Локи 1.4. Прут омелы

Видала, как Бальдр,

бог окровавленный,

Одина сын,

смерть свою принял:

стройный над полем

стоял, возвышаясь,

тонкий, прекрасный

омелы побег.

Стал тот побег,

тонкий и стройный,

оружьем губительным.

Хёд его бросил.

Прорицание вёльвы, 31-32

Слово вёльвы

Внимайте мне все

священные роды,

великие с малыми

Хеймдалля дети!

В предыдущей главе о нашем первом герое мы узнали о том, как Локи добрался до водопада, где встретил своего брата Хёнира, с каким заключил союз против Одина. С закатом солнца Локи, обратившись в щуку, поймал карлика Андвари и отнял у него сокровище, в том числе и кольцо, принадлежавшее прежде Имиру. Хитрец Локи провёл брата, утаив кольцо, но обман случайно открылся, и Хёнир возмутился поведением Локи. Призвав на помощь Тора и Тюра, Хёнир схватил Злоумного и потребовал отдать кольцо. Под давлением силы Локи исполнил требование Хёнира, но при этом ударом камня убил сына великана Хрейдмара, скрывавшегося в шкуре крысы. В качестве виры за это убийство Дети Солнца отдали свои перстни, в том числе и заветное кольцо.

Сим кончается слово вёльвы.

Я предавался безделью. Многие, считающие безделье отдыхом, им наслаждаются. Для меня же лучшим отдыхом была интрига, потому вынужденное безделье томило меня. Вот уже с неделю прошло с тех пор, как я вернулся из Среднеземья, где столь удачно обстряпал дельце с кольцом Имира. Я надул Хрофта, не позволив ему завладеть древней силой. Я сделал так, чтоб эта сила досталась великанам. По мне пусть лучше великаны угрожают Семье, нежели Одноглазый сделается полновластным владыкой Асгарда.

Всё вышло как нельзя лучше. Я сплёл узор интриги столь тонко, что Хрофт так и не смог этот раз обвинить меня в измене интересам Семьи. Пожалуй, из моих последних проделок эта была наилучшей. Пару дней я торжествовал. Моему ликованию не помешало даже известие о будто бы предстоящей войне с Огненной страной. Я не придал особого значения объявлению Хрофта. Он нередко выдумывал несуществующую напасть, дабы упрочить своё положение. Пусть этим выдумкам верят Тор или Хеймдалль, ребята простодушные и недалёкие.

Кстати, о Торе… Этот чудак, уязвлённый своим пораженьем и нагоняем, полученным от Хрофта, имел неосторожность грозить мне расправой. Мне! Мне — Локи Злоумному! Как сами понимаете, подобную дерзость я не спустил. Едва закончив интригу с кольцом, я тут же сплёл тенета новой. Через простодушного Хеймдалля я подкинул Дубиноголовому известие, будто бы его вызывает на честный поединок некий великан. Скрюмир… Ничего себе имечко?! Я назвался Скрюмиром и назначил день для дуэли. Наш отважный вояка естественно не замедлил принять вызов. Он ринулся навстречу мнимой грозе, словно муха, спешащая к блюдечку с перестоявшим мёдом. Для верности наш герой взял с собой однорукого кореша.

И вот в назначенный срок Близнецы отправились на север, к речушке с бравым названием Эёкин[8K72], объявленной местом для боя. Не стану скрывать, что я прибыл сюда загодя и успел приготовиться к встрече. В ожидании дерзкого великана наши красавцы сели перекусить. А так как к делу сему они всегда подходят основательно, обед был долгим. В конце концов, Близнецы разомлели и до того расхрабрились, что утратили даже те жалкие крохи рассудка, коими наградила каждого мать-природа. Они выхлебали всё своё пиво и конечно же захотели ещё. Тут-то и подвернулась славная старушка, что одарила героев огромнейшим жбаном свежего пива, забыв, правда, упомянуть про травку, примешанную к хмельному зелью для крепости и остроты восприятия.

Боюсь, я уже успел поднадоесть с рассказами о том, как дурачил Близнецов, подсыпая и подливая им всякую гадость. На этот раз я использовал славную травку, посылающую сладкие грёзы. Наши герои даже не уснули, а просто-напросто лишились остатка своих недалёких мозгов. И когда пред ними вдруг объявился обещанный великан, Близнецы приняли происходящее за чистую монету. А великан был хорош! Я постарался на совесть, лепя его из полуночных облаков. Этакий здоровенный малый ростом под сто футов и плечами со среднюю гору. Таким его узрели Тор и Тюр. На деле, скажу по секрету, слепленный мною боец не превышал размерами локтя и двигался с помощью ниток, коими манипулировали мои ловкие пальчики.

При виде этого детины Тор порядком перетрухнул. Он более не изъявлял желания драться и покорно согласился быть гостем означенного великана. И наши недоумки поплелись в город ётунов, также рождённый моим воображением. Я соорудил этот город на берегу реки из песка, но, казалось, он сделан из камня. По городу бродили толпы великанов, ещё более громадных, чем первый. Тут Близнецы совсем пали духом. Надо было видеть, как занятно кланялись они несуществующим обитателям песочного града! Я буквально умирал со смеху. Не меньше потешался и Браги, которого я взял как свидетеля, дабы тот запечатлел в рифмах мой очередной триумф над Близнецами. Я потешался до вечера. Близнецы, словно сонные бараны, бродили по берегу реки, сокрушая песчаные строения, и кланялись, кланялись, кланялись… Я угостил их обедом из завонявшей рыбы, внушив, что это изысканное лакомство. Они уплетали предложенные великанами яства, то бишь тухлятину, с такой жадностью, что Певуна чуть не вывернуло наизнанку от брезгливости, меня же — от смеха. Ночевать Близнецы улеглись в канаве, показавшейся им роскошными хоромами. Перед тем, как уснуть, они долго шептались о том, как поутру перережут всех великанов и бросят их головы под ноги Хрофту. Я благоразумно не стал дожидаться их пробуждения. Посмеявшись ещё немного, я взял с Браги слово, что он будет нем, как рыба, после чего мы отправились домой, оставив наших героев наедине с предутренними мечтами. Поутру в Семье только и говорили о проделке, какую я учинил с Близнецами; как я и предполагал, беря с Браги клятву молчать, Бочонок на совесть постарался, рассказывая каждому по секрету, как Локи Злоумный провёл глупых Тора и Тюра, в результате чего моя проделка стала известна всем. Когда Близнецы вернулись, их осыпали насмешками, словно помоями. Даже Хрофт, и тот не удержался от язвительного словца в адрес верных клевретов.

Да, славное удалося дельце! Проделка эта поддержала мой авторитет, хотя теперь и надлежало ожидать, что Близнецы возненавидят меня с утроенной силой. Однако нелепо страшиться подобной ненависти. Страшиться следует лишь ненависти врагов, врагом же можно считать лишь того, кого уважаешь как равного. Тор и Тюр слишком недалёки, чтобы считаться врагами. Они тянули разве что на вражонков, ну а вражонки не вызывают у меня опасений: их всегда можно обвести вокруг пальца.

Пару дней я наслаждался своей новой победой, а потом ко мне возвратилася скука. Я просто не знал чем заняться. Хрофт проявлял по отношению ко мне неестественное дружелюбие. Более того, Семья, озабоченная перспективой близкой войны, отринула былые распри и заразилась подозрительным единодушием. Тюр помирился с Уллем, Фрейр подал руку своему сопернику Тору, и даже Фригг и Фрейя, одна другую на дух не переносившие, снизошли до взаимного лобызания на одном из пиров. Миролюбие, достойное кладбища! Всё это навевало невыносимую скуку. Мной овладела апатия. Следовало внести в Семью здоровую струю раздоров, благо сделать это было совсем несложно, но мне лень было поднять руку иль хотя бы шевельнуть языком. Я плотно обосновался на ложе и не нашёл ничего лучшего, как представляться больным. Впрочем, от всей этой скуки я и впрямь ощущал себя не вполне здоровым. Людям энергичным, вроде меня, безделье претит. Начинаешь хандрить. Состояние, определяемое модным словечком сплин. Объяснить его суть невозможно, скажу лишь, что, пребывая в подобном состоянии, испытываешь одно единственное желание — хочется поймать птицу и ощипать её, причём ощипать заживо! В расчёте на то, что птичьи вопли пробудят хоть какой-то интерес к жизни. Мягко, кошачьими коготками, пёрышко за пёрышком.

Я лежал и смотрел на потолок, откуда взирала на меня паутина с чёрной крапинкой паучка посредине. Занятная чёрная крапинка, затаившаяся в ожидании добычи. Крапинка, напоминающая о терпении. Терпение и ещё раз терпение! Нужно потерпеть, и тогда старухи норны непременно пошлют удачу. Они подарят мне такую интригу, какую невозможно и выдумать. Смешно, все мы верим в норн, но каждый знает, что их не существует в действительности. Это что-то вроде традиции, хорошего тона — верить в существование норн. Так решил Хрофт. Это он заявил, что в корнях священного древа живут старухи, определяющие течение судеб миров. Я советуюсь с ними! — со значением прибавил Хрофт, самим тоном своим давая понять, что и старушки прислушиваются к его словам. Может, кто-то и поверил в этот бред, но только не я. Нет в этих корнях никаких норн. Большая Голова есть, но я не сумел пробудить его ото сна. Есть громко шипящий червяк и шустрая белка. А вот норн нет. И быть не может. Наивно предполагать, что судьбу определяют три сумасбродные бабки. Скорей, я поверю в то, что над нею владычествует чёрная Леди, красавица, ни разу не открывшая своего лица. Чёрная Леди похожа на вершительницу суде'б. Я сужу об этом по её смеху, что сотрясает горы. Так может смеяться лишь сама Судьба, великая устроительница мира. Только она вправе смеяться, когда всем прочим назначено плакать. Только она, подобно пауку, вправе бесконечно ждать своей добычи.

Неслышно вошла рабыня. Не думайте, что в Асгарде нет рабов. Их мало, но они есть. Боги не могут без слуг, а эйнхерии и валькирии не годятся на их роль. Потому мы используем людей, каких похищают в Среднеземье Тор, Улль и Ньёрд. Сильных мужчин и красивых женщин. Я покосился на вошедшую, та склонилась в поклоне. Тонкий медный ошейник изящной полоской темнел на молочно-белой коже.

— Что тебе?

— Пришёл достойный Хеймдалль…

Вот так новость! Наш затворник оставил свой пост?! К чему бы это?!

Я поднялся, накинул куртку.

— Зови.

Служанка исчезла. Вместо неё в дверях возник Хеймдалль — во весь проем. Облачен в строгий парадный костюм, как нельзя подходящий суровой физиономии.

— Здравствуй, Локи! — провозгласил страж Бильреста.

— Здравствуй, Хеймдалль! — в тон, торжественно ответил я. — Как твои дела?

— Неплохо. Благодарю.

Хеймдалль выталкивал звуки отрывисто, что свидетельствовало о дурном настроении. Подозреваю, причиной оного мог быть я. Привычным движением нацепил на лицо маску приветливого выражения.

— Выпьешь пива?

— Нет! — отрез Хеймдалль.

— Что так? — Осведомился самым невинным тоном, какой только сумел вообразить. Тут, как и следовало ожидать, Хеймдалля прорвало.

— Локи, ты ещё осмеливаешься любезничать со мной?!

Поднятием век я изобразил крайнюю степень невинности.

— А в чём, собственно говоря, дело?

— Ты обманул меня!

Ну, так я и думал. Хеймдалль пришёл поскандалить насчёт той уловки, к какой я прибёг, дабы попасть в Среднеземье. Возражать разъярённому стражу было неблагоразумно, и я поспешил посыпать голову пеплом.

— Да. Прости меня, брат!

— Но ведь ты клялся!

— Да. — Здесь бы стоило доверительно тронуть Хеймдалля за локоть, но я не решился, ибо тот пребывал в чрезмерном возбуждении. — Дело в том, брат, что мне очень нужно было попасть в Мидгард.

— И потому ты обманул меня?! — грозно взревел Хеймдалль.

— Только потому. — Я решил повернуть нить спора в другое русло. — Разве я стал бы обманывать брата, не имея на то веской причины?!

Но моё раскаяние оставило Хеймдалля равнодушным.

— Это не оправдывает тебя.

— Я знаю…

Я издал вздох, способный растопить даже ледяное сердце. Но сердце Хеймдалля было из чугуна, вздохи мало его трогали. Он засопел и отвёл взор.

— Локи Злоумный, — начал Хеймдалль почти торжественно, — отныне ты никогда не сможешь рассчитывать на моё доверие!

В этих словах было столько пафоса, что захотелось расхохотаться. В сердце пришло приятное чувство назревающего скандала. Что ни говори, моей мерзкой натуре милы размолвки с родственниками, даже с Хеймдаллем, какого я уважал, пожалуй, больше других. Что поделать, уж больно отвратительный у меня характер!

— Брат! — взвыл я, памятуя о том тоне, какого следует придерживаться в разговоре с Хеймдаллем. — Прости меня!

Ключник одарил меня подозрительным взглядом, после чего отрезал:

— Нет! Этому нет прощения!

Я почесал нос, изображая задумчивость.

— Ну, как знаешь.

Должно быть, Хеймдалль ждал большего раскаяния. Лицо его приняло озадаченное выражение. Подумав, он осторожно спросил:

— Что значит, как знаешь?

— А почему я должен просить? — вопросом на вопрос ответил я. — Ведь ты всё равно не простишь меня.

Хеймдалль вновь призадумался. Всё же он был неисправимо туп, составляя в сем свойстве достойную компанию Тору и Тюру.

— Да, не прощу! — воскликнул Хеймдалль после долгих размышлений. — Мы будем биться с тобой, как однажды бились за прекрасное ожерелье Фрейи! Помнишь?

Ещё бы я не помнил! Однажды я, желая позлить глупышку Фрейю, стащил у неё чудесное ожерелье Брисингамен. Та незамедлительно пожаловалась Хеймдаллю, и наш рыцарь бросился на защиту справедливости. Зная, что Хеймдалль не переносит солёную воду, я обернулся тюленем, рассчитывая укрыться в морской пучине, однако Хеймдалль не уступил. Он последовал моему примеру. Мы славно сцепились у Утеса Змей, пугая вепрей прибоя[8K73]. В конце концов, Хеймдаллю удалось вырвать у меня ожерелье и торжественно вернуть его Фрейе. Я не затаил тогда на Хеймдалля ни зла, ни даже досады. Драгоценная безделушка была для меня не более чем развлечением. Как мне показалось, Хеймдалль также не придал значения этому эпизоду. Однако теперь вдруг выяснилось, что он не только помнил его, но и считал нашу забаву настоящей битвой. Занятно!

Я усмехнулся.

— Ладно, брат, давай биться.

Моя неожиданная покладистость сбила Хеймдалля с толку.

— Не сейчас.

Я изобразил огорчение.

— А почему не сейчас? У меня как раз есть желание поразмять мышцы.

— У тебя будет возможность исполнить это желание, потому что Херран созывает всех на состязание. Собственно говоря, я именно за этим к тебе и пришёл.

Ах вот оно что! Я задумался. Что ещё за состязание выдумал Хрофт? К чему оно? Что он задумал? Хрофт никогда и ничего не делал просто так. Он больше чем кто-либо другой, каждой своей затеей преследовал некую, одному ему известную цель. Вряд ли Хеймдалль мог знать о замысле Хрофта, но я всё же счёл нужным спросить.

— Что это ещё за состязание?

— Нам надлежит готовиться к войне, и потому мы должны быть сильными. Хрофт хочет знать силу каждого! — заученно ответил Ключник.

Слишком заученно — прибавил бы я.

— И что мы должны делать?

— Сражаться на мечах, метать копья, состязаться в стрельбе из лука и беге.

Не хватало ещё, чтоб я бегал! Я фыркнул, но ничего не сказал. Затея Хрофта представлялась оправданной — кто станет возражать против манёвров в преддверие войны! Манё-ёвр-ры… Я был готов поверить в её необходимость, если б не знал Одноглазого. Да плевать ему на все эти приготовления к войне! Битву решит не телесная сила — Хрофт, как никто другой, это знал. Быть может, он хочет использовать состязание против меня? Но каким образом? Подговорит Тора или того же Хеймдалля нанести мне смертельный удар? Нет, это слишком просто для Хрофта. Потом, я никогда не создавал так много неприятностей, чтобы серьёзно мешать Одноглазому. Возможно, он собирается опорочить меня перед Семьёй. Но как?

Я задумчиво почесал тыковку. Затянувшаяся пауза вызвала недовольство у Хеймдалля.

— Что ты молчишь?

— Думаю. Надо же хоть иногда думать… — Я широко улыбнулся. — Знаешь, брат, я что-то неважно себя чувствую. Хрофт не сказал тебе, обязательно ли моё присутствие на этих состязаниях?

— Обязательно. Херран велел передать, что на состязаниях непременно должны быть Бальдр, Тор, Фрейр и ты, как его возможные преемники. Он намерен испытать вашу отвагу и силу. Главою Семьи должен стать самый достойный!

Я вновь задумался. Здесь явно крылся какой-то подвох. Зачем Хрофт хочет свести вместе претендентов на престол? Уж не затем ли, чтобы разжечь конфликт между мною, тупицей Тором и Фрейром, какой не отличался особой сообразительностью, но всегда был себе на уме?! Скорей всего, цель его была именно такова. Больше я покуда не мог предложить ни единой версии. Досадно! Похоже, Хрофт опередил меня и первым затеял игру. И самое обидное, я не знал её правил! Поэтому надлежало быть осторожным, но ни в коем случае не боязливым. Нерешительность — признак слабости, свойство, менее всего прощаемое в Семье. Улыбнувшись Хеймдаллю, я геройски расправил плечи.

— Что ж, нужно, так нужно! Я готов. Куда прикажешь идти?

— Поле Вигрид. — Страж ворот посмотрел на меня, словно вопрошая: тебе о чем-нибудь говорит это название. Ещё бы не говорило! Если верить старухе вёльве, именно на Вигрид должна произойти решающая битва между Семьёй и врагами, имя которых ещё не названо. Неужели Хрофт намерен затеять эту битву? А кто в таком случае враги? Люди Огненной страны? Великаны? А, может быть, я?

Размышляя подобным образом, я перетянул талию боевым поясом из трёхслойной кожи, на какой подвесил верный Дортиаль.

— Идём.

Хеймдалль кивнул, и мы отправились к месту состязаний…

Поле Вигрид — обширная равнина, встав в центре которой, не разглядишь ни одного края, теряющихся за горизонтом. Оно совершенно ровно, если не считать двух холмов, расположенных друг против друга примерно в середине поля. Холмы эти подобны женским персям, одна — чуть меньше и уродливей, словно смята неловкой рукой, вторая — ровна и прекрасна. Здесь растёт редкий и низкий кустарник, равнин ж окрест покрыта исключительно травой — полынью, вереском и жёстким осотом.

Хрофт собрал Семью на одном из холмов — том, что радовал взор совершенством формы. Участвовать в состязании явились все, кроме Затворника. Болтушка Вёр шепнула мне, что мой братец не соизволил откликнуться на настойчивое приглашение Хрофта и что Одноглазый подумывает о том, чтоб исключить своенравного Хёнира из Семьи. Что ж, подобная мера представлялась мне вполне справедливой, тем более что все остальные явились на зов Хрофта. Кроме Детей Солнца на поле присутствовали и зрители. Чуть поодаль от холма расположились несколько группок зевак из эйнхериев и валькирий. Глядя на них, я невольно подумал, что негоже Детям Льда, пусть и героям, смотреть за тем, как будут состязаться их повелители. Но так, очевидно, решил Хрофт, а у него были свои резоны, покуда мне непонятные.

Мы с Хеймдаллем прибыли последними. Все прочие братья, сестрёнки, а также прочие родственнички, в том числе и оба моих возлюбленных чада, терпеливо дожидались нашего появления. Я громко поздоровался и был удостоен лишь нескольких небрежных ответных кивков. Кое-кто, в частности Тор, что прямо-таки бросилось в глаза, предпочли вообще отойти в сторону. Зато Хрофт приветствовал меня самым сердечным образом, чем только усилил мои подозрения. Он явно что-то замышлял. Затем мы все сбились в тесный кружок, и Одноглазый произнёс краткую, но до умиления прочувственную речь, суть которой заключалась в том, что мы должны проверить свои силы перед решающей битвой и укрепить тем воинственный дух светлого воинства. Никто не стал с этим спорить, и Хрофт принялся объяснять условия состязаний. Сначала нам надлежало меряться силой в беге. Закончив его, каждый должен был взять в руки лук. Затем наступал черед рукопашных схваток, где победители двух первых состязаний получали право избрать себе противника. Завершить игрище должно было метание копий.

Хрофт обязал участвовать в состязании всех Сыновей Солнца. Исключение было сделано лишь для троих. В силу преклонного возраста был освобожден от соревнования старец Форсети. Такая же честь была оказана слепому Хёду. Вместе с Хрофтом они должны были выявить победителя. Отменный выбор судей, имеющих на троих три глаза! Я подумывал позлословить на сей счёт, но не успел — Хрофт дал сигнал к началу первого состязания. Нам предстояло трижды обежать вокруг холма, после чего тут же всадить три стрелы в мишень, отставленную от черты на пятьдесят шагов. Не слишком лёгкое занятие, особенно для тех, кто привыкли больше передвигаться верхом и чьи желудки отягчены пивом и мясом.

Самыми прыткими, как и следовало ожидать, оказались Улль и Видар. Улль — отменный лыжник. У него сильные ноги, с таким трудно состязаться в беге. Видар не столь тренирован, но лёгок. И потому он устремился за Уллем, отставая всего на несколько шагов. Оставшиеся участники состязаний растянулись длинной цепочкой. Довольно резво взяли с места Хермод, Фрейр и Хеймдалль. Они так и бежали тесной группой, по очереди меняясь местами. С ними пытались состязаться Близнецы, но очень скоро выдохлись. У этих ребят слишком много требухи! Меня удивил Бальдр. Он начал неспешно, и никто, думаю, не удивился этому, ведь Бальдр не отличался ни выносливостью, ни силой, ни быстротой. Но постепенно светлый бог обошёл не только Близнецов, но и тройку во главе с Хермодом, почти вплотную приблизившись к своему брату Видару. И самым никудышным бегуном оказался Браги, каждый свой шаг сопровождавший жалобный стоном.

Я бежал неторопливо, полагаясь не на силу, а на хитрость. Я не испытывал ни малейшего желания развлекать пьяниц-эйнхериев и девок, разливавших на пирах пиво. С другой стороны не слишком-то выгодно было оказаться последним, так как в этом случае мне должен был достаться самый сильный соперник. Потому я уже на втором круге обошёл хрипло дышащих Близнецов, за что был вознаграждён отменной руганью. Затем я присоединился к тройке, какую в этот момент возглавлял Фрейр, и улучив момент, обогнал и их. Вообще-то, я довольно быстр на ноги. Не сомневаюсь, что хорошенько поднапрягшись, я без труда сумел бы обогнать и Бальдра, а может, даже и Видара, но это значило, что я неизбежно потеряю много сил, что наверняка скажется на стрельбе. Я ограничился тем, что накрепко прицепился к Бальдру и закончил бег на вполне почётном четвёртом месте.

Когда я подбежал к рубежу для стрельбы, Улль и Видар уже держали луки. Улль выпустил две стрелы, обе они торчали из центра мишени, и прилаживал к тетиве третью. Улль — отменный стрелок. Глупо соревноваться с ним в искусстве владения луком. Зато Видар, как я успел заметить, стрелял плохо. Настолько же, насколько хорошо бежал. Он также пустил две стрелы, вонзившиеся перед мишенью. Я имел прекрасные шансы стать вторым и получить не самого искушённого соперника для поединка. Мы с Бальдром вскинули луки одновременно, как раз в тот миг, когда Улль послал третью стрелу и с довольным выражением лица направился в сторону, уступив место подбежавшему Хеймдаллю. Затаив дыхание, я выпустил тетиву. Первый выстрел оказался удачен. Стрела вонзилась в служивший мишенью деревянный кругляш, хоть и не в самый центр его. Прилаживая к цевью новую, я покосился на мишень Бальдра. Тот также оказался точен, что было весьма удивительно: прежде Бальдр никогда меткостью не отличался.

Тяжело дыша, к рубежу для стрельбы прибывали прочие бегуны. Слева от меня заняли места Фрейр и Хермод. Затем подоспели Ньёрд, Магнии, Моди и Нарви. Появились Близнецы, и один из них, — кто, не заметил, — пробегая мимо, словно случайно толкнул меня под локоть как раз в тот миг, когда я разжимал пальцы. Естественно, стрела ушла в небо, вызвав насмешливые реплики зрителей. Я негромко ругнулся и торопливо потянул новую стрелу, потому что Бальдр сделал второй удачный выстрел.

Теперь стрелы сыпались густо. Часть их попадала в мишени, но большинство летели в молоко. Насколько я мог судить по беглому взгляду, ни Видар, ни Тор, ни Тюр, довольно ловко обращавшийся с тетивой своей серебряной рукой, не могли похвалиться удачным выстрелом. Затаив дыхание, я пустил третью стрелу. Она вонзилась точно в центр мишени. В тот же миг я увидел, что Бальдр кладёт лук и направляется к стоящим у холма судьям. Невероятно, он попал три из трёх, притом стреляя с быстротой, какой мог позавидовать сам Улль! Здесь явно что-то было не так!

Я выпустил ещё одну стрелу, но от волнения смазал. Надо было сосредоточиться, тем более, что уже две мишени, не считая моей собственной, были украшены парами стрел. Набрав полную грудь воздуха, я опустил лук, нацелив острие на центр мишени. Резкий удар тетивы толкнул руку. Стрела нашла цель. Я положил лук и в этот миг обнаружил, что мгновение раньше то же самое сделал и Хеймдалль. Наверно, на лице моём отразились неудовольство от этого происшествия. Замедлив шаг и поравнявшись со мной, он сказал, негромко, чтобы слышал лишь я:

— Повеселимся? А, Локи!

После этих слов у меня уже не было сомнений относительно того, кто станет моим противником в поединке на мечах. Я промолчал, ответив Ключнику беззаботной улыбкой. Постепенно отстрелялись все. Хуже прочих дела обстояли у Видара и Браги. Первому потребовались десять стрел, второй так и не сумел трижды поразить мишень, израсходовав весь свой запас. Что ж, примерно этого и следовало ожидать. В целом два первых состязания закончились именно так, как я и предполагал. Неожиданностей было лишь две — удачные бег и стрельба Бальдра, да скорострельность Хеймдалля, какой успел выпустить, — воспользовавшись паузой, я подсчитал их, — восемь стрел. Очень странные неожиданности.

К холму приплёлся понурый Браги, которого тут же ждал ещё один неприятный сюрприз. Именно рифмоплет был избран Уллем в качестве противника в поединке. Улль подтвердил свою прагматичность, какой неизменно славился — ведь лучшего противника, чем Браги, нельзя было и придумать. Разве что сразиться со слепцом Хёдом! Следующим выбирал Бальдр, который вызвал на поединок Хермода, бойца неискушённого. Оставались ещё множество посредственных бойцов — отпрыски мои и Тора, а также Фрейр и Видар. Я с удовольствием остановил бы выбор на любом из них. Но передо мной выбирал Хеймдалль, какой, как можно догадаться, остановил свой взгляд на мне.

— Локи, тебе придётся доказать своё умение во владении мечом со мной! — сообщил Ключник. — И не надейся на этот раз победить хитростью. Коварство бессильно против честного клинка.

— Вот тут-то ты ошибаешься, братец! — со смешком ответствовал я.

Следующим выбирал Фрейр, объявивший соперником Видара. Моди назвал Магни — это было предсказуемо, так как сыновья Дубиноголового враждовали между собой, соревнуясь за наследство. По той же причине мои славные чада Нарви и Нави сошлись между собою, оставив в соперники Ньёрду малолетнего Вали. Ну, и последнюю пару составили Близнецы. Поединки должны были начаться одновременно, и победителем становился тот, кто первым вынуждал своего соперника признать поражение. Мы заняли места у подножия холма. Хрофт подал сигнал, и пять пар клинков скрестились между собою.

Исход трёх поединков был предрешён. Браги не мог одолеть Улля, какой, хоть и не отличался мастерством во владении мечом, но был вынослив, чем рифмоплет похвалиться не мог. Столь же неоспоримым было преимущество Бальдра над Хермодом. Ньёрд на голову превосходил неопытного Вали. Все остальные пары были примерно равны по силам. Тор превосходил Тюра, но при удачном стечении обстоятельств тот мог не только оказать достойное сопротивление, но и победить. Совершенно равны были Фрейр и Видар, бойцы сильные, но мало искушённые в тех хитростях и увёртках, что ведомы опытному бойцу. Примерно то же можно было сказать о враждующих отпрысках Тора и о моих сыновьях. Ну и, наконец, мы с Хеймдаллем…

Ох уж этот Хеймдалль! Мне уже пару раз доводилось вести речь о своих взаимоотношениях с другими членами Семьи. Я упоминал о вражде с Близнецами, о соперничестве с Хрофтом и о весьма своеобразной дружбе с Хёниром. Настал черед Хеймдалля. Главный его недостаток Хеймдалля — гипертрофированное чувство ответственности. Он слишком рьяно исполняет возложенные Хрофтом обязанности, из-за чего конфликтует со мной. Чудак, он никак не хочет понять, что, обманывая его, я не желаю зла ни ему лично, ни Семье. У меня есть разногласия с отдельными членами нашего семейства, особенно с Хрофтом, какой желает, чтобы всё непременно было так, как угодно ему. Я ж по натуре своей не люблю подчиняться. Грешен, что уж таить! Время от времени я ставлю палки в колеса телеги Хрофта. В подобных случаях непременно должно перепадать вознице, каким нередко и оказывается Хеймдалль. Да, я не раз и не два обманывал его, когда требовалось покинуть Асгард. Я лгал, изворачивался, давал клятвы, исполнять какие не собирался. Но при этом я не таил злобы. Да что там злобы! Я не испытываю даже тени неприязни к стражу Бильрёста. А вот Ключник всё воспринимает иначе, каждую мою маленькую проделку принимая как личное поражение, повод для долгой неприязни. Каждый раз он убеждает себя, что должен возненавидеть обманщика и клятвоотступника Локи и непременно ему отомстить. Разгневанный Хеймдалль напоминает кипящий чайник. Так как ни ненавидеть, ни мстить он толком не умеет, злоба покидает стража моста, подобно вырывающемуся из котелка пару. Хеймдалль клокочет, вызывает меня на бой, гневно обличает перед ухмыляющимися родственничками. Во время каждого из подобных приступов неприязни он искренне считает меня своим заклятым врагом. Но проходит время, и он остывает. Наши отношения возвращаются в привычное русло. Не преувеличивая, скажу, что испытывал и испытываю к Хеймдаллю столь тёплые чувства, как ни к кому другому из Детей Солнца. И он, как мне кажется, также в глубине души привязан ко мне. Но лишь до очередной ссоры, до очередного обмана. И тогда для меня нет врага непримиримее Хеймдалля. В настоящий момент имел место именно такой случай. В настоящий момент мне не следовало рассчитывать на снисхождение Хеймдалля. Если Хрофт задумал расправиться со мной, то он избрал для своего замысла самого лучшего исполнителя.

Итак, по знаку Хрофта мы скрестили мечи. Хеймдалль с такой яростью атаковал меня, что вашему покорному слуге пришлось поневоле опасаться за целостность собственной шкуры. Мечом я владею поискусней, но страж моста славится силой, какую к тому же умножил гнев. Хеймдалль наносил удары с таким ожесточением, что мне стоило немалых усилий парировать их. Дважды я едва не лишился Дортиаля, лишь чудом удержав его эфес после чудовищных по силе ударов Ключника, несколько раз я уворачивался, в ответ сумев нанести один-единственный выпад, какой страж моста пресёк презрительным тычком. Впрочем, мне удалось сдержать первый натиск, после чего стало полегче. Как известно, гнев — плохой помощник. Столь рьяно набросившись на меня, Хеймдалль скоро и выдохся. Удары его были по-прежнему сильны, а выпады — опасны, но движения утратили стремительность. Ловкому и лёгкому на ногу бойцу, каким являюсь я, не стоило больших усилий отражать подобные атаки, развитие каждой из которых было заранее предсказуемо. Я уже не просто отбивался, но и отвечал, трижды имитировав уколы. По крайней мере, один из этих выпадов, сражайся я всерьёз, непременно достиг бы цели. Хеймдалль прекрасно понимал это и разозлился. Его ярости хватило на ещё одну затяжную атаку, во время которой он сбил меня с ног и едва не обезоружил. Однако я сумел откатиться в сторону и вскочить, прежде чем соперник развил успех.

К тому времени несколько пар завершили спор. Как и можно бы предположить, Улль без особого труда одолел Браги. Но что удивительно, ещё быстрее оказался Бальдр, обезоруживший брата буквально первым же выпадом. В пору было задаться вопросом: неужели даже далёкий блеск власти придаёт столько сил! Но, право, сейчас мне было не до этого. Несмотря на уже отчётливо проявлявшуюся усталость, Хеймдалль продолжал наседать на меня. Я постоянно пятился, время от времени огрызаясь короткими выпадами, бесполезными в силу того, что был не вправе нанести Хеймдаллю рану, а никакой другой пользы эти выпады принести не могли. Страж моста избрал более разумную тактику — он наносил сильные удары в расчёте выбить из моих рук Дортиаль.

Завершили поединок Магни и Моди. Верх взял Магни. Затем настал черед Фрейра и Видара. Фрейру нужна была победа, дабы подтвердить своё право быть преемником Хрофта, и он добился её. Немного погодя разрешили спор и Близнецы. Верх, как я и предполагал, одержал Тор. Затем под напором Нави сдался Нарви. Сражаться продолжали лишь мы с Хеймдаллем. Наш поединок длился уже довольно долго. Оба мы, да и зрители, похоже, подустали. Одобрительные крики, каким сопровождался прежде каждый удачный выпад, сделались тише. И это было вполне объяснимо: действие, исход какого заставляет ждать, утомляет. В общем-то этот бой ничего не решал, ведь всё это было не более чем забавой, затеянной Хрофтом. Но ни один из нас не собирался уступать. Хеймдалль по причине гипертрофированного честолюбия и озлобленности на меня, я же потому, что не привык проигрывать.

Аккуратный, подогнанный точно под ладонь, эфес Дортиаля стал неудобен и тяжёл, ноги постепенно утрачивали быстроту. Хеймдалль чувствовал себя не лучше. Он то и дело сопел, а удары его, всё ещё тяжёлые, стали совсем медленными. Требовалось предпринять лишь одно усилие, но прежде нужно было сделать так, чтобы Хеймдалль утратил способность отразить мою решительную атаку. Я знал прекрасное средство заставить Хеймдалля выплеснуть остаток сил. Сим средством был мой собственный язык, орган безусловно гадкий, но в определённые моменты полезный не менее, чем крепкая рука или верный глаз. Отпрыгнув на пару шагов назад, я бросил с расчётом, чтобы слова мои были услышаны не только Хеймдаллем, но и ближайшими зрителями:

— Ну что, братец, выдохся? — Страж моста ответил грозным сопением — не совсем то, чего я добивался. Поэтому ваш покорный слуга продолжил приятный разговор. — Сейчас я вышибу у тебя меч! Но я добрый! И ты можешь рассчитывать на то, что я верну его, когда в следующий раз отправлюсь в Среднеземье. И можешь не сомневаться, я опять обведу тебя вокруг пальца!

Моё обещание оказало должное воздействие. Взревев, словно приведённый на бойню бык, Хеймдалль бросился в атаку. Он был готов забыть про все правила и снести мне голову. Но не так-то просто проделать сию нехитрую, в общем, операцию с Локи, прозванным Злоумным. Увернувшись от грозно рассёкшего воздух меча, я присел, выставив вперёд ногу. Как и было задумано, Хеймдалль наткнулся на это препятствие и с размаху шлёпнулся на землю. Мне осталось лишь наступить на его меч, одновременно приставив острие Дортиаля к затылку соперника. Я победил, но имел все основания опасаться, что победой своей заполучил непримиримого врага, какой в будущем доставит немало хлопот. Перекошенная от ярости физиономия Хеймдалля предвещала именно это. Он даже отверг мою руку, когда я попытался помочь ему подняться с земли.

Похоже, Хрофт достиг своей цели, восстановив против меня ещё одного члена Семьи. Недаром он улыбался, когда мы с Хеймдаллем приблизились к судьям.

— Отличный трюк, Локи! Ты доказал, что достоин быть одним из моих преемников. А вот Хеймдалль меня разочаровал…

— Спасибо, Хрофт. — Я посчитал, что следует быть скромным, а заодно решил подсластить пилюлю, проглоченную Ключником. — Хеймдалль сражался лучше меня, он просто не рассчитал силы.

Одноглазый не стал спорить.

— Тебе лучше знать. А Хеймдалль ещё сможет доказать своё превосходство над тобой, победив в метании копий.

Страж моста промолчал, но я не сомневался, что он из кожи вылезет ради того, чтобы взять реванш.

Взяв по копью, мы с Хеймдаллем присоединились к остальным. Последнее состязание было несложным. По крайней мере, для меня. Я неплохо бросаю копьё, а тут требовалось броском с пятидесяти футов поразить деревянный щит. Первым швырнул копьё Бальдр. И осталось лишь развести руками. Копьё Бальдра вонзилось точнёхонько в середину мишени. Нет, определённо с Бальдром было что-то не так. Что именно — мне предстояло выяснить.

Вторым бросал Улль. Он промахнулся. Та же участь постигла и Фрейра, с недовольной гримасой освободившего место для Тора. Наш вояка был точен. Его копьё вонзилось впритирку с копьём Бальдра. Зрители встретили меткость Тора одобрительными криками. Что и говорить, он сделал действительно классный бросок.

Следующим был я. Руки мои — сказывался долгий поединок с Хеймдаллем — слегка дрожали, но я собрал всю волю и победил. Пусть моё копьё вонзилось в самый низ мишени, главное — оно попало в цель. Я стал третьим, и это было неплохо. Состязание неотвратимо катилось к концу и проигравшим в нём оказался Хеймдалль, поразивший мишень лишь с шестого броска. Виной тому, несомненно, был наш поединок, измотавший славного стража моста до полной потери сил. Теперь я с ещё большим основанием мог ожидать мести со стороны раздосадованного и обозлённого Ключника. Но это меня не пугало, лишь самую малость занимая мои мысли. Куда большее любопытство вызывало невероятное везение Бальдра. И, похоже, не только меня.

Вопрос, вертевшийся на языке у многих, задал тупица Тор. К тому времени был убран истерзанный копьями щит, и Хрофт провозгласил имя победителя. И зрители, и мы дружно приветствовали Бальдра. Затем эйнхерии и их воинственные подружки потянулись прочь с поля Вигрид, торопясь к ежедневному застолью. Когда все они разошлись, Тор обратился к Хрофту, изобразив самую неестественную из своих улыбок.

— Я поражён, Харбард!

— Чем? — невозмутимо поинтересовался Хрофт.

— Бальдр… Как Бальдру удалось победить нас всех: меня, Хеймдалля, Тюра… — Тут Тор одарил неприязненным взором меня, но всё же прибавил:

— И Локи?

Я скосил глаза на стоявшего справа Фрейра как раз вовремя, чтобы заметить, как покраснела от негодования его физиономия. Хоть Тор и был весьма недалёк, но, отдадим ему должное, он довольно ловко обратил внимание на скромность воинских дарований Фрейра. В тяжёлые времена, когда на первое место выходил военный вождь, Фрейр, столь бездарно проявивший себя, проигрывал в заочном споре со мной и Тором.

Пока я следил за реакцией Фрейра, Хрофт снизошёл до ответа, прозвучавшего, правда, вопросом.

— Тебе интересно?

— Да. И, полагаю, не только мне. — Тор вновь обратил взор на меня, рассчитывая на поддержку. Я не отреагировал на этот призыв. Вместо меня Тора поддержал уязвлённый Хеймдалль.

— Да, действительно, Херран, как всё это объяснить?

Хрофт изобразил задумчивость, после чего произнёс:

— Что ж, я не вправе таить что-либо от Семьи. Тем более, что найденная мною сила может многократно усилить наши возможности. Я нашёл способ, как обрести дополнительную неуязвимость и мощь.

— И что же это за способ? — спросил Фрейр, какому никак не хотелось уступать роль преемника мне или Тору.

Одноглазый скромно потупил взор.

— Не знаю, поймёте ли…

— Постараемся! — ответил за всех я.

Мы стояли толпой, обступив Хрофта и стыдливо улыбающегося Бальдра.

— Ладно, — пробормотал Одноглазый. — Не буду утомлять вас рассказом, как я открыл силу, скажу просто, что мне пришло в голову попытаться использовать силу животворной земли. Когда-то мы создали миры, наделив их стремлением к развитию. Я полагал, что стремление это невелико, но не так давно пришёл к выводу, что ошибался. С течением времени наше создание сумело овладеть громадной мощью, сравнимой с той, какой наделены мы. Я решил попробовать воспользоваться этой мощью. И всё получилось.

— Хорошо бы поподробней, — попросил я, за что был вознаграждён быстрым и, как показалось, неприязненным взглядом, сверкнувшим, подобно лучу, из единственного ока Хрофта.

— Каждая часть мира, живая ли иль мёртвая, обладает силой, какая заключается в стремлении к существованию. Всё существующее хочет быть. Даже то, что заявляет о желании исчезнуть. Желание это есть не что иное, как стремление к трансформации, совершенствованию, только неосознанное. Сила, основанная на стремлении к существованию, велика. Любой цветок, если суметь договориться с ним, может одарить мощью, соизмеримой с той, какой владеют ётуны.

Фрейр недоверчиво хмыкнул, в ответ на что за отца заступился Бальдр.

— Правда! Правда! Я сам убедился в этом.

— Ну и как это случилось? — спросил я. Было куда проще разговорить наивного Бальдра, нежели его искушённого в интригах папашу.

Бальдр потупился.

— Всё началось с того, что мне стали сниться дурные сны. Мне стала сниться смерть… Ужасная Хель…

— Какой ты никогда не видел! — не удержавшись, вставил я.

К моему удивлению, Бальдр не стал спорить.

— Кто может похвалиться тем, что видел смерть воочию? Но каждому известно о том, что она ужасна! Я видел её в грёзах, и страх поселился в моём сердце. Я постеснялся обратиться к отцу, боясь что он сочтёт меня недостойным преемником. Я пришёл к матери и поделился своею печалью с нею. Мать испугалась…

Бальдр перевёл взор на достойную Фригг, какая восприняла возникшую паузу как предложение продолжить рассказ.

— Да, всё так и было. Слова Бальдра напугали меня. Я поняла, что сыну грозит опасность и что я обязана её отвратить. Как вам известно, мне ведома суть вещей… — Фригг со значением обвела взором собравшихся. Напоминание о своих колдовских способностях было, пожалуй, излишним. — Я знаю их грядущее. Я обратила взор во тьму несбывшегося и увидела там чёрную фигуру. Я не разглядела лица, но поняла, что незнакомец хочет гибели Бальдра. Это один из вас.

Тут я поймал на себе сразу несколько косых взглядов и ухмыльнулся. Ну, конечно же! Следовало сразу предположить, что Одноглазый в преддверии войны займётся поиском врагов внутри Семьи, и таковым, конечно, буду объявлен я. Но Фригг играла тонко. Надо отдать ей должное: она некрасива, но при этом весьма неглупа. Фригг не лезла в дела супруга, у неё были собственные интересы, и, подозреваю, они далеко не всегда совпадали с интересами Хрофта. Фригг не объявила моего имени. Более того, она специально подчеркнула, что не знает того, о ком идёт речь.

— Я не видела его лица, — повторила Фригг. — Но от него исходила угроза. И я испугалась. Я отправилась к норнам и спросила, ведома ль им судьба Бальдра. Да, ответили те. Но мы не расскажем её. Но ему грозит угроза, спросила я. Норны подтвердили и это. Ты можешь отвести угрозу, прибавили они. Но как? Договорись с тем множеством вещей, что обитают в мире. Воспользуйся их силой, а заодно возьми с них обещание. Потребуй, чтобы они поклялись не причинять вреда твоему светлоликому сыну. А если они не согласятся дать это обещание, спросила я. Пообещай им любовь, ответила старшая из норн. Все жаждут любви. Каждый готов сделать за любовь всё, что от него не потребуют. Пообещай вещам любовь Детей Солнца, а за это они даруют твоему сыну силу и неуязвимость. — Фригг мягко улыбнулась, отчего лицо её озарилось светом. — Я так и поступила. Я переговорила со всем множеством вещей, пообещав им нашу любовь, а за это они поделились своей мощью с Бальдром. Что из всего этого вышло, вы видели сами.

Фригг умолкла, Хрофт похлопал сынка по плечу.

— Вот так мой наследник обрёл силу, какой не имеет даже отец!

Взоры присутствующих дружно сошлись на Бальдре. Не сомневаюсь, что метаморфоза, произошедшая со светлым богом, большинством членов Семьи была воспринята без особого энтузиазма. Когда обретает силу один, её утрачивают остальные. А мы, Дети Солнца подобны людям, мы не любим поступаться силой. Впрочем, далеко не все готовы были поверить в могущество Бальдра. Особенно тяжело было сделать это Тору, всегда кичившемуся своей силой.

— Уж не хочешь ли ты сказать, Харбард, что Бальдр сильнее любого из нас?!

— Не сильнее, могущественнее — поправил Хрофт. — Сила и могущество — не одно и то же. Основа могущества Бальдра кроется в его неуязвимости. Если ты, несмотря на свои мощь и ярость, уязвим и даже смертен, то Бальдру теперь не страшно никакое оружие.

— Даже Мьёлльнир?

— Даже он.

— И я могу убедиться в этом?

— Конечно. Если Бальдр не против.

Смущённый всеобщим вниманием, Бальдр потупил взор, после чего — не без сомнения — кивнул. По знаку Тора все расступились. Затем Тор поднял молот и с силой обрушил его на Бальдра. Сдавленно вскрикнула впечатлительная Идунн, тут же, впрочем, умолкнув. Если кто ожидал увидеть, как разлетаются во все стороны ошмётки черепа и мозга, его ждало разочарование. Мьёлльнир отлетел от головы Бальдра, словно от гранитной глыбы, а Тор от неожиданности оступился и едва не упал.

— Будь я проклят. Клянусь Имиром…

Грозно хакнув, Тор предпринял новую попытку, потерпевшую полный крах. Я перекинулся взглядом с Фрейром. Тот с изумлённым видом покачал головой. Хрофт торжествовал.

— Как видите, даже Мьёлльнир не в состоянии причинить вреда моему сыну!

— А как насчёт доброго клинка? — поинтересовался Тюр.

— Попробуй, — с усмешкой разрешил Одноглазый.

Тюр попробовал. Меч скользнул по плечу Бальдра, даже не рассёкши одежды.

— А ну-ка я! — С этими словами я взял копьё. Я ударил что есть сил. Впечатление было такое, будто острие наткнулось на вязкую стену. Она поглотила удар, а потом упруго толкнула руку назад с такой силою, что я едва не выпустил древко.

Следующим был Фрейр, швырнувший в Бальдра камень, отскочивший, словно надутый рыбий пузырь. Улль со смехом пустил в светлого бога стрелу. Та через миг вернулась к ногам стрелка. И началось веселье. Все словно сошли с ума, обрадовавшись странному развлечению. В Бальдра полетели самые разные предметы — комья земли, камни, палки. Кто-то бросил топор, Фрейя с истеричным смехом пыталась проколоть руку светлого бога заколкой.

Я тоже поучаствовал — парою комьев, после чего отошёл в сторону. Не люблю истеричного веселья. Сторонним зрителем, кроме меня, оставался лишь Хёд. Из-за слепоты он не видел Бальдра и был лишён удовольствия поучаствовать в сем развлечении. А Хёду непременно хотелось быть со всеми. Стремление быть со всеми — отличительная черта убогих. Таким образом они пытаются породить иллюзию своей полноценности. Какое-то время Хёд стоял смирно, но потом не утерпел. Вытянув вперёд руки, он побрёл на шум — к толпе, какая развлекалась, забрасывая Бальдра всем, что попадало под руку. Окончательно удостоверившись, что никто не обращает на него внимания, Хёд принялся кричать.

— А мне? Я тоже хочу! Дайте и мне!

Я увидел, как высунувшаяся из плотно сбившихся в кучу тел рука протянула Хёду зелёный стебель, после чего слепец был увлечён в общий круг. Минуло несколько мгновений — и раздался ужасный крик. Мне лишь однажды приходилось прежде слышать подобный. Так кричат умирающие боги. Подобный вопль издал славный Годр, когда копьё, брошенное ваном, разорвало его грудь.

Веселье умолкло. Толпа расступилась, и я увидел лежащего навзничь Бальдра. Лицо его было бескровно, из залитой алым груди торчал зелёный прут, тот самый, что был вложен в руку Хёда. Произошло непоправимое — Хёд сразил Бальдра. Но как это могло случиться? Как тонкий прут сумел пронзить броню, отразившую и Мьёлльнир, и меч, и копьё? Как?!

И Фригг, чьё лицо было перекошено мукой, дала ответ.

— Омела! — воскликнула она. — Омела — растение, показавшееся мне настолько безобидным, что я не связала его клятвой! Кто бросил этот прут омелы?

— Хёд! Хёд!! — откликнулись сразу несколько голосов.

— Это сделал Хёд! — подвёл итог Фрейр. В голосе его было различимо злорадство.

— Проклятый слепец!

Подобрав валявшуюся подле тела Бальдра заколку Фрейи, Фригг с размаху вонзила её в живот Хёда. Никто не успел или не захотел этому помешать. Все расступились, глядя на то, как Хёд с громким стоном оседает на землю. Фригг со злобой принялась втыкать своё оружие в трепещущее тело, пока пришедший в себя Хрофт не отобрал его. Но дело было сделано: Хёд умер. И, судя по настроению собравшихся, это была не последняя жертва.

Едва я успел подумать об этом, как Хрофт закричал:

— Но он не мог сделать этого сам. Где Хёд взял омелу? Кто-то дал ему этот прут, точно зная, что им можно сразить Бальдра. Кто?!

Как вы сами можете догадаться, ответ был найден тут же, и он был вполне предсказуем.

— Это Локи! — завопил что есть сил Тор, обличающе тыча в меня пальцем. — Лишь Локи ведомы все каверзы на свете.

— Это он! — поддержал Фрейр. — Локи более остальных был заинтересован в смерти Бальдра!

Я мог оспорить как первое утверждение, так и второе, но, право, столь щекотливая ситуация менее всего подходила для дискуссий. Стоило мне промешкать хотя бы мгновение, и вашего покорного слугу ждала бы горькая участь слепца Хёда, ибо сразу несколько разъярённых сородичей подступали ко мне, размахивая оружием.

Мне оставалось лишь бежать. И я бежал.

Один 2.4. Огненная страна

Сурт едет с Юга

с губящим ветви[8K74],

солнце блестит

на мечах богов;

рушатся горы,

мрут великанши;

в Хель едут люди,

расколото небо.

Прорицание вёльвы, 52

Слово вёльвы

Внимайте мне все

священные роды,

великие с малыми

Хеймдалля дети!

В предыдущей главе о нашем втором герое мы узнали о том, как Один, великий и ужасный, собрал Совет Детей Солнца, на каком поведал о своём путешествии в огненную страну Муспелль. Он рассказал о свидании с огненным великаном Суртом, какой предрёк скорую войну между Муспелль и Солнечным миром. В преддверие этой войны Один назначил себе нового преемника, каким был объявлен светлый ас Бальдр. Это вызвало недовольство мечтающих занять престол Ярла Детей Солнца Тора и Фрейра, какие прямо высказали свои претензии Одину. Тот отверг необоснованные притязания, подтвердив право Бальдра, после чего вдруг выяснилось, что Один никогда не бывал в огненной стране Муспелль.

Сим кончается слово вёльвы.

Однажды меня спросили, сколько мне лет. Не знаю, сказал я, не уйдя от ответа и не солгав. Я действительно не знаю в точности, сколько мне лет. Я не имею понятия о «сколько», а даже имей его, всё равно не припомню. О своём прошлом и его протяжённости могу сказать лишь одно: сколько я помню себя, со мною всегда был Слейпнир. Именно по этому восьминогому жеребцу я отмеряю своё былое.

Повелось считать, что Слейпнира породил Локи. Но это не так. Слейпнир существовал ещё до Локи, подозреваю, Слейпнир существовал до меня. С недавних пор мне стало казаться, что его создала Фея в чёрной вуали, по странной прихоти своей решившая подарить скакуна мне. По крайней мере, Слейпнир спустился ко мне с небес. А в небесах, как известно, обитают лишь боги.

То поистине чудесный конь, в чём можно убедиться с первого взгляда. Громадный, выше семи футов в холке, он на голову превосходит любого жеребца. Восемь мощных ног стремительно влекут поджарое, широкоспинное тело, резко очерченная морда вечно скалится в хищной улыбке, словно предупреждая о намерении укусить. Он и вправду кусал, но не меня — моих врагов. Он рвал их на части, а ещё Слейпнир был чудесным охотником, способным на полном скаку подхватить с земли зайца или вцепиться зубами в крыло вспугнутой куропатки. Мы как-то сразу полюбили друг друга. Объезжая границы Асгарда иль отправляясь в Среднеземье, я неизменно седлал Слейпнира. И тогда путь мой был короток, а появление — нежданно.

Так случилось и в этот раз. Слейпнир буквально слетел с Радужного моста и с такой быстротой пронёсся по холмам Ётунхейма, что дозорные турсы на гребнях гор, не успели послать сигнал о моём появлении. Я опередил рёв их чудовищных труб и осадил коня у врат Бримира[8K75] прежде, чем сбежалась челядь, встревоженная долетевшим с гор тревожным звуком.

Меня тут же узнали. Трудно не признать того, кто крив на один глаз и носит широкополую шляпу. Ещё трудней не признать того, кому позволяет сидеть на своей могучей спине восьминогий скакун, единственный в своём роде. Рабы, а то были сплошь люди, заметались по просторному, усыпанному чистым песком, двору. Одни бросились куда глаза глядят, спеша укрыться от пугающего их гостя, другие устремились в дом, устроив в дверях настоящую давку, чтоб предупредить хозяина, третьи, верней, третий, ибо он был один, взял под уздцы Слейпнира.

— Молодец! — похвалил я, сильным рывком за узду останавливая готового взвиться свечою коня. — Как твоё имя?

— Трэль[8K76], — ответил храбрец. Он был широк в плечах, лицо раба, насколько мог видеть мой слезящийся глаз, выражало силу и отвагу.

— Трэлем ты стал, очутившись здесь. Как тебя звали в те времена, когда ты был свободен?

— Рангвальд, — ответил раб.

— Хорошее имя. Как ты очутился здесь?

— Великан поймал меня в чёрном лесу Мюрквид.

Я понимающе кивнул. Большинство людей становились рабами Детей Луны, неосторожно забредя в лес Мюрквид, где были охотничьи угодья великанов. Вот только охотились Дети Луны по большей части не на оленей иль кабанов, а на людей.

— И как давно ты состоишь в рабах у Вафтруднира? — продолжил расспросы я.

— Дивное колесо[8K77] очертило уже третий годовой круг с того несчастливого дня.

Я отёр выступившую слезу и осмотрелся. Изо всех щелей во двор вылезали оправившиеся от испуга слуги. Бросив поводья рабу, я спрыгнул на землю. Со стороны я кажусь старым и неуклюжим, но на самом деле тело моё гибко, а мышцы полны сил. Лучше выглядеть слабым, но не быть таковым, нежели корчить из себя силача, имея при этом сил не более, чем требуется для того, чтоб оторвать от стола кувшин с пивом.

Затем я кивнул трэлю.

— Постараюсь помочь тебе.

— Но как?

— Это моё дело.

Я не стал больше распространяться на эту тему, потому что в дверях чертогов появился хозяин, огромный ростом с уродливым лицом, обычным для великанов. Облачение ётуна составляли грубая куртка и широкие штаны, заправленные в громадные сапоги из оленьей кожи; на поясе висел массивный меч. Хотя и извещённый о том, кто приехал, хозяин внимательно рассмотрел меня, прежде чем произнёс слова положенного приветствия.

— Здравствуй, гость.

— Здравствуй и ты, Ярл Детей Луны. Рад видеть тебя в полном здравии.

На лице ётуна отразилось сомнение, он не хотел произносить ответную здравицу, так как, подобном всем великанам, ненавидел меня. Но, как хозяин, он не мог быть невежливым.

— Я также рад видеть тебя, Ярл Детей Солнца. Что привело тебя в наши края?

— Дело, — коротко ответствовал я.

Дело не принято обсуждать во дворе, тем более при рабах. Ётун, скрепя сердце, был вынужден вновь пойти наперекор собственной воле.

— Тогда прошу тебя быть гостем в моих чертогах.

Я принял предложение, как должное, и направился в дом. При ходьбе я помогал себе Гунгниром, какой при повороте рукояти обращался в тёмного дракона щита[8K78]. Я вошёл в чертоги Бримир, великан вежливо указал мне путь в покои, предназначенные для гостей. Дождавшись, когда я устроюсь в громадном кресле, хозяин уселся напротив. Да, я забыл вас с ним познакомить. Я был в гостях у Вафтруднира, Ярла Семьи Детей Луны, того самого Вафтруднира, про которого говорили, будто он унаследовал мудрость инеистых великанов. Это была ложь, так как мудрость Имира перенял прежде всего я. И сейчас я намеревался доказать своё право считаться мудрейшим. Я был готов бросить вызов на состязание, наградой победителю в котором должна была стать голова побеждённого. С усмешкой посмотрел на ётуна. Тот нервно огладил бороду.

— Ладно, Один, хватит играть в молчанку. Говори, зачем пришёл!

— Ты сам знаешь, Вафтруднир. Я обладаю знанием. Никто больше не может обладать им.

Великан кивнул.

— Понятно. Решил сыграть в старую игру.

— А разве мы прежде в неё играли?

Вопрос стал ответом на мой вопрос.

— А разве нет, владыка ужасного мира?

Я пропустил «ужасный мир» мимо ушей. Я затеял слишком важное дело, чтоб обращать внимание на мелкое оскорбление.

— Когда же?

— Давно.

— Так давно, что я позабыл?

Вафтруднир подумал и решил поправиться.

— А, может, недавно?

Он играл со мной, я ощутил раздражение, чёрным пятном расползающееся по сердцу.

— Довольно пустых разговоров. Я бросаю вызов. Принимаешь ли ты его?

— Я обязан принять.

— Вот и отлично. Тебе известны правила игры?

— Да, — бросил Вафтруднир, прибавив к словам кивок. Уродливая голова турса качнулась, подобно гигантскому маятнику.

— В таком случае не будем откладывать дело в долгий ящик. Приступим. Твой ход.

Ётун задумался, собираясь с мыслями. Круглые, словно плошки, глаза его стали задумчивы.

— Гора! — резко выплюнул он.

— Мышь! — тут же ответил я.

— Море!

— Огонь!

— Небо!

— Стрела!

Возникла пауза.

— Быстрей! — приказал я, стукнув о пол Гунгниром. Я был гостем и потому мог диктовать свои правила.

— Вепрь! — решился Вафтруднир.

— Прибой!

— Мудрость!

На этот раз чуть помешкал я, выбирая наиболее подходящий ответ.

— Яд!

Столь странное сочетание сбило Вафтруднира с толку.

— Но…

— Хайям, рубаи! — вмешался я и, прикрыв око, процитировал:

Знайся только с достойными дружбы людьми,

С подлецами не знайся, себя не срами.

Если подлый лекарство нальёт тебе — вылей!

Если мудрый подаст тебе яду — прими!

Великан побледнел, уж слишком хорош был мой ответ. Но он ещё держался. Нервно цапнув шестипалою лапой столешницу, ётун выкрикнул:

— Битва!

— Поле!

— Рожь!

Это был хитрый ход, так как я уже использовал слово «поле». Но меня трудно было поймать подобной уловкой.

— Огонь вод[8K79]! — торжествующе крикнул я, чувствуя, что Вафтруднир вот-вот признает своё поражение, и право на вопрос перейдёт ко мне. А я знал вопрос, на какой не было ответа.

— Стрела!

— Полет!

— Маска!

— Фигляр!

— А-а-а… — Вафтруднир замялся.

— Давай! — велел я. — Быстрее!

Великан отмахнулся от меня с такой силой, что потоки воздуха, поднятые могучими дланями, сорвали шляпу с моей головы.

— Всё! Твоя очередь!

Я сделал крохотную паузу, изображая раздумье, хотя нужные вопросы давным-давно были выстроены в моей голове.

— Истина!

— Вино!

Великан с торжеством посмотрел на меня, словно желая сказать: и мне ведомы изречения чуждых миров! Но это была лишь затравка, брошенная мною с тем, чтобы Вафтруднир утратил бдительность и попался на крючок.

— Смерть!

— Всюду!

— Жизнь!

— Всегда!

— Сон!

— Чудовище!

— Щит!

— Нос корабля![8K80]

Довольно ловко! Я не мог не оценить познания и быстроту соперника. Он был хорош, лучше, чем я предполагал. Я кашлянул, чем заставил ётуна разжечь огонь торжества. Похоже, он уже представлял, сколь эффектно будет смотреться моя голова на стене опочивальни. Но покуда ещё был далеко не вечер!

— Звезда! — атаковал я.

— Желание! — парировал Вафтруднир.

— Костер!

— Ночь!

— День! — Я решился пойти по сколькому пути соперника и попытаться поймать его на прямых повторах.

— Рождение!

— Орёл!

— Буря[8K81]!

— Раздор!

Ётун замялся, но всё же выдавил:

— Пахарь…

Ответ был не слишком ловок, но не настолько плох, чтобы его оспорить. Я поспешил продолжить бой.

— Воин!

— Стена!

— Храбрец!

— Валгалла!

— Любовь!

— Рождение!

— Ненависть! — выкрикнул я, ощущая в душе эту самую ненависть. Ётун сопротивлялся столь упорно, что я начинал сознавать: ещё немного и мне придётся признать поражение. Но у меня был в запасе ещё один вопрос… Решающий вопрос!

— Сердце! — ответил Вафтруднир, слегка сбившись с ритма. Это было хорошим признаком!

Машинально колотя Гунгниром о жалобно потрескивающий пол, я продолжал наседать.

— Восход!

— Закат! — Это был очень паршивый ответ, а значит, ещё один хороший признак. Вафтруднир выдохся.

— Ясень!

— Пределы!

— Туча!

— Дождь!

Я мог бы оспорить и этот ответ, но не стал этого делать, так как уже уверился в победе и не желал омрачать еёпустым спором.

— Ворон!

— Труп!

— Птица!

— Крыло!

— Рыба!

— Вертел!

— Знание!

Великан с отчаянием запустил пальцы во всклокоченную бороду. Прошло несколько гулко стучащих в висках мгновений, прежде чем он нашелся с ответом, какой лишь с трудом можно было считать приемлемым.

— Скальд!

— Сага!

— Строфа!

— Вера!

И вновь случилась заминка. Глупо было ответить: бог. Столь же нелепым представлялось крикнуть: безверие. Вафтруднир выбрал иной, тоже не слишком удачный вариант.

— Храм.

— Крест!

— Ясень!

— Пределы!

— Было! — торжествующе рявкнул я.

— Древо! — нашелся ётун. Сжатая спазмой страха глотка его утратила басовитые тона и исторгла жалкий визг.

— Сосна!

— Корабль…

— Нагльфар!

— Ноготь!

— Мертвец!

Я думал, что этот удар добьёт великана, но тот неожиданно оправился от шока и довольно ловко отбился.

— Хель.

Сражение продолжалось, и далеко не всё ещё было решено.

— Лосось!

— Река!

— Аист!

— Полет!

— Склон!

— Родник!

— Луна!

— Ётун! — с ухмылкой сообщил великан, вновь готовый торжествовать. Он и не подозревал, что я заманиваю его в ловушку.

— Камень!

— Человек!

— Лёд!

Ухмылка Вафтруднира стала совсем широкой.

— Цверг.

— Палаты!

— Гимле![8K82]

— Свет!

— Бальдр!

Вафтруднир плотно увяз в аналогиях великих истин. Настал момент вернуть его на бренную землю.

— Муха! — сладко шепнул я.

— А… у… — Великан сбился, улыбка исчезла с его лица. Бурые щеки приобрели бледный оттенок. — Что? — недоверчиво переспросил он.

— Муха, — вежливо и вместе с тем зловеще повторил я.

На ётуна жалко было глядеть. Впечатление было такое, словно он рухнул со снежных вершин в навозную кучу и теперь безуспешно пытается выкарабкаться оттуда.

— Полет… — пробормотал он.

— Было! — рявкнул я.

Вафтруднир в отчаянии вырвал клок бороды.

— Крыло?

— Тоже было!

Лицо великана покрылось испариной.

— Небо! — прошептал он, с надеждой уставившись на меня. Клыки ётуна дробно лязгнули и прикусили губу. Я улыбнулся ему безжалостным оскалом палача.

— Было! — Я развёл в стороны руки. — Всё?

Мой соперник сдавленно кивнул. Лицо его было мертвенно-серым. Я повернул рукоять Гунгнира, посох тут же превратился в копьё.

— Это ничего не даст! — прошептал он.

— Посмотрим!

Вафтруднир попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкой.

— Я все равно вернусь.

— Блажен, кто верует!

— Ты убьёшь меня?

— Да, — ответил я, замахиваясь копьём.

— А что дальше? — Я не ответил, и тогда великан прибавил:

— Я знаю, кто отправил тебя в мой дом. И вот, что я скажу тебе, Один. Ты ищешь власти. Она сказала тебе, что власть кроется в знании, каким будто владею я. Но это ложь. Никто не сможет получить власть над мирами до тех пор, как сумеет открыть путь в страну, попасть куда невозможно.

— Я последую твоему совету.

Сказав это, я ударом Гунгнира снес ётуну голову, какую спрятал в принесенный с собою мешок из прочнейшей кожи. Разогнав вопящих в ужасе домочадцев, я вышел во двор и уселся на стоявшего у коновязи Слейпнира. В этот миг я поймал на себе тоскливый взгляд трэля по имени Рангвальд. Я бы мог взять его с собой и помочь вернуться к Детям Льда. Но признавший себя рабом недостоин подобной награды. Потому я отвернулся и движением поводьев направил Слейпнира вперёд. Четыре пары копыт запели звонкую дробь по каменистой дороге. Я держал путь в страну, попасть куда невозможно…

Считается, что попасть сюда невозможно. Так считал и я. Считал до тех пор, пока не посетил священную гору Хара, где меня встретила прекрасная незнакомка, назвавшаяся Еленой. В разговоре с ней я познал столь многое, что показалось малым то, что я познал по пути к нему. Прежде всего, я познал, что знаю, что ничего не знаю. Я познал шесть великих истин, а также тайну Вечности, позволяющую властвовать над временем. Я познал многое, не сумев дотянуться лишь до одного. Я так и не смог понять, что ждёт меня дальше, что ждёт миры, мне подвластные. Чтобы постичь это, я должен был отправиться в страну, существующую вне миров, страну, какая была в настоящем уже тогда, когда миры лишь предполагались в будущем. Мне предстояло посетить огненную страну Муспелль.

Что я знал об этой стране? Да, ничего. Я знал, что она есть. Знал, что она должна быть. Уверяли, что она существовала всегда. Этому я не верил. Всегда может существовать лишь Вечность. Всё остальное склонно появляться и исчезать. Уверяли, что она существовала до появления миров. Этого я не исключал. Миры появились не столь уж давно, хоть никто и не знал точно — когда. Уверяли, что она дала жизнь всему живому. По сему поводу я не мог сказать ничего определённого — ни согласиться, ни опровергнуть. Я не знал о том, что было началом живому. Я слишком многого не знал. Но я чувствовал, что должен знать. Мне дали об этом понять. Желающий властвовать над мирами непременно должен был знать о том, что таится вне этих миров. Небытие ужасает, но лишь тем, что оно непознано. Поддавшись познанию, оно перестаёт быть небытием, и тогда уже не остаётся ничего, что могло бы ужасать. Тогда человек становится Человеком. Тогда же рождаются Боги, какими становятся величайшие честолюбцы, во имя суетной славы отрёкшиеся от имени Человека.

С этими мыслями я и отправился в огненную страну Муспелль. Она лежала вне миров, и никто не мог похвалиться, что побывал в ней. Даже Мимир, знавший больше любого обитателя миров и не знавший, подобно мне ничего, никогда не бывал в этой загадочной стране. Он путешествовал через боль и опьянение священным мёдом, и потому доступные ему пределы были ограничены мирами, входившими в систему Древа. Муспелль же лежала вне миров. И потому достигнуть её было невозможно. Так сказал мне Мимир.

— Туда нет пути, Один. Эта страна есть, но не присутствует ни во времени, ни в пространстве.

— Разве так бывает? — спросил я.

— Не знаю, — подумав, признался Мимир. — Наверно, бывает.

— Ты считаешь так лишь на основании того, что не сумел туда попасть?

— Я и не пытался, — без промедления отрёкся Мимир.

Он лгал. Он пытался попасть в страну Муспелль. Я знал это. А он знал, что я знаю.

Потому я усмехнулся и оставил Мимира, перед тем забрав у него глаз. Я знал путь, примерно. Насколько вообще можно знать путь в никуда. Испив священного мёда, я отправился в Ётунхейм, страну великанов. Где-то тут залегали пути в Муспелль. Я шёл по земле великанов, ломая время и пространство. Острые скалы, обломки изначального мира, стелились под мои обрётшие громадность ступни. Я давил их, словно кристаллики льда. Время от времени я встречал великанов, уродливых и прекрасных обликом, с душою ребёнка и чудовища. Мой неестественный облик пугал их, и этот испуг забавлял меня. Я смеялся, я хохотал так, что пугливо вздрагивали драконьи гребни лениво растянувшихся на каменном ложе хребтов.

Сверкал лёд, жирно светило холодное солнце, лучи какого походили на опущенную в воду браду седовласого старца. Я разбрасывал эти лучи, от моих прикосновений принимавшиеся зайчиками метаться по земле. Я перешагивал реки с причудливыми именами Сёкин, Лейфтр, Сильг, Свель[8K83], стремительные и холодные. Играли трубы, а, быть может, лишь казалось, что слышу их игру. Во снегу кувыркались оранжевые кошки. На горизонте вставали чёрные фонтаны смерчей.

Я достиг горизонта и замер. Впереди простирался Нифльхейм — чёрный поток, обрезающий грани миров. Ещё никому не удавалось преодолеть Нифльхейм, впитывающий в себя живое и мёртвое с яростью небытия. И я был первым, кто мог это сделать. Я был первым, кто должен был это сделать. Ведь для Человека нет невозможного.

Нифльхейм пугал чернотой, холодом и неизведанностью. Моё сердце тревожно забилось, когда я поднял ногу, готовясь к первому шагу. Я замер, обратившись в статую с занесённой вперёд ногою. Я ещё не был готов шагнуть, но я не мог и шагнуть назад, ибо сомневающийся не вправе рассчитывать на то, чтоб преодолеть Нифльхейм. Остановись, тоненько шепнул мне голосок, поднявшийся из похолодевшего чрева. Разве тебе недостаёт той великой власти, какой ты уже обладаешь? Разве тебе мало быть повелителем миров? Это было не так уж мало. Но я желал большего. Человек желал постичь величайшую из тайн — тайну существования миров. Он желал слиться с мирами, преломить их в себе. Он желал превратиться из частички миров в нечто, чьей частичкой стали б миры. Я не уверен, что это нечто именуется Богом. Это было большее, преходящее и вечное. Преходящее, ибо знало о смерти, вечное, ибо этой самой смерти не было подвластно.

Сделав глубокий вдох, я осторожно поставил ногу на грозно дыбящуюся поверхность Нифльхейма. Я ждал, что чернота поглотит меня, но этого не произошло. Нога ощутила нечто не совсем твёрдое, подрагивающее, пружинящее, словно перенапитанный сытью кисель. От киселя веяло холодом, бездной и жутью, непостижимой сознанию. Я чувствовал, что столкнулся с тем, чему не найти объяснения — не дружественным, но и не враждебным, всемогущим, но и бессильным. Я мог дать ему лишь два качества — бездонность и холод, но и они, подозреваю, не были абсолютными.

Я поставил на чёрную гладь Нифльхейма вторую ногу, после чего двинулся вперёд. Сначала я ступал осторожно, потом мой шаг стал уверен, а ещё чуть позже я стал прыгать, вонзаясь по щиколотки в чёрную суть. На душе сделалось весело. Так бывает, когда выпадет первый снег, что покрывает опостылевшую слякоть ковром невинности. Он короток, век этого ковра, как короток и век невинности. Но век этот равен мигу счастья, ибо чистота дарит надежду, а надежда дарит любовь.

Голубое небо постепенно меняло цвет. Сначала оно посинело, потом стало жёлтым, а ещё позже над горизонтом заиграли багрово-красные тона. По мере того, как меняло свой цвет небо, изменялся и Нифльхейм. Он по-прежнему оставался пугающе чёрен, но уже не казался бездонным. Я уже мог определить его глубину, хотя и не знал, как её выразить. Нифльхейм потеплел. Мертвяный холод, обжигавший ступни, растаял. На смену ему пришло тепло, а потом и жар. И вот мне уже казалось, что я пляшу на раскалённой докрасна сковороде. Невольно я ускорил шаг, побежав. Должно быть, — я невольно подумал о том, — со стороны это было занятное зрелище — несущийся по весь опор старик в нахлобученной на глаза шляпе и чёрном, развевающемся плаще. Багровое, видневшееся впереди, обратилось в огонь. Он был столь ярок, что я невольно прикрыл ладонью глаза. Разлитый повсюду жар начал жечь кожу. Стиснув зубы, я продолжал путь, с трудом глотая и выплёвывая огненные ошмётки воздуха. Это было почти нестерпимое ощущение, но я терпел. Я помнил о той ужасной боли, что испытал, вися на Древе. Боль, терзавшая меня сейчас, была милосердней. Но от этого она не переставала быть болью.

Огонь нарастал, обратившись из далёкого зарева в стену. Стена эта шаг за шагом обретала плотность. Когда я наконец достиг её, стена показалась непроницаемой, и потребовалось собрать всё мужество, чтобы войти в неё. И я вошёл, чувствуя, что сгораю заживо. Но не сгорел. Чувство огня ушло. На смену ему явилось ощущение невиданного покоя, подобного какому я прежде не испытывал. Разом ушли все страхи, сомнения и тревоги. Растворилась боль, усталость покинула члены, будто выпитая золотым песком, что мягко шуршал под ногами. Распахнув обожжённые огненным светом глаза, я огляделся.

Моим глазам открылось странное зрелище. Но за последнее время мне довелось увидеть столько странного, что я воспринимал его без изумления, как само собой разумеющееся. Я увидел землю, поражавшую великолепием. То было пышное великолепие юга, известное мне лишь по грёзам. Простиравшаяся передо мною равнина была покрыта сплошным ковром зелени самых различных оттенков — от розового до фиолетового. Собственно говоря, это была не равнина, а плато, полное самых различных ландшафтов — от округлых, почти идеальных лужаек до холмов и миниатюрных гор. Разнообразию ландшафтов сопутствовало невиданное разнообразие растительных форм. Наряду с лугами и лужайками виднелись небольшие дубравы и рощи. В левой части горизонта синел еловый бор, справа плескалась кипень джунглей. Прибавьте ко всему этому многочисленные озерца, ручьи, водопадики — и вы сможете оценить всё великолепие зрелища, открывшегося моим глазам. То было в миниатюре выраженное смешение миров — тех, какие я знал и мне неизвестных.

Увиденное восхищало. Оно стоило того, чтобы пройти разутым по острию лезвия, именуемого Нифльхеймом. Единственное, что смущало, так это полное отсутствие ориентиров, какие указывали б путь к цели. Немного поразмыслив, я решил просто идти вперёд. Шелковистая трава приятно щекотала босые ноги. Пели невидимые птицы, со стебельков то и дело поднимались причудливого вида бабочки и жуки. Какое-то время я просто шёл, наслаждаясь красками растений, пряными запахами и умиротворяющими звуками, что издавали обитавшие в траве, меж кустов и деревьев твари. Затем я попытался сломать пространство. Но ничего не вышло. Тогда я попытался сжать время и вновь потерпел неудачу. Странно, обычные законы не действовали в стране Муспелль, хотя она и казалась совершенно обычной. А, быть может, так и должно было быть. Осознав это, я невольно заторопился. Привыкшему повелевать временем жалко понапрасну это время тратить — пусть и там, где оно не подчинялось ничьей воле. Время — слишком дорого, чтобы разбазаривать его бездумно и без оглядки. Случается, его катастрофически не хватает, вот тогда-то и пригодится то самое мгновение, что не было истрачено понапрасну.

Миновав лужайку, я обогнул небольшую скалу, причудливо опоясанную тремя лентами растительности, как это обычно бывает в тех случаях, когда имеешь дело с горами. Верхушка скалы, вознесённая едва ли на сотню метров над лугом, была покрыта кокетливой снежной шапочкой с козырьком в виде криво нахлобученного ледничка. Дивясь столь причудливому творению, я обошёл скалу и тут же наткнулся на тропинку. Она была достаточно широкой и, как мне показалось, знавала лишь конские копыта. Сразу подумалось, что путь может быть долгим. Это не вселяло особой бодрости, но я был рад, что не ошибся в выборе направления. Я продолжил свой путь, повинуясь хитрым изворотам, что навязывала мне тропинка. Я шагал довольно долго. Солнце, мягко катившееся к линии горизонта, начало новый круг, окрасившись при этом в нежно-апельсиновый цвет, когда послышался стук копыт. Вскоре показался и сам всадник. Огромного роста, он восседал на неестественно большом жеребце. Шкура чудовищного коня отливала безлунною ночью, сам всадник излучал раскалённый свет. Заметив меня, он пустил в ход шпоры, заставляя коня рвануться вперёд. Я не видел скрытого забралом лица, но странной формы предмет, невесть откуда появившийся в руке незнакомца, свидетельствовал скорее о дурных, нежели о добрых намерениях. Но какими бы эти намерения ни были, я был бессилен что-либо сделать. Отправляясь в путь, я не взял верного Гунгнира. Кроме того, я был лишён возможности работать со временем и пространством. Следовательно, я находился в полной власти стремительно приближавшегося всадника. Скрестив на груди руки, я ждал. В душе моей не было страха.

И всадник это понял. В нескольких шагах от меня он рывком поднял коня на дыбы и увлёк его с тропы. Потом он опустил руку с занесённым для удара оружием и принялся всматриваться в меня. Я мог различить блеск глаз, защищённых резным забралом шлема.

— Шляпу! — внезапно сказал он. Глухой голос незнакомца показался мне смутно знакомым.

— Что? — переспросил я.

— Сними шляпу!

Я не стал спорить и исполнил приказание. Едва лишь я сделал это, как всадник захохотал.

— Один! Ну наконец-то!

Я не стал выказывать удивления по поводу того, что незнакомец знает меня. Следовало ответить тем же.

— Сурт! — сообщил я, без особого старания изображая воодушевление.

— Ты узнаешь меня? — спросил всадник.

— Да, — сказал я, солгав.

Сурт задумчиво хмыкнул.

— Не узнаешь, — пробормотал он. — Но, наверно, так и должно быть.

С этими словами Сурт сунул своё оружие в прикреплённую на поясе петлю. Ярко блестевшие поначалу доспехи его померкли так, что теперь можно было без рези в глазах смотреть на их обладателя. Я решил, что это хороший признак. Похоже, ярость, с какой Сурт намеревался встретить незваного гостя, утихла. Какое-то время мы помалкивали, изучая друг друга, потом Сурт произнёс:

— Полагаю, тебя привела сюда веская причина.

— Хотел бы я посмотреть на того, кто отважится на подобное путешествие просто ради забавы!

— Согласен! — Сурт хмыкнул. — Я не привык к гостям. Их не было здесь с тех пор, что существует Муспелль. А он существует всегда, и, следовательно, гостей здесь не было никогда. Но я подозревал, что рано или поздно ты должен прийти.

— Так я пришёл рано или поздно?

— Ты пришёл вовремя. Именно в тот миг, когда осознал, что пора сбросить оковы бытия, определённые плотью и формой. — Последовало очередное хмыканье. Казалось, Сурт удивляется собственным словам. Но скорей его забавляла ситуация, в какой он неожиданно очутился. — Пойдём.

Сурт повернул жеребца. Я сознавал превосходство хозяина, но всё же было неприятно ощущать себя слишком зависимым от владыки страны Муспелль. А именно так ощущает себя путник, какому предлагают поспевать за резвым конём. Я не стал спорить и лишь спросил:

— Это далеко?

— Нет. В моём мире не существует понятия далеко. Здесь всё рядом. Страна Муспелль подобна туго скрученному клубку, каждая частица которого расположена в шаге от центра.

— Что-то я этого не заметил.

— Ты просто не умеешь обращаться с клубком. Чтобы научиться этому, мало овладеть искусством игры со временем и пространством. Нужно осознать связь, обращающую пространство во время, а время — в пространство.

Тут я понял, что готов расхохотаться. Просто взять, да от души расхохотаться. Мой странный хозяин, прячущийся под блестящей броней и похожий больше на гремящий котёл, нежели на повелителя страны, стоящей выше миров, находил наслаждение в банальном трёпе. Я мог поклясться, что он непременно прибавит к сказанному пару слов об измерениях. Так и случилось. Сурт уже повернулся, и я с трудом расслышал брошенные напоследок слова.

— Четвёртое и следующие измерения. Вопреки общему мнению, их невозможно ни определить, ни тем более сосчитать. Их без счета, а имя имеют лишь первые три.

Затем он шлёпнул по холке своего гигантского скакуна, послушно затрусившего по тропинке. Мне не оставалось иного, как поспешить вслед за Суртом.

Но, к величайшему удивлению, пришлось сделать лишь несколько шагов. Внезапно колючие кусты облепихи, окружавшие в этом месте тропинку, побежали, и почти тут же рванула в сторону тропинка. Мимо меня со свистом пронеслась стайка распушивших сарафаны берёз, преследуемых ухарем-дубом. И цвета растворились. Мы стояли в центре громадной, похожей на лунный кратер чаши. Она состояла из вещества, похожего на камень, но камнем не являвшегося. Чаша переливалась всеми оттенками красного — от густо-лимонного до цвета переспелой вишни.

— Вот мы и распутали клубок, — сообщил Сурт.

Он спрыгнул наземь, после чего конь юркнул в невидимую глазу дверь. У меня создалось такое ощущение, что по коню провели рукой. Вот он был, а вот — лёгкое движение гигантской ладони — и его уже нет. Изумление моё росло, по мере того как я осматривался вокруг. Собственно говоря, рассматривать было нечего. Если и бывает визуальное ничто, то в настоящий момент имело место именно оно. Куда не брось взгляд, всё было залито однообразием лимонно-вишнёвого цвета. Такого не случается даже туманной ночью, когда зоркий глаз может различить белые клочья выпитой воздухом влаги и проблески далёких маячков-звёзд. Такого не бывает даже в бескрайнем море, где, кроме однообразия воды, есть ещё и небо, и бурый остов ладьи, и серебристо проносящиеся под носом драккара рыбьи тела. Сейчас же был лишь один цвет — цвет чаши, играющий мириадом бесконечных оттенков, многообразный в своём однообразии.

Покуда я озирался по сторонам, пытаясь понять, где очутился, Сурт расстался со шлемом. Расстегнув нашейные бляхи, Сурт бросил шлем на себе под ноги, и тот мгновенно исчез. За шлемом последовала перевязь с оружием. Отправив её в ничто, Сурт посмотрел на меня. Лицо его было прекрасно. Таким бывают умиротворённые лики статуй солнечных богов — голубоглазые, прямоносые, с жёстким разрезом губ и твёрдо очерченными скулами. Лицо это было бесстрастно. Сурт старательно делал вид, что не замечает моего изумления. А, быть может, он и впрямь не замечал его, ибо мало кто обладает способностью находить необычное в том, что стало давно обыденным. Сурт настолько свыкся с этой красной чашей, что она, думаю, казалась ему самым естественным, что только может существовать.

Впрочем, однообразие было лишь кажущимся. Сурт протянул руку, украшенную массивным перстнем из белого металла — как я успел заметить с изображением пламени из рубина или пиропа — и извлёк из пустоты небольшой столик, за каким объявились вычурно выгнутые креслица. Потом откуда-то высочила огненная лисица. Угрожающим движением руки Сурт загнал её обратно. На блестящую поверхность стола посыпались бокалы, миски, кувшины. Парад металла и яств завершило громадное блюдо с искусно приготовленным вепрем. Зверь выглядел живым, а меж клыков его был кокетливо засунут пучок сельдерея.

Закончив манипуляции, Сурт с лязгом опустился в кресло. Я не дождался приглашения и потому уселся без оного. В стране Муспелль были не в почёте излишние церемонии, и это пришлось мне по нраву. Сурт наполнил бокалы, после чего, подумав, хлопнул в ладони. Откуда-то возникло странное существо. Ростом с альва, оно походило на дубовый пенёк, облагороженный парами непомерно длинных рук и непомерно коротких ножек. Голова напоминала скорей звериную, хотя зверем существо явно не было. Одарив меня быстрым взглядом, существо уставилось на Сурта. Тот указал рукой на кабана, и существо, извлёкши из-за пояса длинный сверкающий нож, принялось разделывать тушу. Работало оно чрезвычайно ловко. Мы лишь успели пригубить вино, отмечу, великолепное на вкус, как вепрь был разделан на куски должного размера. Исполнив свою работу, существо испарилось, прихватив с собой, с великодушного дозволения Сурта, изрядный кусок поросячьего бока.

— Доннир, мой слуга, — сообщил Сурт.

Я кивнул.

Мы выпили вина, потом отведали мяса, обладавшего странным, но очень приятным привкусом. Затем выпили вновь. Время, казалось, замерло. Мне чудилось, что я не слышу даже стука собственного сердца, а движения приобрели неестественность и ощущались будто со стороны. Как ни старался, я не смог скрыть любопытства по поводу чаши.

— Странное место, — сказал я.

— Обычное, — поправил Сурт. Глаза его блеснули, как показалось мне, чуть насмешливо. — Место, откуда берет начало всё. Место, в каком всё находит конец.

— Я бы не сказал, что это заметно. По-моему, это место, в котором нет ничего.

Сурт медленно качнул головой.

— Неверно. Хотя, лишь отчасти. Это действительно ничего. Но лишь с одной стороны. С другой, это — всё.

— А по виду не скажешь.

Мои слова задели Сурта.

— А как, по-твоему, должно выглядеть место, исходное для всего? — спросил он резко, с металлической ноткой в голосе.

— Многообразно.

— А здесь однообразно?

Я кивнул.

— Однообразнее трудно придумать.

— Ты ошибаешься, — подумав, сказал Сурт. — Нет большего многообразия, чем то, какое заложено здесь. Ты просто не в состоянии различить форм.

— Слова, — сказал я с усмешкой.

Сурт рассердился.

— Смотри! — Он повёл рукой, и стул подо мной уменьшился до карликовых размеров, отчего я, не удержавшись, шлёпнулся на то, что походило на камень, но не было им. Пока я поднимался, Сурт стал расти. Он рос до тех пор, пока не навис надо мною громадной скалою. Доспехи его налились обжигающим светом, голос грохотал, подобно разъярённой лавине. — Как тебе это?!

— Дешёвый трюк, — бросил в ответ я, удивляясь собственному поведению. Обыкновенно я нетороплив в словах и поступках. Это признак мудрости. Спешить и горячиться назначено другим, кто уступают умом и силой. Но, видно, сейчас я подсознательно чувствовал, что уступаю Сурту и оттого превратился в нахального задиру.

Мне показалось, что у Сурта возникло желание прихлопнуть меня кулаком, как поступают с надоедливой мухой.

— Трюк?! — прорычал он. — Так повтори!

Я даже не стал и пытаться. Глупо играть на сурдинке там, где гудит медь боевых труб.

— Я своём мире я сделал бы это безо всякого труда. Но я не в своём мире.

После этих слов Сурт сдулся, словно воздушный шарик, вернув себе изначальный размер.

— Это верно, — сказал он. — Я могу доказать тебе многообразность исходного, но твой разум не сумеет вместить в себя великий ужас начала и конца.

— Не беспокойся, — снисходительно отмахнулся я. — Мне довелось познать, что есть жизнь и что есть смерть.

— Ты путаешь. — Сурт успокоился. Налив себе вина, он единым глотком осушил кубок. — Смерть и жизнь не тождественны началу и концу. Мы мыслим разными категориями. Боюсь, я даже не смогу объяснить тебе, что есть начало и что есть конец.

— Попытайся, — предложил я.

— Этого не объяснить словами. Это надо понять самому.

— Я постараюсь.

— Ты думаешь сохранить рассудок, вдруг обнаружив перед собою мириады окон, ни на мгновение не прекращающих извергать формы, что составляют мир?

Я заколебался. В подобном случае не стоило быть слишком самонадеянным. Пусть мне довелось висеть на копье, но это было в моих мирах. Сейчас же я был гостем в стране, жившей по совершенно иным законам, несогласным с устройством миров.

— Ты говоришь, это опасно?

— Возможно. — Сурт развёл руками. — Не знаю. Опасно ли заглянуть в глаза Вечности?

На этот раз я ответил:

— Не знаю.

Сурт удовлетворённо кивнул. Доспехи его потемнели и отливали благородным воронением.

— Если желаешь, я приоткрою тебе пару окон.

Сурт повернул ко мне ладонь. Я напрягся. Но ничего не произошло. Чёрт оказался не столь страшным, каким его малевал пономарь. Усмехнувшись, я потянулся к бокалу. И в этот самый миг перед моим лицом мелькнула рожица кролика. Зверёк улыбнулся, пошарил красными глазками по сторонам, словно оценивая обстановку, и исчез. Послышался вой, и в воздухе повисли три зверя, похожие на громадных волков. Один из них прыгнул на меня. От неожиданности я отшатнулся и упал вместе с креслом. И тут же очутился в куче извивающихся липких змей. Крича от омерзения, я принялся разбрасывать покрытые влажной слизью, шипящие жгуты. Потом меня засыпало звёздами. Самыми обыкновенными — жёлтыми, оранжевыми и чёрными. Некоторые из них были крохотны, величина других исчислялась мириадами солнц. Оглушённый, я пытался приподняться, когда прямо по мне пронесли мертвеца. Процессия была бесконечной. Босые ноги гулко ступали по моей спине, копыта запряжённых в катафалк жеребцов в кровь изодрали бока. Упал крест, и над ним с рёвом пронёсся какой-то металлический аппарат. Он изрыгал огонь и смерть, беспощадно косившую карликов, мечущихся по далёкой чёрной земле. Хлынула вода. Я очутился на тонущем корабле. Я ясно видел его звучное имя, составленное из семи незнакомых мне рун. Я видел перекошенные лица, слышал истошные крики. Потом меня забили в ящик и начали засыпать землёй. Я кричал и вырывался, но всё было тщетно. И меня долго грызли черви, пока я не обратился в истлевший скелет и не вышел в таком виде наружу. Я разгуливал по улицам гигантского, похожего на ущелье города в толпе таких же, как я. Внутри была удушающая пустота, рука сжимала пакет с омерзительной едой, от какой толкало спазмами несуществующий желудок. Скакали псы, лаяли лошади, истошно пели рыбы. Маша крыльями, русалка падала на меня со шпиля нависшего чёрной громадой храма. И какой-то урод с обгорелым лицом предлагал мне купить вечную молодость и стопку старых книг. Я горел, я тонул, я задыхался в оранжевом дыму, меня душила петля и собственная блевотина, громадные рыбы объедали мои ноги, и горели солнца, похожие на тысячеватные хирургические лампы. Примерно так же сияли доспехи Сурта, когда он склонился надо мной.

Я бы не сказал, что его лицо выражало участие. Сурт усмехался.

— Ну как? — спросил он, помогая мне подняться.

— В-всё? — выдавил я. Подозреваю, голос мой был нетвёрд.

— Да, я закрыл окно.

За спиною Сурта разливалось сияние. Я осторожно заглянул через его плечо. По бесконечно далёкому краю чаши шествовала бесконечная вереница пылающих людей. Одни из них походили на обитателей Среднеземья, другие немногим отличались от них. Третьи были настолько уродливы, что вообще не имели права именоваться людьми. Но это были люди, огненные люди Муспелля, о каких предрекла священная вёльва. Я не заметил, как мои губы принялись шептать.

Сурт едет с Юга

с губящим ветви,

солнце блестит

на мечах богов;

рушатся горы,

мрут великанши;

в Хель едут люди,

расколото небо.

Повелитель огненной страны улыбнулся — так улыбаются статуи.

— Да, это они, воины Муспелля. Настанет день, и они хлынут в миры. А покуда они, сплотив ряды, шествуют по спирали Вечности, дабы не утратить решимости перед назначенной схваткой.

Сурт помог мне усесться в кресло. Потом он извлёк из-под панциря белую палочку, какую вставил в рот. Вспыхнул огонёк, родившийся прямо из ладони великана. Палочка выплюнула вонючий дымок, свившийся в колечко. Сурт со вкусом выпустил целую гирлянду подобных колечек, нанизывая их одно на другое. Взор его был устремлён в пустоту, где кольца расплывались белёсою дымкой, тут же обращавшейся в ничто. Сотворив ещё одну порцию колец, Сурт процедил сквозь плотно сжатые зубы:

— Мне известно, что ты сумел сделать то, чего не удавалось до тебя сделать никому. Ты посетил гору Хара, где был принят нашей красоткой. И тебе показалось, что ты достиг всего, на что только может рассчитывать человек.

— Это не так.

— Это действительно не так, — согласился Сурт, вывернув смысл моей фразы. — Ты познал высшие шесть истин, но прошёл мимо того, что стоит над этими истинами, что является вышним из высшего.

— Что может быть выше жизни и смерти? Что может быть выше знания и веры? Что?

Лицо-маска Сурта растеклось в усмешке.

— Вечность, — ответил он. Краешком сознания я уловил, что Огненный великан говорит о вечности с тем же пиететом, что и Фея в чёрной вуали. — Лишь Вечность. Любая из этих истин грандиозна, но все они — жалкие пасынки в сравнении с Вечностью!

Из ничего возникли громадные блестящие часы. Три маятника их мерно отбивали течение времени. Затем часы начали расплываться, подобно маске Сурта или брошенному на жаровню куску жирного сыра. Поплыл обод, бессильно обмякли стрелки, переспелыми зёрнами подсолнуха посыпались чёрные цифры.

— Время, убегающее время — вот что способно страшить более всего — промолвил Сурт. — Но и время ничто в сравнении с Вечностью. — Моё сердце встревожено забилось, потому что лицо повелителя огненной страны вдруг искривилось ужасною злобой. — Мама! — прошептал он. — Ты провела меня! Ты играла в мою игру, но в один прекрасный день внезапно повернула всё так, что сущее вдруг подчинилось власти ложных истин, а я оказался в твоей власти. — Сурт повернул ко мне по-прежнему обезображенное гримасой лицо. — Думаешь легко быть под властью тому, кто привык повелевать мирами. Не жалким, выдуманным артефактным мирком, а громадными, раскинутыми на сотни парсеков цивилизациями, могучими настолько, что ты даже не можешь себе вообразить. Ещё вчера я зажигал звезды и разгонял огненным дыханием туманности, а сегодня я очутился в золотой клетке из шести истин. Проклятая пентаграмма отрезала путь к свободе, она душит меня, не даёт мне дышать! А задыхаюсь без свободы!

Последние слова повелитель огненной страны уже кричал. Лицо Сурта было багрово, словно невидимые руки и впрямь душили его. Но это был последний взрыв ярости. Сурт посмотрел на меня и вдруг рассмеялся. Черты лица его разгладились, приобретя привычную холодную правильность.

— А ведь она перехитрила меня. Мне следовало этого ожидать, зная её характер. Она никогда и никому не уступала. И никогда и никому не уступит. Она отважилась напасть на меня, зная, чем всё это может закончиться. Она нашла атрибут, постоянством своим не уступающий Вечности. Энергия, выраженная огнём. Она неизменна и вечна. Лишь огонь может поспорить с Вечностью. Лишь огонь может запереть решёткой из раскалённых языков того, кто подчинил себе Вечность. Меня поставили хранителем огня, отрешив от власти над Вечностью, меня породившей и мной порождённой. Хранитель! — Сурт хмыкнул. — Я похож на хранителя?

— Не знаю, — сказал я.

Сурт покачал головой.

— Не похож. Хранитель — это тот, кто хранит. Я же привык повелевать. Я привык создавать и уничтожать. И более всего мне нравится именно последнее. Что поделать — именно эта слабость была заложена в сердце моего народа, рождённого Вечностью и льдами планеты, имя какой стёрто временем. Мы привыкли стирать. И потому я не хранитель, нет. — Сурт со значением поднял обтянутый шёлком перчатки палец. — Я — чистильщик! И знаешь, что я сделаю? — Я помотал головой. — Я дождусь, когда явится тот, кто пожелает очистить, и вручу ему пламень!

Сурт разгорячился и утратил контроль над окнами. Вдруг стали возникать и исчезать десятки и сотни персонажей: взвилась в небо стайка лошадей, чрез миг испарившаяся, промаршировала армия монстров, галопом промчался пылающий жираф, стальные пчелы разрушали город, обитатели которого были сложены из угловатых фигур, а дома, напротив, имели округлые формы. Одно за другим прошествовали лики: страдающие, смеющиеся и гневные. Их с лязгом рубил мечом воин, облачённый в странного вида панцирь. Присмотревшись, я узнал я нём Ахилла. Всё это кружило, кричало, визжало, толкало. Пару раз мне пришлось пустить в ход кулаки, чтобы отбиться от наиболее непоседливых визитёров. А гостей становилось всё больше и больше, и поведение их было всё более бесцеремонным. Одни просто спешили по своим делам, другие вступали в ссору между собой; женщина с расколотым лицом — наполовину прекрасным, наполовину ужасающим — со вкусом пила вино из бокала Сурта. Мне пришлось позвать владыку страны огня. Я трижды окликнул Сурта, прежде чем тот соизволил очнуться. Он с удивлением оглядел царящий вокруг хаос и хлопнул в ладоши.

— Брысь!

В тот же миг незваные визитёры удалились.

— Нелёгкая работёнка, — посочувствовал я.

— Обычная, — ответил Сурт. — Но не моя. Но с твоим приходом всё может измениться к лучшему.

— Для кого? Для тебя или для меня?

— Причём здесь ты? — удивился владыка огненного царства. — Для меня и для миров. Всё зависит лишь от того, чего ты ищешь.

— Покуда я не нашёл ответа на этот вопрос.

— И не найдёшь, если будешь искать его среди шести атрибутов. Это придумала она! Как, кстати, она назвалась? Кто-нибудь вроде Прекрасной госпожи?

— Нет, она представилась Ледой.

— Леда! — прошептал Сурт. — Леда — её любимое имя, когда наступает пора действовать. Значит, она готовится действовать. Хотя, возможно, и нет. Хитрая игра. Она решила завлечь тебя игрою. Не дать разорвать миры. Не позволить вернуть своё истинное величие.

— Что за величие?

— Присущее тому, кто заключён в клетку. — Сурт горько усмехнулся. — Лживые атрибуты, претендующие на величие. Есть лишь одно, поистине великое — Свобода. А единственное, в чём нуждается Свобода — это обновление. Лишь схоласты полагают, что Свобода зиждется на фундаменте неизменного. Неизменного вообще не существует. Это лишь слово, не имеющее права даже считаться абстракцией. Жизнь означает непрерывное изменение. И смерть — также есть изменение, непрерывное в своей череде. Сущее основывается на изменении, а если быть более точным — на обновлении. Каждое мгновение сущее требует мириадов обновлений — от рождения до гибели.

— Разве гибель есть обновление? — удивился я.

— А разве гибель не есть обновление? — вопросом на вопрос ответил Сурт. — Всё зависит от того, кто несёт гибель. Если она исходит от того, чьё сердце отважно, а помыслы уверенны, пусть даже и не чисты, гибель есть обновление. Нужно лишь понять кто ты.

Придвинувшись ближе, Сурт заглянул в мои глаза. Его голубые зрачки гипнотизировали, пронизывая насквозь. Я, как мог, сопротивлялся, но не в силах был устоять перед магнетическим взором. И я растаял. Я, обладавший умением проникать в тайны миров, был разложен на изначальные матрицы, составлявшие естество: благородство и низость, отвагу и трусость, любовь и ненависть, щедрость и корысть, доброту и злобу. Так опытный авгур вскрывает жертвенного петуха, определяя по его внутренностям расположение иль неприязнь фортуны. Неприятное, скажу вам, чувство — ощущение абсолютной наготы и холодных, бесцеремонно ощупывающих тебя пальцев. Но оно было мимолётно и почти сразу прошло, обрезанное поднявшейся из ничего стеною огня.

— Это не ты! — прошептал Сурт. — Я почти уверен, что это не ты!

Я облизал пересохшие губы.

— Что значит, не я?

— Ты не тот, кому назначено быть ключом к заветной двери. Ты не вечно дальний, что должен служить примером любви, какой недостойны ближние. Расскажи мне об остальных.

— Но ведь ты говорил, что знаешь всё.

— Да. Но всё не всегда тождественно понятию — о всех. Ибо личность выходит за рамки категорий.

— О ком ты хочешь узнать?

— О ком? — Повелитель огненной страны задумался. — О тех, кто готов взорвать мир лишь ради того, чтоб его изменить.

— В таком случае первым должен быть я.

Сурт отрицательно покачал головой.

— Ты жаждешь власти. Чего бы ты не искал, твои устремления неизменно сводят к желанию абсолютной власти. Ты готов к обновлению, но лишь в том случае, если оно дарует тебе ещё большую власть. Разве не так? — Это было так, и я неопределённо кивнул головой, подтверждая правоту слов Сурта. — А меня интересует тот, кто готов взорвать мир ради игры, ради великой свободы, что даёт эта игра!

— В таком случае тебе нужен Локи.

— Локи? — переспросил Сурт.

— Да. Мир не знал интригана большего, чем он. Всю свою жизнь Локи занимается лишь тем, что пытается пакостить обитателям миров, начиная от своих же собратьев и кончая людьми и великанами.

— Пакость — это ещё не игра. Любители мелких интриг жаждут неизменности, обновление — игра по крупному. Для мелких сердцем она может быть опасна. Кто ещё?

Я пожал плечами. Признаться, допрос начинал раздражать меня.

— В Семье нет никого, кто желал бы переделать мир вплоть до уничтожения.

— Ты уверен?

— Да. В противном случае я бы об этом знал.

— А вне Семьи?

Я снисходительно усмехнулся.

— Никто в мирах не имеет власти сравнимой с той, какой обладаем мы, асы — я, Тор или Фрейр.

— Но всё же?

— Среди людей наиболее могущественным следует признать конунга Сигурда. Но он обрёл власть не без моего участия. Кроме того, он обречён.

— Предположение ещё не есть факт, — нравоучительно заметил Сурт.

Положительно, этот тип в сверкающих доспехах меня раздражал! Но я был гостем, к тому же непрошеным. В подобной ситуации не приходилось быть слишком привередливым. Сам не знаю зачем, я ткнул вилкой какое-то блюдо, после чего заметил:

— В таком случае, Сигурд — вполне подходящая кандидатура.

— Если б ещё знать, чего он хочет.

Об этом я как раз знал.

— Он ищет любви.

— В таком случае он отпадает. Любовь и Свобода несовместимы. Великий игрок не вправе быть романтиком. Он должен быть всегда готов сделать очередной ход, романтизм же чреват посторонними увлечениями, к игре отношения не имеющими. — Устремив на меня свой пронизывающий взгляд, Сурт потребовал:

— Ещё!

Назойливое любопытство хозяина бесило меня больше и больше. Можно было подумать, что это не я, а Сурт преодолел бездну Нифльхейм и огненную стену. Это мне требовались ответы на кое-какие вопросы, что вовсе не означало, что я должен удовлетворять любопытство Сурта. И я решил посмеяться.

— А среди зверей самый сильный — змей Ёрмунганд. А ещё есть Фенрир, мой ручной Волк, сидящий на привязи и развлекающий меня воем.

— А чего желает твой волк?

Я развёл руками.

— Не знаю. Он сердит на меня и потому редко нисходит до разговора. Кроме того, подозреваю, что за убогостью воспитания он не научился как следует думать.

В ответ на мои слова владыка огненной страны сделал жест, означающий — ну что, в таком случае, о нём говорить.

Появился уродливый слуга со странным именем, какого я не запомнил. Он быстро убрал со стола и подал десерт, что было намёком на окончание разговора. Я был разочарован. Признаться, я многого ждал от этой встречи, а в результате всё ограничилось разговором о Свободе, суть которой мне была неясна. Прихлёбывая невкусный кофе, я, словно невзначай, поинтересовался:

— Так что-то должно измениться?

— Непременно, если ты сам захочешь этого.

— Уже хочу.

Губы Сурта сложились в тонкую линию.

— Так в чём же дело?

— Но я не знаю, что должно открыть дорогу переменам!

— Не что, а кто, — поправил Сурт, коротко присовокупив:

— Свобода по имени Зверь. Обновление придёт, когда будет принесён в жертву Агнец и обретёт свободу Зверь. Лишь тогда заполыхает Муспелль и двинутся в поход огненные легионы. Лишь тогда властвующие и желающие властвовать сойдутся на священном поле, чтобы рассудить, кто достоин владеть мирами. Лишь тогда очищающее пламя даст путь свободе. Но для этого нужно, чтобы вырвался Зверь…

— Кто он?! — закричал я.

— Разве это имеет значение? — с холодной усмешкой поинтересовался огненный великан. — Главное, ты понял, что в начале должен быть Агнец. И ты принёс его в жертву, хотя и не знал, кому она нужна. А она нужна мне, ибо я больше, чем кто-либо другой, нуждаюсь в Звере!

— Кто он?! — вновь потребовал разгадку я.

Но Сурт не ответил. Он почему-то погрозил мне пальцем, а потом исчез. Я был один. Вернее, была гигантская чаша, выражавшая исходное для всего. Были лишь я и чаша. Потом чаша растворилась, и остался лишь я. Я стоял на скалистом берегу у непреодолимой бездны Нифльхейма. Ярко светило солнце, ветер играл белоснежными крыльями чаек.

И я не был уверен, что всё это не сон.

Сигурд 3.4. Валькирия

«Спит на горе

конунга дочь,

в доспехах она

по смерти Хельги;

будешь рубить

острым клинком,

броню рассечёшь

убийцей Фафнира».

«Пророчество Грипира», 15

Слово вёльвы

Внимайте мне все

священные роды,

великие с малыми

Хеймдалля дети!

В предыдущей главе о нашем третьем герое мы узнали о том, как славный Сигурд, сын Сигмунда, сразил ужасного Фафнира и как Регин овладел сокровищами брата. Но затем Сигурд узнал от крохотного червячка, что коварный кузнец собирается умертвить своего друга. Тогда Сигурд обнажил меч и сразил Регина, после чего, забрав сокровище, продолжил путь домой.

Сим кончается слово вёльвы.

К холму меня привели вороны. Они вились над ним, предвещая беду. Не люблю воронов, хоть они и считаются птицами Одина. Ворон — свидетель битвы или убийства. Вернее, не свидетель, а последыш, ибо появляется лишь когда придёт смерть, чтобы всласть насытиться падалью. Я уже нашёл на свою голову немало приключений и хотел было объехать холм стороной, но Грани вдруг перестал слушать поводьев и повлёк меня вперёд — к тому месту, над каким кружились чёрные птицы. Тщетно я пытался его остановить, Грани мчался к холму с таким рвением, словно там его ждали ясли с отборнейшим свежим овсом.

Я не ошибся в своём предположении, — здесь произошла битва. Она зародилась на вершине холма и постепенно сползла вниз — к его подножию, где так ручей. Это была не просто стычка, а именно битва, в какой участвовали две маленькие армии. Бойцы одной из них имели на шлемах чёрную перевязь, другой — украсили перевязью, но алой, плечо. Трудно было разобрать, кто победил. Тела лежали вперемешку, в том беспорядке, какой оставляет за собою смерть. Воин с алой перевязью лежал на воине, чей шлем был отмечен чёрным, воин с чёрной целовал в мёртвые губы воина, чья грудь багровела от крови и соскочившей с плеча перевязи.

Я сошёл с коня и повёл его в поводу так, чтобы тот не потревожил ненароком тела храбрецов, вознёсшихся в Валгаллу. Но Грани и сам ступал осторожно, то и дело фыркая. Его тревожил сладковатый запах, витавший над полем брани. Мы взошли на вершину холма, где рос одинокий дуб, посаженный во славу богов. Ветви дуба были щедро увиты разноцветными лентами — дарами Одину, из морщинистого кряжистого ствола торчала одинокая стрела с чёрным хвостом. Такими стреляли воины с Севера. Резонно было предположить, что здесь произошёл бой между разбойниками, разорившими одну из окрестных деревень, и бросившимися преследовать их местными жителями. И в этом бою не оказалось победителя. Вернее, он был, тот, что побеждает всегда, и имя ему — смерть. Старуха Хель собрала здесь законную жатву.

В этот миг Грани потянул меня в сторону. Желание его было столь настойчивым, что я просто не смог воспротивиться, в противном случае мне грозило последовать за жеребцом волоком, на брюхе. Грани завёл меня за дуб и остановился над одиноко лежавшим воином. Смерть бросила героя лицом вниз, но даже ей не удалось обезобразить прекрасное стройное тело. Конь призывно заржал, поворачивая ко мне морду. Я посмотрел в его ласковые, подёрнутые влагой глаза, и вдруг понял, что тот хочет. Я кивнул в ответ и, отпустив коня, склонился над телом. Оно оказалось лёгким и неожиданно податливым. Если вам доводилось передвигать или облачать мертвецов, вы знаете, сколь тяжелы и неповоротливы их трупы. Это же словно мне помогало. Оказалось достаточно небольшого усилия, чтобы оно перевернулось на спину. Лёгкий, окованный серебряной полосою шлем, упав с головы, покатился по склону. Я охнул от удивления. Передо мною лежала девушка. Лицо её было безмятежно и прекрасно, волосы, копною разметавшиеся по земле, играли золотом. Казалось, девушка спала. Я присмотрелся, она и впрямь спала или была без сознания, о чём свидетельствовало тихое дыхание, едва различимо колыхавшее обтянутую кольчугой грудь.

Грани заржал, словно радуясь сделанному мною открытию. Я был готов радоваться вместе с ним. Красота незнакомки поразила меня в самое сердце. Если я когда-либо и мечтал о возлюбленной, то это была именно она. Осторожно, боясь потревожить покой красавицы, я осмотрел её и не нашёл ни единой раны, если не считать крохотной царапины на руке, чуть повыше локтя. Но она была столь ничтожна, что не могла стать причиной беспамятства. Возможно, незнакомку оглушил сильный удар? Я зарыл пальцы в копну роскошных волос, но не сумел нащупать ни ссадины, ни шишки.

Признаться, я был озадачен. Я не знал, что делать дальше. Незнакомка не пострадала в бою, но в то же время её сознание витало вдали, как случается, когда сталь наносит серьёзную рану. Немного поколебавшись, я решил снять с девушки кольчугу, возможно, скрывавшую причину беспамятства. Вытащив нож, я рассёк тонкий шнур, стягивавший ворот. В тот же миг девушка открыла глаза.

Не скажу, что взгляд этих чудесных глаз был ласков, но готов объяснить это тем, что незнакомка приняла меня за одного из врагов. Она чуть привстала, и в тот же миг я ощутил резкую боль промеж ног. Это кожаный сапожок угодил точнёхонько в то место, какое мужчины берегут не меньше, чем голову, а многие даже и больше. Удар был не только точен, но и силен. Не устояв, я покатился по склону. Путешествие оказалось малоприятным, но, к счастью, недолгим. Зацепившись за куст, я прервал падение, а затем и поднялся на ноги. В подобных случаях рекомендуют несколько раз присесть, что я поспешно и проделал. Боль отпустила, на смену ей пришла злость. Хорошенькие дела! Вот и делай после этого добро! Опираясь на Грам, как на посох, я стал карабкаться на вершину холма.

Незнакомка уже поджидала меня. Она раздобыла меч, и выглядела не очень приветливой. Смеривши меня презрительным взглядом, красотка воскликнула:

— Ты вернулся, чтобы забрать мою душу, пёс!

— Поосторожней со словами, милашка! — предостерёг я. — Я не знаю, что тут произошло. Но я не твой враг. Я путник, возвращающийся домой. Мой конь затащил меня на этот проклятый холм, где я и обнаружил тебя. И вместо благодарности… — Я не нашёлся со словами, дабы закончить фразу...

В прекрасных глазах незнакомки блеснула усмешка, но губы её сохранили суровое выражение.

— Так ты уверяешь, что не принадлежишь к шайке Хельги?

— Да не знаю я никакого Хельги! Я Сигурд, сын Сигмунда. Я возвращаюсь в родные края с Севера, где отомстил разбойнику Хундингу.

Девушка задумалась.

— Я слышала о Хундинге. Мне даже приходилось сражаться бок о бок с ним.

— Хундинг — негодяй!

— Не буду спорить. Но он честный воин.

— Он убил моего отца, а я отомстил ему!

— Ты прикончил его? — с холодным любопытством поинтересовалась девушка.

— Нет, я убил в честном поединке двух его сыновей и нанёс рану отважному воину по имени Болен. А потом я умертвил Дракона и его брата, великана-кузнеца Регина.

Усмешка, столь тщательно скрываемая незнакомкой, наконец-то прорвалась наружу.

— О, да ты, гляжу, отважный воин!

— Не без этого, — согласился я, слегка уязвлённый её насмешливым тоном. — А теперь позволь мне узнать, как твоё имя и как ты очутилась здесь на этом холме. Разве женщине надлежит заниматься делом, отведённым отважным мужам?

— А ты считаешь, что этим положено заниматься лишь соплякам, подобным тебе?!

Это было уже слишком! Неблагодарная рыжеволосая девка пыталась оскорбить меня, Сигурда, о чьих подвигах уже слагали легенды.

— Сейчас ты получишь всё, что заслужила! — процедил я. Поигрывая Грамом, я шагнул вперёд, но тут же опомнился. Не хватало ещё, чтобы после Дракона и Регина я снизошёл до драки с какой-то девицей, заслуживающей разве что шлепка по заднему месту, но уж никак не удара клинком. Опуская Грам, я процедил:

— Твоё счастье, что ты женщина!

— И что же? — холодно поинтересовалась незнакомка.

— Я не дерусь с женщинами. Их дело — сидеть за веретеном и готовить обед, а не махать мечом.

— Напрасно ты так считаешь! — усмехнулась незнакомка. — Вот у меня ты бы мог многому поучиться!

Нет, положительно, сегодня был день издевательств. После стольких славных испытаний, отведённых на мою долю, судьба явно решила на мне отыграться.

— Если ты сейчас же не замолчишь, я оставлю своё благородство и как следует проучу тебя!

Девушка призывно махнула мечом.

— Ну, давай, чего же ты медлишь. Я жду! Или ты смел только на словах?!

Я скрипнул зубами. Эта девка явно намеревалась довести меня до бешенства!

— Ты сама напросилась! Боги — свидетели тому!

Сообщив это, я устремился на незнакомку. Та встретила мой напор довольно уверенно. Рука её, на вид изящная, оказалась сильной, стремительными движениями ног можно было залюбоваться, гибкая тонкая талия порождала неосознанное желание. Мы скрестили мечи с таким пылом, словно давно мечтали об этой драке. Клинки описывали широкие дуги, сталкивались, высекая острые искры, ныряли вниз, с тем чтобы кольнуть в живот или бок. Потребовалось совсем немного времени, чтобы каждый из нас смог убедиться, что имеет дело с достойным соперником. Мне не хотелось убивать или ранить девушку, но, поймите, я не мог и отступать. Думаю, она испытывала примерно те же чувства. Стычка, какую каждый рассматривал как возможность скорой рукой проучить соперника, неожиданно превратилась в изматывающий поединок. Мы обменивались серией ударов, на мгновение отступали, чтоб отдышаться, и тут же сходились вновь. Мы бились на удивление долго, но и стремление к примирению оказалось на удивление равным.

Мы разошлись в очередной раз. Незнакомка лёгким движением воткнула свой меч в землю, а я сказал:

— Знаешь, по-моему, то, что мы делаем — глупо.

— Согласна. Но что нам делать? Кто-то должен стать победителем.

— Так не бывает, но давай согласимся, что на этот раз вышла ничья.

Поколебавшись, девушка мотнула головой, ослепительной волной разбросав вокруг свои чудесные волосы.

— Пусть будет так. Ты и впрямь неплохо дерёшься!

— Ты тоже. Где ты научилась так здорово владеть мечом?

— В Валгалле.

Незнакомка склонна шутить? Что ж, я готов поддержать шутку.

— Конечно! Ты — подруга Одина. Я сразу признал в тебе Фригг!

— Разве я похожа на эту уродливую стерву! Я валькирия! Меня зовут Брюнхильд.

— Валькирия? — Я даже не попытался скрыть недоверия к словам рыжеволосой воительницы. — Вот уж не думал, что встречу валькирию. Так ты прислуживаешь за столом героям-эйнхериям?

Брюнхильд вложила меч в ножны.

— Уже нет. Я бежала из Валгаллы на землю. Там скучно, надоело наливать мёд этим забулдыгам. Улучшила момент и покинула Валгаллу. Один пытался вернуть меня, но, к счастью, ему было некогда, а я сумела хорошо спрятаться. Здесь, в Среднеземье мне пришлось по вкусу. Вот это жизнь! Сплошные драки! Это как раз по мне!

Девушка улыбнулась столь заразительно, что мне захотелось прижаться губами к её алому, словно сочащемуся кровью, рту.

— А как ты очутилась здесь?

— Очередная драка. Я сражалась на стороне Свейна против отряда Хельги. Известный разбойник этот Хельги, разве тебе не приходилось слышать о нем? — Я покачал головой. — Славная была битва. У Хельги было больше людей, и они почти сумели сбросить нас с холма, когда пал Свейн. Но тут я свалила самого Хельги, и его разбойники начали пятиться. А потом…

Валькирия задумалась.

— Что было потом? — нетерпеливо спросил я.

— Не знаю. Ничего не помню. Наверно, Один сумел добраться до меня и похитил сознание. А потом заявился ты и невольно помог мне. Ты ведь хотел овладеть мною, так?

Я захлебнулся от возмущения.

— Как ты могла подумать такое! Да я просто хотел посмотреть, нет ли ран на твоём теле!

Брюнхильд презрительно махнула рукой.

— Конечно, конечно! Все вы думаете лишь об одном. Ну да ладно! Сам не желая того, ты помог мне. Один заповедал, что ни одна валькирия не должна быть взята мужчиной без её согласия. Когда ты попытался овладеть мной, Один вернул мою душу в тело. И всё вернулось. Холм, павшие… Да ещё прибавился ты, хвастливый юнец Сигурд. У тебя нечего поесть? — без всякого перехода спросила валькирия, тут же пожаловавшись:

— Ужасно хочется есть.

— Найдём.

Я подошёл к Грани, снял притороченный к седлу мешок с провизией и извлёк оттуда припасы. Валькирия жадно принялась за еду. Я отщипывал кусочки хлеба и сыра, украдкой наблюдая за девушкой. Она была восхитительно красива. Я всегда мечтал о такой возлюбленной — яростной и огненной, но мне встречались девушки робкие, блеклые, думающие лишь об очаге и мечтающие только о детях.

Брюнхильд насытилась и с довольным вздохом улеглась на траву. Стройное тело её вытянулось в струнку, маня красотою форм. Я отвернулся, невольно сглотнув слюну.

— Что ты намерена делать дальше?

— Не знаю. — Повернув голову, девушка одарила меня быстрым взглядом. — Наверно, найду себе нового конунга и буду сражаться в его дружине. А что будешь делать ты?

— Вернусь домой и стану конунгом. Я бы охотно взял тебя в свою дружину.

— Ты?! — Брюнхильд звонко расхохоталась. — Да что я буду делать в дружине такого молокососа! — Заметив, что я готов вспыхнуть от гнева, девушка поспешила прибавить:

— Извини. Я хотела сказать, что ты слишком молод. Тебе надо доказать свою власть, и лишь потом ты сможешь прославить своё имя подвигами. А мне некогда ждать.

— Разве я не говорил тебе, что уже прославил своё имя.

— Я помню. Ты, кажется, убил двух великанов.

— Да, Дракона и его брата.

— Позволь мне не поверить в это. Великанов не существует. Всё это сказки.

— Я тоже так думал, но оказалось, что они есть.

Брюнхильд сыто рыгнула и закрыла глаза.

— Пусть будет по-твоему, мне нет до этого дела.

Желание во мне мешалось с робостью.

— А может, ты всё-таки подумаешь. Если не хочешь быть воином в моей дружине, можешь стать мне женой.

— Что?! — Девушка открыла глаза и, посмотрев на меня, снова расхохоталась. — Я, твоею женой?! Да ты видел своё отражение?

— Видел, — сказал я. — И считаю, что довольно красив.

— Да чтоб я стала женою юнца, только вчера оторвавшегося от мамкиной юбки!..

— Но я быстро взрослею.

— И что? Да дело не только в том, что ты юн. Я не ищу себе мужа, а если вдруг и надумаю сделать это, то им станет отважнейший из отважный, какой вызовет на бой и победит десятерых славнейших богатырей. Ты готов сделать это?!

Я не был готов, но, естественно, в этом не стал признаваться.

— Если ты хочешь…

Валькирия раздражённо отмахнулась от меня.

— О чём с тобой говорить! — Валькирия сомкнула веки. — Удивительно, я столько спала, но сейчас мне кажется, что я не смыкала глаз целую вечность. Посиди рядом со мной, юный Сигурд, чтобы Один не похитил мою душу.

Вымолвив это, прекрасная дева сладко заснула. Я сидел рядом с нею, любуясь прекрасным лицом. Чем дольше я смотрел на него, тем сильнее убеждался, что ни о чём так не мечтаю в своей жизни, как обладать прекрасной валькирией. Правда, она не любит меня, но разве это может служить препятствием для моей любви. Я мало знал женщин, но уже убедился, что женщина неспособна к любви. Если женщина для мужчины является средством любви, то мужчина для женщины — средство для рождения ребёнка. Так что неприязнь ко мне со стороны Брюнхильд не имела значения. Главное, что любил я. Главное, что я имел в запасе любовное заклинание, какому научил меня кузнец Регин. Усмехнувшись, я принялся чертить руну. Но я успел провести лишь две первые линии, когда звонкий голосок предостерёг.

— Не делай этого!

Я обернулся, с изумлением обнаружив позади себя девушку в блестящих одеждах. Кроме этих одежд в незнакомке не было ничего примечательного. Обыкновенная замарашка, нескладно скроенная и невзрачная. Гостья предостерегающе покачивала указательным пальчиком.

— Не делай этого! Она принадлежит Одину.

— Ты кто? — спросил я.

— Меня зовут Гна, я посланница великого и ужасного.

За последнее время я разучился удивляться. Поэтому я ограничился тем, что спросил:

— И что тебе надо?

— Я прислана сюда, чтобы передать тебе повеление Одина. Ты должен оставить мечту об этой девушке.

— Вот как?! Я если я не захочу?

— Ты рискуешь вызвать гнев Одина. — Посланница скорчила льстивую гримаску. — Не советую тебе этого делать.

— Но я люблю эту девушку!

— Что поделать, люди не всегда вольны в желаниях.

— Только не я. Если боги ещё не поняли этого, то им предстоит осознать, что я не такой, как все. Я не просто человек, я тот, кто придёт на смену человеку, упав на землю подобно свинцовой капле. А боги, по моему мнению, вообще не должны вмешиваться в людские дела.

Богиня нахмурилась.

— Вот как?! Ты рискуешь навлечь гнев богов.

В ответ я усмехнулся.

— Я привык рисковать.

— Но Один… — пискнув, начала Гна.

— Что Один! — перебил её я. — Я не лезу в его дела, и пусть он не лезет в мои! Времена переменились. Богам пора бы привыкнуть к тому, что люди сами определяют свою судьбу! — Я ощутил прилив дерзкого вдохновения. Беседы с Регином не пропали даром. — А если вы попытаетесь воспрепятствовать этому, мы будем определять и вашу судьбу!

Посланница была не на шутку обескуражена, прочти испугана.

— Но возмездие Одина ужасно! — с упорством мельничного колеса повторила она.

— Слушай ты, небесная птичка! Вы, боги, ведёте себя слишком высокомерно по отношению к нам, людям. Разве вы ещё не поняли, что существуете до тех пор, пока мы, обитатели Вёрланда, верим в вас и приносим вам жертвы! Стоит нам уничтожить жертвенники, как вы испаритесь, исчезнете, как будто вас и не было. Боги живы лишь волею человека. Как только человек отказывается принять их, боги умирают. И хватит твердить о каре, какую назначит мне Один. Пусть явится сам, и тогда мы выясним, кто же из нас сильнее — дряхлый, полуслепой бог или воин с могучим и юным сердцем! А теперь пошла отсюда!

Богиня хотела что-то сказать, но я грозно цыкнул, и она, смутившись, исчезла. Растаяла, словно туманное облачко.

Я вернулся к занятию, от какого меня столь не вовремя оторвали. Теперь уже никто не мог помешать нам, и настало время чар Регина. Начертав на земле искомую руну, я прошептал заклинание, после чего резко развёл в стороны руки. Ничего не случилось. Валькирия продолжала спать, сладко, по-детски причмокивая во сне. Мне оставалось лишь ждать. Я улёгся на траву подле Брюнхильд и уставил глаза в небо. Оно было ярко голубым, как глаза у твари, какая пришла во сне накануне. Тварь улыбнулась рядами острых клыков и прошептала:

«Здравствуй, Сигурд».

«Здравствуй, голубоглазая тварь», — ответил я.

«Ты помнишь меня, Сигурд?»

Я удивился.

«Как я могу помнить тебя, когда мне никогда не приходилось встречаться с тобой?»

Теперь удивилась голубоглазая тварь.

«Разве? А мне отчего-то казалось, что мы знакомы».

«Ты ошибаешься», — сказал я.

«Может быть, — не стала спорить тварь. — В таком случае нам следует познакомиться».

«Но зачем?»

«Мы можем оказаться полезны друг другу».

Я рассмеялся. Мне было трудно даже представить, чем может быть полезна голубоглазая тварь. Впрочем, она была довольно занятной — вострозубый монстр с голубыми глазами. Эти глаза были столь привлекательны, что мне вдруг почудилось, что под ужасным обликом прячется самое совершенное из созданий, какие только встречаются в мире — прекраснейшая из женщин или отважнейший из мужей.

«Что ж, я не против. Давай познакомимся. Меня зовут Сигурд. А как твоё имя?»

«У меня столько имён, что я не упомню всех их. Но называй меня Хлин[8K84]. Это имя нравится мне больше других».

«Так, кажется, зовут богиню», — припомнил я.

«Ты прав».

«Не хочешь ли сказать, что ты и есть эта богиня?»

«Почему бы и нет?»

Я засмеялся, губы мои улыбнулись во сне.

«Ты слишком … непохожа на богиню».

«Ты хочешь сказать, что я уродлива?»

«Именно так».

«Кто знает, что есть красота и что есть уродство, — задумчиво заметила тварь. — А вот так?» — Уродливая харя расплылась и собралась вновь, превратившись в лицо девушки, самое прекрасное из всех, что мне доводилось видеть. — «Так тебе нравится больше?»

Я едва не задохнулся от восторга.

«Кто ты?»

«Я же сказала тебе, что меня зовут Хлин, хотя к другим я прихожу под иными именами».

«Ты прекрасна, словно богиня!»

Красавица улыбнулась, после чего вновь обратилась в голубоглазую тварь.

«Ошибаешься, я много прекраснее любой из богинь. Они все слеплены с моего облика, а копия никогда не достигнет совершенства оригинала. Но речь сейчас не об этом. Я хотела б поговорить с тобой».

«Говори!» — выдохнул я, всё ещё находясь под впечатлением увиденной красоты.

«Я предупреждала, что тебя ждёт множество приключений, но ты не поверил мне».

«Я не помню этого».

«Конечно. Как можно запомнить смерть, сидящую на краю твоего предсмертного ложа. Лишь умирающему дано узреть лик ангела, стоящего над ним с изъязвлённым отравой мечом. Но лишь на ничтожно крохотный миг, ибо ядовитая капля висит, готовая упасть в его рот. Но я предупреждала тебя».

«И что же?»

«Мои предсказания уже начали сбываться. Ты сразил Дракона, а затем одолел в честной схватке его брата, с душою, отравленной золотом. А теперь тебе предстоит найти любовь».

«Ты хочешь сказать, что я повстречаю прекрасную деву?»

Голубоглазая тварь покачала головой. Из-за её плеча появилось лицо молодого мужчины. Оно улыбалось бледною лукавой улыбкой. Незнакомец весело подмигнул мне, будто бы говоря: не покупайся на эту уловку. Я невольно улыбнулся. Заметив мою улыбку, тварь обернулась и стёрла мужское лицо лёгким движением руки.

«Это Локи — пояснила она. — Великий шалопай Локи. Он отправился в странствие по мирам. — Затем голубоглазая тварь вернулась к прерванному разговору. — Нет. Дев много. Ты повстречаешь именно любовь — то, что приходит единожды и не исчезает никогда; то, что способно заставить расцвести отделанный серебром посох и сдвинуть горы. Ты посчитаешь, что любовь — это именно то единственное, что ищут в жизни. Ты воспаришь на крылах любви. Ты ощутишь в себе силу, способную вознестись над богами. И тем горше будет твоё разочарование, когда ты поймёшь, что любовь — лишь один лик луны, и существует ещё обратная сторона, именуемая ненавистью. Ты поймёшь это и возненавидишь весь мир. Ты возжелаешь изменить его, но поймёшь, что тебе это не по силам. И тогда ты отправишься навстречу смерти, ибо лишь смерть способна изменить то, что именуется жизнью».

«Грустно. — Я попытался усмехнуться, но не уверен, что это мне удалось. — И ничего невозможно поделать?»

«Можно. Но тогда ты должен бежать от любви. Если ты последуешь моему совету, ты проживёшь долгую и великую жизнь, а слава твоя затмит славу самых великих конунгов».

«Бежать? Бежать от любви? Возможно ль бежать от любви?»

Голубоглазая тварь усмехнулась рядами острых клыков.

«Ты говоришь так, словно испытал, что есть любовь».

«Нет, но я её ждал. Я искал её. Я смотрел ввысь в поисках синих птиц любви».

«Выдумки. Синих птиц не бывает! — отрезала голубоглазая тварь, но по её тону я понял, что тварь лжёт. — А ищущего их в конце концов ожидает ужасное разочарование. Я ещё раз говорю тебе, если хочешь быть великим и вписать своё имя в руны времени, беги от любви! Беги. Спрячь у сердца кольцо и беги…».

Я уснул, а когда проснулся, то увидел над собою ослепительно прекрасные глаза Брюнхильд.

— Здравствуй, возлюбленный Сигурд! — провозгласила дева, впиваясь в меня устами. Поцелуй был долог и жарок, я едва не задохнулся. Потом Брюнхильд отстранилась и, покраснев, отвернулась в сторону.

Я провёл ладонью по лицу. Очередной сон? Нет, это явно не было сном, я ещё ощущал на губах сладкий привкус поцелуя, каким одарила меня прекрасная валькирия. Выходит, заклинание Регина подействовало! Я ощутил ликование.

— Здравствуй, любовь моя. Прости, я ждал твоего пробуждения, и не заметил, как сам уснул.

С некоторой опаской я обнял девушку, но та рыбкой выскользнула из моих объятий.

— Странно… Я готова стать твоей женой, хотя ещё вчера думала, что никогда не захочу иметь мужа. Но что-то случилось, я сама не знаю что. — Брюнхильд посмотрела на меня, но я, по вполне понятным причинам, ускользнул от ответа, тем более, что слова девы звучали отнюдь не вопросом. — Я вдруг поняла, что безумно влюблена в тебя и что именно тебя я ждала всю свою жизнь. Хотя, я никогда не подозревала, что моим любимым может стать юнец с пушком на щеках. Но любовь моя горяча. Она расцветает в груди огненным страстным цветком, заполняющим все поры души. И нет спасения. Ты возьмёшь меня в жены?

— Да! Да! — подтвердил я. — Мы сейчас же отправимся в мои владения, где я объявлю тебя женой и назначу день нашей свадьбы.

— Сейчас? — Брюнхильд заколебалась. — Нет, так нельзя. Это нехорошо. Все решат, что я пленница, привезённая тобой из похода. А мы, валькирии, горды. Если мы и выбираем себе мужей, то лишь с тем условием, что они признают нас равными себе. Я должна чувствовать себя ровней тебе, Сигурд. Ведь я заслуживаю этого. Разве не так?

— Ты заслуживаешь большего! — горячо подтвердил я. — Ты самая прекрасная из женщин, какую мне доводилось встречать. Ты самая отважная из воительниц, что доказала, скрестив со мной меч. Я всю свою жизнь буду чтить тебя! Я всю жизнь буду благодарить норн за то, что они послали тебя мне! Я навечно буду благодарен Грани, увлёкшему меня на холм, где я нашёл тебя! Я… — Тут я немного замешкался, не зная, что прибавить, но тут же нашёлся. — Я всю свою жизнь буду любить тебя!

Столь горячее признание не оставило прекрасную деву равнодушной. Она заключила меня в объятия, после чего произнесла:

— Милый Сигурд, мой наречённый и жених, я верю в силу и искренность твоей любви. Но даже эта вера не позволяет мне отправиться с тобою прямо сейчас. Мы поступим иначе. Ты вернёшься домой, где займёшь трон конунга. Я же отправлюсь во владения, доставшиеся мне после смерти конунга Хальфдана, где буду ждать тебя. Ты торжественно возвестишь о своей свадьбе и придёшь со сватами в замок Хальфдана, где я и назовуся твоей женой. И я буду вечно любить тебя, милый Сигурд.

Не скажу, что предложение Брюнхильд пришлось мне по душе. Я желал обладать прекрасной девой сейчас же. Но спорить с валькирией было бессмысленно, я уже имел возможность убедиться в её упрямстве и непреклонности. Поэтому я согласился.

— Да будет так! И давай, чтобы наши слова были нерушимы, скрепим грядущий союз клятвами и обменяемся кольцами.

Брюнхильд рассмеялась.

— Ты говоришь так, будто не в первый раз вступаешь в священный союз с жёнами! Пусть будет по-твоему. Я клянусь тебе, Сигурд, что люблю тебя и буду честно и непорочно ждать того счастливого мига, когда ты придёшь, чтоб объявить меня своею женой. И возьми в подтверждение моей клятвы это кольцо, снятое мною с руки сражённого конунга! Пусть оно станет свидетелем моему слову!

Сняв с изящной руки массивное, отливающее золотом и сталью кольцо, валькирия протянула его мне. Я бережно принял дар, прижал его к губам, после чего надел на средний палец. Для других кольцо оказалось слишком велико. Кашлянув и собравшись с мыслями, я начал ответное слово.

— Возлюбленная моя Брюнхильд! Клянусь вечно любить тебя и не позднее, чем через две луны явиться во владения конунга Хальфдана, чтоб взять тебя в жены. Клянусь, что вечно буду чтить тебя как любимую жену и отважного, равного в бою и на пиру товарища! Возьми, как свидетельство искренности этих слов, драгоценное кольцо, взятое мною у великана Регина, а до того принадлежавшее его брату Фафниру, а до того — великану Хрейдмару, а до того — карлику Андвари, а до того, как уверяют — Имиру!

Стащив с пальца кольцо, я протянул его деве. Но та испуганно отдернула уже готовую принять дар руку.

— Кольцо Имира?

— Да, — подтвердил я, испытывая вполне объяснимую гордость.

— То самое, что даёт силу и власть владеющему им?

— Да.

Брюнхильд покачала головой, разметав огненной волной свои прекрасные волосы.

— Я не могу его принять.

— Но почему? Я хочу сделать тебе этот подарок! — заупрямился я. — Я не таков, чтобы менять свои решения!

Валькирия задумалась.

— Хорошо, поступим вот как. Сейчас ты дашь мне как свидетельство клятвы другое кольцо, какое я вижу на твоей руке, а потом, когда я стану твоей женой, мы обменяемся кольцами вновь, и я стану владелицей сокровища Имира. Тогда Один уже не сможет грозить мне, а прочие враги не страшат валькирию, чья сила умножится властью кольца!

Кольцо, какое просила Брюнхильд, подарила мне мать. Я не без колебаний решил с ним расстаться. Но всё же я снял это кольцо и вложил его в руку валькирии.

— Береги его, оно дорого мне.

— Я буду беречь его так же, как и себя. Мы вместе будем ждать тебя.

Наши губы слились в поцелуе, столь сладком и долгом, что, казалось, он будет длиться вечно. Наконец Брюнхильд оттолкнула меня. Лицо её красноречивее всяких слов выражало, с каким трудом валькирия противится собственному желанию.

— Иди! Иди, иначе мы не сумеем расстаться! Иди! — закричала она, видя, что я намерен заговорить.

Я повиновался. Прощально кивнув погрустневшей деве, я прыгнул в седло и направил Грани на юг, по левую сторону от поднявшегося над холмами солнца. Мне хотелось обернуться, но я удержался, как, уверен, поступила и Брюнхильд, прекраснейшая дева с огненными волосами.

Фенрир 4.4. Вой о бегстве: философично

Стоял на горе

в шлеме, с мечом;

тогда голова

Мимира молвила

мудрое слово

и правду сказала.

«Речи Сигрдривы», 14

Слово вёльвы

Внимайте мне все

священные роды,

великие с малыми

Хеймдалля дети!

В предыдущей главе о нашем четвёртом герое мы узнали о том, как гигантский Волк Фенрир был навещён Бальдром и как Бальдр поведал Фенриру о мучающем его страхе смерти. Фенрир, как мог, успокоил гостя и, испив сладкого вина, принялся размышлять о смерти. Фенрир вспомнил те времена, когда страха пред смертью ещё не существовало, а затем и те, когда он возник и восторжествовал над человеческим сердцем. Фенрир проклял слабых душою и восславил грядущих, какие умертвят свой страх и найдут в себе смелость наречь себя Человеком.

Сим кончается слово вёльвы.

Сегодня меня посетило желание. Нет, это совсем не то, что подумал ты, неведомый мой собеседник. Плоть моя усмирена цепью и воздержанием. Мне просто вдруг захотелось выпить пива. Взять добрый кувшин свежесваренного хмельного напитка и лихо опрокинуть его в глотку, как делают гуляки-эйнхерии, пируя у Одноглазого. Взять и опрокинуть… Если вы полагаете, что волки не пьют пиво, то ошибаетесь. Впрочем, я не совсем прав. Или совсем не прав. Волки действительно не пьют пиво, а вот Волк, единственный и неповторимый в собственном роде не откажется ни от пива, ни от бутылочки доброго винца. Но я захотел именно пива. И я рыкнул на человека с ошейником, принёсшего мне опостылевшую плоть вепря.

— Р-вау-в! Хочу пива!

Но человек не понял меня, ибо понимать Волка — удел богов. Он испугался и отпрянул. А потом, злобно оскалившись, попытался ткнуть в мой бок железною палкой, какой подавал мясо. Я перехватил её и сомкнул клыки, выплюнув два жалких огрызка. Как смеешь ты, ничтожный червь в позорном рабском ошейнике поднять руку на того, кому не осмеливаются тыкать даже могучие асы!

Я зарычал, вздыбив шерсть на загривке. Зарычал столь страшно, что человек в ошейнике убежал. Тогда я съел мясо, хоть и не хотел есть. Набив утробу, улёгся на прогретый полуденным солнцем камень и принялся с ленцою рассматривать мир. Он невелик, мой мир. Обрезанный с одной стороны почти ровной скалой, мир включает в себя небольшую долину с ручьём и редким кустарником. Равнину окаймляют холмы, числом двадцать три или двадцать четыре, если считать за холм бугорок, располагающийся между четырнадцатым и пятнадцатым холмами. Справа теснится лесок. Напоенный зелёным светом по весне, с летом он угасает и окрашивается в багрянцевые усталые цвета. Осень. Неторопливо шла осень.

Словно в подтверждение этому сверху донёсся птичий клич. Я задрал морду. Высоко в небе распялся клин журавлей. Птицы плыли величественно, подобно поймавшим полуденный ветерок каравеллам. Крылья их, недвижно распятые в выси, ловили воздушные струи, изящно вытянутые головы были подобны змеиноголовым чурбанам, венчающим носы драккаров. Глядя на этот полет, я ощутил острую зависть. Я завидовал этим птицам, свободным в выборе своего бытия. Век их недолог, и имени суждено быть стёртым. Но они были свободны. Они без труда рвали путы притяжения и взвивались в воздух, я же, самая могучая тварь, какую знали миры, не мог оторваться от проклятой скалы. Незримые цепи, выкованные цвергами, намертво удерживали меня у скалы. Проклятые цепи…

Как-то я уже рассказывал тебе, приятель, о них. Я появился на свет наивным щенком. Я не знал ни о своей могучей природе, ни об уготованной норнами несчастливой судьбе. Но об этом уже знал Злоумный, а через своего прислужника — и Одноглазый. Злоумный предложил скрутить меня, чтоб охранить миры от ярости, о какой я и не подозревал. Альвы сковали медную цепь. Злоумный пришёл ко мне, в те времена мы были дружны, и предложил, словно в шутку, испробовать силу лап. Я не заподозрил дурного и дал себя спутать. Но цепь оказалась слаба, и я порвал её лёгким движением. Злоумный весело расхохотался и похвалил мою силу. В следующий раз он принёс путы из злата. Я порвал и их, хоть те оказались прочнее. Вопреки кажущейся податливости, золото способно сковать душу сильнее, чем бронза иль закалённая сталь. Злоумный вновь посмеялся и угостил меня пивом. И я выпил, хоть в те времена пенной браги ещё не любил.

Прошли многие дни, прежде чем Злоумный явился вновь. Он принёс ещё одни путы, невидимо струившиеся меж пальцами. Не скажу, что я заподозрил его, но мне сразу же не понравилось, что путы невидимы. Сила, рождённая материей, всегда способна одолеть материю, но сможет ли она одолеть нечто, материей не являющееся? В те времена мне не пришло в голову над этим задуматься, но инстинктивно я воспротивился замыслу званого друга набросить на меня путы, какие он назвал Глейпнир. Но он все же сумел меня уболтать.

«Дружище, — воскликнул он, — неужели ты не доверяешь мне, своему другу?!»

«Доверяю», — сказал я, так как не хотел обидеть Злоумного. Мне импонировали его светлый ум и бешеная энергия.

«Так в чём же дело?» — спросил Злоумный.

«Просто не хочу», — ответил я.

Тогда Злоумный посмотрел на меня с сожалением, как смотрят на несмышлёныша. Я предлагаю столь славную игру, а ты упрямишься! — говорил его взор.

«Если боишься подвоха, могу дать в залог свою руку», — предложил Злоумный.

«Как это?» — спросил я.

«Суну её в твою пасть».

Злоумный выглядел оскорблённым, и я решил обратить предложение в шутку.

«Пусть лучше это сделает Тюр».

Пришедший с Злоумным Тюр с готовностью принял это условие. В тот миг я подумал, что Тюр добровольно вызвался в жертвы, но впоследствии догадался, что Злоумный обманул и его. Коварный обманщик набросил на меня незримые путы. Я рванул их. Раз, потом ещё… И понял, что не смогу разорвать. Проклятые цверги постарались на совесть, сковав цепь, разорвать какую было под силу лишь тому, кто знал её тайну. Как-то, позднее, Скади мне проболтался, что Глейпнир содержит шесть сутей. Постепенно я узнал пять. Вот они:

медвежьи жилы, дарующие Глейпнир звериную силу;

женская борода, дарующая Глейпнир волшбу непознанного;

рыбье дыхание, дарующее Глейпнир могущество моря;

птичья слюна, дарующая Глейпнир бесконечие неба;

корни гор, дарующие Глейпнир первозданную мощь.

Первую я узнал от Фреки, шавки на службе Одина, гордо именующей себя волком. Вторую поведала древняя вёльва, сколько помню себя, всегда хорошо относившаяся ко мне. Третью донёс до моих ушей вепрь прибоя. Четвертую раскрыли болтливые Братцы. О пятой рассказал Мимир. Я знал пять, но ничего не ведал о последней, шестой. А значит, и пять не имели для меня никакого значения.

Журавли улетели, исчезнув за белой горой. Их ждали новые края, новые друзья и новые впечатления. Я ж обречён был оставаться в плену у скалы, праздных разговоров и пустых иллюзий. Ах, оставьте пустые иллюзии! Р-вау!

— Привет, Волк!

Гость появился откуда-то сверху, как почудилось мне, с горы. Весельчак с тонким лицом и холеною острой бородкой. Его звали Ньёрд, и он был членом Семьи. Этот Ньёрд в меру нравился мне, хотя бы тем, что демонстрировал неизменную вежливость. А это, поверьте роскошь, когда тюремщик вежлив со своим заключённым.

— Как бегалось, Нога?

Не удивляйтесь, что я обозвал Ньёрда Ногой. Это давняя история, и как-нибудь я расскажу её вам.

— Нормально! — бодро ответил Ньёрд. Однако от моего взора не укрылось, что лицо его грустно.

— Я рад за тебя! — Не в моих привычках задавать лишние вопросы.

Ньёрд ловко впрыгнул на камень передо мной, став ровно на том месте, где кончался Глепйнир. Хоть мы и были с ним в дружеских отношениях, рисковать понапрасну Ньёрд не желал. И правильно — кто знает, что на уме у Волка.

— А я ведь бегу, — пожаловался Ньёрд.

Вот так новость! Я не стал скрывать удивления.

— Бежишь? От кого? Неужели Одноглазый объявил врагом и тебя?

— Причём здесь Ганград?! — отмахнулся Ньёрд. — Ему сейчас не до меня. Он занят поисками Локи и спасением миров.

— Я знаю, в чём обвиняют Злоумного. Но что приключилось с мирами?

— А этого не знает никто. Но Ганград утверждает, что им грозит беда. Он говорит, что близок день последней битвы. Он говорит, что смерть Бальдра объявила его. А, правда, Волк, что тебе назначено предопределить её исход? — полюбопытствовал гость.

Я задумчиво мотнул башкой.

— Не знаю. Быть может, но сам я впервые слышу об этом.

— Темнишь, Волк!

— Нет, Нога. Я говорю правду. Ты первый, от кого я узнал эту новость.

Ньёрд не стал спорить.

— Поживём — увидим.

— Конечно. Но я бы не прочь объявить день последней битвы. Ты не представляешь, как надоело сидеть у этого камня!

— Так беги!

— Но как?

— Так, как бегу я.

Я одарил Ньёрда взглядом исподлобья. Но непохоже, чтобы он издевался.

— Может ли бежать тот, кого держат путы?

На мой вопрос ас ответил вопросом.

— А кого не держат путы?

— Кого? — эхом откликнулся я.

— Всех держат! Для одних это путы власти, для других — славы, для третьих — богатства. И все они, как и твои, невидимы. И от всех их трудно освободиться. Только представь, сколь велика должна быть душа того, кто найдёт в себе силы отрешиться от пут богатства. Сколько нужно иметь мужества, чтобы отринуть суетность славы. Сколь мудр и уверен в себе должен быть готовый отречься от власти…

— От власти не отрекаются! — возразил я. — Как может обезьяна, добравшаяся до самого вкусного, растущего на вершине дерева плода, отдать его другой, столь же жадной, но менее расторопной! Как может падальщик-ворон подарить добычу другому! Как может похотливый рогач уступить самку побеждённому в драке сопернику!

Я посмотрел на Ньёрда, тот был задумчив.

— Ты прав. Никак. Если только он не решится бежать.

— От власти не убежать. Как не убежать и от себя. Как не убежать от любимой. Как невозможно убежать от смерти.

— Вот тут я не согласен с тобой. — Ньёрд ухмыльнулся. — Ведь я же бегу!

— Так от кого же, если не секрет, Нога?

Ас отмахнулся.

— Какой там секрет! От этой стервы! От Скади!

Я слегка удивился. Ньёрд считался семьянином настолько примерным, что трудно было даже вообразить, что наступит день, когда он вдруг решится сбежать от своей верной супруги. Кажется, настало время рассказать о женитьбе Ньёрда, а заодно о том, откуда взялось прозвище, каким я его наградил.

Эта история началась, как обычно, с козней Злоумного. Рассказывают, в тот день боги пировали. Обитатели Асгарда славятся своей любовью к обильной выпивке и еде. Они решили не мелочиться и приготовить целого быка. Но огонь, разведённый под тушей, пылал едва-едва, то и дело засыпая. Тор и Хеймдалль устали таскать дрова. Вскоре всем стало ясно, что тут не обошлось без происков ётунов или зловредных цвергов. Выяснить в чём загвоздка взялся Злоумный. Он и поймал орла, какой, сидя на скале, волхованием заставлял огонь гаснуть. Локи схватил злодейскую птицу за хвост, но едва он сделал это, как орёл взвился в воздух. На беду Злоумного в перьях орла прятался Тьяцци — один из великих ётунов, что спаслись с Бергельмиром во время потопа. Тьяцци уволок Локи на высокую гору и морил его голодом с жаждой до тех самых пор, пока Злоумный не согласился заплатить выкуп. Тьяцци потребовал Идунн. Как не вертелся Злоумный, пришлось исполнять обещание, ведь он дал клятву! Он выкрал Идунн и передал её ётуну. И всё бы ничего, подумаешь, утрата! Я неплохо знаком с этой Идунн — пустая бабёнка, язык да глазёнки! Но вот незадача, Идунн снабжала Семью молодильными яблоками. И без этих самых яблок асы стали стареть. Ведь только глупцы полагают, что боги бессмертны и вечно юны. Боги рождаются, мужают, стареют и умирают. Только это занимает столь много времени, что оно кажется вечностью. Однако и вечность при определённых условиях может превратиться в миг. Так вот, вечность стала обращаться в тот самый миг. Умер Фальгар, а Хёд ослеп. У Тора поседела отросшая борода, а рука его уже не могла со свистом рассекать воздух Мьёлльниром. Одноглазый приказал сыскать виновного, и все дружно указали на Локи.

Что бы ни случилось, во всём виноват Злоумный. Как выразился б обожающий умный словечки Браги, это — аксиома. Злоумный покрутился, но вынужден был сознаться и даже раскаялся, наверняка при том немало потешаясь. Семейство повелело ему вернуть Идунн. Злоумный не оплошал и на этот раз. Он выкрал бабёнку, какая уже успела освоиться у великана. Обозлённый Тьяцци бросился в погоню, но Злоумный перехитрил его. Он ускользнул из самых когтей ётуна, обратившегося в орла, после чего Тьяцци забили до смерти камнями сбежавшиеся на вопль Локки асы.

Вроде бы история и закончилась, но только вроде бы. В мирах принято платить за обиду выкуп. Проведав о смерти отца, дочка ётуна по имени Скади явилась в Гладсхейм, потребовав удовлетворения за обиду. В подобных случаях откупаются золотом, но всякому ведомо, что золото асов имеет силу лишь в Верхнем мире, за пределами которого обращается, пардон… Полагаю, вы догадались во что. Потому Скади пожелала вместо выкупа породниться с Семейкой. Она потребовала в мужья Бальдра. Но Солнечный Мальчик ещё не отрастил ту штучку, что делает юнца мужиком. Я имею в виду не бороду, хотя с бородой у сынка Одноглазого тоже не всё было в порядке. Бальдр в панике примчался к папаше, и тот, кипя праведным гневом, вызвал Злоумного. Ну, естественно, Злоумный нашёл выход и на этот раз. Он предложил принять требование Скади, но поставить при этом условие, чтобы она выбрала супруга по ногам, не видя лица. Кому, как не Злоумному, знать, что самые красивые ноги бывают у тех, кто ежедневно напрягает их бегом или ходьбой. А Бальдр — любитель пива и лежебока. Но об этом знал Локи, а не Скади. Девица выбрала самые красивые ноги, уверенная, что наикрасивейшее непременно принадлежит Бальдру. А это были ноги Ньёрда, отменного бегуна. Надо ли говорить, что Скади невзлюбила нечаянного муженька. Надо ли говорить, что Ньёрд, о супружестве и не помышлявший, испытывал далеко не самые тёплые чувства к супруге-великанше. Тем более что та оказалась на редкость уродлива. Но они жили, не афишируя семейный разлад. Ньёрд — на берегу моря, в Ноатуне, сложенном из отменно проморённых морскою водою брёвен; Скади — в Трюмхейме, хоромах, подаренных Одноглазым. Они жили порознь, но считались парочкой вполне благополучной. И вот такой финал супружеской жизни!

Ньёрд молчал, я глядел на него.

— И что же теперь? — спросил я, когда молчание стало давить на уши лепёшкою ягеля.

Гость пожал плечами.

— Не знаю.

— Но ведь вы, кажется, не так уж плохо и жили?

— Вот именно — кажется! — Ньёрд нервным движением потянул себя за бородку. — Никак мы не жили. Встречаясь, улыбались друг другу, в душе ненавидя. Надоело мне это притворство. Почему я должен терпеть это чудовище, если так хочет Ганград? Почему, Волк?

Я вильнул хвостом.

— Не знаю.

Ньёрд грустно усмехнулся.

— Вот и ты заговорил моими словами. Ты тоже не знаешь. И я не знаю. Вернее, не знал. Это только кажется, Волк, что семейные цепи не столь обременительны. На самом деле это вериги, гнетущие тело и душу. Они тяжелы даже в том случае, если формальны. Душа всё равно алчет свободы. Полной, ничем не ограниченной. Ей хочется зависеть лишь от себя, влюбляться, петь, ликовать, строить воздушные замки. Душе наплевать на нелепые запреты!

— Я не очень-то тебя понимаю, — осторожно вставил я. — Разве Одноглазый запретил адюльтер?

— Причём здесь это?! — В голосе Ньёрда была досада. — Да можно всё! Залезай хоть под каждую юбку, ты ведь знаешь, это не считается зазорным. Но хочется быть свободным полностью, даже от нелепых условностей, навязанных Ганградом. Мне просто надоело лгать себе и другим!

Ах, вот в чём дело! Я оскалил клыки, усмехнувшись.

— Дело не в твоей жене, Нога. Скади здесь не причём. Она нелюба, быть может, даже ненавистна тебе. Но ты бежишь не от неё.

— От кого же?

— От себя, Нога. Ты бежишь от себя.

Мои слова возмутили Ньёрда. По крайней мере, он выказал возмущение, фыркнув.

— Вот ещё выдумал! Как я могу бежать от себя, если я здесь, рядом с тобой?!

— Не притворяйся, Нога, что не понимаешь меня. Ты устал быть собою, каким привык быть. Ты устал от той роли, какую навязала тебе Семья. Ведь у каждого есть своё амплуа. Одноглазый — мудрец и правитель. Он старательно делает вид, что именно таков, хотя и ему, и всем известно, что в первую очередь он интриган. Интриган куда больший, чем Локи, озабоченный прежде всего тем, чтобы не было скучно. А Тор, местный герой с гипертрофированными ручищами. И никто не знает, что он вскакивает в ужасе по ночам и орёт «мама». Красотка Фрейя… Могу поспорить, больше всего в жизни ей хочется быть обычной замарашкой, иметь нормального мужа и нянчить детей. А вместо этого ей навязана роль кокетки, ей совершенно чуждая. Мало кто, да почти никто в Асгарде не живёт своей жизнью. Разве что Хеймдалль. Все остальные живут им навязанной, играют роль. Но игра не может быть бесконечной. Рано или поздно даже великий актёр чувствует потребность очутиться в собственной шкуре, сыграть самого себя, такого, каким виделся в детстве. И тогда он устремляется в бегство. Он бежит в пустыню, и ищет уединения. Он бежит в горы, чтобы вдохнуть там свежего воздуха. Он бежит в море, желая насладиться неистовой игрой волн. Он бежит…

Ньёрд покачал головой.

— Всё это чертовски увлекательно, но ты ошибаешься, Волк. Мне не от кого бежать, кроме как от Скади. В остальном я вполне доволен жизнью.

Я бы мог спорить, но не стал. Я видел, что гость не желает признаваться. Даже себе.

— Будь по-твоему, Нога. Я рад, что тебе хорошо.

Мой взгляд, брошенный на Ньёрда, был достаточно выразителен. Он вопрошал: правда ли тебе хорошо?

— Да, мне хорошо, — подтвердил гость.

— В таком случае, зачем же ты пришёл ко мне? Обыкновенно я встречаю тех, кому плохо. Тот, кому хорошо, не нуждается в обществе Волка. Беги, Ньёрд! И, как знать, быть может, твоя Скади не догонит тебя…

Мои слова оказались роковыми. Не успел я захлопнуть пасть, как на ближайшем холме возникла внушительная фигура. Это была Скади, дама во всех отношениях приятная, особенно если учесть девятифутовый рост и весьма грозную внешность. Впрочем, здесь, приятель, я сужу мерками людей. В Асгарде несколько иное понятие о красоте. У нас принято считать красивым Одноглазого, хотя чем, скажите на милость, может быть привлекателен кривой старик с вечно всклокоченной бородой.

На Ньёрда появление Скади произвело оглушающее впечатление. Он вскочил с такой прытью, будто его ужалила в зад змея.

— Проклятье, она!

— Точно, она, — подтвердил я. — Что будешь делать?

— Что? Бежать! Прощай, Волк!

Я рассмеялся, глядя вслед улепётывающему со всех ног асу.

— До свидания. Надеюсь, ещё свидимся!

Едва Ньёрд успел скрыться за ближайшей скалой, как его место заняла великанша. Она часто дышала, покрасневшее от быстрой ходьбы лицо выражало крайнее раздражение.

— Он был здесь?! — Я изобразил ленивый зевок и ничего не ответил. — Я спрашиваю тебя, мой муж был здесь?!

Я лениво посмотрел на непрошеную визитёршу. Скади не вызывала у меня даже тени симпатии, но с женщинами я стараюсь вести себя по возможности галантно. Хотя далеко не всегда это удаётся.

— Во-первых, здравствуй.

Скади смерила меня злым взглядом. Она недолюбливала меня подобно тому, как уродливые женщины недолюбливают мужчин, старательно избегающих разговоров об их внешности.

— Ну, здравствуй!

— Теперь говори, — позволил я.

— Ньёрд был у тебя? Только не притворяйся и не лги! Мне отлично известно, что каждый из этих недоумков при первой возможности спешит к тебе за утешением.

— Кого ты относишь к числу недоумков? Может быть, старика Харбарда?

Если кто мог подумать, что милашка Скади понизит тон, он здорово б ошибся.

— И его тоже! Не понимаю, зачем эти жалкие создания, мнящие себя венцом творения, бегают сюда. Что может дать общение с облезлой псиной?!

— Больше, чем ты думаешь. В частности, оно может научить хорошему тону.

— Только не надо! — Скади резко махнула шестипалой рукой. — Я спрашиваю, он был здесь?

Я решил ещё немного потянуть с ответом, чтобы дать Ньёрду небольшую фору во времени.

— А что-то случилось?

— Случилось! — рявкнула девятифутовая красотка. — Он заявил Фрейру, что не хочет со мною жить, и сбежал.

— Уй-юй-юй! — Как вы понимаете, я хотел сказать «ая-яй-яй», но у тех, кто воет ночами на луну, порой возникает проблемы с передачей звуков человеческой речи. — Печально!

Лицо великанши, и без того красное, налилось свекольным соком.

— Ты со мной не шути! Я не таких, как ты, разделывала под орех! Я… — Тут Скади задумалась, не найдя, чем же ещё подтвердить свою грозность.

У меня возникло желание расхохотаться, и я не отказал себе в этой безделице. Я всласть повыл, скаля клыки, каждый из которых не уступал размерами уродливым пальцам гневной красотки, после чего выразительно щёлкнул челюстями. Подобная демонстрация произвела должное впечатление на разгневанную девицу. Она наконец-то соизволила стать любезней.

— Ну, с тобой мне нечего ссориться. Я всегда хорошо относилась к тебе…

— Это уж точно! — с ухмылкой согласился я, помня, что гостья не относилась ко мне вообще никак.

— Ты только скажи, Ньёрд был у тебя. Я ведь знаю, что был. Это он карабкался на скалу. Ведь это был он?

Я мысленно прикинул. С момента исчезновения Ньёрда прошло немало времени. Беглец должен был отмахать порядочное расстояние.

— Да, твой муж был здесь.

— И что он здесь делал?! — взревела великанша.

— Мы говорили. Он сказал, что не намерен больше быть твоим мужем.

— Как будто он раньше был им! Он был мне нужен лишь для того, чтоб обеспечить дочери Тьяцци должное положение в Семье! — Скади скрипнула зубами. — Ох, как я с ним посчитаюсь! Куда он пошёл?

— Этого он мне не сообщил. — Ответ мой был встречен с откровенным недоверием. Пожав плечами, я прибавил:

— Если бы я и знал, всё равно не сказал тебе. Мужская солидарность!

Как я и предполагал, великанша встретила эти мои слова с негодованием.

— Мерзкий пёс! — рявкнула она. — Ты ещё пожалеешь о том, что так вёл себя со мной! Я ещё… — Тут Скади вновь задумалась.

— Передохни, напряги фантазию и в следующий раз приходи с готовыми предложениями относительно моего будущего, — посоветовал я.

Тогда эта тварь швырнула в меня здоровенным куском скалы. Но, хвала Имиру, ни силушкой, ни быстротой я не обижен. Я увернулся, после чего вернул подарок, ловко подцепив камень лапой. Метательный снаряд угодил Скади в правую лапу. Взревев от боли, она кинулась ко мне, но тут же опомнилась, вспомнив о досадном происшествии с Тюром. Грозно сверкая круглыми, словно плошки, глазами, великанша попятилась и, бормоча проклятия, скрылась за скалой.

Какое-то время я смотрел ей вслед. Грудь моя часто вздымалась. Я был взволнован. Ещё никто из обитателей Верхнего мира не осмеливался оскорбить меня действием. Да, некоторые приходили ко мне, чтобы всласть поругаться, как поступали Братцы. Но это доставляло удовольствие как мне, так и гостям. Но никто и никогда не посмел оскорбить меня действием. Прав был Локи, на днях сказавший, что миры ожидает большой сюрприз. И вряд ли он будет приятным. Что-то стремительно менялось, и менялось не в лучшую сторону. Что-то менялось, и это что-то не просто менялось, а стремительно бежало навстречу. Вот только отчего иль от чего это что-то бежало?

Я улёгся на камень, предварительно подстелив под брюхо хвост. Сегодня есть над чем поразмыслить. Ньёрд и разгневанная Скади дали повод. Итак, бегство — тема для размышления. Великая тема, этому особенно sub specie aeternitatis[8K85], как не преминул бы прибавить Злоумный.

Все бегут. Одни за чем-то, другие от чего-то. Одних — бессчётное множество, других — не меньше. Любой бегущий недоволен настоящим, в противном случае он не был бы бегущим, он относился бы к породе существ, наслаждающихся жизнью. Ибо наслаждение возможно лишь с принятием настоящего. Все бегущие недовольны настоящим. Но первых из них жаждут трансформировать настоящее в будущее, другие мечтают о прошлом. Первые составляют когорту бегущих к чему-то, оставшимся достаётся доля зваться бегущими от того, что именуется чем-то.

Каждый бегущий непременно имеет причину, а, вернее, выдумывает её. Бегущие за чем-то обладают арсеналом из множества причин. Одни жаждут славы, другие — богатства, третьи — доказательства своей силы. Есть и такие, что ищут любви, ненависти, зависти и милосердия. Бегущие к чему-то жаждут обладать, выявляя тем самым суетную слабость. Ибо причины, толкающие их к бегству, мелки и недостойны существа, осмеливающегося объявлять себя с заглавной буквы, будь то Человек, Зверь или Бог. За редчайшим исключением мелки и недостойны. И потому моя песнь не о них, стремящихся к тому, что именуется чем-то. Я оставляю право на банальность вам, люди!

Меня интересуют бегущие от. Великая отправная точка, именуемая От. Точка, олицетворяющая обладание, с каким желаешь расстаться. Точка, символизирующая отказ от состояния, являющегося настоящим. Точка, отмеряющая путь скорей в прошлое, нежели в будущее. Именно в прошлое! Ведь будущего ищут лишь стремящиеся к тому, что именуется чем-то.

Я ж веду речь о тех, кто стремятся в прошлое, ибо всё чаще случается так, что прошлое славней и величественнее будущего, какое мы познаем настоящим. Тебе приходилось бежать? Нет? Р-вау! То есть не верю. Иль я был о тебе, приятель лучшего мнения. Ах, приходилось? Ты мечтал стать великим поэтом, а когда убедился, что твой дар невелик, возжелал стать во главе кучки людей, именующих себя великим народом. И как, стал? Нет? И после этого ты не пожелал устремиться в бегство От? Нет? Ты по-прежнему вожделеешь мечту взойти на вершину? Спешу разочаровать тебя, мой жалкий друг. В мире почти не осталось вершин, покрытых сверкающим чистотой льдом. Повсюду гниль отбросов, куски парусины и скомканные ударом каблука ржавые консервные банки. Повсюду следы несбывшихся надежд. Покоряя такую вершину, не испытываешь удовлетворения, если конечно ты стремился взять не просто вершину достатка и звонкой славы, а великую вершину под именем Непокорённая.

Но никто не ведает, где она. А счастливцы, поднявшиеся на вышний луч звезды, исчезают бесследно. И потому, покуда не поздно, попробуй обратиться к прошлому. Быть может, в нём были славные страницы, о каких тебе не стыдно, а то и приятно вспомнить. Их мало? Тем более легко вспомнить. И остаётся лишь оттолкнуться от обрыва, прозванного От, и шагнуть в пропасть, обваливавшуюся прожитыми летами за твоею спиною. А, падая, тебе останется лишь выбрать одну из немногих причин, какие способны подхватить тебя на крыла и бережно опустить на островок забвения, где прошлое обращается в настоящее, а настоящему уже никогда не дано сделаться прошлым.

Ты лети и ищи причину, а я покуда буду любоваться облаками, всё более и более пахнущими осенью; облаками, принимающими белёсый цвет; облаками, набухающими водой, с дрожью дожидающейся чёрного солнца. Я даже ни разу не поверну морду, чтоб проследить за твоим полётом и засмеяться, когда ты, так и не обретя крылья, рухнешь на острые камни. Как упал Икар, чьи крыла были подрезаны завистливым отцом, умевшим пропустить нить через раковину богов. Я буду улыбаться облакам, ибо знаю, что за миг до земли ты припомнишь причину, толкнувшую к бегству. И закричишь: «От себя!». Чтоб повторить, пружинисто встав на ноги, удерживаемый трепещущими крылами: «Я бегу от себя. Я из великого племени людей, бегущих от себя!»

От себя — вот первая и главная из причин бегства. Все рано или поздно бегут от себя. Пробивая жизненный путь сквозь дебри будней, тревог и забот в поисках ярких орхидей счастья, рано или поздно достигаешь той великой поляны, на какой воздвигнут камень с грозным окриком судьбы. Седая, словно жидкие власы Старости, глубоко врезавшаяся, подобно морщинам Заботы, местами стёртая, будто бег Времени, надпись гласит: «Прерви шаг и размысли над следующим. Ты стоишь на том месте, где сходятся пути минувшего и грядущего. Ты достиг черты, когда должен определить путь!»

И три извечные дороги от камня — предвестники горькой потери с обещанием сладкой славы. Ты можешь преломить себя и продолжить путь чрез джунгли жизни в поисках успеха и славы. Ты можешь, если готов, пожертвовать самым близким, что ещё сохранил: Семьёю, Отечеством, Волей, определяющими тебя в мире. Но сколь велико должно быть честолюбие, чтобы иметь силу пожертвовать! И сколь ничтожно число великих духом, что нашли в себе мужество отказаться и бежать. От себя.

Ты бежишь от себя, право, не зная, зачем делаешь это. Ты оставляешь свой дом, а порой и не делаешь этого, ты бросаешь семью, но сохраняешь жену и детей, ты отрекаешься от круга людей, тебе знакомых, не теряя ни друзей, ни врагов. Ты просто вдруг поворачиваешь назад, повергая с ног на голову путевые знаки, служившие ориентирами. Ты идёшь по пути, пролагаемому светом звёзд, и пьёшь росу Чёрной Луны.

Эта Луна и станет маяком в твоём бегстве, ибо сама есть бегство — бегство Луны. Чёрная Луна выведет тебя из каменных джунглей в пустыню, где так сладко внимать шёпоту ночного ветра и наслаждаться нестройным хором шакалов. Чёрная Луна бросит тебя из сплетения инсул одиночества в заросли мезозойского леса, помнящего тяжёлую поступь тираннозавров. Чёрная Луна принесёт тебя из мерцающих огнями реклам нагромождений атоллов в открытое море, где свирепствует буря, по чьим волнам несётся призрачный корабль, управляемый мертвецами. Там капитан носит атласную шляпу, а в пустую глазницу его черепа вставлен старомодный монокль. Неисповедимы и многообразны пути Чёрной Луны, но все они сходятся в пересечении, имя коему — Лабиринт.

Великий Лабиринт потерь и обретений. Вы полагаете, Дедал построил Лабиринт для Минотавра? Так и есть, но Минотавром должен был стать каждый бегущий от себя, ибо любой, способный отказаться от стремления к богатству и славе, должен был казаться древнему греку, величайшему из прагматиков, каких только знал мир, чудовищем с головою Зверя и сутью Бога. Ибо лишь Бог и Зверь вправе бежать от себя, человек же должен оставаться собою. И никто так и не сумел понять, что Бог и Зверь, слившиеся воедино, образуют человека, ту самую зеленоглазую и великосердную тварь, о какой грезила фаланга героев, преградивших путь блистающей пестротой одеяний орде. Человек оказался слишком прагматичным, чтобы понять. Человек оказался слишком прагматичным, чтобы сойти с ума, а ведь лишь готовый шагнуть в безумие способен осознать величие твари, коей надлежало б занять место человека, того самого homo vulgaris[8K86], гордо именующего себя разумным, воспевающего мелкие радости и наслаждающегося болью и страхом.

Но человек убил Минотавра, тем самым отказав себе в праве бежать от себя. Человек убоялся назваться тварью, ибо не ощущал в себе бескорыстного милосердия Бога и презрительной мудрости Зверя. И пал Минотавр, единственный, кому удалось от себя убежать. А вскоре человек разрушил и Лабиринт, устрашась бесконечных блужданий. Человек не ощущал себя героем, достойным клубка Ариадны, и Лабиринт рухнул, а на останках его был возведён тщеславный дворец, чей прекрасный и жалкий скелет был явлен постаревшему миру Эвансом. И именно в этот миг скончался последний из величайших, пытавшихся уйти от себя. Последним, что он увидел, было зарешеченное окно, в каком танцевала звезда. А завещанием его стал вопль, так и не понятый миром: «Нужно ещё иметь в себе хаос, чтобы быть в состоянии родить танцующую звезду...»[8K87].

Но вместо хаоса Лабиринта недочеловеки породили мир, воспевающий паточное процветание, декадентские ценности и пустую мораль. Они породили мир, запутанный в Лабиринте лживых страстей и желаний, мир, в котором честное слово подменяется грубой силой, а справедливая сила топима потоками лживых слов.

Так уж случилось. Так случилось, когда прагматичный искатель славы Тесей убил бежавшего от себя человека. Так случилось, когда умер в Лабиринте великий человек, гордо сказавший про себя «Esse homo» и отрёкшийся от звания Бога, ибо имел душевную силу принять крест без ханжеского смирения. Ведь, уходя, не стоит вопиять «Авва Отче». Это суетно, да и банально. Лучше выпить чарку доброго вина и найти в себе мужество бросить палачу, с усмешкой кивнув на небо: «Зато там, mon cher, я буду раньше тебя!». И убежать — в Лабиринт, откуда никто и никогда не находил выхода.

Вы чувствуете, какой стиль! Какой пафос! Я б мог обличать, мог увлекать в битву, мог зазывать на костёр, а вместо этого сижу на цепи и рассуждаю о вещи, мне в абсолютной степени недоступной. Я рассуждаю о бегстве. И мне остаётся лишь завидовать тому, кто способен бежать. Как способен на бегство Ньёрд, со всех ног удирающий от своей благоверной супруги.

Не удивляйся, приятель, если расслышишь мой смех! И расхохочись сам! Ведь трудно придумать что-то более нелепое, чем побег от жены. И более бессмысленное. Ведь спасаясь бегством из одних пут, ты непременно попадаешь в другие. И вряд ли они будут мягче, а если и будут, то не перестанут из-за этого быть путами. Но до этого, думаю, не дойдёт. Ведь не родилась ещё женщина, от какой можно бы убежать. Если, конечно, она сама не пожелает подарить это бегство. Слова', скажете? На женщину и так немало наговорено. Сначала ей приписали яблоко и змея, потом яблоко и коня. Недалёк час, когда припишут и коня со змеёй. Насчёт яблок и прочего ты прав, мой друг. Но вот что касается сноровки и умения поймать мужчину, свойственных женщине, тут правда на моей стороне. К чему слова! Ты вспомни, как удирал от благоверной Одиссей! Как рьяно он бежал от чёрнокудрой жёнушки. И что ж? Ведь всё равно она добилась того, что все ветры повернули к Итаке. И иначе и быть не могло. Ведь в стремлении вернуть потерю уязвлённая женщина способна не только уговорить ветра, но и свернуть горы. И не только. И потому скажу вам, бессмысленное это занятие — бежать от женщины. Лучше сразу уговорить себя, что она — самое любимое из существующего на свете и устроиться у её колен.

Но кроме жён, есть ещё и ближние. Те, кто окружают тебя, те, кто любят тебя, требуя ответной любви. Странное свойство, присущее лишь человеку — требовать взаимной любви. Опасное свойство! Разве справедливо, давая, требовать взамен?! Это корысть, качество само по себе отталкивающее, но становящееся поистине отвратительным, когда речь идёт о любви. Любя, требовать ответного чувства? Кричать: я люблю тебя, а значит, должен быть любим тобою! Параноидальное желание, грудой песка гасящее пожар любви. Желание, особенно опасное, когда провозглашаешь свою любовь ко всем, объявляя этих всех ближними себе, а себя — ближним им, и по праву ближнего требуя взаимной любви. Честолюбцы, готовые возлюбить всех ближних во имя взаимной любви, становятся тиранами или пророками. Они мнят себя сильными, подпитываясь выпрошенной любовью, но забывают, что сильным может зваться лишь тот, кто готов дарить, не требуя ответных даров. Сильным может зваться лишь тот, кто отрицает любовь к ближнему, как источник взаимной любви, и провозглашает любовь к дальнему. А ещё сильный должен быть готов бежать от ближних во имя любви к ним. Ведь, обретая их любовь, он поселяет в сердце гордыню, достойную ничтожного, кричащую: «Вот я, слабый червь! Склоните колена передо мной!» Дабы не пустить в своё сердце скользкого червя тщеславия, сильный должен бежать. Он обязан покинуть ближних и убить свою любовь к ним во имя дальних и любви к ним — любви, не обязующей к ответной. Лишь отречение рождает льва, со строгой любовью взирающего с холма на стада пасущихся у его лап антилоп. Нужно уметь любить дальних, не будучи любим ими. А для этого необходимо обрести мужество к бегству от ближних.

Тому, кто научится бегству от дальних, дано бестрепетно встретить заход солнца, именуемый смертью. Все прочие бросятся прочь от чёрного по крови заката. Я презираю прочих! Я презираю бегущих от смерти! Я вправе делать это, ибо ведаю боль, какую несёт смерть. Я постиг эту боль, разрывая клыками трепещущую, сочащуюся жизнью плоть. Наверно, это было самое первое бегство От. Ибо смерть была первым, что понял человек. Миг осознания смерти дал отсчёт существованью богов.

До этого мига человек вообще не знал, что есть бегство. Он не бежал, а шёл, величаво и неторопливо. Он шёл навстречу солнцу, выражавшему жизнь. Он шёл с тем, чтобы вечно оставаться в раю, даруемом солнцем. Он шёл, ибо рай ускользал, по мере того как человек во имя суетной славы и достатка отрекался от той великой изначальной связи, что соединяла его с землёю и небом.

Это была пуповина, питавшая человека материнскими соками, но высокомерный в своём стремлении и невежестве обрести знание человек принял её за путы и рвал — резко, нетерпеливо. Бегство от матери пугало, и человек приучал себя к крови — к запаху, виду, вкусу. Позднее он приучит себя к вину, но так и не сумеет изжить память о свежей крови, казавшейся ему слаще вина.

Вкус крови приучал к власти, превосходству, насилию. Он порождал любовь к богатству — моим стадам, моему золоту, моим рабам. И настал миг, когда неловким движением человек оборвал пуповину, связывавшую его с миром. И в тот же миг он воскричал от ужаса, ибо великое чувство сопричастности ушло. Человек понял, что отныне он уже не является частью мира, а значит, не вправе рассчитывать на величайший из даров, каким целое наделяет каждую свою часть — на ту бесконечность существования, казавшуюся столь естественной и не носившей за неимением смерти имя бессмертия.

И человека посетил великий страх смерти, положивший начало нескончаемому бегству, длящемуся тысячелетия. Я не люблю вас, бегущие от смерти, но принимаю, ибо ведаю весь её ужас и признаю право ужаснуться. Я понимаю вас, вопиющие криком Гильгамеша! И потому я не отвергаю вас, как отвергаю других — тех, что пытаются убежать от жизни.

Мне трудно рассуждать о том, что есть жизнь. Да и не вправе делать это я, лишь в малости жизнь повидавший. Ибо немногое видит тот, кто обречён сидеть на цепи. Могу сказать лишь одно: жизнь даётся однажды, и уже в силу этого она прекрасна, как опыт, какому не суждено повториться. И потому величайшие из преступников те, кто отвергают жизнь, делая это добровольно, во имя ложных идей, повинуясь порывам слабого, дрожащего сердца.

Жизнь — величайший дар.

Жизнь — величайший дар…

Жизнь — величайший дар?

Положение, допускающее утверждение, раздумие и вопрос. Но отвергающее отрицание, ибо вообще немыслимо отвергать дар, с той оговоркой лишь, что он исходит не от данайцев. Омерзительным следует признать того, кто дар отвергает. Он, получив дар, вдруг заявляет о неприятии. Он объявляет себя лишним для жизни. Но зачем, в этом случае, он занял чужое место, сделав фактом своего рождения лишним кого-то другого, быть может, страстно мечтавшего о подобном даре. Он, с ханжеской ухмылкой отвергающий чудный дар во имя призрачных ценностей, убил ближнего. Не дальнего, а именно ближнего, ведь отвергающие жизнь любят твердить о ближних. Они жаждут всеобщей любви и вечного блаженства. Лишние…

Во имя этих химер лишние готовы отказаться от жизни, пугающей дряхлые сердца каждым своим мгновением. Во имя потаённого себялюбия и напускного смирения лишние готовы отказаться от тех радостей и печалей, что составляют жизнь. Они готовы оскопить себя и запереться в келью с тем, чтобы предаться неискренней мольбе и показному любованию. Они готовы подтолкнуть к отказу от жизни других, стоящих на перепутье. Подобно чёрным самкам каракурта лишние заманивают в тенета слабые души не обрётших великого смысла жизни и смерти. Они день и ночь сидят, обрядясь в чёрные клобуки, в липких тенетах, высматривая доверчивую жертву. Чёрные…

Меня часто кличут Зверем. Но приходилось ли вам видеть Зверя? Он чёрен — не кожей, а одеяньем, он лыс, он беззуб. Он твердит об отвращении жизнью. Он выходит на перекрёстки и вопиет о желаньи с нею расстаться. Он поджидает прохожих и вкрадчиво шепчет им в уши о своей великой мечте о бегстве от жизни. Но не бежит, наслаждаясь состоянием жертвы. Он мнит себя жертвой, невинным агнцем, отрицающим мерзость мира, не желая сознаться в том, что явился, чтоб ловить агнцев — чистых и непорочных душою, любящих солнце, родниковую воду и шелест цветущих растений. чёрный вопиет о своём скором уходе, он берет топор и тешет свой крест, взирая со скорбью и смирением на толпящихся вокруг лжесвидетелей, из коих вербует легионы, коим не счесть числа. О, это напускное смирение, достойное пера Захер-Мазоха! О легионы, выступающие в путь под полотнами, дублёнными из оболочек каракуртов! И мертвенно жёлтое солнце освещает им путь…

Жёлтые. Я нарекаю их жёлтыми из-за глаз, алчных глаз зверя, прячущихся под смиренно сомкнутыми веками. О, эти пустые лица, облитые белым светом отшельнических пещер. О, эти подёрнутые безжизненной паволокой глаза, взирающие с картин старых фламандцев! В них нет жизни, в них нет страсти, в них нет любви. Им неведомы ненависть и ярость — чувства яркие, словно кровь. Им неведомы томление и ревность. Им неведомы удовольствия, кроме боли, покаяния и невежества. И сколь больна должна быть душа, чтобы признать сии пороки удовольствиями и достоинствами! Их знамёна — смирение, корысть и вера, в которой корысть сокрыта под маской смирения. Их призыв — каждый день дожидаться исшествия своего, дабы, избавясь от волнений сего мира, отправиться в пристанище вечного и безопасного жилища, где нет тревог и забот, тяжких дум и страстей; где нет и самой жизни. Безжизненные…

Вы явились на свет, лишёнными жизни. Разум ваш был труслив и пассивен, сердца — ленивы и ро'бки. Вы явились лишь с тем, чтобы умереть. И жизнь ваша посвящена вовсе не вере, а смерти, ибо даже к Богу вы не вопиете с той страстью, с какой взываете к смерти. Вы отвергаете плотские наслаждения, но любите сладкое. Вы отвергаете яркость одежд, прославляя чёрный атласный клобук. И сладкая гниль разъедает слабые души. И чёрная паутина поражает проказой дряхлые от рождения сердца… Я презираю вас, любители чёрных одежд и сладких яств, трубящие о своём пренебрежении жизнью! Я…

Прошу прощения, мой друг, но вынужден поубавить патетику. Дело в том, что я вижу Ньёрда и Скади. Они вышли из-за горы, за какой поутру скрылись. Ньёрд шествует впереди. Он понур, и руки его скручены за спиной. А позади тяжело топает великанша. Я не вижу её лица, но уверен, что она торжествует. Грустный финал столь занятной истории. Закономерный финал. Я сказал сейчас много слов, не всегда верных и порой выспренних. Я наплёл тут множество всяческих небылиц, выдавая их за великие истины. Но внимания стоит лишь одна-единственная истина. Можно бежать… Можно бежать от всего: от себя и близких, от смерти и даже жизни. Можно убежать… Но невозможно уйти лишь от её — той, что назвалась твоею женой. Невозможно, это говорю вам я, Волк, знающий если не всё, то очень многое.

Невозможно! Если, конечно, она сама этого не захочет…