гудмунд с поклоном удалился.

— Извини, что покидаю тебя, достойный Конунг, — обратился я к Фрейру. — Сам видишь — дела.

Но Фрейр не собирался сдаваться. Он буквально настаивал на своём праве быть рядом со мной.

— Ты позволишь мне присутствовать при разговоре с ётунами?

— Нет! — решительно отрезал я. — Это — конфиденциальная беседа.

Физиономия Фрейра передёрнулась, после чего приобрела оскорблённое выражение. Я не намеревался ссориться с ним. Фрейр пользовался известным авторитетом, и поэтому я нуждался в нём. Желая сгладить тот резкий тон, каким был сделан отказ, я дружески взял Фрейра под локоток.

— Друг мой, ты должен понимать, что бывают случаи, когда беседа должна вестись с глазу на глаз. Когда предлагаешь что-то, требуя чего-то взамен, беседа должна быть конфиденциальной, иначе твой партнёр может заподозрить каверзу и не принять предложения. Сейчас именно такой случай. Ты понимаешь меня?

— Да. — Фрейр успокоился, на лице его играла многозначительная улыбка.

— Я рассчитывал на твоё благоразумие. Это именно то качество, каким должен обладать наследник престола. Я рад, что ты обладаешь им.

В глазах Фрейра сверкнул огонёк.

— Я могу считать твои слова, как… — Фрейр не договорил до конца и подмигнул мне.

— Да. Ты всё понял правильно. Но это всё решится не сегодня, а несколько позже.

— Значит, я могу рассчитывать?

— Конечно! Более чем рассчитывать.

— Спасибо, Альфёдр!

В ответ я чуть сильнее стиснул локоть Фрейра.

— А теперь ступай. Мне нужно переодеться для встречи с гостями.

Ещё раз со льстивостью мне улыбнувшись, Фрейр удалился. Как только он вышел, я притворил дверь и уселся в кресло. Необходимо было подумать, о чём вести речь, прежде чем выйти к гостям. Впрочем, думал я немного, ибо план переговоров с Детьми Луны и Детьми Камня был готов заранее. Дабы выглядеть внушительней, я облачился в дорогой, шитый золотыми нитями, костюм, поверх которого накинул синий, отороченный алой полосой плащ. Взяв посох, я направился в гостевую залу.

Дети Луны поджидали меня. Их было трое, я знал всех троих. Ближе к входу сидел великан по имени Голльнир — этакий десятифутовый молодец с невероятно уродливой даже для турса физиономией. Дальше расположился Хрунгнир: про него уверяли, что сердце Хрунгнира — из камня. Но, правильней было б назвать каменной его голову, ибо трудно вообразить существо более тупое. Ну и последним гордо восседал глава посольства.

Хорошо, что я умею скрывать свои чувства, в противном случае на моём лице отразилось бы безграничное удивление. Третьим сидел Вафтруднир. Тот самый мудрый турс Вафтруднир, какого я собственноручно умертвил перед путешествием в Муспелль. Слова приветствия застряли в моём горле, а Вафтруднир, как ни в чём не бывало, улыбался.

Эта наглая улыбка вывела меня из оцепенения. Я сломал возникшую было паузу и провозгласил:

— Приветствую вас, Дети Луны, в своих владениях! Всё ли в порядке в вашем доме?

Ётуны привстали, выразив своё уважение, после чего Вафтруднир произнёс:

— Мы приветствуем тебя, Ярл Детей Солнца. Мы приветствуем в твоём лице всех Детей Солнца и выражаем вам сочувствие по поводу смерти Светлого бога.

Я привычным движением лицевых мускулов нацепил маску скорби.

— Да, это огромная утрата для всех нас…

— Не только для вас, но и для Детей Луны. Светлый бог был близок к нам сердцем, мы всегда любили его.

Мне было известно о той приязни, что существовала между Бальдром и ётунами. Бальдр был единственным, кто ладил с Детьми Луны. Быть может, потому, что, как и они, любил ночное светило. Он глазел на него по ночам, когда прочие спали. Глазел один или в компании Локи, замышлявшего очередную каверзу. Мне всегда была подозрительна эта страсть Бальдра к Луне. Я даже как-то обвинил Фригг в неверности. Уж слишком несхож был характер Бальдра с моим.

Я изобразил грустную улыбку.

— Благодарю вас, Дети Луны, что откликнулись на моё приглашение и нашли время проводить в последний путь моего славного сына.

Вафтруднир ответил учтиво, но я не отважился б назвать его ответ любезным.

— Не стоит благодарности, досточтимый Ярл. Мы явились бы на похороны Бальдра и без твоего приглашения.

Подобные слова заслуживали того, чтобы вспылить, но ссора не входила в мои планы. Я сделал вид, что пропустил дерзость мимо ушей.

— Я хотел бы поговорить с тобою, мудрый ётун.

Предводитель Детей Луны ответил именно так, как я и предполагал.

— Говори.

— Я хочу поговорить наедине.

— У меня нет секретов от друзей.

— У меня — тоже, но это особый случай!

Ётуны переглянулись, после чего тупица Хрунгнир пробасил:

— Да ладно, чего уж там! Поговори с ним, Ярл. Мы посидим здесь.

— Правильно. Я прикажу подать пива и еды.

Вафтруднир поразмыслил ещё, после чего кивнул.

— Ну, хорошо.

Я хлопнул в ладони и приказал явившемуся на мой зов Гудмунду:

— Распорядись, чтобы принесли пива и еду, какую пожелают любезные турсы. И проследи за тем, чтобы их животы были набиты по самую глотку!

Подобная фамильярность пришлась по вкусу гостям, обожающим грубые шутки. Хрунгнир захохотал, хлопая шестипалыми лапами по толстому чреву. Голльнир вторил своему собрату, сотрясая воздух ещё более чудовищными звуками. Лишь Вафтруднир остался в стороне от веселья. Тогда я стёр с лица улыбку и бросил ему:

— Пойдём.

Я отвёл гостя в свои личные покои и сделал это не без умысла. Здесь было на что подивиться. Огромный стол был сделан из цельного среза дуба, лишь немного уступавшего толщиною стволу Священного ясеня. Вокруг стола теснились массивные стулья, точёные из рыбьего зуба, их боевые шеренги поддерживали две удобные софы со звериными лапами. На каменных стенах было развешано всевозможное оружие и мои боевые трофеи — набальзамированные головы умерщвлённых мною зверей, ётунов и цвергов. Была здесь и голова самого Вафтруднира. Турс остановился прямо против неё, впечатление было такое, будто он смотрится в зеркало.

— Странное ощущение, не правда ли? — вкрадчивым тоном спросил я, неслышно подкравшись к Вафтрудниру сзади.

— Да, странное, — откликнулся тот.

— И как же это объяснить? Ты мёртв и в то же время жив?

Ётун отвлёкся от созерцания собственной головы и повернулся ко мне.

— Я скорее жив, чем мёртв.

— Но разве я не убил тебя? Или ты не помнишь?

— Убил, — подтвердил Вафтруднир со спокойствием, будто речь шла о сущем пустяке. — И не убил.

Признаться, я не понял. С тех пор, как я постиг тайну Иггдрасиль, я знал очень многое, почти всё, но существование сразу двух Вафтрудниров — живого и мёртвого — ставило в тупик.

— Как это понять? Тебя нельзя убить?

— Можно, но нельзя.

— Не понимаю.

— А кто понимает? — со смешком откликнулся Вафтруднир. — Ты полагал, что знаешь всё, а теперь столкнулся с тем, чего не знаешь даже ты!

— А ты знаешь?! — с вызовом спросил я.

Ётун уклонился от прямого ответа.

— Может быть. Ты позвал меня сюда, чтобы спросить об этом?

— Нет. — Я заставил себя успокоиться. Если Вафтруднир не желал дать ответ добровольно, признание невозможно вырвать никакими клещами. Мне оставалось лишь смириться. — Я хочу рассказать тебе кое о чем.

Вафтруднир устроился на одном из стульев.

— Слушаю.

— Но ты должен поклясться, что разговор останется между нами.

— Нет! — отрезал ётун.

— Почему нет? — осведомился я.

— Я не смогу сохранить тайну, если она задевает интересы моего народа.

— Не в той мере, как ты думаешь. Куда сильнее она задевает наши интересы. — Сделав крохотную паузу, я прибавил:

— Но и для вас она может иметь значение.

— Тем более — нет!

— Тогда хотя бы дай слово, что моя тайна не будет использовано против Солнечного мира.

— Нет! — вновь отрезал ётун. — Никаких условий. Я не заставляю тебя раскрывать тайну, ты сам привёл меня сюда!

Что ж, с этим трудно поспорить. Инициатор переговоров — действительно я.

— Хорошо, я раскрою тебе тайну безо всяких условий.

Подойдя к стенному шкафчику, я извлёк бутылку вина и налил два стакана. Один из них я поставил на стол, другой протянул ётуну. Тот отрицательно покачал головой.

— Мы не пьём эту дрянь.

— Почему?

— Не любим.

Я усмехнулся.

— А мне кажется, ты просто боишься быть отравленным.

— Не любим! — повысив голос, повторил Вафтруднир.

— А может…

Не дав мне договорить, турс схватил стакан и с размаху выплеснул его содержимое в рот. Должно быть, вкус вина и впрямь был неприятен Детям Луны, потому что Вафтруднир надсадно закашлялся. Из глаз его брызнули слёзы, каждая размером с перепелиное яйцо.

— Я же сказал: не любим!

Я осторожно похлопал ётуна по плечу.

— Ну ладно, ладно… Извини. — Потом я отведал из кубка и прокомментировал: — Отменное вино!

Тот уже справился с кашлем.

— Не спорю. Просто мы не любим вино.

— Хорошо, хорошо… — Тот трагический тон, какой я собирался придать своему рассказу, поблёк, и весь замысел мой теперь казался дурно скроенным фарсом. Но отступать было поздно. — Грядёт война. Дети Огня намерены напасть на миры.

— Откуда ты знаешь?

— Сразу после твоей смерти, — тут я невольно покосился на висящую на стене голову Вафтруднира, — я отправился в Муспелль, где говорил с Суртом. Он сказал, что намерен напасть на Солнечный мир.

Ётун пожал плечами.

— Это твоя проблема.

— Ты думаешь, он ограничится лишь нашим миром?

— Я вообще ничего не думаю по этому поводу, но мне известно коварство Детей Солнца. Я скорее доверюсь Сурту, нежели тебе!

— И напрасно. — Я одарил ётуна сладкой улыбкой. — Ведь я твой друг.

При этих словах Вафтруднир фыркнул, словно табун разъярённых коней.

— Странное у тебя представление о дружбе! Ты всегда украшаешь стены головами друзей?

Я подмигнул ётуну. Я был доволен тем, что вывел его из себя.

— А что, разве плохой способ выказать свою привязанность?! Пьёшь вино и находишься в компании лучших друзей!

Подобный разговор раздражал ётуна, и он решил сменить тему.

— Говори, чего хочешь.

— Знать.

— Что?

— Когда разразится война, на чьей стороне выступят ётуны?

Вафтруднир задумался.

— Мы не любим Детей Солнца, — после долгого молчания вымолвил он. — Нам не за что любить их, они отняли у нас власть. Но Дети Огня несут разрушительный хаос, а ётуны не желают хаоса. Я не могу говорить за всех. Решение должен принять наш тинг. Но, думаю, если мы убедимся, что Дети Огня пытаются разрушить ваш мир, чтобы затем напасть на наш, мы вас поддержим. Ты это хотел услышать?

— Да, — ответил я. — Благодарю тебя, Ярл, за готовность помочь.

— Не стоит. Я думаю прежде всего о судьбе своего мира.

— В таком случае благодарю тебя за искренность.

Турс кивнул, давая понять, что благодарность подобного рода он принимает.

— А теперь можно выпить и вина.

Я изумился.

— Но ведь ты не пьёшь.

— Отчего же! Дитя Луны не прочь пропустить стаканчик огненной влаги, когда уверен, что она не пропитана полуночным соком.

Я засмеялся, ётун вторил мне. Так смеясь, мы прикончили бутылку вина, после чего Вафтруднир поднялся. Я кликнул слугу, велев тому проводить ётуна к его собратьям.

Я был доволен собой, ибо часть задуманного я уже осуществил. Теперь следовало переговорить… Не успел я окончить мысль, как вошедший Гудмунд возвестил:

— Прибыли альвы!

Если ётуны пришли на похороны Бальдра лишь втроём, то Дети Камня явились внушительной делегацией. Они выстроились в шеренгу, и ярл цвергов Модсогнир[8K95] представлял мне каждого из своих собратьев, отвечавших на мои приветствия вежливыми поклонами.

Цверги занятные существа. Они занятны уже своей внешностью — крепенькие, напыщенные от осознания собственной важности человечки. Они занятны своими манерами, будучи неестественно выспренны и в то же время суетливы. Но ещё более эти существа забавны именами, порой пышными, словно королевские титулы, а порой уничижительными, подобно кличке, даваемой самому низменному пресмыкающемуся. Сначала мне были представлены карлики, прозванные в честь ночного светила — Нии и Ниди. Как в первом не было ничего нового, так второй не обладал и долью ущербного. Два пышущих здоровьем цверга. Следом стояли четыре похожих, как две капли воды, близняшки — Нордри, Аустри, Судри и Вестри. Мертвенно бледный тип, способный привидеться лишь в дурном сне, звался Нар. Улыбчивого розовощекого крепыша Модсогнир назвал Текк. Ещё я запомнил Лита, Вита и Фундина[8K96]. Приветствовав всех их с грустною улыбкою на устах, я приказал Гудмунду проводить гостей в отведённые для них покои, накормить и напоить. Ярла альвов я увлёк за собой.

С Модсогниром мы были давними знакомыми. В былые времена мы боролись за корону. Модсогнир оказался достаточно благоразумен, чтоб отступить, за что получил во владение не самый худший из миров. Цверги ушли под землю, где занимались привычным им ремеслом, лишь изредка появляясь наверху, с тем чтобы устроить злую проказу живущим по соседству людям. Мы с ними не конфликтовали, но и особой любви друг к другу не испытывали. Дети Солнца не любили цвергов за их скаредность и скользкий характер, Дети Камня недолюбливали асов за их власть. Цверги ещё помнили те времена, когда были нашими рабами. Общались мы довольно редко, в исключительных случаях. Сейчас имел место именно тот исключительный случай.

Я провёл Модсогнира в свои покои, где повторилась, в общих чертах, сцена, имевшая место несколькими мгновениями раньше, когда на месте цверга был ётун. Модсогнир принёс соболезнования, из коих я узнал, что Бальдр был близок и Детям Камня, и выслушал мою благодарность за то, что откликнулся на просьбу прибыть в Асгард. Потом мы выпили вина. Цверги обожают вино прежде всего из-за его дороговизны. Они — большие скряги и готовы проглотить любую дрянь, лишь бы знать, что она стоит кучу денег. За первой была открыта вторая бутылка, и я перешёл к делу.

На этот раз я обошёлся без обиняков и не стал настаивать на клятвах. Я коротко рассказал о разговоре с Суртом. Модсогнир отреагировал примерно так же, как и Вафтруднир.

— Это проблема Асгарда, — заявил он. — Распри между Детьми Солнца и Детьми Огня не касаются нас.

— Да, но лишь до той поры, пока Дети Огня не вздумают напасть на Среднеземье.

Карлик жадными глотками опустошил кубок и ухмыльнулся. Узкие губы его, пропитанные вином, красно блестели.

— Не думаю, что это случится.

— Как знаешь. Дети Луны готовы поддержать нас, если убедятся, что беда грозит всем мирам.

Подобный оборот дела смутил предводителя цвергов.

— Да? — переспросил он. — Турсы с вами?

— Да, — ответил я.

Карлик задумался. Пока он размышлял, я наполнил его бокал.

— Понимаешь, Ярл, — вымолвил Модсогнир, — у моего народа накопилось много обид на Детей Солнца. Совсем недавно от рук одного из них обрёл смерть славный альв Альвис.

— Это сделал Локи, объявленный вне закона. Мы ищем его, чтобы предать справедливому суду. На суде будут учтены и ваши претензии.

Цверг с довольным видом скривил губы.

— Хорошо. А Андвари?

— Опять Локи! — Я развёл руками, показывая: ну что мол поделать, таков уж этот Локи!

— Но альв сказал, что там были и другие асы.

— Именно так, Высасывающий силы. Я послал Хёнира, Тора и Тюра, чтобы они поймали Локи. Они должны были вернуть альву похищенное.

Я выжидающе уставился на карлика, тот хмыкнул. Он не поверил моим словам. Это не имело особого значения.

— Ты покараешь Локи за это?

— Конечно! Он будет держать ответ за все свои злодеяния!

— В таком случае, думаю, мы поддержим вас.

— Отлично! Наш союз стоит отметить.

С этими словами я откупорил третью бутылку дрянного вина, какая была без промедления поглощена цвергом. На сем мы и расстались.

Оседлав Слейпнира, я совершил объезд владений. Я проверил бдительность стражей и посетил Хеймдалля. Потом я провёл смотр вновь прибывших эйнхериев, зачислив их в один из отрядов, пятьсот тридцать девятый по счету. У входа в чертоги Гладсхейм меня поджидал Тор. Улыбаясь, словно сытый кот, он завёл разговор, тема какого была известна мне заранее.

— Интересно, как там дела у Хермода…

— Да, интересно, Хлорриди.

— Ты полагаешь, Бальдр и впрямь может вернуться?

— Не исключаю, хотя особенно в это не верю.

Ответ мой принёс Тору облегчение. Он шумно выдохнул, словно освобождаясь от оков воздуха, душившего его.

— В таком случае следовало бы назначить нового преемника.

— Я сам знаю, что мне следует и что не следует делать! — отрезал я.

Физиономия Тора злобно скривилась, но он решил быть покладистым и терпеливым.

— Но ситуация такова, что тебе нужен преемник.

Я устал и не желал спорить.

— Хорошо, я изберу преемника после того, как вернётся Хермод. Устраивает?

— Твоё слово — закон, — льстиво ответил Тор. — Но ты не вправе забывать, что твой преемник должен быть отважным воином.

— В Семье есть несколько отважных воинов. Я остановлю выбор на одном из них.

Тор буквально зашипел от злобы и, не попрощавшись, ушёл. Я кликнул Гудмунда и велел ему приготовить ванну, благо пир был отменен по причине объявленного траура. Пока я лежал в тёплой, остро пахнущей хвоей воде, наслаждаясь теплом, проникающим в каждую клеточку тела, расторопный слуга накрыл на стол. Поужинал я в одиночестве, так как Фригг не удостоила меня посещением. Остатки трапезы прикончил Гудмунд, успевший за то время, пока я ел, накрыть ложе. Потом мы выпили вина, Гудмунд — побольше, я — самую малость, помня о наставлении Мимира. Пожелав мне доброй ночи, слуга удалился.

Я распростёрся на ложе, но уснуть не смог. Сомнения продолжали терзать меня: верный ли путь я избрал? Не станет ли эта игра концом всему? Не стоит ли остановиться, покуда не поздно? Я размышлял над этим долго. Я лежал, раскинув в стороны руки, затем, поднявшись, шагал из угла в угол, мысленно отмечая каждый шаг. Решение было брошено на чаши колеблющихся весов, каждая из которых поочерёдно перетягивала другую под весом аргументов, одних под знаком «за», других — под кличем «против». Самый главный аргумент, перевесивший все остальные, кричал голосом Сурта. Он был «за». Прыгнув на чашу обеими ногами, он сломал весы, заставив меня принять окончательное решение. Миры могли рухнуть, но игра должна была продолжаться. Игра улыбалась мне улыбкою Феи в чёрной вуали, я во что бы то ни стало желал разгадать тайну этой улыбки.

Зажмурившись, я послал приказ мысленный верным лебедям крови. Ждать пришлось недолго, вскоре оба ворона влетели в открытое окно и расположились на столе, ожидая моих приказаний. Я поманил Хугина. Тот проворно прыгнул на моё плечо. Касаясь щекой шелковистых чёрных перьев, я шепнул ворону несколько слов. Хугин понимающе мигнул. В выпуклых глазах его плясал весёлый огонёк. Каркнув, он слетел с плеча и растворился в темноте. Я поманил Мунина…

Потом я уснул. Сон мой был на удивление светел и безмятежен. Мне снились летающие кошки и Фея в чёрной вуали. Она улыбалась, и я никак не мог разгадать тайну её улыбки…

Гудмунд разбудил меня на рассвете. Он был торжественен, облачившись в самый лучший свой костюм и нацепив на физиономию траурное выражение. Я улыбнулся слуге, тот изобразил удивление. Впрочем, не слишком натурально. За то время, что Гудмунд служил мне, он успел хорошо изучить своего хозяина. Он знал, что ни улыбка, ни печаль ничего не значат, так как я не имею скверной привычки выказывать своё настроение. Умывшись и почистив зубы, я сел за стол. Ел я рассеянно, но, как выяснилось, с аппетитом. Задумавшись, я не заметил, как уничтожил целый бараний бок с кашей и хреном, запив всё это несколькими бокалами свежайшего пива. Едва я покончил с трапезой, как объявились Тор с Форсети. Председатель тинга держал в руках папку с бумагами, Тор нервно поигрывал Мьёлльниром. Отвесив традиционный поклон, Форсети полюбопытствовал:

— Какие будут распоряжения насчёт похорон?

— Ждать Хермода, — ответил я.

Форсети согнулся в угодливом поклоне, всем видом своим демонстрируя, что полностью разделяет моё мнение.

— Сегодня удивительно холодно, Ярл. Ума не приложу, с чего это вдруг. Словно зима, надвигающаяся на Среднеземье, решила задеть ледяным крылом и Солнечный мир!

Я знал причину холода. Зима, о какой вспомнил Форсети, была не просто зимой, а ужасной Фимбульветр. Эту зиму предрекала вёльва, но никто не верил, что она придёт столь скоро. Живое яростно тщится отсрочить свой конец. Так как я молчал, Форсети забеспокоился.

— Надо что-то делать, Хар!

— Что я могу сделать? Видимо, это ответ миров на известие о кончине Бальдра.

— Я не о том, Мудрейший. Гости мёрзнут. Эйнхерии также без устали хлещут пиво, чтобы хоть как-то согреться. Прикажи хоть разжечь костры.

— Хорошо, разожги.

Форсети низко поклонился, выражая готовность исполнить моё приказание. Он хотел сказать ещё что-то, но Тор со свойственной ему бесцеремонностью ткнул рукоятью молота Звоночка в бок, да так, что тот согнулся, на этот раз от боли.

— Да! Да, у меня всё! Я могу идти, Хар?

— Ступай! И объяви всем, что я появлюсь чуть позже. Я собираюсь поговорить с могучим Хлорриди.

Отвесив очередной поклон, Форсети в сопровождении Гудмунда удалился. Я перевёл взор на Тора.

— Слушаю. — Тот кашлянул, не решаясь начать речь. — Ну, давай, не тяни! — прикрикнул я.

Мой крик подстегнул Тора.

— Харбард, до меня дошли слухи, что ты намерен назначить преемником этого несчастного Огородника!

Я изобразил недоумение.

— Какие слухи? Кто рассказал тебе такую чушь?!

— Неважно. Так ты собираешься назначить преемником Огородника?

Я не ответил, продолжая игру. Только теперь недоумение было сменено непониманием.

— О ком ты?

— О Фрейре, конечно!

— Фрейр — достойный Конунг.

Лицо Тора побагровело.

— Он приёмыш! Мы приняли его в Семью от ванов!

— И что же?

— Разве не справедливее назначить преемником собственного сына?! Ты уже и так однажды обошёл меня в пользу Бальдра.

— Ты сам прекрасно знаешь, что Бальдр — мой законный сын, а что касается тебя, то здесь далеко не всё ясно.

— Знаю! Наше семейство никак не может прийти к решению, кем я тебе прихожусь — сыном или братом! Но ведь ты должен знать это!

Я усмехнулся.

— Как раз мужчина далеко не всегда знает правду о своих детях. Лишь женщине дано знать, кто отец её чада. Дело в том, что когда я крутил любовь с твоей мамашей, к ней похаживал и Бор[8K97]. Так что ты в равной степени можешь считаться как моим сыном, так и братом. Да и, признайся, это положение вполне устраивало тебя. Обыкновенно ты объявлял себя моим братом, что позволяло тебе ставить себя выше Бальдра или Хермода.

— Да, но до тех пор, пока ты…

— Правильно, пока я не объявил закон о наследовании. И с этой самой минуты ты вдруг ощутил горячее желание быть усыновлённым!

Мьёлльнир со свистом рассёк воздух.

— Я всегда считал себя твоим сыном! А ты пытаешься… — Тор умолк и хлюпнул носом. Этого я от него меньше всего ожидал.

— Ну-ну! — Я ободряюще хлопнул гиганта по плечу. — Всё дело в великанах.

— Причём здесь великаны? — пробормотал Тор.

— Они согласились помочь нам в предстоящей войне с Детьми Огня, но поставили условием, что я назначу своим преемником кого угодно, но только не тебя. Ты причинил им слишком много горя.

— Да, но я действовал во имя Асгарда!

— Знаю. Но ётунов этим не убедить. Они ненавидят тебя и потребовали в награду за свою помощь, чтобы преемником стал Фрейр. Поверь, я на твоей стороне, но что я могу поделать!

Тор скрипнул зубами с такой силой, что едва не размолол верхнюю челюсть о нижнюю.

— Значит, всё это Дети Луны?!

— Да, они. Они желают, чтобы в случае моей смерти во главе Семьи встал Ярл, более склонный к миру, нежели к войне. Они назвали Фрейра, и я не смог им отказать.

— Гром на их головы! — взревел Тор. — Всё то, о чём я мечтал! Всё то, к чему я стремился. — Тор отступил от меня, выразительно поигрывая молотом. — Ну это мы ещё посмотрим! Вы все ещё пожалеете…

Я всплеснул руками в надежде, что этот жест выглядит беспомощным.

— Сын мой, но причём здесь я?!

— Ты тоже… — Тор оборвал мысль на полуслове, после чего решил излить гнев на великанов. — Ладно, мы ещё посмотрим! Эти уродливые ётуны ещё пожалеют, что выступили против меня!

Яростно выпалив всё это прямо мне в лицо, гигант устремился прочь из палат.

— Тор, не делай глупостей! — крикнул я вслед, но не думаю, что был услышан.

Не успели затихнуть гулкие шаги, как объявился новый гость. Это был достойный Огородник, то есть Фрейр. По пятам его семенил верный Гудмунд, тщетно пытавшийся задержать непрошеного гостя.

Фрейр казался выглядеть спокойным, но от меня не укрылось, что он взволнован.

— До меня дошли ужасные новости, Хар!

— Дети Огня начали войну против нас?

— Нет! — отрезал Фрейр.

— Мне стало известно, что ты намерен провозгласить своим преемником Дубиноголового!

— Ты имеешь в виду Тора?

— Кого же ещё! — Фрейр даже не пытался скрыть своего раздражения.

Я изобразил недоумение.

— Разве он не достоин быть Ярлом?

— Но ведь тебе не хуже моего известно, каков характер у Тора. Он приведёт Семью к гибели!

— Я думаю, ты сгущаешь краски, Посылающий богатство[8K98]. Тор пользуется авторитетом как в нашей Семье, так и в других.

— Но почему он?! Лишь потому, что приходится тебе сыном?! Но ведь я тоже член Семьи!

— Успокойся. Дело в том, что против твоей кандидатуры выступили Дети Камня. Им известно о твоих симпатиях к Детям Луны, и они боятся усиления Семьи ётунов. Тор, как враг великанов, устраивает их больше. Кроме того, они приписывают тебе гибель альва Судри.

— Никогда не слышал о таком!

Фрейр недоуменно уставился на меня, и я пояснил:

— Его умертвил Локи, но цверги уверены, что это был ты, так как Злоумный представился твоим именем.

— Так скажи им, что это неправда!

— Они не поверят. Разве ты не знаешь Детей Камня!

Фрейр знал, что карлики отличаются гипертрофированной недоверчивостью. Потому он сменил тактику и возмущённо воскликнул:

— Причём здесь цверги? С каких пор мы стали идти на поводу у Людей Камня?

— Тебе известна вся сложность нашего положения. Дети Камня обещают помощь против воинства Муспелля. А их тайные знания, нами утраченные, могут стать важным козырем в предстоящей войне. Потому-то я и обещал Модсогниру, что когда придёт время назвать преемника, я объявлю имя Тора.

Фрейр утратил обладание, лицо его перекосилось от гнева.

— Проклятые цверги! Даже здесь они не перестают плести свои подлые интриги!

— Что поделать! Будь терпелив, и, быть может, всё изменится к лучшему.

— Ага! Пока я буду ждать, ты провозгласишь Дубиноголового преемником.

— Что делать!

Физиономия Фрейра побагровела.

— Так знай, Хар, — брызжа слюной, завопил он, — этому не бывать! Я восстановлю против Тора всю Семью! Пусть преемника изберёт тинг! Ты знаешь, я пользуюсь определённым авторитетом…

Я скорчил гримасу, суть которой затруднился б определить сам.

— Буду только рад, если Совет Семьи проголосует за тебя. Буду рад…

Должно быть, Фрейр решил, что я занимаю сторону Тора. Даже не удосужившись попрощаться, он бросился прочь, бормоча на ходу проклятия. Я усмехнулся и велел появившемуся Гудмунду подать парадные одежды. Не успел я до конца облачиться, как появился Форсети. Обычно медлительный на ногу, сейчас он почти бежал, лицо председателя тинга было обезображено гримасой.

— … Беда!

— Что ещё?

— Сын Земли[8K99] затеял драку с одним из великанов и убил его.

Я отреагировал именно так, как ожидал Форсети.

— Только этого нам не хватало! Кто убит?

— Хрунгнир, великан с каменным сердцем! Он повздорил с Тором, и Хлорриди расколол ему голову кубком!

Тут я не сумел сдержать усмешки.

— Славная смерть! А что остальные?

— Они разгневаны и требуют немедленного возмездия. Славный Вафтруднир хочет видеть тебя!

— Скажи, что я отказываю ему во встрече.

Форсети ошарашено уставился на меня.

— Но … это невозможно!

— Возможно. Дети Луны — наши враги. Настало время честно объявить об этом.

— Но ведь это означает войну!

— И что же? Какая разница — воевать ли лишь с Детьми Огня или ещё и с ётунами?! Мы одолеем всех. Ступай и передай турсу, что я одобряю поступок Тора. Слишком долго мы терпели оскорбления, чинимые нам обитателями Подлунного мира.

— Но… — завёлся было Звоночек, однако я грубо его оборвал.

— Никаких но! Иди и передай Вафтрудниру мои слова. И скажи ему, что я велю им убираться прочь, если уж ётуны до сих пор не научились себя вести в Солнечном мире! Ступай! — велел я, видя, что Форсети тщится вытолкнуть из побелевших уст какое-то слово.

Тот обречённо кивнул и удалился. Я свистнул сидящему под окном Гери и велел ему позвать ко мне Улля. Лыжник прибыл без промедления. Он был уже осведомлён о происшедшем. Не тратя времени на долгие объяснения, я приказал взять отряд эйнхериев и проводить ётунов до Солнечного моста.

— Им больше здесь нечего делать, — прибавил я.

Улль был хорош тем, что никогда не задавал лишних вопросов. Он просто удалился.

Тем временем события продолжали разрастаться, подобно снежному кому. Едва я получил известие от Улля, что ётуны отправились восвояси, как вновь объявился Звоночек. Физиономия его напоминала кусок заиндевевшего льда. Форсети раскрыл рот, но вместо связанных звуков издал невнятный всхлип.

— Что ещё? — придав голосу недовольство, спросил я.

— Фрейр, — выдавил Форсети.

— Что натворил наш достойный Бог изобилия?

— Он убил цверга.

— Идём!

На этот раз я решил не отказывать себе в удовольствии и насладиться общением с разъярёнными Детьми Камня. Картина, представшая глазам, была достойна кисти художника, не обязательно, правда, великого. У одного из разожжённых для обогрева костров волновалась толпа цвергов, посреди какой возвышался Фрейр, надменно взиравший на обступившую его мелюзгу.

— Что случилось? — бросил я, подойдя вплотную к карликам.

Все живо повернулись ко мне. Вперёд выступил Модсогнир. Глаза цверга сверкали с положенной ситуации яростью.

— Этот недостойный сын Солнца убил альва Нара[8K100].

— Это так? — спросил я Фрейра. Тот, криво усмехнувшись, кивнул.

Возмущённые карлики зашумели, требуя расплаты за смерть товарища. Фрейр, возвышавшийся посреди них, подобно скале, надменно молчал.

— Он пнул нашего брата, и тот упал в костёр! — добавил Модсогнир.

— Как, говоришь, его звали?

— Нар.

— В таком случае он получил то, чего заслуживал самим своим именем[8K101]!

Надо было видеть реакцию Модсогнира! Он буквально взвился в воздух, завизжав:

— Так ты оправдываешь это злодейство?!

— Мы, Дети Солнца, долго терпели бесчинства, творимые цвергами. Пришло время расплаты.

Модсогнир испуганно отшатнулся. Карлики зашевелились, сбиваясь в плотную кучу.

— Это ловушка! — крикнул кто-то из них.

Я поднял вверх руку.

— Оставайтесь спокойны. Я не желаю вам зла. И прослежу за тем, чтобы вам больше не причинили вреда. Но вы должны немедленно оставить Солнечный мир. Теперь, когда ваши чёрные замыслы раскрыты, мы отказываемся от каких-либо отношений с вами. Но я хочу соблюсти законы гостеприимства и позволю вам свободно покинуть Асгард. Отряд воинов проводит вас до Солнечного моста, где вы будете предоставлены собственной воле. Фрейр, возьми эйнхериев и выпроводи напрошенных гостей прочь!

Фрейр с недоброй усмешкой бросился исполнять моё распоряжение. Среди цвергов родился ропот, но Модсогнир оборвал его резким движением руки.

— Мы этого не забудем, Ярл! Мы это тебе непременно припомним!

— Ловлю на слове! — презрительно бросил я. — Надеюсь, эта встреча окажется для тебя последней!

Цверг промолчал, лишь яростно сверкнув глазами. По приказу Фрейра воины окружили альвов и повлекли их за пределы Гладсхейма.

Я ловил удивлённые взоры близких. Ещё немного, и начнутся расспросы, отвечать на которые я не испытывал ни малейшего желания. Потому я велел Гудмунду оседлать Слейпнира и направился к Священному древу. Я слышал голос, Мимир звал меня.

Слейпнир шёл ровным стремительным шагом, какому нет названия. Шаг этот, похожий на рысь, был много стремительней, четыре пары ног делали бег плавным и быстрым. Я словно сидел в удобном кресле, а мимо стремительно неслись холмы, кусты и деревья. Сияло пресветлое светило, вдали виднелось небо Видблаин[8K102]. Я скакал, упиваясь полётом, светом и одиночеством. Я кричал от восторга, кричал до тех пор, пока не увидел далеко впереди чёрную точку. Это был путник, в чём я смог убедиться, очутившись поближе. Шаг его был медленен, что свидетельствовало о том, что путник устал. Подскакав поближе, я узнал Хермода. Тот также узнал меня и остановился, поджидая. Ещё несколько мгновений — и Слейпнир, упёршись всеми восемью копытами, застыл прямо перед Хермодом.

Тот молча взглянул на меня и потупил взор. Я также молчал, что, в конце концов, заставило Хермода разжать губы.

— У меня не вышло, отец.

Я ответил холодным взглядом.

— Что случилось?

— Локи. Он напал на меня. Я не сумел попасть в Хель. Я виноват.

— Нет, виноват Локи. Это он дважды убил Бальдра. Ты достойно исполнил моё поручение.

Брови Хермода удивлённо взметнулись вверх.

— Но ведь я не достиг Хель!

— Это неважно. Ты б сделал это, если бы не Локи. Коварный Локи! Отправляйся домой и расскажи о случившемся. Скажи, что скоро вернусь. — Я спустился на землю. — Возьми Слейпнира.

— А как же ты?

— Я доберусь.

Хермод не стал задавать лишних вопросов. Он вспрыгнул в седло и, развернув восьминогого скакуна, продолжил свой путь домой. Я же направился к священному древу, благо оно было близко. Иггдрасиль рос буквально на глазах. Сначала он был подобен крохотному ростку, чрез миг обратился в пятигодовалый саженец, ещё спустя миг стал взрослым древом, а через шаг занял кроной половину неба, обрётшего золотой цвет. Тут же исчезла и тень. Я не обратил бы на это внимания, если бы чей-то голос не сообщил об этом.

— Твоя тень умерла, не так ли, Хрофт?

Я поднял голову. Передо мной стоял Локи. За спиной его виднелись два коня, на одном из которых восседал некто, похожий на Бальдра. То был не Бальдр, а его бестелесная тень, то, что в мирах принято называть Ветром великанш[8K103].

— Здравствуй, Злоумный, — произнёс я, отирая пот, просочившийся в глаз. — Ты вернулся, я ждал тебя.

— Да, я вернулся. — Локи улыбнулся мне, улыбнулся почти ласково. — И я разоблачу тебя, Бёльверк[8K104]! Ведь это ты убил Светлого бога!

Отпираться было ни к чему, и я согласился.

— Да, я.

Локи оглянулся на сидевшего позади него бестелесного Бальдра и спросил:

— Зачем? Хочешь посеять раздор в Семье?

Я покачал головой.

— Бальдр олицетворял надежду. Чтоб сохранить власть, я был вынужден его убить.

— Ты расскажешь об этом всем!

— И не собираюсь! Дети Солнца уверены, что Бальдра убил Злоумный. Зачем их разочаровывать?

Локи кивнул, словно говоря, что ждал именно такого ответа.

— Тогда об этом скажу я, а Бальдр подтвердит мои слова.

— Думаешь, что сможешь заставить Бальдра заговорить?

— Конечно, когда верну душу в его оболочку.

— Но это невозможно, Злоумный.

— Я знаю способ. Хель рассказала мне, как оживить Бальдра.

Я ощутил злобу, огненным комком разлившуюся во груди.

— Ты сумел уговорить уродливую стерву…

— Это было несложно, учитывая, сколь сильна её ненависть к тебе.

— И что же она сказала?

— Не буду скрывать. Бальдр вернётся, если все будут оплакивать его. — Я усмехнулся. Заметив это, Локи прибавил:

— И не думай, что тебе удастся провести меня. Я буду лично следить за тем, чтоб ты рыдал.

Моя усмешка сделалась ещё шире.

— В этом нет необходимости. Я заплачу. А вот ты… Сам-то ты сможешь заплакать?

— Не беспокойся, смогу. Садись на коня.

Локи устроился в седле и зачем-то положил ладонь на рукоять меча. В этом не было никакой необходимости, я не собирался сопротивляться. Я послушно взобрался на круп Гюллира, устроившись за спиной Локи.

— Поехали.

И мы двинулись в путь. Локи пару раз оборачивался, пытаясь поймать выражение моего лица. Я встречал его бесстрастною маской, и мой спутник слегка успокаивался. В душе ж я смеялся. И смех этот не был издёвкой. Я хохотал от щекотки. Если б вы знали, как щекотно, когда разделяешь надвое своё тело. И настал миг, когда на коне сидели сразу трое — Локи, Один и бог, известный под именем Хёнир Быстрая Нога. Потом Хёнир спрыгнул и отправился на гору, над какою вились Рвущие раны[8K105]. По пути он несколько раз оборачивался и смотрел вслед удаляющимся всадникам, одним из которых был он сам.

Всадники скрылись, и Хёнир ступил гору, облитую раскалёнными лучами полуденного солнца. Мир уже плакал, я видел слёзы, сочившиеся из камней. Тогда я уселся на самой вершине горы и принялся смеяться. Я сидел на горе и заливался смехом. Я хохотал до тех пор, пока не увидел зародившуюся на горизонте чёрную тучу. Тогда я прекратил смех и, закрыв глаза, влил себя в суть, восседавшую на троне в Гладсхейме.

Игра вступала в завершающую фазу.

Сигурд 3.5. Сватовство

Юноша с юга

меч положил

обнажённый на ложе

меж ней и собой;

женщину он

не целовал,

не обнимал

гуннский конунг,

деву сберёг он

для сына Гьюки.

Краткая песнь о Сигурде, 4

Слово вёльвы

Внимайте мне все

священные роды,

великие с малыми

Хеймдалля дети!

В предыдущей главе о нашем третьем герое мы узнали о том, как Сигурд, сын славного Сигмунда, повстречал на холме, заваленном мёртвыми телами, спящую валькирию Брюнхильд. Пленённый красотою девы, Сигурд разбудил её и с помощью колдовских чар заставил влюбиться в себя. После этого Сигурд и Брюнхильд расстались, предварительно обменявшись клятвами вечной любви.

Сим кончается слово вёльвы.

Я повстречал всадников в лощине, поросшей вереском и сорной травою. Их было трое. Три юных красавца, самый старший из которых родился на две на три зимы раньше меня. Одеты всадники были изысканно, особенно старший, выступавший в роли предводителя. Именно он окликнул меня.

— Эй, путник, как твоё имя?!

Негоже Сигурду, герою, победителю враждебного рода Хундинга и великанов, называть себя незнакомцам.

— Сначала назови своё! — потребовал я.

Спутники всадника, обратившегося ко мне, с угрожающим выражением лиц дружно положили руки на эфесы, но старший товарищ остановил их гневный порыв.

— Меня зовут Гуннар, я сын славного конунга Гьюки, владельца Сёфрегосса. А это мои братья Хёгни и Готторм.

Сын конунга был подчёркнуто любезен с незнакомцем. Я оценил это и потому я не стал медлить с ответом. Подъехав вплотную к братьям, я сказал:

— Моё имя Сигурд, я сын славного Сигмунда, убийца сыновей конунга Хундинга и великанов.

Братья переглянулись, на лице того, что звался Готтормом, блеснула усмешка.

— И где же столь славный витязь сумел отыскать великанов? — спросил этот Готторм. Он был могуч телом, но нескладен.

Я решил не обращать внимания на столь дерзкий тон.

— Один из них принял меня и уговорил убить второго, своего брата. Когда же я исполнил его просьбу, он попытался напасть на меня, но был сражён мною в честном поединке.

Сыновья конунга Гьюки вновь обменялись взглядами.

— Гляжу, ты славный воин! — воскликнул старший. — У нас тут тоже на днях приключилась весёлая драка. Мы изрубили разбойничью банду Торлафа Рыжего Волка. Слыхал о таком?

Я кивнул. Кто же не слышал о Торлафе Рыжем Волке, самом отчаянном разбойнике Вёрланда!

— А сейчас мы решили поохотиться, — прибавил средний брат по имени Хёгни. — Если желаешь, можешь присоединиться к нам, а потом оттрапезничать в нашем доме.

— Если конечно, ты не брезгуешь гостеприимством рода Гьюки! — прибавил Гуннар.

Заявить, что брезгую, означало нарваться на новый поединок. Хотя я и спешил домой, чтоб возвестить о своём возвращении и о помолвке с прекрасной Брюнхильд, не стоило отвергать столь вежливое предложение. Соглашаясь, я терял всего день, отказ же мог стоить мне целой жизни.

— Я с удовольствием присоединюсь к вам, доблестные сыновья Гьюки, но у меня нет ни лука, ни копья.

— Готторм даст тебе свой, — ответил Гуннар. Готторм что-то недовольно проворчал под нос, но старший брат выразительно посмотрел на него, заставив подчиниться.

— Бери! — Готторм снял с плеча и протянул мне колчан.

Я принял его. По правде говоря, я плохо стрелял из лука. Но в этот день мои стрелы направлял сам Улль. Мы охотились на зайцев, и я подстрелил трёх, в то время как Хёгни удалось убить одного, а Гуннар вообще не попал ни разу. Затем мы загнали оленя, и вновь мои стрелы были самыми меткими. Из четырёх, попавших в цель, две были моими.

— А ты отменный стрелок, Сигурд! — заметил Хёгни, одаривая меня дружелюбной улыбкой. — Из тех, кого я знал, лишь старый Олаф стрелял лучше, чем ты. Но он пал в битве с людьми Торлафа. Теперь в нашем роду нет столь умелого лучника.

Я уже хотел было признаться, что мой успех был случаен, но столь лестное признание затворило мой рот. Мало кому дана сила преодолеть искушение, именуемое лестью.

— Да, я часто забавляюсь стрельбой из лука, — соврал я.

— Почему в таком случае ты не взял его с собою в поход? Лук — могучее оружие.

— Дело в том, что в бою я обычно полагаюсь на меч. Им я владею лучше, чем луком. Кроме того… — я замялся, но всё же решил продолжить ложь, — у меня был лук, но я потерял его, когда шёл через горы. Вернее, его у меня украли!

Гуннар задумчиво посмотрел на меня, словно усомнившись в искренности услышанных слов, но я ответил ему широкой и честной улыбкой.

Собравши добычу, мы отправились в селение рода Гьюки. Оно оказалось довольно большим и, как я сразу понял, богатым. Зачем в противном случае было возводить столь высокий тын и ставить сторожевую башню. Жителям селения Сёфрегосс было что прятать от незваных гостей, какие время от времени наверняка посещали эти края.

Меня ждал радушный приём. Рабу было велено позаботиться о Грани, сам же я был представлен конунгу и его достопочтимой супруге. Гьюки оказался седым, но ещё крепким мужем, примерно в том возрасте, когда мужчина переступает через грань, отделяющую его от старца. Он приветливо поздоровался со мной, осведомившись об имени и роде. Я повторил всё то, что уже рассказал его сыновьям. Затем меня приветствовала супруга конунга Кримхильд, женщина с ласковой улыбкой, казавшейся фальшивой из-за внимательных немигающих глаз, придававших лицу властное выражение. Но сначала я не обратил внимания на эти глаза. Кримхильд заговорила со мной о доме, потом расспросила об отце и матери. Я терпеливо отвечал её, краем глаза видя, как Гуннар что-то втолковывает отцу, односложно отвечающему и косящемуся на меня.

Дождавшись, когда супруга истощит своё любопытство, а заодно отдаст должное законам гостеприимства, Гьюки сказал, почти пропел, обращаясь к супруге:

— Дорогая, тебе стоит проследить за приготовлениями к трапезе. Позаботься о том, чтобы на столы были поданы лучшие яства и самое крепкое пиво! Сегодня мы принимаем долгожданного гостя.

Гьюки подмигнул мне, словно спрашивая: не так ли. Я кивнул в ответ. Ответив лёгким поклоном на просьбу мужа, Кримхильд ушла. За нею удалился Гуннар. Я остался наедине с конунгом. Доверительно ухватившись за мой локоть, Гьюки повёл меня в парадную залу.

— Я рад, что ты посетил мой скромный дом, юный герой Сигурд. И я не кривил душой, говоря своей верной жене, что ты дорогой гость для этого дома. Более того, ты особый гость. Моему роду в последнее время вообще везёт на особых гостей. Мои сыновья уже рассказали тебе о великой битве между моим родом и шайкой Торлафа Рыжего Волка?

— Да.

Гьюки дробно рассмеялся, рассыпав сухими горошинами звуки.

— Славная была драка. И мы проиграли б её, потому что Торлаф напал внезапно, когда большая часть мужчин охотилась на вепря. Но, к счастью, в это время в моём селении был гость. Славный, великий воин, назвавшийся Локаном. Он и принёс нам победу, истребив в одиночку более двадцати разбойников, а затем сразив и самого Торлафа Рыжего Волка. И знаешь, кто был этот воин?

Я покачал головой.

— Нет.

Гьюки издал смешок и, потянув меня за локоть, усадил рядом с собою на резную скамью.

— Я тоже сначала подумал, что ж это за витязь, который может в одиночку справиться с двумя десятками опытных воинов. А потом мои люди рассказали мне, что видели, как во время боя этот витязь вдруг раздался в плечах, а лик его стал светел, словно луна в полнолуние. И я понял, кто это был. Моему дому оказал честь сам Локи, хитрейший из богов. Он направлялся по своим делам, но задержался, чтобы выпить пива, а когда началась битва, пришёл на помощь малочисленным защитникам Сёфрегосса. Он одержал победу, но с щедростью бога подарил её нам. А теперь ты. Гуннар сказал мне, что ты сражался с великанами. Это так?

— Да, я…

— И победил их! — перебил Гьюки.

— Да.

— Ты великий воин. А ещё Гуннар рассказал, как метко ты стрелял на охоте. Так посылают стрелы лишь боги…

Все это было приятно слушать, но я не был готов к тому, чтобы назваться богом. Мне нравилось быть человеком.

— Ты ошибаешься, конунг, я не бог. Я человек и сын человека.

— Правда? — Гьюки с хитрой усмешкой заглянул мне в глаза. — Но даже если это и так, ты достойный воин.

— С этим я не буду спорить. Я сражался с могучими противниками и сумел одолеть их. Я вправе гордиться своими победами.

— Ты держишь путь домой?

— Да, я намерен вернуться в родные края и провозгласить себя конунгом. А потом я возьму в жены деву Брюнхильд, самую прекрасную из дев, какие только живут на этом свете.

— Брюнхильд? — заинтересовался конунг. — Не слышал такого имени.

— Она валькирия, оставившая Валгаллу. Мы обменялись клятвами верности и кольцами, и теперь прекрасная Брюнхильд ждёт, когда я приеду к ней во владения Хальфдана.

— Я знаком с Хальфданом. Но, кажется, он погиб.

— Да, его сразила Брюнхильд. Теперь земли Хальфдана принадлежат ей.

Конунг задумался. По лицу его пробежала тень, а затем Гьюки пробормотал:

— Богатые земли.

— Не знаю. Мне не приходилось их видеть.

— Еещё увидишь. Но мне пора идти. Я должен проследить за приготовлениями к пиру. — Гьюки ухмыльнулся и шутливо погрозил пальцем. — Жёнам следует доверять, но при этом проверять. Пока отдохни, гость Сигурд. Я пришлю за тобой.

Я последовал совету конунга. Едва он вышел, как я улёгся на скамью, подложив под голову меч. Я не уснул и не потому, что не хотел спать. Я лежал с открытыми глазами и думал о Брюнхильд. Я грезил о любви, что ждёт нас впереди. Увы, я очень немногое знал о любви. Так получилось, что до этого путешествия мне не доводилось познать ласки жён. Я грезил об этих ласках, но стеснялся добиться их. Я довольно стыдлив, хотя, понятное дело, это скрываю. Но теперь все изменится, и я стану мужем. О, как я ждал сего счастливого мига!

Мои раздумья прервал появившийся Гуннар, возвестивший, что столы накрыты, и что люди рода Гьюки ждут меня.

Не будет преувеличением сказать, что столы ломились от яств. Меня действительно принимали как самого дорогого гостя. Хотелось бы знать причину подобного радушия. Не успел я задуматься над этим, как Гьюки собственноручно препроводил меня к почётному месту рядом с собою. С другой стороны расположилась супруга конунга, облачённая в праздничное платье, восхищавшее изысканным серебряным шитьём. За Кримхильд и Гьюки сидели их сыновья, а также девушка, мне незнакомая. Я решил, что это дочь Гьюки, что было тут же подтверждено Кримхильд, какая шепнула мне:

— А это наша красавица Гудрун.

Девушка была миленькой, в другой раз я непременно обратил бы на неё внимание, но сейчас все мои мысли были заняты прекрасною девою Брюнхильд, что ждала меня на острове Хальфдана.

Тем временем Гьюки, поднявшись со своего кресла, провозгласил первый тост.

— Я пью за нашего гостя и друга, отважного воина Сигурда, сына Сигмунда, победителя многих врагов и великанов. И да будет его визит столь же радостен, как приезд гостя Локана, чью отвагу и бескорыстие мы будем помнить всегда!

Возникла пауза, после чего собравшиеся одобрительно зашумели, что случилось, подозреваю, не без участия конунга, какой жестом велел сородичам приветствовать меня. Я догадался, что нужно встать и поблагодарить за высокую честь, оказанную мне родом Гьюки. Я поднялся и обнаружил, что нахожусь во главе стола. Это несколько смутило меня, но я сумел быстро взять себя в руки.

— Благодарю, радушный хозяин, за твой хлеб и за ту честь, какую ты оказываешь мне столь великолепным приёмом в своём доме. Отныне любой человек из рода Гьюки будет желанным гостем в моих владениях.

В ответ Гьюки обнял меня, что было встречено одобрительным ревом, после чего мы опорожнили кубки. Потом мы ели, пили и вновь произносили тосты. Пир ничем не отличался от прочих, на каких мне довелось присутствовать. Разве что хозяин был чрезмерно великодушен, что наводило на подозрения, ибо искреннее великодушие редкостно, обыкновенно за ним скрывается корысть. Меня славили как сильнейшего из мужей. Я ничего не имел против, сила вызывает уважение. Хотя, если мыслить трезво, я не был сильнейшим. Меня славили как достойнейшего. И это меня устраивало, так как достоинство влечёт почёт. Но наивно считать достойнейшим шестнадцатилетнего юнца, когда вокруг полно воинов, заслуживших почёт бранными подвигами и шрамами, щедро покрывавшими руки и лица. Меня славили мудрейшим. Это уже было слишком. Во-первых, потому, что я не был мудрейшим, а во-вторых, и что более важно, я не стремился быть им. В земле Вёрланд к мудрости относятся осторожно, её чтят, но не славят, а от излишнего мудрствования даже предостерегают. Как поют скальды мужам, кичащимся светлою головою:

Следует мужу

в меру быть умным,

не мудрствуя много;

лучше живётся

тем людям, чьи знанья

не слишком обширны.

Следует мужу

в меру быть умным,

не мудрствуя много;

ибо редка

радость в сердцах,

если разум велик.

Гьюки был льстив и любезен со мною, что не свойственно конунгу, знающему себе цену. А Гьюки явно знал себе цену, в противном случае его давно б оттеснил от власти один из сыновей, хотя бы тот же Гуннар, какой, как я успел убедиться, был парень не промах. Та неестественная любовь, что источал Гьюки, заставляла задуматься, что за нею кроется.

Ещё более любезна была супруга конунга Кримхильд. Я бы сказал — приторно любезна. Она улыбалась мне так, словно стремилась вылезти из собственных зубов и ни на мгновение не оставляла в покое мою миску, подкладывая в неё все новые и новые куски. Я искоса поглядывал на её льстивую физиономию, и вдруг понял, чего добивается семейство Гьюки. Гудрун! Девица в самом соку. Уже пришло время подыскать ей богатого и влиятельного мужа. Сигурд, отважный герой и богатый конунг, как нельзя лучше подходит для этой цели. Ну уж нет, я не собирался любиться с этой девицей! Меня ждала Брюнхильд, милей и краше которой не было на всём свете. Завтра же я покину этот дом и никогда больше не вспомню о нём. А покуда надо улыбаться. Гьюки не должен заподозрить, что его замысел мною разгадан.

И я улыбался. Я ел, пил и улыбался. Я благодарил за тосты и произносил ответные. По просьбе конунга я поведал историю Регина и Фафнира и был вознаграждён не только восхищёнными пьяными воплями. Не успели опустеть очередные кувшины с пивом, как ко мне подсел седобородый старец, кривой на один глаз.

— Меня зовут Флоки, достопочтенный герой, и я сложил о тебе песню. Послушай.

Старец скорчил торжественную мину и провозгласил:

Давно это было, —

Сигурд-воитель,

юный Вёльсунг,

у Гьюки гостил…

Оборвав речь на полуслове, скальд посмотрел на меня. Единственный глаз его слезился из-за дыма и был прищурен, отчего физиономия старца казалась хитрою. Я пожал плечами. Как можно судить о песне по нескольким строкам!

Скальд правильно понял меня.

— Конечно, тебе трудно сказать. Ведь это всего лишь начало. Но, будь уверен, я создам великую песнь о величайшем из героев, каких знает мир!

Я не стал спорить. Каждый волен творить глупости, какие его душе угодны. Лишь бы тем самым он не мешал жить другим.

Я не заметил, как захмелел. Лица сидящих вокруг начали расплываться. Они улыбались мне, они любили меня, и я тоже любил их. Я любил старого сивобородого Гьюки, его жену с приятным лицом и неприятными глазами, сыновей: властного Гуннара, красавчика Хёгни и нескладного Гутторма, и даже его дочь. Она была прекрасна, как я сразу этого не заметил! Какие выразительные глаза, припухлые и в то же время чётко очерченные губы, скрывающие жемчужные зубки, точёный нос. Я чувствовал себя почти влюблённым. Правда, была ещё дева с рыжими волосами, но она была далеко и с каждым мгновением становилась всё дальше.

За столом принялись петь. Вновь подкравшийся кривоглазый скальд шептал мне на ухо очередные строфы торжественной поэмы о Сигурде, герое, какого я не знал. Женщина с недобрыми глазами без устали подливала мне пиво. С другой стороны вдруг очутилась прекрасная девушка, какую я обнял. Тело её было упругим, но в то же время податливым. Всё было прекрасно. Я заливался радостным смехом, растягивая губы до боли. Всё было просто замечательно…

Я открыл глаза и тут же поспешно зажмурился, едва не вскрикнув от резко ударившего по зрачкам света и чудовищной боли, пронизавшей мою голову. Похоже, накануне я здорово набрался. Но где я был накануне? Прикрыв лицо руками, я приоткрыл глаза и со стоном повернул голову. Моему взору предстала стена с небольшим, врезанным в её окном, затянутым мутной слюдяной плёнкой. Морщась от боли, я повернулся в другую сторону и сделал открытие, поразившее меня. Рядом спала девушка. Ничего особенного — не дурнушка, и не красавица. Вздёрнутый носик, аппетитные губки, чёрные соболиные полукружья бровей. Словно почувствовав мой взгляд, девушка открыла глаза. На губах её заиграла улыбка.

— Ты проснулся, мой повелитель?!

Вместо ответа я выдавил:

— Кто ты? — Нелишне было б прибавить ещё пару вопросов: где я и кто я.

Лицо девушки перекосилось изумлённой гримаской, после чего глаза стали наполняться слезами.

— Как, ты не помнишь меня?! Но ведь ты ещё вчера клялся мне в своей любви. — Девица всхлипнула.

Я ощутил неловкость, впрочем, не очень сильную, так как всё подавляла головная боль.

— Ну-ну, не надо. Я помню тебя. Но забыл имя. Ты ведь сама знаешь, что я здорово вчера перебрал.

Слёзы мгновенно сменились улыбкой.

— Да! Ты был сильно пьян. — Девица кокетливо потупила взор. — И столь страстен. Ты так меня целовал! Твои ласки были словно огонь! Я была вне себя от восторга, когда ты объявил меня своею невестой!

— Тебя? Невестой? — Признаться, я не помнил, что собирался в ближайшее время обременять себя семьёй.

— Да, ты объявил при всех, что хочешь взять меня в жены, и назвал Гудрун невестой!

По крайней мере, теперь я знал имя курносой девицы. Теперь следовало осторожно выяснить всё остальное.

— А что твой отец?

— Он с радостью дал согласие на наш союз. Он сказал, что роду Гьюки будет лестно породниться с героем Сигурдом…

Гьюки? Гьюки… Я вспомнил старца с бородой наполовину чёрной, а наполовину седой, и его жену. Вот только как её зовут?

— Твоя мать тоже была рада? Как, кстати, её зовут? Прости, в этой суматохе я забыл её имя.

Девица провела тёплой ладошкой по моему воспалённому болью лбу.

— Ничего. Её имя Кримхильд. Это её ты попросил, чтобы я села рядом, когда скальд Флоки пел сагу в твою честь.

Я вспомнил и кривоглазого старца, что приставал ко мне со своими стихами. Он и впрямь что-то пел, а я в этот момент тискал какую-то девицу. Неужели это и была она? Я с некоторым сомнением посмотрел на свою наречённую. Мне приходилось встречать куда более привлекательных девушек. К тому же эта была глуповата и явно не отличалась добродетелью.

— Хорошо бы попить, — нерешительно пробормотал я.

— Конечно! — с готовностью откликнулась нежданно наречённая. — Я сейчас принесу тебе пива.

Откинув полсть, она поднялась. Она была нага, что подтверждало мои худшие опасения. Если это — скромно назовём искомое словцом «это» — случилось, я вынужден буду жениться. Немного утешало, что фигурка у девицы была недурна. И она явно знала об этом, отнюдь нецеломудренно вертя задом, аппетитно высовывающимся из-за длинных, доходящих до поясницы русых волос. Я вдруг подумал, что всегда любил рыжие волосы, хотя и сам не знал почему.

Накинув платьице, Гудрун исчезла, а я принялся рассуждать. Меня зовут Сигурд, и я влип в пренеприятную историю. Хотя, с другой стороны, в случившемся нет ничего такого уж страшного. Рано или поздно любой мужчина должен избрать себе жену. Вот только я, насколько помню, не намеревался покуда жениться. Но род Гьюки богат и влиятелен. Породниться с ним — честь. Кроме того, они не остановятся перед силой, чтобы заставить искупить поруганную честь девицы. Я не искал ссоры, особенно сейчас, когда раскалывалась голова. Значит…

Мои раздумья прервала Гудрун, принёсшая кувшин пива. Оно было замечательно холодным и приятно освежило рот и пылавшее огнём брюхо. Я поглощал пиво не торопясь, рассматривая при этом свою наречённую. Да, к сожалению, она не была красавицей. В ней не было ничего такого, что привлекает взгляды и заставляет учащённо биться сердца мужей. Самое обычное глуповатое лицо и желание поскорей выскочить замуж. Желание это, похоже, было близко к осуществлению.

— Тебя хотят видеть отец и братья, — сообщила нежданная невеста.

Час от часу не легче! Похоже, семейство Гьюки желало удостовериться, намерен ли я выполнить своё обещание. Ну что ж, человеку не миновать того, что назначено норнами. Допив пиво, я покинул ложе и облачился.

— Я готов.

Гудрун выпорхнула за дверь и вскоре появилась в сопровождении конунга, Гуннара и Хёльги. Гьюки без промедления взял быка за рога.

— Ты даже не представляешь, Сигурд, как лестно моему роду породниться с тобой. Твоё решение взять в жены непорочную Гудрун вызвало в моей душе бурю восторга. Позволь заключить тебя в отцовские объятия.

Я покорно проглотил «непорочную», после чего был удостоен объятий конунга и его сыновей. Покончив с изъявлением родственных чувств, конунг перешёл к делу.

— Свадьбу мы справим не откладывая.

— Но я хотел бы сначала повидать свою мать. Я не могу жениться без её благословения.

— Думаю, придётся обойтись без этого. Гудрун не может ждать твоего возвращения. Что скажут люди, узнав, что честная девушка провела ночь с мужчиной и не связала себя с ним законными узами!

Возразить было нечего. Я кивнул.

— Хорошо, пусть будет по-твоему.

— А теперь, раз ты входишь в нашу семью, заключи союз побратимства с моими сыновьями. Тем самым ты будешь признан равным им.

Я покорно подставил руку. Гьюки рассёк каждому из нас кожу чуть выше запястья, и мы смешали кровь.

— А почему здесь нет Готторма? — полюбопытствовал я, как бы между прочим.

— Он не имеет права наследования. Он — бастард, незаконнорождённый, хотя и признанный мною сыном. — Конунг улыбнулся. — Ну вот ты и вошёл в наш род, породнившись с ним через кровь. Гудрун — славная девушка, она будет тебе хорошей женой. А свадьба ваша будет радостной и шумной.

Свадьба и впрямь вышла шумная. Шуму было куда больше, чем радости. Гудрун сияла от счастья, платье из вишнёвого цвета ткани сидело на её стройной фигурке столь ладно, что я почти влюбился в жену. Вот только мне почему-то не нравился цвет её волос. Во снах я видел свою жену златоволосой. Она стояла ко мне спиной, а едва начинала поворачивать голову, как я просыпался…

На свадьбу съехалось бессчётное множество народа. Гьюки пригласил на торжество всех соседей. Я послал приглашение матери, хотя знал, что гонец не успеет. На целые пять дней селение Сёфрегосс превратилось в арену разгула. Пять дней здесь рекою лилось пиво, в чревах пирующих исчезли тридцать быков и три отары овец, были изведены огромные запасы зерна, приготовленного рачительным Гьюки для продажи на Север. Все гости дружно сошлись во мнении, что мы с Гудрун великолепная пара и что Гьюки повезло с зятем не менее чем мне с новой семьёй. К исходу пятого дня, когда гости уже начали разъезжаться, вернулся гонец, принёсший печальную весть. Моя мать умерла, а троном конунга завладел мой дядя Гудрод. Я знал дядюшку достаточно хорошо, чтобы не сомневаться в том, что по доброй воле он не уступит мне власть.

На следующий день я заявил Гьюки о намерении бороться за отцовский престол. Конунг одобрил мой замысел, но посоветовал не спешить.

— Будь терпелив, Сигурд. Мерзавец не уйдёт от расплаты. У нас же есть более неотложное дело. Ты обрёл своё счастье, пришло время подумать о супруге для Гуннара. Я уже стар, недалёк тот день, когда Гуннар возложит на свои плечи тяжкое бремя власти. К тому времени он должен обзавестись семьёй, ибо могущественным вождём может стать лишь тот, кто уже научился вершить дела своего собственного дома. Ты могучий и отважный воин, много повидавший на своём веку. Я прошу тебя помочь моему сыну в выборе жены.

Признаться, подобная просьба меня удивился.

— Но чем я могу помочь?

— Ходят слухи, что на Востоке живёт прекрасная дева по имени Брюнхильд. — Гьюки вопрошающе посмотрел на меня. — Ты не слышал о ней?

Я задумался. Имя казалось смутно знакомым, оно вызывало смутные воспоминания, но я не мог вспомнить, с чем они связаны.

— Нет, — ответил я.

— Эта Брюнхильд объявила, что станет женою того, кто исполнит смертельно опасное поручение. Много витязей добивались её руки и сердца, но никому не удалось справиться с заданием девы. Вот и Гуннар решил попытать счастья. Я прошу тебя сопровождать моего сына, ибо путь во владения девы опасен и долог.

— А где она живёт?

— У реки Свёль[8K106]. Во владениях, какие прежде принадлежали конунгу Хальфдану.

Имя Хальфдан также показалось мне смутно знакомым, но большего я припомнить не смог.

— Когда мы отправимся к реке Свёль?

Конунг понял, что я согласен, и благодарно стиснул мою руку.

— Без промедления. Завтра же.

Мы с Гуннаром отправились в путь на рассвете. Гьюки хотел дать нам в сопровождение нескольких воинов, но Гуннар отказался. Я был согласен с ним. Мы были достаточно сильны и уверены в себе, чтобы обойтись без телохранителей, к тому же большой отряд мог скорей привлечь врагов, нежели два одиноких всадника.

Вопреки опасениям конунга Гьюки, мы добрались до цели без больших приключений. Лишь однажды пришлось вступить в бой с шайкой лихих людей, да Гуннар едва не был унесён быстрым потоком при переправе через бурунную реку. За время, проведённое в пути, я хорошо узнал старшего сына конунга и полюбил его. Гуннар был отважен в бою и верен в дружбе. Можно было лишь мечтать о таком брате. Мы делили пополам кусок хлеба, а по ночам согревали друг друга теплом тел, тесно прижавшись и укрывшись плащами. Даже кони наши — Грани и гуннаровский Готи — и те сдружились, игриво покусывая друг друга за холку в краткие мгновения отдыха.

И вот мы стояли на берегу реки Свёль, разглядывая расположенный на противоположном дом девы Брюнхильд — хоромы из цельных брёвен, огороженные высокой прочной стеной. У этой стены как раз происходило испытание очередного претендента на руку прекрасной девы. Невидимые руки разожгли пламя, взвившееся выше стены. Витязь должен был преодолеть огненный барьер. Лишь это давало ему право на руку красавицы. Но сделать этого всадник не смог. Конь резво бросился к грозной преграде, но, не доскакав до её всего десятка футов, взвился на дыбы и сбросил своего седока. Прихрамывая, тот поднялся на ноги и побрёл прочь от замка, сопровождаемый язвительным смехом девы.

Я покосился на Гуннара. Тому было не по себе. Да и кто бы сумел оставаться спокоен в ожидании подобного испытания. Но мой названный брат сумел совладать с нерешимостью.

— Я должен это сделать! — выдавили его губы. Твёрдо взглянув на меня, сын конунга прибавил:

— И я сделаю это!

Мы переправились через реку чуть выше от замка, где был брод. Кони резво спустились с прибрежного холма, — через несколько мгновений мы стояли у стен замка Брюнхильд.

— Эй, прекрасная дева! — зычно крикнул Гуннар. — Я пришёл, чтоб завоевать твоё сердце и руку!

На стене появился человек, вооружённый копьём и луком.

— Кто ты, витязь? Как твоё имя?

— Меня зовут Гуннар, я сын славного конунга Гьюки. А это мой брат и друг отважный воин Сигурд, сын славного Сигмунда, убийца Дракона и великана Регина.

— Вы пришли с намерением попытать счастья и любви госпожи?!

— Только я! Мой брат уже обрёл своё счастье, сочетавшись с прекрасной Гудрун, дочерью славного конунга Гьюки!

— Тебе известны условия испытания, отважный витязь?! — прокричал человек со стены.

— Я должен преодолеть огонь?!

— Да, но не только! Потом ты должен преодолеть воду, а довершение ещё и медные трубы!

— Что это значит?!

— Ты узнаешь позже, когда пройдёшь первое испытание. Ты готов к первому, витязь?!

Гуннар посмотрел на меня и решительно кивнул.

— Да, я готов!

— Тогда жди. Как только вспыхнет огонь, ты должен немедленно направить коня прямо в пламя. У тебя три попытки. Если не сумеешь преодолеть огненную стену, не получишь шанс на руку госпожи. Если сумеешь, я объявлю тебе условия второго испытания!

Сказав это, воин исчез, а мы с Гуннаром, поворотив коней, отступили подальше от замка. Я ощущал, как стучит сердце Гуннара, моё также билось быстрее обычного.

Ждать пришлось недолго. Вскоре, по мановению невидимой руки, вспыхнул огонь. Мы постояли, наблюдая за тем, как робкое пламя превращается в гигантскую раскалённую стену, потом Гуннар шепнул:

— Да поможет мне Один!

После этого он дёрнул поводья. Но Готи, славный конь Гуннара, не пошёл в огонь. Доскакав до стены, он повернул в сторону столь резко, что сын конунга едва удержался в седле. С трудом укротив рвущего узду коня, Гуннар вернулся обратно. Лицо его мрачнело предгрозовой тучей.

— Проклятье! — воскликнул мой брат. — Готи боится огня!

— Это естественно, всё живое боится огня. Попробуй ещё раз. Когда приблизишься к стене, закрой глаза Готи плащом. Возможно, это поможет.

— Хорошо, попробую.

Набрав полную грудь воздуха, Гуннар бросился во вторую атаку. Очутившись у самой стены, он, следуя моему совету, набросил на голову скакуна плащ, но тот уже почувствовал опасность и заупрямился. Готи взвился на дыбы, едва не выбросив хозяина из седла. Гуннару оставалось лишь повернуть обратно, с тем чтоб предпринять последнюю попытку.

— Не получилось! — бросил он, очутившись рядом со мной.

— Я видел.

Я задумчиво посмотрел на Грани. Мой верный скакун взирал на происходящее с философским спокойствием. Я не сомневался, что он без колебания пошёл бы, повинуясь моей руке, хоть в огонь, хоть в ледяную метель. Но Грани ни за что не поддастся чужой руке. Я получил его в десять лет, когда Грани был ещё жеребенком, и с тех пор мы не разлучались. Став моим верным спутником, Грани перенёс всю свою животную привязанность лишь на меня. Самое большее, что он позволял посторонним, так это насыпать в ясли овса и налить в поилку воды. Нет, Грани ни за что не послушается руки Гуннара. Но если… Мысль была столь неожиданной, что поначалу показалась невероятной. Но почему не рискнуть?! Я тронул Гуннара за руку.

— Давай поступим вот как. Я пройду за тебя через огонь.

Гуннар оскорблённо вскинул брови.

— Ты хочешь сказать, что я трушу?!

— Причём здесь ты? Всё дело в коне. Твой Готи ещё молод и не приучен к опасности. Зато мой Грани, уверен, не отступит перед огнём. И таким образом первое задание будет исполнено.

— Но дева увидит, что исполнил его не я!

Я усмехнулся.

— Всё дело как раз в том, что не увидит. Мы поменяемся с тобой обличьями.

— Разве такое возможно?

— Надеюсь, да. Я рассказывал тебе о заклинаниях, каким научил меня Регин. Среди них было одно, позволяющее сменить облик. Ты станешь мною, а я — тобой. И я исполню задание. — Видя, что Гуннар нахмурился, я поспешно прибавил:

— В этом нет ничего позорного или обидного для тебя. Ведь всё дело в коне. А у тебя ещё будет возможность доказать свою доблесть, когда придёт черед другим заданиям.

Гуннар задумался, но не надолго.

— Хорошо, будь по-твоему. Но если вдруг и твой конь откажется идти в пламя?

— В таком случае мы проиграли. Но я надеюсь, этого не случится.

— Если уверен, поступай как знаешь!

Я хотел заметить, что вовсе не уверен, а лишь надеюсь, но, посмотрев на хмурое лицо Гуннара, решил не заострять внимание на подобных мелочах.

— Для того чтоб поменяться обличьями, нам нужно отъехать за холм.

Гуннар кивнул и стал поворачивать коня. Это его движение не осталось без внимания. На стене показался воин, что расспрашивал нас. Он ухмылялся.

— Отважный витязь решил покинуть нас?

За Гуннара ответил я.

— Нет, дерзкий страж. Мы хотим напоить коней, после чего вернёмся. Ведь у моего брата ещё осталась попытка!

— Конечно, конечно! — В голосе воина была различима издёвка. — Он может попытаться ещё раз. Мы с нетерпением будем ждать вашего возвращения.

Лицо Гуннара перекосила ярость. Я не сомневался, что стражу придётся несладко, если сыну конунга удастся получить руку прекрасной девы. Тронув коней, мы отъехали за холм, где нас не могли видеть из замка. Здесь мы сошли с коней. Я принялся чертить волшебный знак, а Гуннар наблюдал за мной. Наконец символ был готов, теперь следовало припомнить заклинание. Как же там Регин произносил его? Я изо всех сил напряг память, припоминая. Сначала всплыла первая строка, за какой постепенно начертались и остальные. Набрав полную грудь воздуха и закрывши глаза, я выпалил:

Знаю тридцатое, —

какое поможет

обличье другое

на время принять,

чтоб козни врага

отважный разрушил!

Я резко развёл в стороны руки, после чего осмелился приоткрыть веки. Передо мною стоял я, вернее, человек с лицом Сигурда, но в одежде Гуннара. Человек этот, широко раскрыв рот, взирал на меня. Он выглядел столь занятно, что я не удержался от смеха.

— Ну как тебе в чужой шкуре?

— Здорово! — выдохнул Гуннар, вдруг ставший Сигурдом. — Получилось!

— Ёщё бы! Ведь недаром я столь прилежно внимал поучениям кузнеца. Теперь нам нужно обменяться одеждой.

Мы быстро переоделись, после чего стали усаживаться на коней. Но не тут то было! Если Готи с полным равнодушием отнёсся к тому, что на его спину взгромоздился Сигурд, то Грани никак не хотел подпускать к себе новоявленного Гуннара. Конь недовольно фыркал и пытался куснуть. Мне пришлось убеждать Грани, что он по-прежнему имеет дело со своим любимым хозяином. Знакомые голос и рука поколебали неприязнь Грани к чужаку. Он позволил мне занять место в седле, хотя и продолжал фырканьем выражать недовольство по поводу того, что его хозяин вдруг переменил облик.

Теперь мы могли вернуться к замку, что и сделали. Страж встретил наше появление новыми насмешками.

— Ну наконец-то! Кони напились воды, всадники набрались отваги. Прошу!

Вспыхнуло пламя, в мгновение ока разросшееся до огненной стены. Пламя вилось жгутами, переплетавшими белое с жёлтым. Оно гудело, но скорей не грозно, а предупреждающе. Но я не боялся ни угроз, ни предупреждений. Пламя было грозным врагом, но ничуть не более, чем Дракон или Регин. Кивнув Гуннару, я тронул коня.

Грани взял бег резво. Огонь тревожил его, но, похоже, не пугал. Правда, конь чуть сбил ход, когда до клокочущей пламенем стены оставались считанные футы, но я, крепко ударив по чёрным бокам, заставил жеребца прыгнуть вперёд. Ослепительный вихрь обнял лицо и руки, но не обжёг. Это пламя не жгло, он лишь пугало, но, усмирённое, моментально исчезло столь же чудесным образом, как и появилось.

Я остановил Грани и обернулся. Гуннар приветствовал мой успех, подняв вверх руку. Он тронул коня, намереваясь присоединиться ко мне, но не успел Готи сделать несколько шагов, как поднялась стена огня, отделившая меня от сына конунга. Страж замка крикнул, желая объяснить:

— Пусть твой друг остаётся на своём месте. Теперь ты должен исполнить второе задание.

Что было делать? Ни я, ни Гуннар не предполагали, что мне придётся исполнять и второе задание, но ничего нельзя было поделать.

— Я готов! — крикнул я стражу.

Тот исчез за стеной, а через миг на меня обрушился чудовищный град. Каждая градина была величиною в кулак. Брызги Элигавара[8K107] били с такою силой, что я едва не вылетел из седла, а Грани взвился свечкой. Мне чудом удалось заставить его встать на четыре ноги и броситься вперёд. В тот же миг град исчез, оставив в качестве воспоминания синяки и шишки.

Я очутился у самой стены, и страж замка возвестил:

— Ты прошёл второе испытание. Готов ли ты к третьему?!

— Готов! — бросил я.

— Тогда спешься и жди.

Я поступил, как велели. Я слез с Грани, позволив ему подкрепиться сочной травой, а сам уселся на взгорке и ворот замка.

Ждать пришлось недолго. Ворота со скрипом распахнулись, и из них вышел воин, облачённый в длинную, до колен кольчугу и украшенный серебром шлем. Лицо воина отличалось изяществом, а по округлостям тела я догадался, что передо мною женщина. Только поединка с женщиной недоставало для славы Сигурда!

Я поднялся. Незнакомка с любопытством изучала меня. Я не мог не отметить, что она прекрасна. Тонкое лицо её излучало силу и красоту уверенной в себе женщины, фигура, силуэт которой скрадывался кольчугой, была стройна и изящна. Особенно меня восхитили ярко-зелёные глаза и огненные волосы, пряди которых выбивались из-под шлема. Именно такие волосы имела девушка, приходившая ко мне в грёзах.

— Здравствуй, витязь! — воскликнула прекрасная воительница. — Ты с честью прошёл два испытания, что до тебя не удавалось ещё никому. Теперь ты должен выполнить третье моё задание — победить меня в честном бою.

Я покачал головой, выражая своё несогласие.

— Я не стану сражаться с тобой.

Глаза девушки сузились.

— Почему?! — грозно спросила она.

— Ты намерена биться острым мечом, а значит, что одному из нас грозит серьёзная рана, а может, и смерть. К тому же я не дерусь с женщинами. Не женское это дело — выходить на бранное поле с мечом!

— По-твоему, женщина должна сидеть за прялкой?

— Угадала, прекрасная дева.

— Мне уже приходилось это слышать. И не раз. Но не каждая девушка рождена для того, чтоб ублажать мужа и растить детей. Есть и такие, что меняют очаг на бранные трубы. Нас породил Один, нарёкши валькириями. Я одна из них, витязь! И если ты всё ещё жаждешь моей руки, тебе придётся вступить со мною в бой. Если же твоё сердце робко, убирайся.

— В моём сердце нет страха перед тобой. Но я хочу взять тебя в жены, а не умертвить или ранить. Мне не нужна жена, искалеченная моим же мечом.

Валькирия холодно засмеялась.

— Есть множество способов выиграть поединок, не нанося противнику увечья и уж тем более не причиняя ему смерти. Воспользуйся любым из них и докажи, что достоин зваться супругом девы Одина!

Признаться, я не хотел этого боя. И, завись он лишь от меня, я скорей отступил бы. Но руки прекрасной девы искал Гуннар, в чьей шкуре я сейчас находился. Я чувствовал себя обязанным помочь брату.

— Хорошо, будь по-твоему!

Мы двинулись навстречу друг другу и пустили в ход мечи. Я поразился, убедившись, сколь ловко эта хрупкая девушка владеет мечом и сколь сильны её руки. Что-то смутно знакомое всколыхнулось во мне, когда я ускользал из-под не по-женски резких ударов и отбивал умелые выпады. Память смутно подсказывала, что мне уже доводилось иметь дело с этим или очень похожим по владению клинком противником. Бой оказался неожиданно трудным и долгим. Мы кружили на клочке земли перед воротами, попеременно атакуя и отступая в защиту. Меня подбадривал стоявший за скорчившейся в языки пламени стеной Гуннар, валькирию поддерживали стражи замка, общим числом более двух десятков. Стражи давно жаждали этого представления, и, наконец, они дождались его. И представление оправдывало их ожидания.

Постепенно валькирия начала сдавать. Несмотря на отменную выучку и выносливость, силой она уступала мужчине. Поначалу прекрасная дева компенсировала моё преимущество техникой, применяя множество приёмов, мне неизвестных. Но я был настороже и ни разу не позволил её мечу прикоснуться ко мне. В то же время я старался, чтоб мои удары были максимально сильными. Дева устала и начала задыхаться. Она нападала всё реже, а Грам всё чаще отбивал её клинок далеко в сторону так, что я мог при желании поразить противницу. Но моей целью было обезоружить её, что я в конце концов и сделал. После особенно сильного удара валькирию развернуло так, что она повернулась спиной. Воспользовавшись этим, я обхватил деву руками и заставил её выронить меч.

Валькирия не сразу признала своё поражение. Она пыталась вырваться из моих объятий, я ощущал, как бешено стучит её сердце. Но я держал деву так крепко, как только мог. Предприняв несколько безуспешных попыток освободиться, валькирия ослабла.

— Пусти! — потребовала она. Голос её звучал гневно.

Пусти — как бы не так!

— Ты признаешь, что я победил?

— Да, — глухо ответила прекрасная дева. Шлем упал с её головы, и волна роскошных огненных волос разметалась по плечам. Я наслаждался их ароматом и с неохотой разжал объятия.

— Теперь ты должна назначить день свадьбы.

Дева повернула ко мне прекрасное, разгорячённое борьбой лицо.

— Сегодня же. Ты станешь моим мужем сегодня же, если сумеешь овладеть мной.

— Не сомневайся, уж это я сумею! — дерзко усмехнулся я. — А теперь прикажи отворить ворота!

Валькирия махнула рукой, врата замка распахнулись, приглашая войти…

К ночи мы с Гуннаром вновь поменялись обличием. Нам отвели прекрасные покои. Слуги принесли обильный ужин и дары. Сама Брюнхильд не показывалась, Гуннару было сказано, что она позовёт его, когда наступит время.

Мы ждали, нам некуда было спешить. Мы потягивали пиво, а Гуннар, не переставая, благодарил меня. Он говорил много слов о том, что обязан мне, и это было неприятно, ибо люди ненавидят того, кому обязаны. Но я надеялся, что Гуннар найдёт в себе силы умертвить свою благодарность, ведь мы были братьями, более того — друзьями. Мы были бесконечно далеки кровью и сердцем, и потому имели все основания любить друг друга, ведь настанет время, и люди поймут, что по-настоящему любить можно только дальнего.

Вошёл слуга, сказавший, что дева ждёт своего наречённого. Я пожал Гуннару руку и тот ушёл. Вскоре он вернулся, сконфуженный. На мой вопрошающий взгляд брат коротко бросил, отворачивая взор:

— У меня ничего не вышло.

Гуннар не походил на человека, неискушённого в любовной игре. Поэтому я спросил:

— Почему?

Поколебавшись, Гуннар ответил:

— Она не далась, а когда я попытался овладеть ею силой, скрутила мне руки и вытолкала прочь.

Подобный поворот событий озадачил не только Гуннара, но и меня.

— Но она проиграла, а, значит должна быть покорна победителю.

— Она сказала, что будет покорна, если я смогу доказать право обладать ею. Я попытался сделать это, но не смог. Я всегда был одним из лучших по борьбе на руках, но у этой девы просто железные длани.

— Да, Один не обделил её силою, — согласился я больше для того, чтобы поддержать обескураженного Гуннара.

— Налей мне пива, — сказал брат. Я исполнил его просьбу. Когда Гуннар брал вместительный бокал, руки его тряслись. Да, будущий конунг Гуннар был далеко не столь уверенным человеком, каким пытался выглядеть.

— Не падай духом, Гуннар! — сказал я. — Попытайся ещё раз.

Гуннар медленно оторвался от бокала, какой опорожнил почти до дна.

— Думаешь, может получиться?

— Не знаю. Но у тебя нет другого выбора. В противном случае нам придётся бесславно покинуть замок, и кто знает, не попытаются ли слуги валькирии напасть на нас, если поймут, что мы намерены бежать.

— Ты прав! — Одним глотком допив пиво, Гуннар поднялся. — Я попытаю счастья ещё.

Брат ушёл, оставив меня наедине с собой и с пивом, какое я, однако, больше не стал пить. Я почти не сомневался в исходе второй попытки и должен был находиться в боевой форме. В случае новой неудачи предстояло вновь использовать вариант с переменой обличий.

Гуннар вернулся мрачнее тучи, под левым глазом его багровела отметина, оставленная неласковою рукой прекрасной девы. Брат молча продемонстрировал мне своё украшение, я скрыл усмешку.

— Остался один-единственный выход. Придётся нам вновь поменяться местами. Быть может, мне удастся поставить строптивую деву на место.

Гуннар одарил меня недобрым взглядом.

— Считаешь себя самым сильным? Да, ты преодолел огонь и лёд, но сделал это благодаря своему коню. Да, ты победил прекрасную деву в поединке, но, полагаю, и я сумел бы с нею совладать. Ведь когда мы дрались на затупленных мечах, ни один из нас не мог доказать преимущество над другим. Почему же ты считаешь, что сумеешь сделать то, что оказалось не под силу мне?! Не кажется ли герою Сигурду, что он зарвался, возомнив себя самым могучим на этом свете!

Гуннар был резок, но справедлив. У него были все основания для гнева и обиды. Но я имел наготове аргумент, если и не самый убедительный, то вполне пригодный для примирения.

— Брат, я никогда не считал тебя ниже и слабее себя. И не считаю сейчас. И то, что ты не сумел совладать с прекрасною девой, вовсе не свидетельствует о слабости твоих мышц. Ведь её руки питает мощью сам Один. Но у меня есть чувство, что я обладаю какой-то таинственной силой, что помогла мне пройти все три испытания. Я не знаю, откуда она у меня, но уверен, что она есть. Иначе валькирия не за что не уступила бы мне в бою. И сейчас эта сила поможет мне. Я сумею заставить деву признать силу победителя! Она будет твоею женой!

Гуннар криво усмехнулся.

— Но перед этим ты отведаешь сладости её тела, не так ли?!

Я сокрушённо покачал головой: так вот к чему клонит избалованный сынок конунга!

— Мне жаль, что ты считаешь меня способным на подобное, — сдержанно сказал я. — Я полагал, что мы знакомы достаточно, чтобы быть друг о друге лучшего мнения.

Гуннар почувствовал, что перегнул палку.

— Прости, — сказал он, дружески трогая мою руку. — Я слишком раздосадован этой неудачей, Сигурд! Я сам не знаю, что говорю! Ты прав. Ты абсолютно прав! Она столь прекрасна — эти волосы, эти зелёные глаза… Я безумно люблю её! Я так влюблён в эту деву, что не знаю, как буду жить дальше, если нам придётся с позором удалиться из её замка! Я люблю её, как … — Брат замешкался, но тут же нашёл подходящее сравнение. — Как ты любишь мою сестру Гудрун.

Я подавил готовую распуститься на губах усмешку. Наша с Гудрун любовь менее всего заслуживала восторгов.

— Я понимаю тебя и готов попытаться помочь. Но ты сам должен принять решение.

Гуннар кашлянул, после чего одарил меня косым взглядом.

— Сигурд, ты дашь мне слово, что не покусишься на честь моей невесты?

— Даю. Клянусь, я не стану пытаться овладеть ею, ни даже поцеловать. Этого достаточно?

— Да, — после новой заминки ответил Гуннар. — Я верю тебе.

— В таком случае я пошёл?

— Да. Я буду ждать твоего возвращения.

Я кивнул. Удел одних — свершать подвиги, удел других — ждать. Я предпочёл бы скорей умереть, чем стать ожидающим. Я люблю свершение, мне тягостно ожидание. Произнеся заклинание, я надел личину Гуннара, после чего облачился в его одежду. Неподалёку от наших покоев меня поджидал страж. Он наверняка видел след от удара, оставшийся на лице Гуннара, и потому я стыдливо прикрыл данное место ладонью. Мой жест развеселил слугу Брюнхильд.

— А ты упорный, витязь! Повелительница решила, что ты больше не осмелишься потревожить её покой, но на всякий случай приказала мне караулить у твоих покоев. Пойдём, я доложу о тебе.

Страж направился по коридору, я последовал за ним. Миновав залу и пару небольших покоев, мы очутились у двери.

— Постой здесь, я доложу госпоже.

— Я сам.

Страж повернулся ко мне.

— Нет, так нельзя…

Вместо ответа я ударил проводника кулаком в нос и не без удовольствия проследил за тем, как тот покатился на лестнице куда-то вниз, наверно, в подвал. Потом я отворил дверь и вошёл в опочивальню девы.

Если сражалась она совсем как мужчина, то отдыхать любила чисто по-женски. Довольно обширная для обычной опочивальни, комната была полна тех милых безделушек, что так любимы каждой девой. У стен стояли резные сундуки и ящички, у входа висело изящное серебряное зеркало. Середину опочивальни занимала огромная кровать, на какой сидела валькирия. Уверенная в том, что кавалер больше не осмелится нарушить её уединение, дева готовилась ко сну. Она облачилась в вышитую серебром ночную рубашку и теперь расчёсывала свои роскошные огненные волосы. При моём появлении изумительные зелёные глаза валькирии широко распахнулись.

— Ты? Опять?

— Почему бы и нет? Ведь это моё право.

Дева звонко расхохоталась.

— Гляжу, ты силен на язык! Жаль, что лишь на язык. Тебе оказалось мало того урока, что я преподала?!

— Мало, — ответил я, любуясь совершенными формами девы, её восхитительно вздымающейся от гнева грудью.

— Вот теперь ты действительно рассердил меня!

Валькирия поднялась с ложа. Она стремительно шагнула ко мне, движение это бесстыдно отбросило в сторону полу короткой ночной рубашки, обнажив сильные стройные ноги. Я ощутил, как во мне пробуждает могучее желание. Моё тело налилось такой мощью, что не только какая-то дева, а даже ётун в этот миг не сумел одолеть бы меня. Прекрасная Брюнхильд не подозревала об этом. Она желала покарать нахала, что не мог доказать силой своё право на её честь и свободу, но натолкнулась на человека, готового любить и доказывать.

Я увернулся от оплеухи, какой намеревалась наградить меня дева, и заключил её в объятия. Я сдавил стройное тело с такой силой, что хрустнули ребра, а зелёные глаза налились удивлением и прозрачною влагой. Валькирия попыталась оттолкнуть меня, но я со смехом поднял её на руки. Она была лёгкою и желанной. И было непередаваемо трудно устоять перед этим желанием. Сделав широкий шаг, я бросил Брюнхильд на ложе.

— Тебе достаточно этого доказательства моей силы или я должен повторить урок?

Брюнхильд с удивлением, словно впервые видя, оглядела меня.

— Но почему ты оказался столь слаб во время двух первых встреч? — вымолвила она, наконец, привставая.

Я не позволил ей подняться, силой удержав за плечи. Полуоголившееся в пылу схватки тело дразнило взор.

— Я хотел испытать тебя. Я желал убедиться, правда ли ты столь хороша, как о тебе говорят. И я убедился, что это чистая правда.

Но валькирии мой ответ показался неубедительным. Она с сомнением покачала головой.

— Никто не может победить в любовном желании ту, чью честь хранят боги. Лишь один, кого люблю я сама. Лишь один, именуемый любовью. Но ты не он. Как же это могло случиться?!

— К чему пустые разговоры? — с холодной усмешкой, но едва сдерживая бурное желание, полюбопытствовал я. — Сними покровы стыда и стань моею! Или я должен ещё что-то доказывать?!

— Нет, ты доказал своё право владеть мною. И я буду тебе верной супругой. Но перед тем, как соединиться в страстном слиянии, мы должны обменяться кольцами, залогом вечной любви. Так требуют боги.

Я не стал спорить — ни с валькирией, ни с богами, хотя кольцо с чудесным камнем, оставшееся у меня после свадьбы — все прочие я подарил Гудрун, было любо мне. Больше всего на свете мне хотелось быстрее покончить с этим делом. Я чувствовал, что ещё немного, и я не смогу сдержать обещания, данного брату Гуннару. Зов плоти, пробудившийся во мне, стремительно подчинял разум. Стянув с пальца кольцо, я протянул его валькирии. Зелёные глаза девы внимательно изучили кольцо, после чего воззрились на меня.

— Я знаю это кольцо, — прошептала она. — Откуда оно у тебя?

Я хотел было сказать, что оно было при мне всегда, сколько себя знаю, но в этот миг вспомнил, что я не Сигурд, а Гуннар, какой к кольцу не имеет никакого отношения. Это было оплошностью, но исправимой.

— Кольцо подарил мне брат Сигурд.

— Сигурд?! — дева воскликнула так, что я вздрогнул. — Сигурд? Где он?

Похоже, слава о моих подвигах достигла и этих далёких мест. Я снисходительно усмехнулся.

— Этот незадачливый герой приехал со мной и сейчас спит пьяный в зале.

— Но почему ты, а не он посватался ко мне?

— Причина проста: я люблю тебя, а Сигурд уже давно женат на моей сестре Гудрун, такой же прекрасной, как и ты! — с деланным смешком ответствовал я.

— Женат?!

— Да. Он полюбил Гудрун с первого взгляда, моя семья была рада породниться с героем. А потом он вызвался помочь мне, но не преуспел в этом. Я был вынужден всё сделать сам.

— А кольцо?

— Мы обменялись кольцами перед его свадьбой. — Я ухватился пальцами за подбородок девы. — Хочешь знать ещё что-нибудь о Сигурде или поговорим о нас?!

Брюнхильд резким движением вырвалась из моих рук.

— Веди себя любезно! Не забывай, что я твоя невеста и наперсница Одина! Ещё один вопрос: он не рассказывал тебе о прекрасной деве, разбуженной им на поле жестокой брани.

Я не замешкался ни на миг. Я не помнил никакой прекрасной девы, к тому же разбуженной мной на поле брани.

— Да, он как-то говорил, что переспал с какой-то девкой, пообещав вернуться к ней! Теперь довольно?

Брюнхильд кивнула. Я заметил, как дёрнулась её шея, проталкивая слюну.

— Хватит, я не хочу больше слышать о нём! Ты можешь получить то, за чем пришёл. Но сначала возьми кольцо. Мне оно больше не нужно.

Дева протянула мне кольцо, показавшееся смутно знакомым. Я не был уверен, но мне почудилось, что похожее мне когда-то дарила мать. Вот только я не помнил, куда оно подевалось. Я надел кольцо на палец, оно налезло легко, словно всегда сидело на нём. Потом я поднял глаза на Брюнхильд и обомлел. Дева уже скинула рубашку и предстала передо мною во всей красе. Я понял, что ещё миг — и не сдержу клятвы, данной Гуннару. И тогда я сделал самое разумное, что можно было предпринять в подобной ситуации. Я прошептал заклинание сна, какому научил меня Регин. Когда я развёл руки, дева уже спала. Оголённая грудь её мерно вздымалось, дыхание было ровным, словно у ребёнка.

Теперь настал черед объявиться настоящему Гуннару. Но я не мог оторвать взор от прекрасного лица и тела валькирии. О, сколь уродливым мне казалось в эту минуту ещё недавно желанное тело Гудрун! Я поправил огненные волосы девы, раскинувшиеся по белоснежному покрывалу и… Я не удержался. Это было маленьким отступлением от клятвы, но я поцеловал валькирию прямо в уста. Мне показалось, что в этот миг веки её чуть дрогнули.

И едва я оторвался от сладких губ, как всё вспомнил. Я вспомнил прекрасную деву, найденную мной на холме, где сошлись дружины Хёльги и Свейна. Я вспомнил первую неласковую встречу и как сумел колдовством пробудить любовь в сердце валькирии. В моей памяти всплыли клятвы, данные при расставании и тот обмен кольцами, когда я вручил Брюнхильд кольцо, подаренное мне матерью, какое теперь вернулось на мой палец. Потом я отправился на Юг и очутился в селении Сёфрегосс, где конунг Гьюки, мечтавший о влиятельном муже для своей дочери Гудрун, ласково принял меня, а на пиру — теперь я не сомневался в этом! — коварная Кримхильд, супруга Гьюки, подсыпала мне в пиво зелье забвения, что делают из трав в полнолуние. И я забыл всё, о чём сейчас вспомнил!

Что я наделал! Я вспомнил свою великую любовь к деве Брюнхильд, какую не смогло убить даже колдовство. Ведь я любил её, а не Гудрун, всё это время. Её — золотоволосую и зеленоглазую! Но меня заставили жениться на другой. Заставили подлой хитростью, а раз так, я имел право взять назад обещание, данное мною дочери Гьюки. Я имел полное право отказаться от навязанной мне супруги и взять в жены прекрасную Брюнхильд. Я… Я ничего не мог, ибо всё уже было сделано. Я дал множество клятв, какие невозможно было преступить. Я мог отказаться от клятвы, данной Гьюки и его коварной супруге, какие обманули меня. Но Гудрун, глупая курносая Гудрун была совершенно безвинна передо мною. Она сама стала жертвой обмана. А как преступить через клятвы, данные Гуннару и Хёльги, великодушным витязям, наверняка ничего не знавшим о подлом плане, задуманном их отцом и матерью.

Мне оставалось лишь возопить: что я наделал!

И вопль этот был подобен рыку одинокого льва в пустыне, понимающего, что кары без вины не бывает. Даже младенец, умерщвлённый в кроватке, виновен, ибо имел дерзость появиться в мире, жалующем лишь убогих и слабых. Младенец имел дерзость надеяться быть сильным, и потому был виновен. Даже прекрасная дева, погибшая от рук нечестивых разбойников — и та виновна. Зачем она дерзала грезить о любви, чувстве, наказуемом в понимании тех, кто почитают скопцов и стариц?! Даже отважный воин, сражённый в неравной сече, и тот был виновен, ибо осмелился пасть в бою, а не на колени. Мир, о котором я кричал рёвом льва, не был моим миром. Но именно он твердил, что я виновен.

Лев всегда виновен, — так говорят судьи с витыми рогами козлов. И им вторят обвинители с хвостами и повадками обезьян.

Он виновен оттого, что рычит.

Он виновен оттого, что космат.

Он виновен оттого, что живёт силой.

И неведомо глупым присяжным, что лев виноват лишь в том, что любит кровавое мясо, какое поставляют ему винторогие козлы и рядящиеся в прокурорские мантии обезьяны — твари, рвущиеся к сладкому куску, именуемому властью толпы над толпою.

Я рычал как лев, я плакал младенцем, оставленным в пустыне. Я рыдал, чувствуя свою вину. Я обманул Брюнхильд, возжелав провести саму любовь, и за то был обманут теми, кто жаждал власти. Я получил то, что заслужил.

Льву надлежало удалиться в пустыню. Наступало время шакалов. Одарив последним взглядом прекрасное тело Брюнхильд, я покинул опочивальню и отправился за Гуннаром.

Фенрир 4.5. Вой о любви и ненависти: поэтично

Будет он грызть

трупы людей,

кровью зальёт

жилище богов;

солнце померкнет

в летнюю пору,

бури взъярятся —

довольно ли вам этого?

Прорицание вёльвы, 41

Слово вёльвы

Внимайте мне все

священные роды,

великие с малыми

Хеймдалля дети!

В предыдущей главе о нашем четвёртом герое мы узнали о том, как гигантский волк Фенрир быль навещён светлым асом Ньёрдом, решившим бежать от своей жены Скади. Пожелав Ньёрду доброго пути, Фенрир стал размышлять о бегстве. Он думал о бегстве от смерти и жизни, и бегстве от любимых и ближних, о бегстве от себя. Он много думал, но ничего не решил. Но в душе Волка родилось подозрение, что близится бегство миров.

Сим кончается слово вёльвы.

Здравствуйте, дорогие мои. Соскучились? Я — да. Чертовски соскучился по кусочку сладкого мяса. Рха-рха! Это — не кашель, а смех. Шутка, как вы понимаете. Шутка! Милая, хотя и странная шуточка. Когда целый день сидишь на цепи, в голову приходят именно странные шуточки. Хочется пописать на чью-нибудь ногу или оттяпать чью-нибудь голову. Неопределённое чьё-нибудь — ни агрессии, ни злобы, ни мстительности. Я чужд столь суетных чувств. Я склонен к размышлению и созерцанию. Ну а куснуть или пописать хочется лишь потому, что здесь чертовски скучно. Заметили, я повторился, вновь произнеся словечко «чертовски». Но посиди-ка целый день на цепи, начнёшь не то что повторяться, но и заговариваться.

А по небу вновь плывут облака, не спеша плывут…

Нет, что-то не то. Рва-у! А хотите, расскажу вам о том, что приключилось на днях в нашем суетном мире? Локи убил Бальдра! Как, вы уже знаете? Жаль… Да, взял прут и убил. Не верю я этому, хоть и все говорят. Злоумный сотворил в своей жизни немало дурного, но в поступках своих он никогда не руководствовался злобой. Даже имей повод ненавидеть Бальдра, он никогда не стал бы убивать Солнечного Мальчика. К тому же он неплохо относился к светлому богу, недаром одарил его самым безобидным из прозвищ, что раздавал членам Семьи. Нет, не верю. Злоумный не таков. К тому же, если мыслить логично — великая вещь — логика! — смерть Бальдра невыгодна Локи. Бальдр создавал ту самую стабильность, какая устраивала Злоумного. Ведь Локи всегда придерживался принципа, чтобы вносить в миры лишь малый раздор. Он раскручивал волчок, приводя его в движение, но никогда не крутил с опасною быстротой. Локи играл этим волчком лишь для того, чтоб иметь право кричать: «А он все-таки вертится!». Я соскучился, если быть откровенным, по тебе, Локи.

Да, что-то сегодня никто не спешит навестить старого Волка. Где вы, посланцы свободного мира! Где вы хранители тайн и секретов! Хочу тайн, ещё хочу бутылочку доброго винца, какого-нибудь Casillero del Diablo. Нескромное, скажете, желание? А с чего вы решили, что Волк должен быть скромным? Мы, волки, страсть какие наглые! Нам только дай волю. Эх, дайте мне волю! Дайте кусок чистого воздуха и кровавого мяса! Дайте вволю напиться из родника! А-ву-у-у!!! Кха-кха! Вой вопиющего в пустыне. Никто не слышит, потому что некому слышать. Да никто и не хочет.

Саднит лапа, разбитая в приступе гнева о скалу. Ох, как саднит! Что-то я слишком разволновался. Негоже мудрецу быть чрезмерно эмоциональным. Птичка! Птичка! Какие-то крылатые твари, подозреваю голуби, устроили на выступе над моей головою гнездо и теперь на меня гадят. Сбылось предсказание братцев. Р-ва-у! Чем дальше, тем хуже. И деревья какие-то маленькие, и море слишком уж грязное, да и трава, что под лапами, кажется какой-то облезлой. Жизнь скучна! Какой идиот назвал её прекрасною!

А вот, наконец, и тот, с кем можно всласть поболтать о жизни. Пред моим взором появляется Ключник. Кто не помнит, подскажу, что Ключником Злоумный прозвал славного Хеймдалля. И как это только он бросил свой пост?! Неладно что-то в датском королевстве! Идёт, идёт… Плечистый и уверенный в себе, и на боку болтается огонь Одина[8K108], столь здоровущий, что махать им под силу разве что Ключнику. А лицо его хмуро… Странно, Хеймдалль, это воплощение всех добродетелей, редко бывает печален.

— Привет, Волк!

Ключник устраивается на гостевом камне. Теперь я совершенно убеждён, что он чем-то расстроен.

— Рад видеть тебя, Хеймдалль. Как дела?

— Нормально.

Вижу я, как нормально!

— Что беспокоит тебя?

— С чего ты взял, что меня что-то должно беспокоить?

К месту оскалить клыки, изобразив усмешку.

— Я скован, но не слеп. Ведь что-то случилось?

Хеймдалль кивает.

— Да. Локи вновь предал меня.

Были бы у меня руки, я бы ими всплеснул: вновь все винят Локи! Но лапы не созданы для подобного жеста, и потому я скалюсь.

— Как же Локи тебя предал?

Хеймдалль без особого успеха пытается изобразить удивление.

— Разве ты не слышал о том, что он вложил прут в руку Хёда?

— По-моему, этого никто не сумел доказать.

— Ошибаешься, Совет признал Локи виновным.

— Я не считаю, что подобное признание может служить доказательством вины. С таким же успехом Совет мог признать виновным кого угодно.

Ключник исподлобья смотрит на меня.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Лишь то, что Совет готов признать виновным любого, на кого укажет Одноглазый. В этот раз он указал на Локи. В другой — укажет на Тора и Фрейра.

— Хочешь сказать, что Херран решил таким способом избавиться от Злоумного?

Я достаточно осторожен в подобных предположениях, потому ответ мой скользок.

— Не утверждаю, но и не исключаю.

— Сама мысль об этом кощунственна! — Лицо Хеймдалля побагровело от гнева. — Как можно подозревать отца в том, что он подстроил убийство любимого сына?!

— Но разве он не убил любимого отца?! Порой между любящими людьми случаются и не такие коллизии.

Хеймдалль задумался, после чего решительно отрезал:

— Нет! Всё это полная чепуха! Херран не мог пожертвовать собственным сыном ради того, чтоб устранить Локи!

О, как я люблю все эти изощрённые интриги, хоть в силу известных причин и лишён возможности участвовать в них лично. Но даже сидя на привязи, можно внести свою лепту в игру, и лепту немалую!

— А почему б не исходить из обратного и не предположить, что Одноглазый преследовал цель устранить именно собственного сына, а Локи подставил, как наиболее подходящего претендента на роль убийцы?

— Это столь нелепо, что я даже не хочу говорить на подобную тему! — возмущённо фыркнул Хеймдалль. — Ты защищаешь Локи, зная, сколь много бед этот негодяй принёс Семье!

Похоже, мне предстояло повторить Хеймдаллю всё то, о чём я только что говорил тебе, мой собеседник.

— Отнюдь не защищаю! Локи далёк от идеала, да он никогда и не претендовал быть им. Злоумный — любитель интриг и каверз, но в проделках своих он никогда не заходил столь далеко, чтоб причинить большую беду. Уверен, Локи ни за что не опустится до такой мерзости, как убийство члена Семьи.

Хеймдалль с размаху врезал кулаком по служащему ему опорой камню.

— Ошибаешься! Ты знаешь далеко не всё! Локи не удовлетворился смертью Бальдра, он решил поиздеваться над безутешными матерью и отцом! Он привёл тень Бальдра из Хель, а потом убил его вновь!

Признаться, подобное заявление слегка смутило меня. Я щёлкнул клыками и не придумал ничего лучшего, как пробормотать:

— Вот как…

— Да именно так! — горячо подтвердил Ключник. — Этот мерзавец дважды убил Бальдра. А сколько злодеяний он учинил прежде! Разве не он украл Идунн и Мьёлльнир?! Разве не этот злодей пытался убить славного Тора?! Разве не его рука швырнула копьё в ванов?

— Так уже считается, что это был Локи? — Я не сумел сдержать изумления.

— Да. Херран рассказал всем правду о той войне. Это Локи напал на ванов! А ожерелье Брисингамен?! Он стащил его у Фрейи, и мне пришлось сражаться с ним в водах Холодного моря. А его последняя проделка, когда он подверг издевательствам Тора и Тюра! А сколько раз он лгал мне! Да лишь за последнее время я был трижды обманут мерзавцем! А как подло он лицемерил, когда спешил в Среднеземье, чтобы творить там чёрные дела!

Хеймдалль выдохся и умолк. Лицо его было скорбно. Я счёл за лучшее тоже помолчать. После долгой паузы гость поднял на меня полные слёз глаза и прошептал:

— Ах, если бы ты знал, Волк, как я ненавижу его! Как бы я хотел пронзить мечом этого негодяя!

Могучая длань Хеймдалля судорожно вцепилась в посеребрённый эфес

— Неправда, ты любишь его, — возразил я. Ответом мне стало неподдельное возмущение стража Солнечного моста.

— Как ты можешь говорить подобное, Волк?! Или ты ищешь ссоры со мной?!

— Ни в коем случае! — запротестовал я. — Я слишком хорошо отношусь к тебе, чтобы искать ссоры! Но я повторю: ты любишь его, ибо в ненависти нередко таится любовь!

Хеймдалль издал рык, долженствующий означать смех.

— Сейчас ты ещё скажешь, что от любви до ненависти один шаг!

— И скажу, — не стал спорить я, — потому что так и есть.

— Все эти прописные истины есть фальшь! — безапелляционно отрезал Хеймдалль.

Я хотел усмехнуться, но передумал. Вместо этого я спросил:

— У тебя есть время?

— Да, немного. А что?

— Тогда я хочу рассказать тебя историю о великой любви и столь же великой ненависти. Я хочу рассказать тебе историю, приключившуюся давным-давно и в мире, недоступном из наших миров.

На губах Ключника заиграла недоверчивая улыбка.

— Но откуда в таком случае её знаешь ты?

— Я много слушаю. Я умею слушать, в то время как большинство умеют лишь говорить. Если я скажу, что эту историю рассказал мне разгоняющий ветры Хресвельг, ты мне поверишь?

— Нет, — ответил Хеймдалль, подумав.

— В таком случае, я услышал её от коня Скинфакси. Он порой забегает ко мне поболтать о всяких там пустяках. — Лицо Хеймдалля выражало недоверие, но на этот раз он ничего не сказал. — Однажды конь поведал мне историю великой любви человека… Не помню, как его звали. Но назовём его Пигмалион. Хотя, быть может, его звали иначе — Орфей или Ясон, но пусть будет Пигмалион. Да-да, Пигмалион! Славное, хотя и немного странное имя, такое ломкое, но сладкое для языка. Этот самый Пигмалион был царём своей страны и славился тем, что отвергал любовь женщин, ну напрочь отказывался от их ласк. Нет, он не был болен и уж тем более не был извращенцем, каких было немало среди людей его мира. Пигмалион был очень одиноким человеком, жаждущим любви. Любовь и одиночество нередко шествуют рука об руку. Человек одинок, когда ищет любви, и ещё более одинок, когда теряет её. Но, странное дело, порой бываешь одинок, даже любя. Странное дело…

Так вот, Пигмалион был одинок. И в своём одиночестве царь страстно мечтал о любви. И все женщины его страны мечтали одарить царя вечной любовью. Но Пигмалион отвергал их, ибо то была продажная любовь, а сами женщины были продажны. Они торговали телом и душой с такой страстью, что могло показаться, будто они появились на свет уже продажными. А Пигмалион мечтал о чистой и светлой любви. Он грезил о любви возвышенной, осенённой высшим чувством. Пигмалион относился к числу людей, каких именуют романтиками. Тебе, Ключник, неведомо это чувство — романтика.

Совершенно неожиданно Хеймдалль обиделся.

— Это почему? Ты полагаешь, что я не нахожу красоты в сиянии утра или что мой взор не радует плеск паруса в синеве Холодного моря? Да если хочешь знать… — Хеймдалль не нашёлся что сказать и просто махнул рукой. — Если бы было время! Если б не нужно было охранять границу от негодяев, вроде Лофта!

В речи Ключника было слишком много «если», но я не стал обращать на это внимание, — я предпочёл извиниться.

— Прости меня. Я был не прав. Любой из нас имеет в душе тонкие струны. Но давай вернёмся к нашему герою. Так вот, Пигмалион был неисправимым романтиком, каких уже мало. Он жаждал любви, всеобъемлющей любви, но не мог найти её, так как все женщины казались ему исчадием Хель. Царь искал забвения от жажды любви в развлечениях, но не находил. Он искал забвения в сладком вине, но и хмельное питие не давало его душе отдохновения. Тогда он увлёкся резьбою по камню…

Хеймдалль презрительно фыркнул.

— Занятие грязных цвергов!

— Ты прав. В том мире, о каком я веду речь, это занятие также считалось презренным. Люди осуждали новое увлечение царя, но он не обращал на них внимания. Ведь он взялся за резец не просто ради развлечения. Он задумал создать женщину, ту, о какой мечтал. Плотью его любви должен был стать хладный камень. Дрожащей, неумелой рукой Пигмалион провёл резцом первую линию. И о чудо, неловкие пальцы создали чудное творение, равного какому ещё не знал мир. Вышедшая из-под острого резца девушка была столь прекрасна, что завораживала взор. Она была столь совершенна, что походила более на живого человека, нежели на высеченное металлом изваяние. И ещё, что было очень важно для Пигмалиона, его возлюбленная была чиста, она была именно такой, какую вожделел царь. Её не коснулось тление порока, её не коснулась даже порочная мысль. Пигмалион боготворил её, свою мечту заочно, когда же она предстала перед ним наяву, он влюбился в неё до беспамятства.

Совершенная, словно богиня, сверкающая белизной непорочного камня, красавица вызывала у Пигмалиона безумную страсть, какую он безуспешно искал. Царь ласкал своё творение в безумной надежде, что оно ответит на эти ласки. Но статуя оставалась холодной, ведь порой даже великой любви недостаточно, чтоб оживить камень. И тогда Пигмалион взмолился к богам. Боги, вскричал он, дайте ей жизнь! Это единственное, о чём я прошу вас, великие боги. А если дать жизнь — не в ваших силах, то подарите мне смерть. И боги вняли мольбе Пигмалиона. Статуя вдруг ожила. Дева открыла глаза и одарила обезумевшего от радости мужа счастливой улыбкой.

— И жили они долго и счастливо, а умерли в один день! — насмешливо подхватил Хеймдалль.

Я снисходительно оскалил клыки.

— Не совсем так. Они действительно жили счастливо, но счастье было недолгим. Однажды прекрасная дева, наречённая нашим царём Эвридикой, гуляла по лугу и наступила на змею. Змея ужалила девушку в пяту, та умерла…

— Девушка или змея?

Мне пришлось вновь изобразить усмешку. Похоже, в Хеймдалле пробудилось чувство юмора, прежде ему не свойственное. Можно предположить, что это — результат общения с Локи.

— Конечно, девушка, — ответил я. — Орфей был безутешен.

— Как, твой царь изменил имя?

Я вильнул хвостом.

— А почему это тебя удивляет? Всё меняется — горы, льды и леса. Почему бы человеку не сменить надоевшее имя?

— Действительно, почему? — спросил Хеймдалль, не рассчитывая на ответ.

— Так вот, Орфей был безутешен. Он пытался спасти возлюбленную, но та скончалась у него на руках. И тогда Орфей решил отправиться в царство мёртвых и молить владыку этого царства, чтобы тот отпустил Эвридику к солнцу. Терзаемый страхами и сомнением, спустился Орфей в бездну подземного царства. По пути ему попадались уродливые чудовища, пытавшиеся напасть но незваного гостя, но Орфей обезоруживал их чудным пением, ведь он был мастером не только резать камень, но и слагать песни. И подземные твари, заворожённые песней Орфея, пропускали его дальше, не причиняя вреда. Так достиг он врат царства мёртвых, кои охранял чудовищный пёс.

— Гарм? — спросил Хеймдалль.

— Нет, его звали иначе, и облик его был ужасен. Шею пса обвивали ядовитые гады, а из хвоста торчал дракон. Пёс устремился к Орфею, желая сожрать его, но царь запел чудную песню. Он пел о зелёных лугах и волнуемых ветром дубравах, о нежном дыхании моря и шелесте спелых колосьев. Он пел о жизни и смерти, он пел о великой любви. И перестали шипеть змеи на шее чудовища, а дракон задумчиво закрыл голубые глаза. А сам пёс вдруг ощутил лёгкую грусть, сладко щемящую сердце. Он улыбнулся и посторонился, позволяя Орфею пройти сквозь врата. И тот отправился в чёрный дворец, где восседал владыка мёртвых со своею женой. Лицо владыки было черно' и ужасно, он бросил гневный взгляд на человека, дерзнувшего ступить туда, где обретались лишь бестелесные тени. Как посмел ты, Орфей, нарушить мой покой? — вскричал владыка мёртвых, и сердце царя дрогнуло от этого крика. Ему захотелось бежать. Но он слишком любил свою Эвридику, чтоб испугаться. Я прошу тебя, царь, вернуть мне супругу, твёрдо сказал Орфей. Или прими меня в своё царство. Не могу, ответил владыка мёртвых. Твой срок ещё не настал. Тогда отпусти Эвридику, попросил Орфей. Не могу, — ответил царь, — закон этого мира таков, что запрещает возвращать на землю ушедших. Это столь же невозможно, как если б под сводом дворца вдруг вспыхнуло солнце, а мой жезл расцвёл бы живыми цветами. И тогда Орфей не стал тратить силы на пустые мольбы, он запел. Голос его был напоен великим чувством, в коем любовь мешалась с тоской, а робкая надежда с отчаянием. Он пел, и на посохе владыки появились бутоны. Он пел, и сияние альвов[8K109] разгоралось под сводом дворца. И едва Орфей закончил свою песнь, как вспыхнуло солнце, а бутоны распустились пышными соцветьями роз. И владыка заплакал. Он заплакал впервые в свои жизни. Он плакал, стыдясь своих слёз и радуясь им, он плакал оттого, что был совершенно счастлив. Он плакал, как плачет тот, кто увидел рождение солнца. А потом он отёр ладонью слёзы и собственноручно вывел к Орфею его Эвридику, предупредив: иди к свету, она пойдёт вслед за тобой, но не вздумай обернуться! Иначе навсегда потеряешь её!

Мой рассказ был невежливо прерван Хеймдаллем.

— Знаю! Знаю! Я уже слышал эту историю. Её рассказывал Браги, вот только героев звали иначе. Твой Орфей обернулся и навсегда распрощался с женой.

Я протестующе помотал башкой.

— Нет, он выдержал испытание, хоть оно и было суровым. Он вывел Эвридику к солнцу, и они зажили счастливой жизнью. Но счастье редко бывает долгим. Как не бывает долгой и любовь. Прошло время, и великая любовь Ясона к Медее охладела.

— Уже Ясон! — хмыкнул Ключник.

— Да, Ясон и Медея, — подтвердил я. — Итак, любовь Ясона охладела. Это естественно, в сем нет никакой трагедии. И надумал Ясон взять другую жену. Долго таил он свой план от Медеи, но, в конце концов, тайное всегда становится явным. Медея прознала о том, что возлюбленный хочет оставить её. И любовь её обратилась в ненависть. В великую ненависть! Ведь страстно ненавидеть может лишь тот, кто страстно любит. Или любил. Медея буквально хрипела от ненависти, чувства, посетившего её по настоящему впервые. Это ненависть, движимая великой ревностью. Ибо любовь может породить лишь именно такую — помешанную на ревности ненависть. И ненависть эта сравнима своей силой с любовью. Любовь слабая, призрачная, надуманная породит лишь призрак ненависти, любовь искренняя и страстная зажжёт ужасное чувство, способное сокрушить любые препоны, установленные сознанием над звериною сутью. Эта ненависть подобна гигантскому пожару, сметающему всё на своём пути.

О, это чувство не смирить ничем. Словно загнанная в клетку львица металась Медея по тесной комнате, ожидая прихода супруга. Но тот не шёл, ибо боялся женщины, которую прежде любил. Да и сейчас ещё продолжал любить. Ясон боялся взглянуть в глаза жене, какую решил оставить. Приходит другой, какому поручено изгнать Медею из дворца. Он говорит жестокие слова, доводящие женщину до исступления. Он требует, чтобы Медея оставила город, в противном случае её изгонят силой. Он грозит, кричит, топает ногами. Он доводит Медею до слёз, какими она скрывает пылающую в сердце ненависть. Медея изъявляет покорность, она готова покинуть мужа. Она готова даже оставить ему детей. Она готова исполнить всё, что от её требуют. Она готова… Она ненавидит, и чувство это столь грандиозно, что его не выразить даже пером поэта.

Но ненависть спрятана глубоко, она сокрыта под маской показного смирения. И Медее удаётся провести посланца. Тот уходит, а дева начинает готовить ужасную месть. Она отправляется к вратам царства мёртвых и рвёт там колдовскую траву, напитанную жгучим ядом. Она ловит змей, сцеживая отраву с их изогнутых клыков. Она призывает на помощь волхвинь и уродливых ведьм, какие должны сварить зелье. Из рук Медеи выходит отрава, напоенная, ревностью, ненавистью и злобой, яд её великой мести. И оскорблённая дева приступает к исполнению ужасного замысла. Она желает не просто отмстить мужу, но уничтожить всё, что составляет его новую любовь. Ибо ненависть должна умертвить любовь. Она посылает подарок своей коварной сопернице — одежды, пропитанные ядом. Одновременно она точит нож, готовя свершить второй, ещё более ужасный акт мести, напоить свою ненависть. Уже слышны шаги, то бегут люди, спешащие отомстить за убийство. И Медея заносит нож над разметавшимися во сне детьми. Два чудных мальчика — венец любви к Ясону. Они должны стать кровавой платой за ту ненависть, что по воле Ясона сменила любовь. Какой-то миг Медея колеблется, но решимость и жажда возмездия, подкреплённые ненавистью и злобой, берут верх.

Взмах ножа — и старший сын, окровавленный, падает на пол. Второй испуганно кричит, не понимая, что случилось с матерью, обычно ласковой и доброй. Медея хватает его на руки и садится в колесницу, запряжённую драконами. Медея видит со всех ног бегущего Ясона и, торжествуя, кричит ему о мёртвом сыне, указывая окровавленным ножом на второго. Ясон сражён самой мыслью о гибели детей. После смерти невесты дети — единственное, что у него осталось. У Ясона есть лишь прошлое, будущее его под вопросом. Она будет, но лишь в том случае, если будут его дети. Ясон может жить лишь в своих потомках. Он умоляет Медею пощадить хотя бы второго сына, он готов пасть пред ней на колени, пойти на любые жертвы, принять любую кару — променять смерть сына на собственную!

Но нет! Смерть — как милость? Она недопустима. Острый блеск ножа, сражён и второй сын. Всё кончено, Медея исчезает в неведомой дали. Свершилась месть, нашла свой выход ревность…

Увлечённый повествованием, я лишь сейчас очнулся и поднял голову. Ключника не было. Он не дослушал мой рассказ и ушёл. Он ушёл, терзаемый любовью, какую считал ненавистью. Он ушёл, оставив меня наедине с небом, скалами и воем ветра. Он ушёл, оставив меня наедине с героями, каких я выдумал.

Да, наверно, стоило б рассказать, какая судьба ждала Ясона, героя, сотворившего свою любовь, а потом убившего его ненавистью. Он умер, покинутый и презираемый всеми. И могилой его стал камень, какой он призвал к жизни. Да, наверно, стоило б рассказать, какая судьба ожидала Медею, деву, рождённую резцом и вернувшуюся из царства мёртвых. Она бежала прочь, и её ждало покаяние. Я бы мог пропеть вой покаянию, но предоставлю честь другому. Пусть вой о покаянии пропоёт Гуннар, уже променявший любовь на ненависть. Пусть этот вой исторгнет могучий Хеймдалль, любящий и ненавидящий. Пусть…

Я ж расскажу об одиночестве. Но это случится не сейчас. Это случится завтра, в день, когда уйдёт осень.