Локи 1.3. Кольцо карлика

Не доверяй…

……………………..

летящей стреле,

отходящему валу,

тонкому льду,

змее, что свилась,

жены объясненьям,

с изъяном мечу,

медведя проделкам,

и конунга сыну,

Речи Высокого, 84, 86

Слово вёльвы

Внимайте мне все

священные роды,

великие с малыми

Хеймдалля дети!

В предыдущей главе о нашем первом герое мы узнали о том, как Локи Злоумный под именем Лофта был чествован людьми рода Гьюки и как после этого он отправился на поиски альва по имени Альвис. Ночью хитрый карлик пленил ещё более хитрого Локи и заставил того принять игру, ставкой в которой была голова проигравшего. Хоть Альвис и был искушён в этой самой игре, ему не удалось одолеть ещё более искушённого Локи, какой узнал у альва имя другого карлика — Андвари. После этого Локи убил покушавшегося на его жизнь Альвиса и продолжил своё путешествие.

Сим кончается слово вёльвы.

Заветного водопада, чьё имя я выведал у обратившегося в камень Альвиса, мы с Гюллиром достигли к полудню. К тому времени я порядком устал от работы с пространством, да и коню, издёрганному прыжками, не мешало бы отдохнуть. Расседлав жеребца, я предоставил в его полное распоряжение роскошную поляну, а сам устроился на краю её, с таким расчётом, чтобы видеть реку и водопад. Но не успел я распаковать суму с провизией, как объявился незваный гость. Он появился столь неожиданно, что рука моя машинально уцепилась за рукоять меча.

Гость поднял вверх руку, словно демонстрируя чистоту намерений. Он был высок, худ и светел лицом. Длинные тонкие руки паукообразно торчали из широченных рукавов кольчуги. На золотом поясе висел тонкий, словно жало, меч.

— Привет, Локи.

— Привет… — Я быстрёхонько принял изначальную форму и лишь после этого прибавил:

— Хёнир!

— Кажется, я подоспел вовремя, — невозмутимо заметил гость, оглядывая частично извлечённую из сумы снедь. Он сделал вид, что не заметил моих поспешных манёвров.

— Присаживайся, раз пришёл, — пригласил я.

Гость сел напротив и улыбнулся.

Это был Хёнир, мой брат, носивший гордое прозвище Лучший из асов. По крайней мере, считается, что Хёнир мне брат, хотя ни я, ни он не знаем ни отца, ни матери. Что, повторюсь, не мешало нам считаться братьями. Мы с Хёниром довольно близки, но не скажу, что дружны. Таким, как мы, нельзя дружить. Если в Семье считается, что Локи Злоумный — наихитрейший из асов, то сам Локи, буду откровенен, не уверен в этом. В умении плести интриги Хёнир ничуть не уступает мне, а часто и превосходит. Мне довелось обмануть, пожалуй, каждого члена Семьи, включая Хрофта. Многих я обманывал не единожды, и лишь Хёнира ни разу. Зато сам дважды попадался в сплетённые им сети. Мне не доставляет удовольствия вспоминать об этом. И более всего меня раздражает, что я так и не смог понять цели, какие преследовал Хёнир. Если со мною в этом отношении всё более или менее ясно — своими каверзами я, в силу переизбытка энергии, что признается за мерзкий характер, стремлюсь насолить Семье, в первую очередь Хрофту, то замыслы Хёнира для меня тайна. По душевному складу своему и язвительности ума он нисколько не походит на Тора и потому его невозможно заподозрить в стремлении возвеличиться или прославиться. Хёнир не обладает тем чувством ответственности, что Хеймдалль. В душе его нет преобладания ни одной из страстей, что движут Детьми Солнца. Он не труслив, но и не храбр, не отличается аскетизмом, но никто ни разу не уличил его в порицаемых излишествах. Мне кажется, Хёнир даже не мечтает о власти, хотя, с другой стороны, у меня есть все основания заподозрить обратное.

Одним словом, я знал о Хёнире меньше, чем о ком бы то ни было. Незнание невольно настораживает, и потому я не имел представления о том, как отнестись к его появлению. Единственное, в чём я уверен, так это в том, что персона Хёнира устраивает меня больше, нежели разъярённые Тор с Тюром.

Я неторопливо готовил трапезу, Хёнир, не говоря ни слова, следил за тем, как остро заточенный нож рассекает хлеб и сыр, а затем стругает тонкими ломтями подсоленное мясо. Кубок у меня был единственный. Заметив это, Хёнир протянул руку и извлёк из ничто ещё один, как две капли воды похожий на мой. Вытянув затычку из фляги, я наполнил посудины.

— За встречу!

Хёнир кивнул. Мы пригубили пиво, после чего принялись за еду. Мне показалось, что Хёнир голоден. По крайней мере, ел он с видимым аппетитом. Перекусив, разлеглись на траве. Осеннее солнце ласкало кожу, но от земли уже потягивало холодком. О приближении зимы красноречиво свидетельствовали и гуси, косяк за косяком направлявшиеся на юг. Мы рассматривали бесхитростные построения воздушных созданий до тех пор, пока не зарябило в глазах. Хёнир молчал, я тоже события не форсировал. Лишь негромко посвистывали небольшие, невзрачного вида птахи, да гулко разговаривал с прилизанными стремительной струёю камнями водопад.

Все же я переупрямил, и Хёнир был вынужден заговорить первым.

— Твоё исчезновение, Лофт, наделало много шума, — без обиняков сообщил он. Я никак не отреагировал на эти слова, и Хёнир умолк. Истошно засвиристел клёст, на его зов откликнулась лиса, тоненько тявкнувшая из гущи кустов. Повернувшись на бок, Хёнир пристально смотрел на меня. Я изображал полную безучастность. — Хорошо ещё, что Хеймдалль оказался достаточно сообразительным, чтоб рассказать о твоём отъезде Иггу[8K60], а Хугин разыскал тебя неподалёку от селения Гьюки.

Чутье не подвело меня — всё же я видел ворона Хрофта! Немного помедлив, я решил подать реплику.

— И что же? Я уже не могу находиться в Срединном мире?

— Отчего же? Можешь. Но ты ушёл тайно. Насколько мне известно, сначала ты отправился на юг и лишь потом повернул к Бильрёсту.

— Я подозревал, что за мной следят, но не думал, что всё это зашло столь далеко.

Хёнир прищурился.

— Только не нужно, Лофт, изображать из себя оскорблённую невинность! Подобный трюк может пройти с Хеймдаллем, но не со мной.

— И не думаю, — протянул я. Хёнир продолжал.

— Затем ты обманул Хеймдалля и отправился в Среднеземье. Заметь, я не спрашиваю зачем!

— А я и не скрываю. Захотелось поразмяться.

— Законное желание. Всем нам время от времени хочется вырваться за стены Асгарда. Итак, ты направился к селению Гьюки.

— Да, — подтвердил я. — Славная деревенька Сёфрегосс.

— И там попал в весёлую переделку…

— Точно! — я усмехнулся. — Давненько так не веселился!

Мой брат ответил улыбкой, тут же растёкшейся.

— Затем тебе вдруг пришла в голову мысль посетить некоего цверга. Его, кажется, звали Альвис.

— Кажется, да.

— Но когда ты узнал о нём, — Хёнир сделал небольшую паузу, со вкусом прихлебнув из кубка, — к его имени было применительно другое время — зовут.

— Настоящее имеет свойство становиться прошедшим.

— Несомненно. Ты решил отправиться в гости к этому цвергу, чтобы объяснить разницу между прошедшим и настоящим.

Я ничего не сказал. Хёнир полагал, что я буду лгать, но он не спрашивал, а значит, я не обязан был отвечать.

— Карлик устроил тебе игру в расспросы. И ты, конечно, победил. — Я упорно молчал. — Заодно ты узнал новое имя — Андвари.

— Красивое имя! — сказал я, не признаваясь, но и не отрицая, что знаю его.

— Действительно, красивое! И вот ты здесь, наслаждаешься лёгкой трапезой, пивом и красотами водопада. — Я кивнул. — Такое безмятежное, размеренное времяпровождение. Приятно быть гедонистом в то время, когда Семья пытается найти объяснение происходящему. Ах да, ты наверно ничего не знаешь о несчастье, приключившимся с Близнецами?

— Они перебрали пива? — с невинной улыбкой осведомился я.

— Вроде того. Заснули в разгар пира и не проснулись…

Я поспешил скорчить испуганное лицо.

— Что-то серьёзное?

— Как посмотреть. Я видел их. Два неподвижных тела, исторгающих оглушительный храп, от какого трясутся стены Гладсхейма. Они спят, и никак не удаётся их разбудить.

— Фу! — Я издал вздох облегчения. — Это не самое страшное. Мне кажется, это, напротив, совсем даже неплохо. Спящие, они не в состоянии натворить столько глупостей, сколь делают, бодрствуя.

— Полностью с тобою согласен! — Хёнир протянул бокал, и мы чокнулись. — Только вот незадача! Они уснули не без воздействия некоей травки, что растёт неподалёку от Нифльхель.

— Я знаю эту травку. — Хёнир подмигнул, предлагая — ну, продолжай! — И ты знаешь её. И Хрофту она также известна. Ещё её наверняка знают Фрейр, Ньёрд, Улль, возможно, Браги, кое-кто из наших сестрёнок. Думаю, этот список неполон.

— И вновь ты прав! Вот незадача! Но скажи, разве на том самом пиру ты не сидел неподалёку от Тора?

— Совсем рядом. Близнецы о чём-то секретничали и потому отсели подальше.

— И ты, конечно, не знаешь, о чём они говорили.

— Знаю. О каком-то карлике, чьё имя начинается на «А».

— Альвисе?

— Может быть. Я не расслышал.

— А, может, Андвари?

Подобное любопытство было слишком назойливо для обыкновенно тонкого в игре Хёнира.

— Я не расслышал!

— Но, тем не менее, ты посетил сначала Альвиса, а теперь намерен оказать ту же честь и Андвари.

— Случайное совпадение. Тебя интересуют случайные совпадения? — Хёнир сладко потянулся, медля с ответом. — Или они интересуют Хрофта? С каких пор ты служишь на побегушках у Одноглазого?

Лицо Хёнира слегка перекосилось. Рука дёрнулась, словно намереваясь поставить кубок. Но Хёнир быстро с собой совладал.

— Не забывайся, Лофт! Не забывайся! — Хёнир всё же бросил кубок и положил ладонь на рукоять. Это была пустая угроза. Я лучше владел мечом, и мы оба об этом знали. Потому Хёнир лишь коснулся меча, после чего будто случайно подобрал с травы недоеденный ломтик сыра. Бросив тот в узкогубую щель рта, Хёнир неторопливо подвигал челюстями и сообщил:

— Я работаю только на себя!

— Готов допустить это. Но что в таком случае ты делаешь здесь?

— Всё гораздо проще, чем тебе кажется. Мне случайно довелось узнать о замысле Игга. Именно потому я очутился у этого водопада. Я рад встретить здесь тебя. Именно тебя, ведь я и не мечтал о лучшем союзнике в том деле, какое задумал. И к какому ты, уверен, с радостью присоединишься. А вместо этого я вынужден выслушивать оскорбления и недомолвки.

Не скажу, что слова Хёнира пристыдили меня, но я ощутил нечто вроде вины. Возможно, мой хитрый брат и впрямь имел в этот раз вполне чистые намерения по отношению ко мне. В любом случае союз с ним был мне выгоден. Глупо отказываться от такого союзника, как Хёнир.

— Хоть я и не чувствую за собой вины, но готов, если желаешь, принести извинения.

То был щекотливый момент. Извинения стоили не меньше, чем знание изначального имени. Они обязывали. Тот, кто соглашался принять извинения, мог в будущем рассчитывать на самую жестокую месть со стороны эти извинения принёсшего. Хёнир знал это и потому благоразумно отказался.

— Ты ни в чём не виноват.

— В таком случае, быть может, ты изложишь суть дела?

Хёнир кивнул.

— Всё дело в золоте карлика. Тебе известно, что миром правят три атрибута: сила, знание и любовь. Кто сумеет подчинить себе хотя бы один атрибут, тот и будет править миром.

— Я знаю об этом. Но причём тут золото?

— Золото — выражение силы.

— Поясни.

Хёнир поморщился.

— Только не надо разыгрывать из себя недотёпу, Лофт! Мы достаточно хорошо знаем друг друга.

О, хотел бы я, чтоб это было правдой!

— Ты хочешь сказать, что золото этого карлика играет роль атрибута? — Хёнир ответил утвердительным кивком. — Но почему именно это?

— Не знаю. Могу лишь предположить.

— Валяй, — позволил я.

— Начнём рассуждение с первой посылки. Наш дорогой братец, — Хёнир упорно считал, что Хрофт приходится ему братом, — жаждет власти. Ты можешь возразить, напомнив, что Игг обладает ею, как ни один из нас. Согласен. Он первый — так уж заведено, все остальные — ниже. Кого-то подобное положение устраивает, кого-то нет — вопрос в другом. Совершенно очевидно, что Игг жаждет полной власти. Он желает быть не просто царём Асгарда, а повелителем всех миров. Ведь не секрет, что он не обладает сколь-нибудь действенным авторитетом даже в Среднеземье. С недавних пор люди чаще славят Тора или Хеймдалля, нежели Игга. Я уже не говорю о стране ётунов, где его имя произносится с ненавистью и где каждый готов бросить вызов Семье. Пойдем дальше… Цверги, ещё недавно преданнейшие слуги Игга. В отличие от тебя мне давненько не приходилось сталкиваться с ними, но я слышал, что они также настроены против Одноглазого. Чего уж говорить про Хель, какая не подпускает его даже к вратам своих чертогов. Когда Игг творил миры, ему казалось, что власть его останется неизменной. Однако он забыл одну старую истину, гласящую, что неизменным не бывает ничто — ни любовь, ни дружба, ни страсть, ни реки, ни горы. Даже звёзды — и те меняют свой ход. Лишь смерть — единственное, что неизменно. Была, есть и будет.

— И жизнь, — прибавил я.

— Спорно.

— Тогда и смерть. Чтобы умереть, нужно родиться.

— Пас! — Приподнявшись, Хёнир поднял над головою обе руки, признавая своё поражение. — Значит, нет ничего неизменного. Просто требуется время, чтобы понять это. Прошло немало времени, чтобы мир начал меняться, и ещё больше, прежде чем Игг понял это. Но он понял, причём понял раньше, чем все мы. И он начал действовать. Лишь недоумки полагают, что мир покоится на Змее. Нет никакого Змея, а та штука, с какой сражался Тор, была всего лишь жирным угрём. Наши миры стоят на трёх китах.

— Правда? — Я ухмыльнулся. — А я полагал — на большой черепахе.

— На трёх китах, — не обращая внимания на насмешку, продолжал Хёнир. — Кит первый — раздор. Второй — смерть. И третий — знание. Достаточно приручить этих китов, и ты получишь власть над мирами.

Хёнир умолк и промочил горло. Воспользовавшись паузой, я поинтересовался:

— И как это сделать?

— Если б знал, то наверняка уже владел бы мирами. Игг чистил бы мне сапоги, Тор стряпал обед, а ты развлекал непристойными шутками. Но я не знаю. Мне лишь известно, что Одноглазый в последнее время совершал странные поступки.

— Например?

— Ты помнишь Мимира?

Я сделал вид, что вспоминаю.

— Да, был такой. Он был похож на нас, но отчего-то все считали его великаном.

— И что же с ним стало?

— Его отдали в залог ванам. С тех пор я ничего не слышал о нём, но, кажется, он исчез.

— Только не надо изображать из себя наивного простачка, Лофт! Ведь тебе известно, что с ним стало. Как и всем остальным. Пусть об этом никто не говорит вслух, но знают-то все!

Я действительно кое-что знал, но не захотел в этом сознаться.

— Но я не знаю!

Хёнир не стал настаивать.

— Как хочешь. В таком случае позволь поделиться с тобою ужасной тайной. Первой из тайн. Мимир плохо кончил. Я слышал две версии о его судьбе. Согласно первой, ваны за какую-то провинность снесли Мимиру голову и прислали её в подарок Иггу. Согласно второй, это сделал сам Игг, когда ваны изъявили намерение вернуть Мимира. Он прикончил Мимира, но сохранил его голову. Игг знает способ, как сохранить жизнь части изначальной формы. Он спрятал голову в дупле ясеня и время от времени разговаривает с ней. Говорят, Мимир дает дельные советы.

— Ещё бы знать, кто это говорит, — заметил я, переводя глаза с жука, упрямо карабкающегося по моей руке к плечу на Хёнира.

— Сам не знаю, — ответил мой брат. — Но я слышал. Насколько я помню Мимира, он всегда был странным парнем. Если помнишь, в Семье его воспринимали как чудака, умного, но безвредного.

— И потому поспешили избавиться от него, выдав ванам.

— Возможно. Не я это решал. Но, буду откровенен, на месте Игга я поступил бы точно также. Знание опасно, особенно когда не знаешь, на чем оно основано. Вот, к примеру, взять тебя. Умён? Несомненно. Хитёр? Более чем. Изобретателен? Да. Активен? И в этом не откажешь. Но предсказуем. Всем известно, что от тебя следует ожидать каверзы. Неизвестно лишь какой. Но это дело второе. Главное, что нужно ожидать. У Мимира был странный склад ума. Когда я говорил с ним, мне и впрямь казалось, что он не из Семьи. Он выглядел порядочным олухом, но порой выдавал мысли, смысл которых доходил до меня лишь через несколько дней. По-моему, он всё же был великаном. Ну а его облик мог быть просто неизначальной формой. Тогда становится понятным, почему ваны столь легко сумели снести ему голову.

— Или Хрофт.

— Или Игг, — согласился Хёнир. — Так вот, что касается Мимира, сдаётся мне, что Игг использует его уникальную силу. Возможно, этим объясняется его способность присутствовать сразу в нескольких местах.

— Я ничего не знаю об этом.

Сказанное было правдой, и Хёнир почувствовал это. Я успел приметить тень досады, быстро скользнувшую по его лицу.

— Два-ноль, — сообщил мне брат. Право, я не заметил, когда был один. — У меня есть свои интересы, полагаю, тебе известно это.

Здесь можно было б сказать: три ноль, но я благоразумно промолчал. Сегодняшний разговор позволил мне сделать несколько любопытных открытий. О, сколь я был наивен, полагая, что знаю всё.

— Ну, конечно, — торопливо согласился я, видя, что Хёнир ждёт ответа.

— Я получаю информацию из различных источников — в Асгарде, Мидгарде и даже Ётунхейме.

— А Хель?

Хёнир развёл руками, с усмешкой прибавив:

— Не дано. — Лицо его вновь стало серьёзным. — Не скрою, меня интересуют дела некоторых членов Семьи.

— В том числе мои.

— Не в последнюю очередь, — подтвердил Хёнир. — А Игга — в первую. Не так давно я получил сразу несколько сообщений. В один и тот же день наш брат посетил Ётунхейм и страну альвов. А я видел его в Асгарде.

— Но это возможно.

— Да, если сильно постараться. Но дело в том, что во всех этих местах он был примерно в одно и то же время. Даже если учесть расторопность Хеймдалля, когда дело касается Игга, и предположить невероятную ловкость Одноглазого в работе с пространством, всё это выглядит нереальным.

— И что это значит?

— Лишь одно. Он нашёл способ путешествовать по мирам каким-то особенным путём, не беспокоя Хеймдалля. А придумать подобное мог лишь Мимир. Такие вещи — удел сумасшедших.

— Занятно, — пробормотал я. — Но, говоря о Мимире, ты сказал, что это первое. Значит, есть и второе?

— Есть. Только об этом и говорит Семья. Ты не в курсе, потому что уже несколько дней отсутствуешь в Асгарде. Едва ты сбежал сюда, как исчез и Игг. Он пропадал день и ночь, вернувшись лишь под утро. Игг торжествовал. Собрав всех нас, он водрузил на стол окровавленный свёрток, объявив, что в нём голова Вафтруднира.

— Того самого мудрого ётуна?

— Не просто мудрого, а мудрейшего из мудрых! Вафтруднир считался преемником знания Имира.

— Как и Хрофт.

— Да. Но до поры до времени Игг мирился с тем, что у Имира два преемника. А теперь он взял и прикончил соперника.

— И как это случилось?

— Не знаю. Игг просто продемонстрировал нам его голову с тем, чтобы всем было ясно, какая участь ждёт недовольных.

Мне показалось, что Хёнир знает, но я не стал настаивать.

— Насколько я понимаю, ты клонишь к мысли, что Хрофт попытался завладеть одним из атрибутов власти.

Хёнир кивнул. Лицо его было серьёзно, почти строго.

— Он уже сделал это. Когда мы создавали миры, никто и не предполагал, что можно каким-то образом проникать сквозь них. Именно потому мы и создали Бильрёст. Ведь считалось, что он станет надёжной защитой Асгарду. Но Игг нашёл иной способ перемещения. И, полагаю, это далеко не единственная тайна, раскрытая им. Нам ещё предстоит сделать немало открытий, и вряд ли они будут приятными.

— Да. — Не то, чтоб я был согласен с Хёниром, я просто задумался. Сев, я принялся изучать водопад, блёстка игравший брызгами. — Положим, ты прав. Хрофт овладел знанием. Следует ли из этого, что он получил треть власти?

— Я не вёльва, чтоб отвечать на такие вопросы. Спустись в Хель и всё узнаешь.

— Спасибо за предложение. Постараюсь придумать более простой способ свернуть себе шею. Но, если быть последовательным, он получил.

— Думаю, да. И время задуматься, чем это грозит всем нам.

— По крайней мере, не следует ожидать ничего хорошего. Если Хрофт и до сих пор не отличался достойным обращением с членами Семьи, его поведение вряд ли изменится к лучшему.

— И я так думаю. Потому я и очутился здесь, где живёт карлик по имени Андвари.

— Полагаешь, что с помощью карлика Хрофт попытается разыграть второго кита?

— Уверен. Золото — именно то, что даёт силу.

Я задумчиво потёр подбородок.

— Давай мыслить логично. Что даёт Хрофту кучка золота, когда он имеет целые горы?

— Ты сам прекрасно знаешь ответ. — Хёнир привстал и теперь, как и я, сидел, рассматривая водопад.

— Знаю. Золото Асгарда не имеет силы на земле.

— Когда золота слишком много, оно обращается в тлен.

— Но земное золото в Асгарде не имеет преимущества над нашим, — продолжал рассуждать я.

— Не имеет.

— Выходит, Хрофт намеревается использовать это золото на земле.

— Ты удивительно сообразителен. Надеюсь, ты придумал это не сейчас.

— Три дня назад, — честно признался я. — Но как? Как Хрофт может использовать золото?

— Подкуп? — предположил Хёнир.

— Это не власть. К тому же этого золота не хватит, чтобы подкупить всех.

— Тогда что же?

— Не знаю. — Подумав, я внушительно повторил:

— Не знаю. Но, думаю, у нас есть резон опередить Хрофта. Согласен со мной?

Хёнир медленно повернул ко мне голову и кивнул.

— Только прежде надо обговорить интересы каждого.

— У меня их нет.

— Серьёзно? А если подумать?

Я подумал.

— Пусть всё остаётся как есть. Мне нравится наш мир.

Глаза Хёнира насмешливо блеснули.

— Вот бы никогда не подумал, что ты болен идеализмом. Великий хитрец Лофт — идеалист? — Вместо ответа я пожал плечами, чем заставил Хёнира возликовать. — Вот это да! Кто бы подумал!

— Поменьше восторгов! — предложил я. — Нам нужно торопиться, если, конечно, не хочешь, чтобы Хрофт опередил нас и здесь.

— Что ты! — Хёнир прищурился, отчего лицо его приняло хитрое выражение. — Что касается меня, я прагматик. Я хочу в случае нашей победы занять место Игга.

— Ничего не имею против, — сказал я. Признаюсь, я был против, но в моём распоряжении имелось немало возможностей воспрепятствовать Хёниру осуществить свою мечту.

— Ну, так заключим союз?

— Вернее, оформим его, — поправил я. — Союз мы заключили в тот миг, когда ты начал рассказывать о плане Хрофта.

Хёнир покачал головой, что должно было выражать восторг.

— Что всегда меня в тебе восхищало, Локи, так это твоё умение вносить здоровую струю пафоса.

— Рад, что тебе понравилось. — Я протянул руку, Хёнир крепко стиснул её.

— Договорились? — спросил он.

— Да.

— Навсегда?

— До победы.

— В таком случае, что нам следует сделать прежде всего?

— Найдём этого карлика и заберём его золото. Хотя, не могу понять, почему Хрофт избрал именно его. В Среднеземье обитает не одна сотня цвергов, добрая половина которых наверняка может похвалиться не меньшим богатством.

— Полагаю, скоро мы это выясним. Так может, начнём?

— Начнём.

Мы поднялись с земли. Наши взоры были сцеплены, так как ни один не доверял другому. Солнце уже катилось к обрётшей черноту горе. Ещё немного, и оно скроется, спрятав лучи, но оставив при этом свой свет. Карлики недолюбливают свет, но могут терпеть его. Лучшего момента нельзя было и придумать.

— Немного терпения, и я поймаю его.

— Но как?

Ничего не ответив, я начал спускаться по поросшему мхом и желтеющей травой каменному боку. Я отмерил пару десятков шагов, после чего поманил Хёнира. Тот не без колебания последовал за мной. Если я чувствовал себя в воде, словно рыба, Хёнир, насколько мне было известно, не переносил эту стихию. Я спустился к самому руслу, где переплетались падающие вниз и разбивающиеся о камни струи. Вскоре рядом со мной очутился Хёнир. Здесь была небольшая площадка, казалось бы созданная для того, чтобы на ней разместились два искателя приключений. Не дожидаясь, пока солнце скроется совершенно, я начал раздеваться. Я снял куртку, пояс с мечом и принялся за сапоги. Хёнир не без любопытства наблюдал за моими приготовлениями.

— Собираешься искупаться?

— Вроде того. Андвари — водный альв. Тебе это о чём-нибудь говорит?

— Он любит воду, — после недолгих раздумий сказал Хёнир.

— Правильно. Значит, поймать его, не привлекая постороннего внимания, можно только в воде.

С этими словами я скинул штаны, представ в чём мать родила. Было прохладно, я невольно поёжился. Ощущение холода напомнило об опасности. Отказавшись от изначальной формы, я становился уязвим перед Хёниром. Потому я счёл напомнить, хоть и сделал это с деланным смешком:

— Смотри, не рубани меня сгоряча, когда выберусь из воды!

— Постараюсь, — сказал Хёнир. Мне оставалось лишь надеяться, что он исполнит своё обещание.

С этими надеждами я и нырнул. Ледяная вода обожгла кожу, грудь спёрло, словно от удара под ложечку. Рванув на поверхность, я сделал пару быстрых гребков, после чего ушёл на самое дно. Здесь, на пятидесятифутовой глубине в сплетении падающих струй и взметнувшихся со дна мелких камешков, я начал менять форму. Для начала я сделал себе жабры, потом чешую и слой жира. Последними изменению подверглись обличье и размеры. Локи Злоумный превратился в щуку — здоровенную рыбину с треугольными, бритвенно острыми зубками. Передвигаться стало много легче. Прочистив жабры, я огляделся по сторонам, после чего неторопливо поплыл к нагроможденью подводных камней, меж какими резвилась всякая рыбья мелочь. Хотя я и не выказывал дурных намерений, мой вид распугал обитателей водопада. Рыбки бросились кто куда: одни — под камни, другие — в только им знакомые щели. Они вели себя именно так, как и полагалось вести рыбам. Мне же надлежало найти обитателя водопада, какой не испугается грозной щуки.

Но случилось это не сразу. Я уже вдоволь наплавался в бурлящей стремнине. Вода к тому времени потемнела, что свидетельствовало о наступлении вечера. Ещё немного — и мне оставалось лишь признать неудачу и вылезти наружу. Ловить хитрого цверга в кромешной тьме — пустая трата сил. Но тут удача мне улыбнулась. Я заприметил небольшую рыбку золотистого цвета, какая не только не поспешила удрать под прикрытие спасительных камушков, но и самым нахальным образом поплыла навстречу. Выразительно щёлкнув зубами, я дал рыбке время на раздумья. Но та не обратила ни малейшего внимания на эту угрозу. Сомнений не оставалось — это был цверг, облачившийся в яркий наряд подводного жителя. Теперь требовалось лишь не упустить добычу.

Чтобы усыпить бдительность жертвы, я проделал небольшой манёвр, взяв к ближайшей груде камней, чтобы отрезать цвергу пути возможного бегства. Затем я бросился в атаку. Карлик не сразу оценил опасность. Он заметил летящую на него щуку, когда нас разделяло не более трёх добрых гребков хвостом. Рыбка рванула в сторону, но тут же поняла, что ей не уйти. Тогда цверг сломал обличье, начав поспешно принимать изначальную форму. Но не тут то было! Вцепившись что есть сил в покрытую чешуе ногу, какая только что была радужным хвостом, я повлёк добычу наверх — к свету. Цверг отчаянно сопротивлялся, поспешно наращивая силу. Я не отставал от него, также вливая в челюсть и мускулы дополнительную энергию. А так как мои возможности намного превосходили те, какими располагал карлик, победа осталась на моей стороне.

Вытащив цверга на поверхность, я подтянул его к камню, на каком расположился Хёнир, и мощным рывком выбросил карлика на сушу. Убедившись, что Хёнир поймал добычу, я ушёл под воду, где принял изначальную форму. Пока я вылезал и одевался, цверг также вернул естественное обличье. Был он, как и подобает карлику, невысок ростом. Худое, жилистое тело подрагивало от холода, слипшиеся волосы жидко обтекали голову и плечи — в общем, пленник смотрелся прежалко. Он уже понял, с кем имеет дело, и потому вёл себя пристойно.

— Справились, — пожаловался он, поглядывая то на меня, то на Хёнира, накинувшего на всякий случай на шею цверга мой ремень. Так как мы оба промолчали, карлик решил пожаловаться. — Мне холодно.

Но Хёнир менее всего был склонен к сантиментам.

— Ничего, потерпишь!

Я не остался в долгу, прибавив:

— И чем будешь покладистей, тем быстрее получишь свободу.

— Я всё понял, — пискнул цверг. — Насколько могу судить, вы — Дети Солнца.

— Угадал. Я — Локи, а он, — я указал на брата, — Хёнир. А ты — Андвари?

Карлик кивнул, блеснув плешью на темечке.

— К вашим услугам.

— Это радует! — засмеялся Хёнир. — Ты-то нам и нужен. Вернее, нам нужно твоё золото!

— Какое золото?

— Не прикидывайся дурачком! — Хёнир натянул ремень с такой силой, что лицо карлика побагровело от прилива крови. — Всем известно, что вы, мерзкие цверги, прячете в своих норах золото!

— С каких это пор асы стали интересоваться теми жалкими крохами, что откладывают на чёрный день трудолюбивые Дети Камня?!

— Вот что, умник, — мой кулак очутился у носа цверга, — запомни раз и навсегда: вопросы задаём мы! Твоё дело отвечать. Приказываем тоже мы. Твоё дело исполнять! Нас интересует твоё золото. А почему — не твоего ума дело. И не вздумай спорить, будет только хуже!

— Спорить?! — просипел карлик. — Как может несчастный беззащитный альв спорить с могучими Детьми Солнца? Хорошо, если вы так настаиваете, я готов поделиться золотом.

— Так-то лучше. Веди! — велел Хёнир.

Карлик повиновался приказу. Дрожа всем своим жалким тельцем, он направился к воде. Хёнир натянул ремень.

— Куда?

— Вход в мой дом расположен под водой. Не забывайте, что я все-таки водный альв! — Мы с Хёниром переглянулись. Карлик заметил это, и на лице его появилась ухмылка. — Впрочем, если желаете, я могу один сплавать за золотом.

Подобная перспектива не устраивала ни меня, ни, думаю, Хёнира.

— Ага! Потом гоняйся за тобой по всей реке! Что будем делать?

— По-моему, он темнит. — Хёнир дёрнул ремень. — Наверняка в твою берлогу есть ещё один вход!

— Нет! — сдавленно просипел карлик. — Он один! Так безопаснее. — Ухватившись за ремень, цверг чуть ослабил удавку и заговорил спокойнее. — Рассудите сами. Зачем мне нужны два входа? Так мне было б труднее сберечь своё жалкое состояние.

— Он прав, — сказал я. — И единственный вход в его нору наверняка на дне реки.

— Не совсем так, — вмешался цверг. — Он в водопаде.

После недолгой паузы я решил:

— Делать нечего. Придётся мне одному сходить за нашим золотом.

Вряд ли предложение понравилось Хёниру, что не укрылось даже от Андвари, который вновь нехорошо заухмылялся. Вновь повисло молчание. Хёнир прикидывал, как поступить. С одной стороны, он не доверял мне, но с другой он ненавидел воду. Верх взяло второе чувство, потому брат сказал, состроив улыбку во всю ширь тощей физиономии:

— Да, будет лучше, если ты отправишься один. Я подожду тебя здесь.

— Разожги костёр и раздобудь какой-нибудь ужин, — бросил я и начал стаскивать одежду.

Нырнули мы с Андвари одновременно. Памятуя, что карлики великолепно ориентируются в темноте, я заранее предупредил пленника, чтобы тот даже не помышлял о бегстве. Андвари дал торжественную клятву, какой я нисколько не поверил. Потом мы опустились на дно. Цверг превратился в золотистую рыбку, а я в щуку. Я уделил особое внимание хвосту, сделав его максимально длинным и мощным. Теперь мне требовался лишь один рывок, чтобы в случае чего достать карлика. Я был настроен решительно, и Андвари, должно быть, понял это. Весь путь он вёл себя смирно, словно собачонка, ни разу не рискнувши удрать.

Мы проплыли меж уже знакомых мне груд камней, продрались через встречный поток, образованный водопадом, и очутились в небольшой галерее. Здесь начиналась вырубленная в скале лестница, какую освещал вставленный в расселину факел. Вернув изначальный облик, — причём Андвари пришлось подождать меня, — мы двинулись наверх. Андвари шёл впереди, помахивая коптящим факелом.

По пути карлик развлекал меня пустым разговором. Дабы подчеркнуть свою значимость, он старался держаться на равных, что, прочем, плоховато ему удавалось. Цверг замёрз, отчего едва бормотал, лязгая зубами:

— Твоё счастье, что ты угадал меня. В другой раз будь поосторожней, иначе у тебя могут быть крупные неприятности.

Окинув взором подрагивающую мокрым задом тщедушную фигурку, я едва удержался от смеха. В то же время я не мог не подивиться нахальству этого жалкого существа.

— Какие, интересно?

— Не я один меняю облик. Если хочешь знать, это владения Хрейдмара. Слышал о таком?

— Не приходилось.

— Это ётун. И очень могущественный ётун. И да будет тебе известно, Хрейдмар на духу не переносит непрошеных гостей. А вот ко мне он относится неплохо. Дети Луны дружат с Детьми Камня!

— Уж не хочешь ли ты сказать, что ётун за тебя вступится! Не велика ли честь?!

Мои слова попали в точку, и Андвари поспешно сбавил спесивый тон.

— Нет, я просто хочу предупредить. Не обманись в следующий раз и не схвати одного из сыновей ётуна. Их полным-полно в этой реке, и все они имеют привычку принимать облик водных тварей: ондатр, бобров, хищных рыб.

— Благодарю за предупреждение. Но я уже выловил всё, что намеревался поймать.

Жилище водного альва не шло ни в какое сравнение с чертогами Альвиса. Покои были невелики, да и вином, даже самым дешёвым, не пахло. Карлик провёл меня прямо в кладовую, где хранились нехитрые припасы — сушёная и солёная рыба, несколько горшков с маслом и мёдом, куль, очевидно, с ячменём или рожью, кувшины. Разобрав груду сваленного в углу барахла, Андвари извлёк на свет небольшой сундучок.

— Уступаю насилию! — карлик с деланно весёлым видом подмигнул мне. — Надеюсь, мы поделимся честно.

— Конечно, — согласился я. — Я заберу эту штуку, а тебе оставлю жизнь. Это честно.

— Ну оставь мне хотя бы самую малость! — взмолился цверг. — Нам, альвам, нельзя без золота. Хоть крупицу!

— Ладно, посмотрим. Похвались-ка своим добром.

Андвари послушно раскрыл сундучок. Я осветил содержимое. Да, говоря откровенно, сокровища Андвари были невелики. Оставалось лишь гадать, почему именно они интересовали Хрофта. Пропустив через пальцы горсть колец и монет, я бросил карлику, взволнованно ожидавшему мой приговор:

— Бери любую вещь.

— Вот это кольцо. — Андвари моментально ткнул пальцем в одно из колец. Обычное, не золотое даже кольцо, примечательное лишь камнем — иссиня чёрным, в форме слегка неправильной розы.

— Бери, — разрешил я. И тут где-то в глубине сознания будто сверкнула ослепительная вспышка. Я вспомнил чёрную Леди, приходившую во снах незнакомку. Я вспомнил её платье, сплошь усыпанное чёрными розами. Я схватил карлика за руку, уже вцепившуюся в кольцо. — Постой! Постой-ка!

— Что такое?! — Андвари попытался освободиться, но лишь причинил себе боль.

— Мне нравится это кольцо. Всегда мечтал иметь такое.

— Но ты дал мне слово! — буквально взвыл карлик. Лицо его выражало отчаяние.

— Я дал, я взял! — Отобрав кольцо у Андвари, я не без труда натянул его на мизинец.

— Отдай! — отчаянно закричал альв, казалось, готовый в визг разрыдаться.

Нет, с этим кольцом явно нечисто!

— Может быть, — сказал я. — Но прежде ты расскажешь, что это за кольцо.

Андвари заколебался.

— Ну, давай, давай! — подбодрил я.

— Оно… Оно досталось мне от моего любимого папочки!

— Какого у тебя не было! — рявкнул я.

— Был!

— Не было! Вас выдумал Хрофт.

— Не знаю никакого Хрофта.

— Может быть, ты не знаешь и Одина? — с ухмылкой осведомился я.

— Одина знаю.

— Это и есть Хрофт. Это он создал вас в качестве низших слуг Асгарда. Но потом вы отбились от рук. Так что пошевели мозгами и придумай другую историю.

Карлик задумался. Я терпеливо ждал, рассматривая кольцо. Оно нравилось мне больше и больше. В нём явно скрывалась какая-то тайна. Наконец карлик решился заговорить.

— Я его нашёл. — Сказав это, он уставился на меня, ожидая реакции на свои слова.

— Ближе к истине. Значит, это просто найденное кольцо? — Андвари кивнул. — Почему тогда оно тебе столь дорого?

— Я… Я привык к нему!

— Неправильный ответ. — Я с издёвкой помахал пред носом цверга пальцем, украшенным кольцом. — Попробуй ещё раз.

— Оно мне нравится.

— Мне тоже. Ну и что?

— Хорошо, раз ты настаиваешь… — Андвари нервно облизал губы. — Это непростое кольцо. Оно досталось мне от альва Судри, а тому от Виндальва. А Виндальв получил кольцо после смерти ётуна. Теперь тебе ясно?

Подумав, я честно признался:

— Нет.

— Как ты не понимаешь, это кольцо проклято! Оно приносит несчастье каждому, кто им владеет. Оно погубило великана, потом Судри и Виндальва. Оно обладает силой вносить раздор в сердца.

— Почему же в таком случае ты от него не избавишься? Достаточно бросить кольцо в реку.

Андвари грустно вздохнул.

— Я найду его и там. Кольцо имеет великую власть над владельцем. Нужно обладать огромной душевной силой, чтоб от него отказаться. У меня нет такой силы.

Карлик умолк, я размышлял. Теперь мне было ясно, зачем понадобилось Хрофту золото цверга Андвари. Ему нужно не золото, а кольцо. Он мог подарить это кольцо одному из членов Семьи, и тогда Солнечному миру грозил жесточайший раздор, в сравнении с которым мои интриги — так, мелочь, проделки. Он мог отдать это кольцо ётунам и истребить могучих врагов. Он мог просто оставить кольцо у себя и использовать его в подходящий момент против всех миров сразу. Кольцо давало неограниченные возможности. Теперь я понимал интерес Хёнира. Хитрец наверняка пронюхал о кольце и теперь желал его заполучить. С помощью кольца он смог бы противопоставить знанию Хрофта силу. И неизвестно, кто одержит верх в этой борьбе. Но что могло дать кольцо мне? Я не желал власти. Мне скучно повелевать. Заниматься интригами сподручней у подножия трона, нежели на его вершине. Я не желал распри между богами. Достаточно было той свежей струи, какую вносили в семью мои беззлобные выходки. Меня вполне устраивало настоящее положение, и я желал сохранить всё, как есть. А значит, кольцу надлежало исчезнуть.

— Вот что, приятель, придётся мне оставить это кольцо у себя!

Далее случилось то, чего я ожидал менее всего. Нет, цверг не бросился на меня, подобно предшественнику, что пытал хитрыми шарадами. Он вдруг уселся на пол и разрыдался. Самым банальным образом разрыдался. Маленькое, мокрое, голое и жалкое рыдающее существо!

— Ну зачем оно тебе? — бормотал он сквозь слёзы. — Отдай! Ну, отдай!

Мне даже стало чуть его жаль. Чувствуя себя непривычно неловко, я сказал:

— Видишь ли, кольцо обладает слишком большой силой, чтобы я оставил его в твоих руках. Всё равно найдутся желающие его отобрать. Они уже нашлись. А я не могу допустить, чтобы оно попало в чужие руки.

— Верни! — стоял на своём рыдающий цверг.

Я рассердился.

— Всё решено! Я забираю кольцо, а также половину твоих сокровищ! Держи, это твоё! — Высыпав прямо на пол примерно половину содержимого сундучка, я сунул его подмышку. — Прощай.

— Отдай! — взвыл карлик. Он цепко, словно кошка, ухватился за мою ногу. Я не стал прибегать к силе и просто стряхнул надоедливое существо. Не устояв, цверг отлетел к стене, где был похоронен в груде рухнувших вниз кувшинов и снизок вяленой рыбы. Лучшего момента для расставания нельзя было и придумать.

— Ну, пока — сказал я, направляясь из кладовой.

Вслед летели ругательства и проклятия. Я отчётливо различил вопль цверга, проклинавшего кольцо. Чудак, подумал я, стоит ли проклинать уже проклятое. Вскоре я уже был в воде, нарастив на этот раз не хвост, а один из нагрудных плавников таким образом, чтобы держать заветный сундучок. На берег я вышел чуть в стороне от того места, где ждал меня Хёнир. У меня не было оснований подозревать брата в чем-то очень дурном, но не стоило лишний раз вводить его в искушение.

На берегу пылал небольшой, но яркий в ночи костерок, возле какого виднелся силуэт Хёнира. Я неторопливо пошлёпал к костру. Не дойдя несколько десятков шагов, я спрятал кольцо под камень у самой воды. Хёниру вряд ли придёт в голову искать его здесь, а я в любой момент смогу извлечь своё сокровище.

Подойдя поближе, я обнаружил, что брат разделывает здоровенный кусок мяса, часть которого уже истекала жиром на вертеле. Судя по всему, Хёнир не терял времени даром. Мне оставалось лишь сообщить о прибытии.

— А вот и я! — Надеюсь, весёлость в моём голосе не показалась Хёниру слишком наигранной.

— Наконец-то! — Хёнир быстрым движением отёр об одежду жирные руки. — Принёс?

— Конечно. — Я отдал сундучок и начал облачаться. Ночь была прохладной, а я вдобавок перекупался. Неудивительно, что меня била дрожь. — Холодно, — пожаловался я Хёниру.

Тот был всецело поглощён изучением содержимого сундучка.

— Там пиво, — кивнул он головой куда-то в сторону от себя.

Я пошарил в темноте и вскоре нащупал пузатый кувшин. Несколько глотков остро пахнущей ячменём влаги — и я ощутил блаженное тепло, быстро растёкшееся от желудка по груди, а потом и по конечностям. Я выпил ещё, после чего полностью облачился. Тепло победило холод, во мне пробудился аппетит. Так как Хёнир продолжал перебирать драгоценные побрякушки в поисках того, чего в сундучке и в помине не было, я решил не беспокоить брата. Отрезав добрый кусок мяса, я принялся его поглощать, не забывая отдавать должное и пиву. Съев этот кусок, я немедленно отрезал второй. Лишь сейчас Хёнир решил завершить бесплодные поиски.

— Однако не слишком завидное добро, — сказал он, швыряя сундучок к костру и присаживаясь рядом со мной.

— Угу! — согласился я, пропихивая жилистый кусок. — Первый карлик был куда богаче.

— А может, этот цверг тебя обманул? Он отдал тебе часть богатства, укрыв остальное?

— Не думаю! — Я подкрепил слова протестующим кивком головы, брызнув на Хёнира жиром, обильно покрывавшим мою физиономию. Тот, кажется, этого и не заметил.

— Ума не приложу, что могло здесь заинтересовать Игга. Обычные побрякушки, что носят по праздникам жёны конунгов.

Неудача явно расстроила Хёнира. Не сомневаюсь, он подозревал меня, но не решался, не имея достаточных аргументов, высказать свои подозрения. Лицо его было красно — не от огня, а от возбуждения; дыхание — часто. Какое-то время Хёнир не отрывался от пляшущих языков пламени, затем спросил:

— Лофт, а ты не мог потерять часть сокровища, когда плыл через водопад?

— Нет. Я не только закрыл крышку сундучка, но и проверил, насколько крепко она закрыта.

Я сунул в рот ещё один кусок мяса, старательно изображая, что всецело увлечён этим занятием. Но Хёнир никак не мог успокоиться.

— Что-то здесь не так. — По-прежнему игнорируя ужин, Хёнир подкинул в костёр пару еловых веток. Взвившееся пламя ярким ореолом очертило его лицо, очевидно, проделав такую же операцию и с моим. Пока оно не погасло, Хёнир меня изучал. Я усиленно работал челюстями, не реагируя на этот взгляд. Вид у меня, надеюсь, был самый невинный.

— Лофт, а как вёл себя этот альв, когда ты забирал сокровище?

— Плакал! Просил оставить на память хоть одну безделушку. — Я сплюнул в костёр.

— А ты?

— Да, оставил ему несколько перстеньков. Уж больно он утомил меня своими стенаниями.

Мне не пришлось даже глядеть на Хёнира, чтобы почувствовать, как он насторожился.

— Какие перстни, Лофт?

— Да самые обычные. Простенькие. По-моему, даже не золотые.

— С камнями?

— Точно не помню. Один, кажется, да, — сказал я, изобразив короткое раздумье. — Чёрный, с какими-то странными рунами.

Хёнир возбуждённо засопел.

— Выходит, ты оставил его карлику?

— Да. Я подумал, к чему нам такая пустяковая вещь.

— Ах, Локи, что ты наделал! — не выдержав, взорвался Хёнир. — Неужели ты стал настолько глупым, чтобы позволить обвести себя вокруг пальца безмозглому цвергу?! Или ты играешь свою обычную игру, плетя паутину из лжи?!

Отбросив кость, на которой болтался порядочный шмат мяса, я потребовал:

— Объясни, наконец, в чём дело!

— А в том, что из всего сокровища Андвари нам нужно было лишь это кольцо. Всё прочее барахло, — Хёнир пнул сундучок, с жалобным скрежетом улетевший во тьму, — ты мог с чистой совестью оставить карлику! Ценность имеет лишь перстень. Да ещё какую ценность! Ведь это и есть атрибут силы!

— Ты уверен?

— Да!

— Чего же ты молчал?

— Думаешь, я мог доверять тебе, источнику многих бед? Сколько ты принёс их Семье?

— Не преувеличивай, пожалуйста, — протянул я. — Не было никаких больших бед. Так, мелкие шалости, какие пробуждали вас к жизни.

— Хорошие шалости! — С рассерженным видом выхватив из моих рук наполовину опустевший кувшин, Хёнир основательно приложился. — Шалости! — повторил он, отирая губы. — Ты подрывал равновесие между мирами!

— Так уж и подрывал!

— Не спорь! — Хёнир приложился ещё. Когда кувшин вернулся ко мне, мой брат был изрядно под мухой.

— Хорошо, не буду. Но с твоей стороны было бы весьма любезно рассказать об этом кольце.

— Кольцо… — задумчиво пробормотал Хёнир. — Мы всегда, даже не задумываясь об этом, искали атрибуты власти. Большинство из них, в их выражении идеей, сокрыты в глубинах сознания на поверхности лишь один — сила. Редко кто из нас избегал искушения завладеть силой. Разве что Хеймдалль, — ему вполне хватает своей. Все прочие только и делали, что пытались заполучить силу.

— Только не я!

— Брось! А разве не ты помог Трюму украсть Мьёлльнир.

Я оскорбился.

— Ты, наверно, забыл. Я помог вернуть молот.

— Об этом знают все. Но кто поверит, что тупой великан, сам, без посторонней помощи, сумел проникнуть в Асгард и выкрасть молот! Наверняка тут не обошлось без твоего участия. Признайся, Локи!

Я не был уверен в собственной причастности к похищению Мьёлльнира, но не стал спорить. В конце концов, чем более интриг мне приписывают, тем сильнее это льстит самолюбию. А, признаюсь без лишней скромности, я самолюбив. Потому я сознался в том, чего не совершал.

— Ну, хорошо, я мечтал прибрать к рукам Мьёлльнир.

— А кто не мечтал?! — тут же подхватил Хёнир. — Скажи, кто не мечтал! Все мы мечтали о силе. Одни полагали, что сила сокрыта в Мьёлльнире, другие искали её в Гунгнире. А твой Дортиаль? В нём ведь тоже заключена сила! Но всё это — глупости. — Хёнир усмехнулся. — Сила не может быть облечена в форму оружия. Слишком просто. И Игг первым понял это. Он спросил у себя: откуда исходит сила? Как и все — от Имира. Мы использовали суть породителя ётунов целиком — по крайней мере, так считалось. Но на самом деле мы взяли лишь форму, утратив внутреннюю суть. Мы не сумели завладеть атрибутами — самое главное, на чём основывается мир. Мы просто не сознавали их значения. Новые властители мира, мы были упоены своим могуществом, не желая признаться себе, что оно — не более, чем мираж. Игг первым осознал всю призрачность нашей в целом и своей лично власти. Он стал искать атрибуты и уже нашёл первый из них. Знание, связанное с Иггдрасиль. Мы всегда считали ясень обычным деревом, в силу традиции объявленным священным. Но Игг понял, что ясень вырос из семени Имира, а значит, это не просто символ, а выражение власти, один из её атрибутов. Осознав это, он стал искать пути, как завладеть атрибутом. Не так давно ему это удалось.

Хёнир умолк, переводя дух.

— Интересно, интересно! — встрял я. — Если честно, я удивлён твоей откровенностью. Но давай перейдём к нашему кольцу.

— Кольцо… — Хёнир засопел. — Кольцо… Это тоже от Имира. Его выковал сам породитель инеистых властелинов. Имир заключил в это кольцо силы, стремящиеся разорвать мир. Это кольцо должно было стать постоянным напоминанием изменчивости и зыбкости всего сущего. Со смертью Имира кольцо исчезло. Игг просто не придал значения невзрачной безделушке, обнаруженной среди вещей великана. Кольцо попало к одному из потомков Имира, а затем и к цвергам. Лишь со временем Игг понял сущность кольца. И, естественно, он захотел завладеть им. Он выяснил, где в настоящий момент должно находиться кольцо, после чего приказал Тору его раздобыть. Я случайно подслушал их разговор.

— Хрофт объяснил Дубиноголовому значение кольца? — удивился я.

Хёнир отрицательно покачал головой.

— Он просто сказал, что ему нужно кольцо, остальное я понял сам. Я же не дурак, правда, Лофт?

Брат одарил меня испытующим взглядом. Кивком головы я подтвердил правоту его слов. Нет, Хёнира при всём желании нельзя назвать дураком. Он умён, чертовски умён. Порой я ловил себя на мысли, что готов завидовать его уму — гибкому, глубокому, сильному, способному не столь к интригам, сколько к анализу.

— Мне очень жаль, Хёнир, что не удалось раздобыть это кольцо. Я постараюсь сделать это утром. Если, конечно, цверг не сбежит. Но, не волнуйся, мы и тогда его найдём!

— Будем надеяться.

— Давай-ка спать, — предложил я. — Утром что-то да решится.

И мы улеглись спать.

Наутро я исполнил своё обещание. Я занялся поисками цверга, вернее, сделал вид, что занялся. Разоблачившись, я поплыл к водопаду. Одежду я снял подальше того камня, под каким лежало кольцо. У меня были все основания подозревать, что Хёнир обыщет не только мою куртку, но и всё вокруг того места, где она была сброшена. А мне вовсе не хотелось лишиться кольца. Поймите правильно, хоть я и пошёл на союз с Хёниром в этом деле, но я не был настолько глуп, чтоб вот так запросто расстаться с добычей, особенно после того, как узнал её истинную ценность. Я не исключал возможности, что в будущем буду действовать заодно с Хёниром, но было бы неосторожно и просто глупо собственноручно передать ему такой козырь. И, поверьте, решение это далось мне весьма нелегко. Я даже плохо спал этой ночью. Был миг, когда я почти решился достать кольцо и разделить его силу с Хёниром. Но рассудочность взяла верх. Я сказал себе: «Не глупи, Локи! Эта штука ещё сослужит тебе добрую службу. А в руках Хёнира она станет смертельно опасной. И в первую очередь для тебя». Потому я целое утро плавал между камней, предоставив Хёниру рыскать по берегу.

Когда я вылез на берег, лицо брата было темнее тучи.

— Ты не нашёл его. Угадал?

Я изобразил сожаление.

— Увы. Проклятый цверг оставил свою нору и сбежал. Но ничего, ему от нас не уйти!

— Или от Игга, — хмуро прибавил Хёнир.

Я не стал продолжать дискуссию.

Все шло точнёхонько по намеченному мною плану. Сейчас мы с Хёниром должны были убраться, чтобы потом я вернулся и забрал кольцо. Я ловко провернул эту затею с кольцом. Я не учёл лишь одного — повторного появления на сцене зловредного водного альва. Знаете, как в пьесе — бывают герои значимые, а бывают незначительные. Андвари был именно таким незначительным героем. Ему надлежало однажды появиться на сцене и уйти, чтобы потом уже не возвращаться. Но мерзкий карлик упрямо пытался влезть в круг основных персонажей, каких по замыслу автора, то есть моему, должно было быть всего два. Он затаился, ничем не выдавая себя, быть может, в тщетной надежде, что сумеет вернуть утрату. И вот теперь, подслушав наш с Хёниром разговор, цверг вдруг понял, что он — не единственная жертва обмана, что есть ещё некто, очень могущественный, имеющий все основания быть недовольным хитрецом Локи. И тогда цверг решился на отчаянный шаг. Подкравшись под водой к тому месту, где стояли мы с Хёниром, он выбрался на берег и завопил, обличающе тыча в меня своей бледной лапкой:

— Верни мне кольцо, жулик! Верни…

Андвари не договорил. Я сбил неблагодарное существо сгустком энергии, резко выбросив вперёд руку. Карлик с воплем свалился в воду и, надеюсь, отделался не просто помятыми рёбрами. Но он сделал своё чёрное дело. Не успел я опустить руку, как меч Хёнира с хищным лязгом покинул ножны. Дабы выгадать хоть пару мгновений, я метнул в брата новый сгусток энергии, одновременно отпрыгнув в сторону.

Хёнир даже не покачнулся.

— Так вот в чём дело, Локи! — угрожающе процедил он. — Ты всё-таки предал наш союз и играешь собственную игру!

— И ты веришь этому цвергу! — возмущённо заорал я. — Да он просто подслушал наш разговор и теперь пытается нас рассорить!

Признаться, я не рассчитывал на то, что Хёнир мне поверит. Так и случилось.

— Ты лжёшь! — заявил он, выразительно поигрывая мечом.

В подобной ситуации мне не оставалось иного, как извлечь Дортиаль. Если Хёнир не прибавил в последнее время в фехтовании, мне нечего опасаться за судьбу. Но Хёнир не спешил с нападением. Он начал перемещаться вправо, отсекая меня от реки. В этот момент я не понял: зачем.

— Хёнир, давай поговорим!

— Поздно. Мы уже поговорили! — отрезал он, веско прилепив ко мне ещё парочку ярлыков:

— Подлый и лживый брат!

— Ну, это ты напрасно! Не горячись! Мы ещё можем договориться!

— Лучше я договорюсь с Иггом!

— Давай-давай! — поощрил я. — Только не забывай при этом, что он узнает о нашем с тобой договоре!

Если я рассчитывал смутить брата этой угрозой, вынужден признать, что просчитался. Хёнир лишь рассмеялся в ответ.

— Я сумею оправдаться. И потом, откуда тебе знать, а не действовал ли я по указанию Игга!

— Блефуешь!

— А может быть, блефовал?! Ну, наконец-то! — Последние слова Хёнира были адресованы явно не мне.

Из-за спины донёсся шум падающих камней. Я обернулся. По склону спускались Близнецы. Первым шагал Тюр, опиравшийся при ходьбе на меч. За ним шёл Тор, чья рука поигрывала верным Мьёлльниром. Тупые физиономии не предвещали ничего хорошего. Рядом стремительно неслись Гери и Фреки[8K61], гигантские волки Хрофта.

Естественно, первым моим желанием было бежать. Я плавал лучше любого из асов, в искусстве оборотничества мне также не было равных. Вряд ли олухи Близнецы даже с помощью Хёнира смогли бы поймать неприметную юркую рыбку. Но Хёнир быстро пресёк мои намерения.

— Даже не думай, Локи! — угрожающе предупредил он. — Я имею инструкции Игга не останавливаться ни перед чем. И я не остановлюсь, ты меня знаешь.

Я его знал. Хёнир действительно не станет размышлять над тем: снести или нет мою голову. В ещё меньшей степени эта проблема взволновала бы Тора. У моей головы не возникло желания меряться крепостью с Мьёлльниром. Столь же нелепо было думать и о сопротивлении. Из троих противников мне по зубам был лишь Хёнир. К тому же не следовало забывать о двух симпатичных собачонках, какие запросто могли порвать меня, словно ветхую тряпку. Потому после недолгих раздумий я принял решение капитулировать. Бывают случаи, когда капитуляция не зазорна. Как заметил, сдаваясь в плен, некий известный полководец: мы складываем оружие, чтобы сохранить армию! И он действительно сохранил армию, что, впрочем, не помешало проиграть войну.

— Ваша взяла. — С этими словами я бережно положил Дортиаль на землю. Мои противники не обратили внимания на этот жест миролюбия. Прекрасно известно, что меч — лишь небольшое дополнение к тому арсеналу, каким владеет каждый из Детей Солнца.

Близнецы сошли вниз, где к ним присоединился Хёнир. В результате, я оказался в тесном кругу любящих родственников, каждый из которых был готов вцепиться мне в глотку.

Роль предводителя в троице играл Тор. С самодовольством победителя оглядев меня с ног до головы, он процедил:

— Ладно, за ту выходку, какую ты позволил со мной и Тюром, мы поквитаемся позже. А сейчас мне нужно кольцо!

— А если я скажу, что потерял его?

— Значит, тебе придётся найти! — немедленно встрял Хёнир. — Ты ведь спрятал его на берегу, не так ли, Лофт? — Я проигнорировал вопрос, что позволило Хёниру заключить:

— На берегу. В воде его мог разыскать пронырливый карлик, а ты не мог подобного допустить. Так что, будь любезен, отдай кольцо!

— Отдай! — угрожающим тоном потребовал Тор. — Харбард очень рассержен. Если ты не вернёшь кольцо, мне приказано приковать тебя в пещере. Ты будешь сидеть на привязи, подобно Волку.

Я проигнорировал угрозу, и за дело вновь принялся Хёнир.

— Знаю, тебя едва ли пугает подобное наказание. И, верно, ты даже испытываешь желание заявить, что каждый уважающий себя ас непременно должен побывать в шкуре узника и что вынужденное одиночество делает философом. Но ведь ты не философ, Локи! Твоё назначение — не мудрствовать, а действовать. Если тебя посадить на цепь, ты захиреешь. Ты не сможешь жить без движения, без своих интриг. Ведь ты не Игг, и не Браги. Это им свойственно упиваться собственным мудрствованием, забиваясь в пещеру сознания. Тебе же нужно действие. Ох, как я не завидую тебе, Локи!

Я продолжал молчать, моё упорство раздражало победителей.

— Да что с ним говорить! — наконец соизволил вставить своё веское слово Тюр.

— А что, действительно, набейте мне морду, и покончим с этим! — невинным тоном предложил я.

— Он ещё смеётся! — хором взъярились Близнецы, выказывая горячее желание откликнуться на моё предложение. Волки грозно зарычали. Хёнир остался спокоен.

— Постойте! Разве вы не видите, что он пытается вывести нас из себя? Сначала мы разозлимся на него, потом, глядишь, рассоримся сами. Ну а в конце концов наш хитрец всем этим воспользуется. Он ведь мастак на такие штуки, не так ли, Лофт? — Тут я счёл нужным пожать плечами, чем доставил Хёниру немалое удовольствие. — Вот видишь, я прав! Отдай кольцо, и разойдёмся по-хорошему. Если отдашь кольцо, Игг дарует тебе прощение.

— Где гарантии?

— Я дам тебе слово.

— Не слишком надёжная гарантия.

Хёнир выразительно посмотрел на Близнецов. Те не сразу, но сообразили, что от них требуется.

— Мы все трое дадим тебе слово, — сказал Тор.

— Уже лучше! — похвалил я. — Но давайте смотреть на вещи трезво. По возвращении в Асгард может случиться так, что ваше слово ничего не стоит. Абсолютной гарантией может служить лишь слово самого Хрофта.

— Справедливо, — согласился Хёнир, чем рассердил Тора.

— Справедливо-то справедливо, но где мы сейчас возьмём Харбарда! А если тащить этого умника в Асгард, а затем и обратно, кто может поручиться, что к тому времени кольцо окажется на месте или он, — Тор кивнул на меня, — не сбежит по дороге?!

Какое-то время все молчали. Мне просто незачем было говорить, Тюру нечего было сказать, а вот Хёнир — от меня это не укрылось — о чём-то размышлял. Наконец он решился открыть рот.

— Я всё устрою. У меня есть связь с Иггом. — Поймав на себе удивлённые взгляды, — не только мой, но и Близнецов, — Хёнир усмехнулся. — А как, по-вашему, вы очутились здесь. Ночью, когда наш друг Лофт уснул, я переговорил с Иггом. У меня были кое-какие подозрения относительно кольца. Игг согласился с моими доводами и прислал подмогу. Я чувствовал, что мне понадобится помощь. Ну так как, — Хёнир обратил взор на меня, — тебя устроит обещание Игга?

— Вполне, — сказал я. Признаться, я немного досадовал на себя за излишнюю доверчивость по отношению к Хёниру. Но, с другой стороны, я узнал кое-что интересное и мог узнать ещё, а знание в подобной игре стоит больше, чем временное поражение.

— Тогда жди. — Взглядом велев клевретам Одноглазого присматривать за мной, Хёнир начал карабкаться по обрыву наверх. В ожидании обещанного Хрофта я развлекал себя издёвками над Близнецами, благо, как вы уже могли убедиться, те не отличались остротой ни ума, ни слова. Мои охранители были уже близки к стадии кипения, когда на краю склона появилась грузная фигура.

Это был Хрофт, в чём я совершенно убедился, когда он сошёл вниз. Единственным насторожившим меня обстоятельством было отсутствие посоха. Посох был непременной деталью, Хрофт всегда появлялся пред нами, поигрывая своей массивной костяной игрушкой, какая была в большей степени оружием, нежели опорой. На всякий случай я прощупал гостя энергетической паутиной. Вне всякого сомнения, передо мной стоял Хрофт, а не замаскировавшийся под его личиной Хёнир.

Сверкая из-под надвинутой на лоб шляпы своим единственным глазом, Хрофт поинтересовался:

— Мне сообщили, что ты готов отдать кольцо в обмен на прощение?

Несмотря на вполне простительную растерянность, я быстро совладал с собой. Ответ мой был надменен, почти дерзок.

— Не прощение, нет. Прощение требуется виноватому. Я же ни в чём не виновен. Мы оба охотились за одним предметом. Нельзя же вменять в вину то, что я оказался расторопнее. Мне нужны гарантии безопасности после того, как я отдам кольцо Имира.

— Ты знаешь, что это кольцо принадлежало Имиру? — неприятно изумился Хрофт.

— Да. Хёнир тут рассказал мне немало интересного. Мы даже было заключили союз, но потом он решил, что выгоднее играть на стороне ужасного Игга

— Он правильно решил. Это ты никак не угомонишься.

— Гнусный характер, — пожаловался я.

— Хуже! — Хрофт прервал уже начавшуюся словесную перепалку, понимая, что она выгодна лишь мне. — Поговорим о гарантиях. Обещаю тебе полную безопасность в обмен на кольцо.

— Клянёшься?

— Да.

— А если случится так, что я не смогу вернуть кольцо по вине обстоятельств, от меня не зависящих?

— Что ты задумал? — Единственный глаз Хрофта впился в меня, словно желая просверлить насквозь.

— Ничего, — ответил я. Если быть честным, я и впрямь покуда ничего не успел задумать. — Представь, что я собираюсь отдать тебе кольцо, и в этот миг нам на головы обрушивается вот эта гора! И в результате я не исполняю своего обещания.

— Этого не случится.

— Ты исходишь из фактора определённости, а я из фактора вероятности. Вот если…

Мой восхитительный научный спич был невежливо прерван Хрофтом.

— Даю тебе любое обещание, какое захочешь. Если ты укажешь, где кольцо, а мои посланцы не сумеют по какой-то причине завладеть им, тебе ничего не грозит. Устраивает?

— Вполне. Теперь я готов вернуть кольцо.

Хрофт удовлетворённо улыбнулся, продемонстрировав скверные зубы.

— В таком случае я отправляюсь домой. Сейчас пришлю Хёнира.

— Что, кстати, он поделывает там наверху? — поинтересовался я, почти уверенный, что знаю ответ.

— Стережёт Слейпнира.

— Понимаю! Удивительно резвый конь! — Сказав это, я понял, что слегка переиграл, что Хрофт понял, что я понял. Но он ничего не сказал и тут же удалился, перед тем потрепав по загривкам своих любимых волков.

Вскоре объявился Хёнир.

— Пойдём, — велел он, поманив меня пальцем.

— Только без глупостей. Берегись, если что-то задумал!

— Я отдам кольцо, — сказал я. Вслед за тем я отправился к камню, под каким было сокрыто сокровище Андвари.

Именно в этот миг карлик решил в последний раз заявить о себе. Высунув из воды плешивую голову, он заверещал своим плачущим голоском:

— Верните моё кольцо! Колечко! Бесчестные асы!

Но никто не отреагировал на сей вопль души, и Андвари не осталось ничего иного, как скрыться под водой. Больше я его не видел.

Пройдя по усыпанной галькой береговой кромке, мы достигли нужного камня. Он отличался от прочих почти правильной формой, напоминая скорее чуть отёсанную сверху пирамиду, нежели обычный валун.

— Здесь.

— Достань! — велел Хёнир.

Я извлёк кольцо и вручил его брату. Тот с волнением изучил добычу.

— Он! Несомненно, он!

Близнецы, возбуждённо сопя, подошли вплотную к Хёниру. Волки, не лишённые любопытства, также ослабили внимание. Воспользовавшись беспечностью охранников, я подобрал увесистый голыш. На берегу, всего в шагах десяти от меня, сидела здоровущая крыса, безо всякого страха взиравшая на нашу компанию. «Дорогуша, почему бы тебе не оказаться сынком славного ётуна!» — взмолился я про себя, после чего швырнул камень.

Глаз мой меток, да и рука верна. Камень угодил твари точнёхонько в голову, расшвыряв во все стороны кровяно-белые ошмётки. Взвизгнув так, что задрожали камни, крыса издохла.

Едва она откинула лапки, как горы дрогнули вновь, и я понял, что мой план неожиданно удался. Я убил самую ценную в мире крысу. А спустя миг появился и её папаша.

Было бы преувеличением сказать, что ётуны — симпатичные существа. Представьте себе десятифутовое глыбообразное создание, украшенное четырьмя отростками-конечностями, две нижние из которых непомерно толсты и несоразмерно коротки, а верхние напоминают перекрученные в несколько рядов канаты с могучими мясистыми присосками. Получится этакий переросток с чрезмерно развитой хватательной функцией. Прибавьте к сему лысую башку, украшенную приплюснутым носом и громадной пастью, зубы в какой более напоминают только что обновлённый частокол. Слепите все это вместе — и вы поймёте, что Дети Луны далеко не красавцы. Даже при встрече с добродушно настроенным великаном ощущаешь некоторое беспокойство. Чего уж говорить, когда имеешь дело с разъярённым ётуном!

Я был отчасти подготовлен к подобному ходу событий и потому воспринял их достаточно спокойно. А вот мои родственнички порядком занервничали. Для начала они дружно бросились ко мне, словно я мог служить защитой, затем, опомнившись, схватились за оружие. Гери и Фреки, ощетинившись, грозно рычали. Ётун же пока не выказывал прямых намерений напасть. Подняв с камня крысу, он прижимал её к груди и ревел так, что хотелось обхватить голову руками, дабы уберечь хрупкий разум от этого чудовищного звука. Горе великана было столь неподдельно, что я поразился. Вдруг подумалось, стал бы я печалиться о смерти Нарви или Нави. Вряд ли. Я не испытывал особой любви ни к жене, ни к сыновьям. Надеюсь, они платили мне тем же.

Тем временем ётун продолжал вопить. Ревел он долго и почти не умолкая. Пару раз он приостанавливал вопль, чтобы набрать новую порцию воздуха. В эти краткие мгновения Хёнир пытался выяснить, что же случилось. Но только он раскрывал рот, чтоб обратиться ко мне, как великан возобновлял свою горькую песнь, сотрясая окрестности чудовищным звуком.

Но вот он умолк. Опустив мёртвый комочек на землю, ётун решительно направился к нам. И без того уродливое, лицо великана было обезображено гримасой ярости. Когда ётуна отделяло от нас не более двух десятков шагов, Хёнир создал защитную стену, но разъярённый монстр разорвал её, словно паутину. Но грозное предупреждение поумерило пыл великана. Ётун понял, что имеет дело вовсе не с людьми, как могло показаться сначала. Переступив ногами-колоннами ещё несколько раз, он остановился и закричал:

— Кто вы такие?! Почему вы пришли со злом в мою землю?!

— Мы Дети Солнца, — ответил Хёнир. — Но о каком зле ты говоришь? Мы пришли с миром!

— А это?! — Великан указал на изуродованный трупик крысы. — Это вы называете миром?!

— Но, поясни, в чём дело?

— Вы убили моего сына Отра и ещё спрашиваете, в чём дело?!

Одарив меня быстрым взглядом, Хёнир укоризненно пробормотал:

— Ах, Локи, Локи!

Я изобразил удивление и хотел было произнести речь в свою защиту, но Хёнир не стал меня слушать.

— Мы не знали, что это твой сын, достопочтимый…

— Хрейдмар! — подсказал великан.

— Хрейдмар, — послушно повторил Хёнир. — Прости нас, но откуда мы могли знать, что это твой сын.

— Допускаю, — громогласно ответил великан. — Но кто дал вам право обижать зверушек в этих краях?! Или боги считают себя достойными истреблять живых тварей, какие даже не могут постоять за себя?!

— Это вышло нечаянно, — продолжил объяснение Хёнир, но тут вмешался Тор. Ему явно хотелось поиграть силушкой.

— Да чего ты извиняешься перед этим истуканом! Сейчас я покажу ему, кто здесь имеет право кричать и командовать!

— Стой! — Хёнир изо всех сил вцепился в руку Тора, уже готовую метнуть Мьёлльнир. — Он прав. Это его земля, а мы убили его сына. Руны на его стороне. Ты не сможешь причинить ему вред, а он вправе расправиться с нами. — Продолжая бороться с Тором, Хёнир рассерженно прошипел мне:

— Лофт, сделай же что-нибудь!

Наконец-то настал черед моего искусного слова. Расступись мелюзга, когда в игру вступает сам Локи! Шагнув вперёд так, чтобы оказаться впереди родственничков, и покаянно склонив голову, я возвестил:

— Прости меня, славный великан! Это моя вина! — Для пущей убедительности собственного раскаяния я ударил себя в грудь кулаком. — Но вина моя кроется не в смерти твоего сына, а в том, что жестокие норны назначили меня исполнителем судьбы достойного Отра! Мы шли по берегу, занятые беседой. В задумчивости я поднял камень и швырнул его… Вот так! — Я изобразил подходящее движение. — Я хотел бросить камень в реку. Ты и сам, наверно, порой швыряешь камни в реку, любуясь брызгами, искристо играющими в лучах солнца. Но камень предательски выскользнул из моих пальцев и угодил в твоего прекрасного сына. Он умер, и я повинен в его смерти! Так покарай же меня! Так покарай же судьбу, раз это она направила мою руку!

Как я и рассчитывал, тупоумный ётун не понял и половины из всего того, что я наговорил. Но он смягчился, ибо раскаяние моё выглядело неподдельным. Мне недоставало лишь пепла, чтобы посыпать себе голову, и лапши, чтобы навешать её на уши простодушного Сына Луны.

На глаза великана накатились слёзы. Неловким движением смахнув их, он пробормотал:

— Ладно, я верю, что ты сделал это не нарочно. Как ваши имена, гости, принёсшие печаль в моё сердце?

— Я Лофт. А это Хёнир, Тор и Тюр.

Я нарочно назвал изначальные имена, чтобы позлить своих родственничков.

— Славные имена. Я слышал их. И я готов простить вам беду, причинённую мне.

Признаться, после этих слов я приуныл. Стоило убивать эту дурацкую крысу лишь ради того, чтоб быть прощённым! Мне было обидно, что после стольких усилий кольцо достанется Хрофту. Надо было что-то срочно предпринимать. Приняв позу покаяннее, я вопросил:

— Но можем ли мы, досточтимый Хрейдмар сделать что-то, дабы утешить твою печаль?

Хрейдмар задумался. Воспользовавшись тем, что стою впереди всех, я выразительно протянул — так, чтобы не было видно из-за спины — вперёд сложенную лодочкой ладонь. Моя откровенная подсказка, наконец, пробудила тупое воображение великана.

— В таких случаях положена вира. Вы заплатите мне выкуп, и мы не будем иметь в сердце зла друг к другу.

Предложение о выкупе взволновало моих родственничков.

— Но у нас ничего нет, — сказал Хёнир.

— Нет! Нет! — дружно поддакнули Тор с Тюром.

Но я не потерялся и тут, выразительно показав глазами на перстень на среднем пальце, украшенный рунами злоумия. Перстень был дорог мне, как память о матери, какой я не помнил, но ради успешного завершения дела, я был готов пожертвовать даже им. Раз уж мне не удалось завладеть кольцом Имира, пусть им владеет ётун. Хрофту будет не так-то легко выцарапать заветную вещицу у великана.

Хрейдмар клюнул и на эту подсказку.

— Отдайте мне ваши кольца и перстни. Это достаточно для виры.

— Да будет так.

Я со вздохом вручил ётуну перстень с рунами, к какому прибавил кольцо, украшавшее мизинец левой руки. Затем я поспешил отойти в сторону, дабы Хёнир, укрывшись за моей спиной, не успел спрятать кольцо Имира.

Хёнир оказался нерасторопен. И он сознавал свою промашку. Близнецы дружно расстались с кольцами, причём Тор снял целых семь, а Хёнир всё ещё колебался. Он стащил с себя пару перстней, но медлил с кольцом.

— Это не моё кольцо, — сказал он наконец. — Это кольцо Одина. Он рассердится, если узнает, что отдал его.

Ох, не стоило упоминать об Хрофте. Если ётуны просто недолюбливают асов, то имя Хрофта вызывает у них ярость. Так повелось издревле, и причиной тому было упорство, с каким Хрофт преследовал мудрейших из великанов. Потому услышав про то, что потеря кольца вызовет недовольство Хрофта, ётун словно с цепи сорвался.

— Тем более! — воскликнул великан. — У меня не хватает только кольца Одина. Вы свершили злодеяние, я назначил выкуп. Вы обязаны уплатить его. Если вы отказываетесь сделать это, я вправе потребовать ответной жертвы. И ею станет не он! — Ётун ткнул пальцем сначала в меня, а потом в Хёнира. — Ею станешь ты!

После подобного аргумента Хёниру не оставалось ничего иного, как снять кольцо. Забрав его, ётун исчез, словно провалившись под землю. А затем расстались и мы. Нам было не по пути. Правда, Близнецы пытались обвинить меня в том, что я не исполнил данного обещания, но Хёнир, отдадим ему должное, признал мою правоту и велел отпустить меня. С тем мы и расстались. Их ждал Асгард, меня — тоже. Но нам было не по пути.

Один 2.3. Атрибуты начинают действовать

Следует мужу

в меру быть умным,

не мудрствуя много;

ибо редка

радость в сердцах,

если разум велик.

Речи Высокого, 55

Слово вёльвы

Внимайте мне все

священные роды,

великие с малыми

Хеймдалля дети!

В предыдущей главе о нашем втором герое мы узнали о том, как Один, великий и ужасный, шёл к священной горе Хара и как на пути ему повстречались отважный воин, олицетворяющий раздор и прекрасный мальчик, дарящий смерть, сеятель, разбрасывающий по полю жизни ростки новых судеб, и жнец, скашивающий эти ростки. В беседах с четырьмя посвящёнными Один узнал четыре великих атрибута. После этого он достиг горы Великая Хара, где повстречал прекрасную незнакомку, назвавшуюся Еленой. Елена раскрыла Одину два последних атрибута — знание и веру. Отныне Один обрёл могущество, дающее ему власть над мирами.

Сим кончается слово вёльвы.

Семья была в сборе. С полтора десятка бравых молодцев и с дюжину красных дев. Право, порой я путался, считая последних. Я пожелал видеть всех, и на этот раз никто не посмел отказаться. Даже домосед Улль. Даже Локи, едва-едва успевший вернуться из Среднеземья. Не было лишь Хеймдалля, какой не мог оставить своего поста, да Хёнира, упорно игнорировавшего подобные встречи. А все остальные были уже в сборе, когда я объявился на тинге. При моём появлении все, естественно, встали. Включая и прекрасных дам. Неторопливо привстал даже чванливый Форсети, номинальный председатель семейных собраний. Не сразу, но я сумел приучить своих строптивых родственничков к мысли, что глава Семьи заслуживает особого уважения. Будучи в хорошем расположении духа, я позволил себе немного насладиться властью, покуда ещё относительной, но какая вскоре должна была стать полной. Я не стал садиться на отведённый мне престол, а занял место за ним. Облокотившись на высокую резную спинку, я медленно повёл глазами, оглядывая собравшихся.

По правую руку от престола располагался Тор, могучий и своенравный. Он был моим сыном, я называл его таковым. Он был моей правой рукой, отважной, но не всегда надёжной. Не помню случая, кроме единственного, чтобы Тор спасовал перед великаном или другим врагом — в этом на него можно положиться. Но иногда, наслушавшись каверзных разговоров, Тор начинал требовать власти. В подобных случаях мне приходилось ставить его на место, что не составляло особого труда. Тор силен, но на редкость глуп, за что и прозван Дубиноголовым. И глупость его, к счастью для Семьи, перевешивает силу. Рядом с Тором стояла его верная супруга Сив, о какой могу сделать лишь два замечания. Сив очень любит поесть и безмерно глупа. В этом последнем своём свойстве она превосходит даже супруга.

За Сив стоял Тюр, верный друг Тора и ещё один защитник Семьи. Когда-то я считал Тюра смышлёным малым, но впоследствии, когда тот оказался столь неосторожен, что сунул руку в пасть Волку, изменил это мнение. Тюр также преглуп. И он также пришёл с женой, весьма симпатичной особой, имени которой я не помнил.

Следующее место занимала Фрейя, признанная красавица Семьи. Распутная и взбалмошная, она всегда пыталась выглядеть скромной и рассудительной, и потому непременно заботилась о том, чтоб на Совете очутиться подальше от Сыновей Солнца. Фрейе почему-то казалось, что в таком случае все сочтут её высоконравственной. Наша красотка не раз попадала в пренеприятные истории. То её заставали в объятиях одного из братьев, то она начинала путаться с великанами, создавая проблемы, какие потом приходилось расхлёбывать Тору, Локи или мне. А Фрейе всё нипочём. Ещё бы, ведь она считала себя писаной красавицей. А, может быть, и была такой до тех пор, пока я не увидел воочию прекрасную Елену. Фрейя, с обычным видом скромницы, улыбалась мне. Она была любопытна, ей смертельно хотелось знать, зачем я собрал Семью.

Рядом с Фрейей стояла Сага — одна из дев, чьё имя я помнил, но кроме имени ничего сказать не мог. Кажется, она прислуживала во время пиров. Но, возможно, я ошибался, и она покровительствовала поэзии, тем более что тут же расположился Браги, наш скальд. Он был из людей. Я даровал ему статус Сына Солнца за редкое мастерство в сложении песен. Браги сочинял возвышенные баллады, какие читались на празднествах. Также он придумывал весёлые стишки, развлекая меня на пирах. По складу характера своего он был паяцем, но с душою поэта. Я бы доверил Браги роль мудрого шута, но, увы, я не стремился стать Лиром! Да, я забыл упомянуть о великой слабости Браги — любви к хмельному питию, за что скальд был прозван злоязыким Локи Бочкой.

Мой взор перескакивает с Браги на его жену Идунн. Вот уж скромница! Ковыряется в своём садике с яблонями, тутовником и кустами, старательно делая вид, что понятия не имеет о собственной власти. А ведь от наливных яблочек Идунн зависит благополучие богов. Странная история с этими яблоками, дарующими здоровье и молодость. Не я придумал её. Будь моя воля, я бы вообще уничтожил яблоки, порождающие искушение у врагов миропорядка и Семьи. Но, увы, на то нет моей воли.

Ещё один шаг — и я наталкиваюсь на взгляд Улля. Этого отшельника и мизантропа трудно вытащить из Идалира, чертогов, запрятанных в глубине тисовой чащи. Впрочем, на деле, Улль не такой уж отшельник, каким пытается выглядеть. Недаром по обе стороны от него расположились две смазливые богиньки из числа тех, чьих имён я не помню, но кому я всегда благосклонно киваю при встрече.

Точно напротив меня — Форсети. Он председательствует на тингах и с важной физиономией позванивает серебряным колокольчиком, за что и получил прозвище Звоночек. Форсети приходится сыном Бальдру и, соответственно, внуком мне. Однако по виду Форсети — совершенный старец, а всё потому, что отказывается от равной с другими Детьми Солнца меры яблок Идунн, причиной чему — чванливость и стремление набрать солидности за счёт морщинистой кожи и седины. В обязанности Форсети входит вести Совет, благо ни на что кроме этого он не способен.

Следующее место занимает Хёд. Он слеп, и потому я разрешаю ему сидеть в моём присутствии, но Хёд обыкновенно встаёт. Когда-то, по молодости, Хёд был силен и амбициозен. Прознав о моём договоре с Мимиром, он возжелал обрести мудрость за ту же плату, какую дал я. Но Хёд не знал всех тонкостей договора. В результате Мимир ослепил его, начисто вырвав глаза. С тех пор лицо Хёда уродливо и страшно, но все привыкли к нему, как привыкают к тому, что воспринимается как нечто само собой разумеющееся.

За Хёдом расположились ещё две богиньки. Этих я немного знаю и потому помню их имена. Первую зовут Снотра, что значит «Мудрая». Я не замечал за ней такого качества, как мудрость, но к имени почему-то привык. Порой так случается. Знавал случай, когда один недоросток в шутку предлагал своим приятелям именовать его прозвищем «Хозяин». Со временем прозвище стало именем, и было смешно видеть, как солидный бородатый муж обращается к юнцу, чьи щеки ещё не познали толком прикосновения бритвы, именуя его — «Хозяин». Правда, это прозвище так и осталось кличкой, не обретя силу имени. Вторую богиньку зовут Сьёви. Считается, что она олицетворяет любовь. Так пожелал я. Эта Сьови дурна собой и неказиста. Однажды мной овладело насмешливое настроение, и я поручил ей быть ответственной за любовные чары. Видели б вы, с какой радостью она приняла назначение. Сначала все смеялись над нею, а потом привыкли. Если очень долго твердить, что чёрное на самом деле белое, в конце концов, начинаешь верить.

Четыре следующих этому места заняли ваны. Они — чужаки, принятые в Семью после войны, для Детей Солнца неудачной. Когда-нибудь я найду время и расскажу об этой достопамятной склоке. А, возможно, я не найду этого времени. Мы проиграли, потому что были глупее и слишком полагались на свою мощь, пользоваться какой ещё не научились. Зато ваны умело пустили в ход подвластные себе силы. Мы бежали с поля битвы с такой прытью, что побросали шатры и имущество, какое потом вернули победители. Они вынудили Семью пойти на мир и обменяться заложниками. Мы отдали Хёнира и Мимира, в обмен получив Ньёрда и Фрейра. Семья ванов и сейчас жила где-то на востоке, но связь с нею прервалась. Пред этим ваны вернули Мимира и Хёнира, но заложники с их стороны — Ньёрд и Фрейр — пожелали остаться в Семье. Эти ваны оказались очень неглупыми ребятами. Они обладали силой, какую умножили, взяв в жены великанш. Они пользуются немалым влиянием, относясь к тем немногим, к чьим словам я прислушиваюсь.

Ну вот, наконец, и главная достопримечательность Семьи! Стоит, упёрши в меня хитрые глазки. И даже не мигнёт, и даже зрачки не бегают по сторонам, выискивая цель для очередной каверзы. Взор невинный, я бы даже сказал — преданный. Преданный — в том смысле, что всегда готов предать. Думаю, вы уже догадались о ком идёт речь. Конечно же о Локи, этом источнике всевозможных бед и неприятностей. Он только что вернулся из Среднеземья и сразу поспешил на тинг в надежде насладиться своею победой, а заодно узнать свежие новости. И вид-то у него какой победоносный! Так смотрит, будто и впрямь выиграл своё Ватерлоо. Вот только пора бы, дружок, знать, что Ватерлоо проигрывают! Я слегка усмехнулся. Локи поймал движение моих губ и, восприняв его по-своему, ответил ухмылкой. Что ж, порадуйся! Главное, помнить, что хорошо смеётся тот, кто смеётся последним, а вернее, тот, кто успевает занять за последним последнюю очередь. Я помнил, а вот Локи, похоже, об этом забыл.

Наверно, я слишком долго смотрел на Локи, потому что многие из собравшихся насторожились, ожидая скандала. Ну нет, я не собирался доставить моим милым родственничкам подобное удовольствие. Я и прежде в таких случаях находил силы сдерживать себя, ну а сегодня мне, а вовсе не Локи, предстояло победоносно улыбаться. Ведь, думая, что провёл меня, мой милый братец на самом деле плясал под мою дудку! Но достаточно об этом.

Осталось упомянуть лишь четверых, расположившихся сразу за Локи. Это мои сыновья Бальдр, Хермод и Видар, юные молодцы, широтою плеч и силушкой не уступающие самому Тору, а также жена Фригг, сказать о какой могу лишь одно — она моя жена. Ну вот, собственно говоря, и всё. Семья в сборе.

Неопределённым кивком поздоровавшись с собравшимися, я уселся. Остальные, принявши это перемещение как приглашение, последовали моему примеру. Теперь следовало сказать нечто сакраментальное, вроде: «Я собрал вас здесь, чтобы сообщить…». Далее нужно было придумать окончание фразы, раскрывающее цель сегодняшнего собрания. Я ещё не придумал этого окончания, и потому я ограничился тем, что произнёс лишь первую половину.

— Я собрал вас здесь. — Присутствующие восприняли эти слова без особых эмоций, и лишь Локи пару раз сложил ладони, беззвучно аплодируя мне. Этот стервец не мог упустить малейшей возможности подковырнуть меня! Но шутка Локи осталась незамеченной. Все молча смотрели на меня, я же старательно изображал задумчивость. Молчание становилось нестерпимым, когда я соизволил изречь новую мысль. — Настали тяжёлые времена.

И вновь замолчал. Собравшиеся слегка занервничали. В последний раз я говорил нечто подобное перед Великой войной с великанами, что стоила Семье не только трудов, но и крови. Мы недосчитались двоих. Принято считать, что они отправились к ванам, хотя все знали, что это не так.

Солнечные лучики проворно забегали в овальные щели прорубленных в стене окон. Где-то вверху летала муха, чьё надсадное жужжание разрывало густой кисель тишины вибрирующим лезвием. Я продолжал безмолвствовать. Право, тому, кто обрёл власть над временем, некуда спешить.

Первым не выдержал Тор. Такие лишь с виду отважны, но в душе суетны и нетерпеливы, хотя последние два качества ещё не есть трусость.

— Что случилось, Харбард?! — срывая голос на шёпот, спросил он. — Это всё Локи, да?

Я бросил взгляд на Локи. Тот уже напрягся, намереваясь найти достойный ответ. Я поспешно погасил готовую появиться усмешку. Не спеши, дружок, ещё рано. Ты готовишься защищать себя? У тебя ещё будет время сделать это.

— Нет. — Я покачал головой. — Локи огорчил меня, доставив своим поступком большие неприятности Семье, но речь сейчас не о нём. Я собрал вас сегодня, чтобы сообщить о своём скором уходе.

На это сообщение откликнулись сразу несколько голосов.

— Как?!

— Что?!

— Куда?!

Дождавшись, когда голоса стихнут, я пояснил:

— Грядёт то время, когда я буду вынужден оставить Асгард и удалиться в Подлунный мир, страну теней и скрежета. И время это уже недалеко.

Моё сообщение вызвало неподдельную тревогу у собравшихся. Даже Локи — и тот проявил беспокойство, отчётливо выразившееся на его хитрой физиономии.

— В чём дело, Харбард?

Я уклонился от прямого ответа.

— Страшные дела творятся в мире. Брат поднимает руку на брата. Человек безо всякого колебания вонзает меч в подобного себе, великан убивает цверга, даже Дети Солнца — и те готовы вцепиться в глотку друг другу. Вот на днях мне стало известно, что Сын Льда по имени Сигурд убил сыновей славного своей отвагой конунга Хундинга.

— У этой новости седая борода, Харбард![8K62] — насмешливо воскликнул Локи. — Это случилось давно!

Я не стал спорить. Я, и лишь я, знал, что это случилось на днях, а давно это было для Локи и иже с ним, не знавшим, что есть время. Я увёл разговор в сторону, теперь было самое время нанести удар.

— Я был в огненной стране Муспелль! — бросил я. — И разговаривал там с Суртом!

Я со вкусом насладился замешательством, какое вызвали мои слова. Оно длилось довольно долго. Потом Форсети сдавленно выдавил:

— Но ведь это невозможно, Хар[8K63]! Никому не дано достигнуть страны, лежащей за пределами миров!

Я кивнул, соглашаясь.

— Никому, кроме меня.

Время слишком стремительно, чтобы слухи о моих новообретённых способностях успели распространиться в Семье. Кое-что об этом наверняка знал Локи. Кое-что могли подозревать Фрейр и Ньёрд. Куда больше должен был знать Тор, но он слишком туп, чтобы задумываться над фактами. Примерно то же я мог сказать и о большинстве остальных Детей Солнца. Реальную силу представляли лишь немногие, и именно они интересовали меня. Ведь игра началась. Она не просто началась, она уже набрала обороты и сделала свой первый виток. Теперь я раскручивал маховик для второго.

— Ты можешь рассказать, как тебе это удалось? — поинтересовался Фрейр.

— В этом нет секрета, — ответил я. — Мною найден способ путешествовать через грани миров, пронизывая их насквозь, подобно тому, как игла пронизывает приготовленные к шитью куски ткани.

— Но Муспелль не относится к мирам, — осторожно возразил Локи.

— Да, но при желании можно достичь и его. Нужно только очень захотеть.

— И ты захотел, — вновь подал голос Локи.

— Да, захотел. Я спустился в бездну Нифльхейма, какая недоступна ни рыбе, ни птице.

Локи презрительно фыркнул.

— И сделал корабль! А, быть может, тебя ожидал Нагльфар[8K64]?

Я не стал спорить.

— Возможно. Но не исключено, что я просто пошёл по глади Нифльхейма.

Локи опять хотел съязвить, но его перебил Фрейр.

— Помолчи! Пусть Альфёдр доскажет!

Я благодарно кивнул Фрейру, после чего продолжил.

— Нифльхейм обжигает холодом, но по нему можно пройти. Правда, лишь в том случае, если умеешь ходить по воде.

— Мне приходилось слышать об одном чудаке, умевшем ходить по воде, — не удержавшись, вновь встрял Локи. — Он плохо кончил.

— Он ещё не начинал, — возразил я. — Но рассказ не о нём. У брегов Ётунхейма Нифльхейм обжигает холодом, дальше он теплеет и растворяет в тумане, в конце пути он жжёт пламенем. И нужно собрать все свои силы, чтобы выдержать это жжение. Я взошёл на огненную скалу и увидел Сурта.

— Огненного великана! — охнула богинька, имени которой я не помнил.

— Да, его. Лицо Сурта было гневно. Он спросил меня, зачем я нарушил его покой. Я не нашёлся с ответом, потому что и сам не знал, зачем сделал это. Меня волновали загадочные перемены, зреющие в мирах. Я чувствовал наступление сил зла. И мне показалось, что об этом должен знать Сурт.

Окружавшие меня лица по-прежнему отражали изумление, немногие — недоверие. Я не намеревался ни убеждать, ни поражать. Я просто должен был сыграть эту игру. Хорошо сыграть, ибо от того, сколь хорошо я это сделаю, зависело многое. И я старался.

— Он знал об этом? — спросил Бальдр.

— И да, и нет. Сурт провёл меня в чудесный замок, в каком прятались сразу солнце и луна. Как вы понимаете, замок был из золота. Стены его составляло солнечное золото, игравшее огненными протуберанцами, внутри было золото лунное — холодное и мерцающее. Сурт уселся на громадный трон, я же стоял перед ним. — Краем глаза уловив гримасу негодования, скользнувшую по лицу Тора, я поспешно прибавил:

— И хорошо, что просто стоял. Сурт столь велик, что мог приказать мне пасть на колени, и я, владыка миров, не осмелился б воспрепятствовать этому желанию. Вы спросите меня: в чём могущество Сурта? Не знаю, отвечу я. Я не знаю, в чём оно заключается, но, уверен, оно велико. Пожелай вдруг Сурт сделать это, он в мгновение ока мог уничтожить меня, как дикий олень давит копытом муравья, даже не подозревая о его существовании. Миры для Сурта подобны ничтожному муравейнику, какой можно растоптать единственным движением ноги. Любой из обитателей миров, даже самый могущественный, значит для огненного великана не более букашки, острые челюсти которой обречены застрять в толстой подошве сапога.

Я перевёл дух, скользнув взором по лицам слушателей. Похоже, мой рассказ заинтриговал их. Всех, кроме Локи, неисправимого скептика, к тому же извечно ожидающего каверзы с моей стороны.

— И каков он собою, Сурт? — поинтересовался Локи со смешком, прозвучавшим неестественно.

Я смерил интригана холодным взглядом, после чего снизошёл до ответа.

— Он громаден. Как гора, способная уместиться на ладони…

— Да ведь это не гора, а просто кучка! — незамедлительно откликнулся Злоумный.

Я не удостоил насмешника вниманием. Кто хотел понять, тот понял меня. А если кто-то и не понял, это не меняло дела. Возвысив голос, я продолжил:

— Он огнен! Его лицо излучает нестерпимый блеск, а от тела исходит жар, несущий смерть всему живому, осмелившемуся приблизиться слишком близко. Глаза Сурта подобны полуденным лучам солнца, а лик ужасен и напоминает луну во время затмения. Сурт вёл себя как грозный повелитель. Он не позволил мне сесть, хоть в сверкающей зале, где мы были, имелось множество удобных кресел. Он не угостил меня вином или пивом и не велел своим слугам забить в мою честь жирного овна. Он грозно приветствовал меня, и от звуков голоса его испуганно содрогнулись златые стены.

«Здравствуй, Один! — сказал Сурт. — Здравствуй, хоть я и не ждал тебя. Ты допустил неслыханную дерзость, явившись сюда без приглашения!»

Сурт полагал, что я испугаюсь, но я не таков, чтобы пугаться пусть даже огненного великана.

«Я знаю, что сотворил дерзость, — ответил я, — и не боюсь этого!»

Сурт расхохотался в ответ, раскатистый смех его заставил испуганно вздрогнуть эфир. В воздухе запахло свежестью грозы.

«Ничтожный обитатель Асгарда, именуемого ещё Солнечным миром!» — презрительно бросил он. Затем Сурт присовокупил несколько уничижительных слов, какие я воспринял с совершенным спокойствием. Видя мою уверенность, огненный великан стал более вежливым. Он спросил: «Что привело тебя сюда, Один Ужасный, заставив пройти путь, непройдённый покуда ни одним из живущих в мирах?!»

«Тревога, — ответил я. — Тревога за грядущее миров»

«И что же тебя тревожит?»

«Я чувствую опасность, грозу», — ответил я.

«В грозе нет опасности, — незамедлительно возразил Сурт. — Гроза несёт очищение. Чем очищение может грозить мирам?!»

«Разве очищение не есть перемена? — спросил в ответ я. — А неразумные перемены влекут боль и гибель».

Тут Сурт задумался.

«Мне неведомо, что такое гибель, — сказал он. — Но ты говоришь об этом так, будто оно тебе не по нраву».

«Да, — сказал я. — Мне приходилось терять друзей. Это очень больно».

«Мне неведомо, что такое боль, хотя я слышал о том, что она существует», — сказал Сурт.

«Боль — это плохо».

«Я не знаю, что значит плохо», — упорствовал великан.

Я кашлянул, переведя дух. Семья напряжённо внимала моему рассказу. Даже Локи поуспокоился и вёл себя прилично.

— Тут я понял, что Сурт либо ведёт со мною игру, либо его огненный мир живёт по совершенно иным понятиям, чем наш. Тогда я спросил: «Тебе известно, что такое война?»

Глаза Сурта грозно сверкнули. Думаю, ему не понравилось, что моё обращение было таким бесцеремонным. Но он сдержался и ответил:

«Известно».

«Так вот, — продолжал я. — Война — это плохо. Война — это смерть и боль».

Сурт кивнул головой.

«Я понял. Я понял, что такое смерть, боль и плохо. Мы любим войну. Мы жаждем войны. Война несёт упоение душе и радость телу. Она порождает новые мечты и новые формы. Мы стремимся к тому, чтобы была война. Ты появился как раз вовремя, чтобы услышать из моих уст приговор себе и своим мирам. Вас ожидает великая война, с какой придут радость смерти, счастье боли, наслаждение плохо».

«Но мы не хотим войны», — возразил я. Сурт радостно усмехнулся.

«Как можно не хотеть того, что несёт смерть и боль? И это, как его, плохо! Вы живете в ожидании войны и вы получите её! Пойдём!»

Поднявшись с трона, Сурт поманил меня пальцем. Мы покинули залу и вышли на простиравшуюся перед дворцом площадь. Лишь только мы очутились там, как из золотых зарослей, окружавших дворец, появились воины Сурта. Они выступали стройными колоннами, шествуя по невидимым взору дорогам. Там были люди, вооружённые копьями, мечами и громадными луками. Они были облачены в чёрные доспехи, а лица их были огненны. Там были звери, громадные ростом, тела их покрывали серебристые шкуры, а клыки и когти отливали воронёным. Там были и существа, непохожие ни на людей, ни на зверей. Они были столь причудливы, что я затрудняюсь описать их.

Я с ужасом рассматривал рать Сурта, он же, напротив, наслаждался этим зрелищем. Мы стояли рядом, я едва доставал головой до колена великана. Войска шагали сплошною стеною, переливаясь в свете золотого неба.

«Близок день, когда они пробьют стену Нифльхейма и хлынут в миры. И тогда сердца усладит звон мечей!»

Я молчал. Я вспомнил о той ужасной войне, что разыгралась на заре жизни между нами, светлыми асами и великими богами ванами. Надеюсь, вы помните о ней?

— Да, — глухо ответил Тор, тут же поддержанный несколькими голосами.

— Это была ужасная война, — прибавил с важностью в голосе Форсети.

— Она была ужасна тем, что сражались братья, — уточнил я. Как-то я обещал рассказать вам об этой истории и теперь, сделав маленькое отступление, сдержу обещание.

Это случилось на заре времён. Миры только были созданы, хотя, допускаю, они существовали извечно. Но я объявил, что создал миры. Я дал им имя и границы. Отвоевав в жестокой борьбе с великанами лучшую часть сущего, мы, асы, нарекли его Солнечным миром. Другие прозвали наш мир Асгардом. Всем прочим было отведено место в Среднеземье, но не всех это устроило. Если быть откровенным, мы были не единственными, кто боролся с великанами. Нас поддерживала другая Семья — ваны, жившие к югу от Асгарда. Ваны были действенными помощниками в войне, хотя вели её в основном мы. Когда же великаны были частью истреблены, а частью признали своё поражение и согласились поселиться в наихудшей части Среднеземья, наречённой Утгардом, я предложил ванам влиться в Семью. Их было примерно столько же, сколько и нас, а возглавлял их парень по имени Од. Почти мой тёзка! Ваны не отличались особой воинственностью, куда больше их интересовали нелепые обряды, посвящённые урожаю и рождению животных. Я не сомневался, что мне без особого труда удастся подчинить их себе и удвоить таким образом силу Семьи. Но ваны отказались. Признаться, я был раздосадован. Я повелел начать строительство Золотой стены, какая отделила бы Асгард от владений ванов, прозванных ими Ванахейм. Стена эта должна была сначала отрезать Ванахейм от Солнечного мира, а потом и от Среднеземья. Этим я рассчитывал сбить спесь с этих любителей спелого ячменя и мекающей живности. Но ваны разгадали мой замысел. Не говоря ни слова против, они внесли раздор в Семью. Они заслали к нам Гулльвейг, создание, чья красота была сравнима лишь с притягательностью золота. Гулльвейг породила чёрную зависть в сердцах асов. Каждый возжелал владеть ею, а так как она могла принадлежать лишь сильнейшему, каждый захотел стать сильнейшим. Грозные мужи схватились за оружие, обагрённое ещё свежею кровью великанов. Напрасно Хёнир, чьё холодное сердце осталось равнодушно к чарам Гулльвейг, призывал остальных опомниться. Напрасно он трижды убивал Гулльвейг. Она возвращалась вновь и вновь. И лишь когда я излечился от любовных чар, был найден способ остановить братоубийственную распрю. Дабы сплотить Семью, я объявил войну ванам, пообещав Гулльвейг в жены самому отважному из бойцов. Я бросил копьё, и едва оно вонзилось в землю ванов, как Гулльвейг исчезла, а колдовские чары спали. Кипя праведным гневом, мы перешли золотую стену и напали на Ванахейм. Но совершенно неожиданно выяснилось, что эти любители живности могут не только крутить хвосты коровам и слушать птичий гомон. Ваны оказались отменными воинами, а, вернее, мы недооценили их. Мы были разбиты и отступили. Потом напали вновь и опять потерпели поражение. Ваны гнали нас до самой стены. Мы думали отсидеться, но Од решил иначе. Его войско преодолело золотую преграду и вторглось в Асгард. Волей-неволей я был вынужден признать поражение и пойти на переговоры. Победители потребовали, чтобы Асгард свободно сообщался с другими мирами и чтобы мы снесли Золотую стену, а также обязались впредь не затевать новых войн с ванами. Я согласился. Для крепости договора семьи обменялись заложниками. Мы получили Ньёрда и Фрейра, а к ванам отправились Мимир и Хёнир. Мне же пришлось уйти в добровольное изгнание, так как очень многие члены Семьи были настроены против меня. Необходимо было, чтоб недовольные убедились в том, что Семье не обойтись без Одина, прозванного Иггом. Досадное поражение дурно отразилось на Асгарде. Наш мир на время захирел, что позволило поднять голову существам, подвластным нам. Подняли восстание и обрели независимость ётуны. Мы были вынуждены отпустить на свободу цвергов и заключить договор с людьми, признав их право на решение собственных дел без дозволения богов. Так продолжалось довольно долго, но постепенно всё стало на свои места. Сначала вернулся из изгнания я, обретя за время вынужденного одиночества терпение и мудрость. А вскоре пришли отпущенные ванами Хёнир и Мимир. О самих ванах с тех пор ничего не было слышно. Вдоль границ их владений выросла стена из камня и стальных игл, преодолеть которую было не под силу даже орлу, способному, как известно, взмыть в поднебесье. Мы решили, что ваны по собственной воле отгородились от прочего мира. Как я уже упоминал, эти боги отличались странностью характера. Постепенно о ванах забыли, я решил, что так будет лучше. Хотя до сих пор считается, что Мимир и Фрейр рано или поздно вернутся в свою семью, но, право, они не жаждут этого делать.

Надеюсь, мой рассказ не был слишком долог и утомителен. Я просто-напросто хотел подчеркнуть, что война с ванами, благородными и милосердными противниками, стоила Семье немалых сил. И крови. Двое из нас, хотя об этом и не принято упоминать, пали в этой войне. Теперь вы можете понять, почему меня страшила война с обитателями Муспелля, какую предрекал огненный великан Сурт.

— Он сказал, что война неизбежна, — настойчиво повторил я. — И, дабы я убедился в этом, продемонстрировал мне свою ужасную армию. Более того, думаю, что Сурт, как враг благородный и уверенный в своём превосходстве, нарочно заманил меня в Муспелль и даже помог преодолеть бездну Нифльхейма. Нас ждёт ужасное.

Я произнёс эти слова с должным пафосом. Какая-то из богинек не выдержала и всхлипнула.

— Что делать, Хрофт?

Признаться, я удивился. Не удержавшись, я дрогнул лицом, выражая удивление. Боюсь, хитрец Локи заметил это. Но взор его был честен, а лицо встревожено. Неужели на сей раз он решил довериться мне?

— Не знаю, — сказал я. — Готовиться. Готовиться к самому худшему. Готовиться к смертельной схватке за то, чем мы владеем. Необходимо позабыть о распрях и недоразумениях и сплотиться в борьбе с надвигающейся грозой. Лишь в этом случае мы имеем шанс, пусть ничтожный, устоять. Я знаю, меж многими из нас существует неприязнь, порой перерастающая в открытую вражду. Настало время забыть о былых разногласиях и сплотить ряды. Я первым готов сделать это и потому объявляю свою волю. Слушайте все! Слушайте, асы, собравшиеся на Совет!

Как и подобает в подобных случаях, собравшиеся обратились во внимание. Я редко обращаюсь к Семье подобным образом, и это означало, что слова, какие я хочу сказать, действительно важны.

Шум смолк. Тридцать пар глаз выжидающе уставились на меня. В одних плескалась тревога, в других было больше надежды. Были и такие, в каких прятался страх. И лишь в зрачках Локи, оказавшегося лицом к лицу со мной, плясали чёртики. Даже если он и поверил мне, грядущая опасность не вызывала у хитреца ни страха, ни тревоги, и не порождала надежды. Как и подобает великому интригану, Локи был готов развязать свою очередную игру даже в случае войны с обитателями Муспелля. Это был настоящий бесёнок в божественном обличии! И я чувствовал, что люблю его. Люблю именно за это! Но Локи должен был даже не подозревать о моей любви.

— В преддверие надвигающейся войны, в чём я не имею оснований сомневаться, я объявляю о приготовлении к ней и хочу назначить себе нового преемника на место Хёнира, какой, как все вы знаете, в последнее время уделял мало внимания делам Семьи. Как вам известно, решения на Совете принимаются большинством голосов Детей Солнца. Этот закон действителен во всех случаях, за исключением тех, когда речь идёт о наследовании прав рода или Семьи. В этом случае решение принимает обладающий правом передачи наследства. Пользуясь этим правом, я хочу объявить своего преемника. — Я сделал паузу, чем породил удивлённый гул голосов, оборвавшийся на полузвуке. — Я объявляю, что моим преемником отныне будет светлый бог Бальдр.

Новый гул голосов, на этот раз долгий. Кто-то хлопал Бальдра по плечу, на лицах других я видел кривые улыбки. Бальдр устраивал всех. Ещё ваны соглашались войти в Семью на том условии, что во главе её станет Бальдр, против чего, естественно, воспротивились я, Локи и Тор. Он и теперь устраивал всех, исключая трёх, какие сами мечтали когда-нибудь занять моё место. И я намеревался воспользоваться этим. Царская власть сильна, когда к трону лезут юркие обезьяны, мешающие друг другу, отталкивающие друг друга, дерущиеся друг с другом. Это свойство всякой власти, что она зиждется на плечах омерзительных, распалённых похотью обезьян, вожделеющих взобраться на самую вершину.

Власть грязна. Я кривил душой, в споре с Мимиром отстаивая чистоту власти. Зачем? Не знаю. Ведь порою кривишь душою, даже рассуждая с самим собой. Над миром властвует великая обезьяна, вырастающая до гигантских размеров из юркой и злобной мартышки. А с великой обретаются у власти и прочие, грезящие о том, чтобы стать великими.

В настоящий момент я намереваюсь стравить меж собою обезьян и заставить их сорвать для меня желанный плод, именуемый свободой.

И я воззвал к этим обезьянам, назвав их имена.

— В случае если Бальдр вслед за мною отправится в Хель, преемника ему следует выбрать из троих, чьи имена я сейчас объявлю. — Я сделал эффектную паузу и разрубил застывшую напряжением тишину:

— Тор, Локи, Фрейр.

С этими словами я поднялся и кивнул Форсети, давая понять, что Совет завершён. Тот также вскочил с места и завопил дежурную фразу, возвещающую окончание Совета:

— Да пусть вечно светит Солнце в мире, созданном великим Одином!

— Пусть! — хором откликнулись остальные.

Произнесённые мною имена вызвали новый взрыв изумления. Если Тор считался моим законным наследником и кое-кто воспринял назначение мною преемником Бальдра как оскорбление Тору, и если Фрейр, известный, как достойнейший бог, также был вполне приемлемой кандидатурой, то избрание в качестве преемника Локи вызвало всеобщее недоумение. Ещё бы, Альфёдр назначал наследником своего злейшего врага, зловреднейшего из богов!

И более других был изумлён сам Локи. Он оттеснил меня чуть в сторону от остальных, приблизил лицо вплотную к моему и прошипел:

— Что ты задумал, Хрофт?!

Сощуренные глазки Локи были готовы просверлить меня. Я одарил его единственным ответом, какой только мог быть.

— Ничего.

— Я не верю тебе!

Я пожал плечами. Это было его право — не верить.

— Мои намерения чисты. В тот миг, когда наши миры подвергаются смертельной опасности, не время думать о личной выгоде или замышлять коварные планы против соперников иль непокорных членов Семьи.

Не думаю, что моя отповедь вышла слишком убедительной. По-моему, Локи придерживался того же мнения.

— Если ты хочешь рассорить меня с Бальдром, знай, это не выйдет.

— И в мыслях не держал. Искренне считаю, что ты относишься к числу немногих, кто может возглавить Семью и противостоять врагам. Как бы я не относился к тебе, я всегда был высокого мнения о твоих способностях. В столь сложную минуту личные счёты должны отступить на второй план. Потому я и назвал тебя в числе преемников.

— Но разве не проще бы было назвать меня наследником?! Меня, а не Бальдра!

Я усмехнулся.

— Тогда мне пришлось бы во время грядущей битвы всё время оглядываться: а не подкрадывается ли ко мне со спины Локи с обнажённым мечом! А в данном случае нас разделяет Бальдр. Хотя, я отдаю себе отсчёт, что это всего-навсего Бальдр.

Локи хотел прибавить ещё что-то, но был оттеснён Тором. Второй Близнец в это время силой оттирал в сторону пытавшегося прорваться ко мне Фрейра и взволнованных богинь.

— Мы должны поговорить!

— Пожалуй. Вот только о чём?

Глаза Тора блестели злобой.

— Я полагал, что мы давно уже всё решили!

— О чём ты? — прикинулся непонимающим я.

— Ты уже забыл о том, что обещал назначить своим преемником меня?! У тебя короткая память, Харбард!

— Не замечал.

Фрейру наконец удалось преодолеть сопротивление Тюра, и он стоял рядом, возбуждённо дыша.

— Альфёдр, что он хочет?

— Интересуется, почему Бальдр, а не он?

Как и следовало ожидать, Фрейр со всей горячностью устремился на мою защиту.

— Разве не понятно, что он самый достойный! И потом, это право Альфёдра — выбрать себе преемника.

— Совершенно точно, это моё право, — согласился я.

— Ну, гляди, Харбард! — протянул Тор. Лицо его было красно от гнева. — Как бы не пришлось пожалеть!

Я улыбнулся, но так, чтобы улыбка вышла жёсткой.

— А я всю свою жизнь только и делаю, что гляжу.

Злобно сверкая глазами, Тор ушёл.

Зала уже почти опустела. Осталось лишь несколько Детей Солнца, какие толпились поодаль, явно не желая мешать Фрейру. Для меня не было секретом, что большинство членов Семьи хотели бы видеть в качестве моего преемника именно Фрейра. Бальдр был слишком слаб, чтобы удержать власть в борьбе с Тором или Локи. Тор отличался буйством и непредсказуемостью нрава. О Локи вообще говорить было нечего. Он давно зарекомендовал себя врагом Семьи. Фрейра же отличали спокойный характер и ровные отношения со всеми Детьми Солнца. К тому же он был неглуп, а когда требовалось, мог проявить норов. Фрейр устраивал многих.

И Фрейр прекрасно знал это. Потому-то он и желал, подобно первым двум претендентам, поговорить со мной. Но начал Фрейр осторожно, он вообще был осторожен, даже в самых безобидных ситуациях.

— Ты принял мудрое решение, Альфёдр. — Я кивнул, соглашаясь. — Хорошо, что ты назначил преемником Бальдра. Он — лучший из нас, подобный выбор — благо для Семьи. — Я не стал возражать и против этого. Фрейр улыбнулся, льстиво, не показывая зубов. — Но мне неясен твой выбор преемников Бальдру. Как ты мог включить в их число Локи?!

— Локи — сильный и мудрый бог. Думаю, он имеет все качества, чтобы достойно возглавить Семьи.

Тут Фрейр не удержался и фыркнул.

— Но ты забываешь, сколько бед принёс Локи Асгарду! Ты позабыл, как часто по его вине Семье угрожала опасность?!

— Я помню. Но я помню и то, как часто Локи выручал Семью из беды. Думаю, став во главе её, Локи станет более благоразумен.

— Ты заблуждаешься! О, как ты заблуждаешься!

— Даже если это и так, всё не столь уж страшно. Ведь есть ещё ты, есть Тор.

Лицо Фрейра исказила кривая улыбка.

— Тор! Что Тор?! По-твоему, он может быть достойным главой Семьи?!

— Ты думаешь иначе?

Мы говорили достаточно громко, нас могли слышать те, кто ещё не покинули залу. Поэтому Фрейр увильнул от прямого ответа.

— Тор — могучий и достойный бог. Однако я не могу не упомянуть о его недостатках, какие могут принести зло Семье, если Тор возглавит её. Он несдержан, груб, склонен к конфликтам. Я не считаю, что это правильный выбор.

— Но ведь и я порой бываю груб и несдержан, — напомнил я.

Фрейр не стал спорить. Он лишь прибавил:

— И так считаю не только я.

Похоже, Фрейр собирал оппозицию против Тора, какая в случае чего могла выступить и против меня. Он посчитал, что власть моя шатка и что имеет смысл попытаться ей завладеть. Я не стал разочаровывать Фрейра в его заблуждении.

— В таком случае всё предельно просто. Если у тебя много сторонников, ты будешь избран главою Семьи.

— Тор может схватиться за Мьёлльнир, — заметил Фрейр.

— Не думаю. — Я покачал головой. — Он не рискнёт пойти против мнения большинства. Он буен нравом, но не безумен.

— И ещё… Бальдр…

— Что Бальдр? — спросил я.

Фрейр кашлянул.

— Он достоин быть главою Семьи, но он слаб. Боюсь, он не удержит власть.

— И что же?

— Ты должен принять более определённое решение.

— Пусть его примет Бальдр. Я же приму его в том случае, если не станет Бальдра.

Я со значением посмотрел на Фрейра. Тот хотел что-то прибавить, но я опередил прыткого вана.

— Я сказал всё. — Повысив голос, я воскликнул громче, так, чтобы слышали все те, кто хотели слышать:

— Я сказал все!

Я действительно сказал всё. Я забыл сказать лишь одно: мне никогда не доводилось бывать в чудесной стране, именуемой Муспелль.

Сигурд 3.3. Дракон

«Юнец! Юнец!

Кем ты рождён?

Чей сын ты, ответь?

О Фафнира ты

свой меч окровавил;

в сердце стоит он!»

Речи Фафнира, 1

Слово вёльвы

Внимайте мне все

священные роды,

великие с малыми

Хеймдалля дети!

В предыдущей главе о нашем третьем герое мы узнали о том, как герой Сигурд, сын Сигмунда, спустился с гор и остановился у кузнеца Регина. Кузнец поведал Сигурду историю людей льда и открыл тайны заклинаний. На третью ночь кузнец открыл гостю тайну своего рода, берущего начало от великанов. Регин уговорил Сигурда убить своего брата, дракона Фафнира, коварством завладевшего кладом карлика Андвари.

Сим кончается слово вёльвы.

Путь к владениям Дракона был неблизок, но Регин знал потайную тропу. Поутру мы оставили дом с кузней, а уже к вечеру достигли реки Вадгельмир. Расседлав утомлённых дорогой коней, развели костёр и устроили ужин, во время которого Регин поведал мне свой план. Тот был прост.

— Дракона можно убить, лишь захватив врасплох, — сообщил великан, с трудом выталкивая слова из набитого рта. — Но это нелегко. Мой брат осторожен, он всегда начеку. Никто не сможет подкрасться к нему незамеченным. А едва он будет замечен, как Фафнир немедленно растерзает его и сожрёт. Мы, великаны, не брезгуем ничем! — загоготал Регин и, подмигнув мне, с хрустом разгрыз здоровенную кость. — Так вот, брат всегда настороже, хотя бояться ему, казалось бы, нечего. Ведь меч, даже с заветною руной, не сумеет разрубить броню, какую Фафнир нарастил на своих боках и спине. Но любое существо несовершенно. Так устроен мир, ибо совершенное не имеет стремления к дальнейшему становлению. А раз он несовершёнен, значит, имеет уязвимое место. Это брюхо.

— Я уже наслышан об этом брюхе. Но как к нему подобраться? Мне не доводилось видеть Драконов, но рассказывают, что они ползают по земле, волоча тело, подобно змее.

— Да, именно так, — подтвердил Регин.

— Каким же образом я сумею добраться до его брюха? Залезу под землю, что ли?

— Сам не подозревая того, ты догадался, как следует поступить. Слушай мой план.

Регин допил пиво, после чего придвинулся поближе ко мне. Глаза его возбуждённо сверкали.

— Я долгое время наблюдал за братом, покуда он не прогнал меня прочь. Его образ жизни не отличается разнообразием. Всё своё время Фафнир посвящает тому, чтобы охранять сокровище, спрятанное им на вершине горы. День и ночь Дракон ползает по тропинке вокруг этого места, уделяя крохотные промежутки времени для отдыха и еды. И он никогда не меняет своего пути, какой хорошо виден. Это вытоптанная до черноты колея посреди лужаек и осыпей. Мы выкопаем на этой тропинке яму, и ты спрячешься в неё.

— А если Дракон нас заметит?

— Этого не случится. Фафнир нетороплив. Кроме того, мы подгадаем момент, когда он будет отдыхать. Этого времени как раз хватит, чтобы вырыть яму и спрятать её под ветками и землёю. Когда Фафнир окажется сверху, ты выпустишь ему кишки.

Я призадумался. На первый взгляд план был хорош, но за свою недолгую покуда жизнь я уже не раз имел возможность убедиться, что даже самые лучшие планы нередко дают осечку. А эта осечка могла стать для меня роковой.

— Не так-то это просто. — Я искоса посмотрел на выжидающе взирающего на меня великана. — Мне надо подумать.

— Это просто, Сигурд! Просто! Или ты боишься?

В словах Регина звучал вызов. Ещё недавно я оскорбился б и очертя голову бросился навстречу опасности, но время сделало меня мудрым.

— Не боюсь, а опасаюсь. Безрассудная храбрость нелепа. Мы желаем убить, а не просто попугать твоего братца, а значит, должны быть осмотрительны. Разве можно быть уверенными, что Дракон не заметит нас, когда мы будем копать яму? Ты сможешь поручиться, что он не заметит потом саму яму и не проглотит меня, словно добрый кусок телятины? А вдруг мне не удастся нанести ему смертельный удар? Мы должны всё хорошенько рассчитать и действовать наверняка.

Великан презрительно фыркнул.

— Пока мы будем рассчитывать, Фафнир прознает про нас. Тебя он сожрёт, а мне вновь придётся бежать и долгие годы ждать нового героя!

Но это был не тот довод, какой убеждает. Я решил твёрдо стоять на своём. Спешка могла стоить мне головы, а расставаться с нею в мои планы пока не входило.

— Мы будет действовать так, как хочу я, в противном случае тебе придётся искать другого героя. Согласен?

Регин скрипнул зубами. Он прожёг меня пристальным взглядом, но я остался бесстрастен, и великан был вынужден уступить.

— Хорошо, пусть будет по-твоему.

Едва рассвело, как мы, спрятав коней в ближайшей лощине, отправились следить за Фафниром. Регин не солгал, я увидел Дракона, в существование которых доселе не верил. Правда, Дракон производил не очень грозное впечатление. Он напоминал большую ящерицу, но с более массивным телом и длинным хвостом, с клиновидным шипом на конце. На спине Дракона виднелись отростки, схожие с крыльями, но для полёта явно не приспособленные. Передвигался Дракон неторопливо, грузно переваливаясь с лапы на лапу.

Мы расположились неподалёку от тропы с таким расчётом, чтобы ветер бил в лицо и Фафнир не смог обнаружить нас по запаху. Мы проводили Дракона взглядом, после чего засекли время с помощью песочных часов, расчётливо прихваченных Регином. Дракон объявился вновь лишь после того, как кузнец четырежды перевернул часы.

— Он не столь уж страшен с виду, — заметил я, теперь уже с чисто практическим интересом изучая это странное существо. — По-моему, он не отличается быстротой, и в случае неудачи мы сможем спастись бегством.

— Даже не надейся! — предостерёг Регин. — Фафнир лишь кажется неповоротливым. Если потребуется, он сумеет догнать лошадь. Ты должен действовать наверняка.

— В таком случае продолжаем следить. Досконально изучим его повадки.

Дракон сделал ещё четыре круга, каждый раз объявляясь через один и тот же отрезок времени. Перед следующим своим появлением он отсутствовал вдвое больше, и Регин предположил, что Фафнир трапезничает.

— Сейчас он ест барана или быка, каких приводят к нему окрестные жители.

— Но почему они кормят это чудовище?

— Они страшатся Фафнира. Тот ведает тайны, недоступные людям, и грозится в случае их неповиновения разорить деревни и уничтожить посевы.

Мы завершили изучение привычек Дракона, когда солнце отмерило половину пути от зенита к закату. Яму было решено копать рано утром, во время первой трапезы Фафнира, срок которой мы точно знали. Ночь прошла беспокойно. Мне снились кошмары, какие я, пробудившись, так и не смог вспомнить.

Едва рассвело, как мы отправились к тропе. Дождавшись, пока Дракон неторопливою перевалкой минует нас и скроется из виду, оба стремглав выскочили из кустов и принялись за дело. Каждый нас имел по лопате, а также тащил с собой по вороху веток, какими предстояло укрыть яму. Местом для засады был избран кусок тропы, проходивший по склону. Здесь можно было просто бросать вниз выкопанную землю, не беспокоясь о том, что Дракон увидит её.

— Да поможет нам Имир!

С этими словами Регин первым вонзил лопату в землю. Он копал с невероятной быстротой, я, как мог, старался не отстать от него. При этом я не забывал от времени, переворачивая песочные часы каждый раз, как верхняя доля лишалась золотисто струившегося содержимого. Яма росла на глазах. Мы делали её не очень большой, с таким расчётом, чтобы она не выходила за колею, утоптанную когтистыми лапами Дракона. Важно было, чтоб Фафнир не провалился в яму, а прошёл над нею, подставив брюхо. Поэтому яма должна была быть узкой, но достаточно глубокой, чтобы я там поместился.

— Ну всё, достаточно! — воскликнул Регин, выбрасывая очередную лопату земли.

— Нет, ещё! — потребовал я, понимая, что чем глубже я зароюсь в землю, тем больше у меня будет шансов уцелеть.

Кузнец не стал спорить, и продолжил копать землю. Мы уже зарылись почти по грудь, а я шесть раз перевернул часы. Оставалось всего два раза. Я понял, что пора остановиться, в противном случае мы рисковали не успеть.

— Хватит! Давай ветви!

Я уселся на дно ямы, а Регин выскочил наружу и принялся класть сверху ветви. Краем глаза я заметил, что он в седьмой раз перевернул часы. Ветви уже почти полностью закрыли от меня серое, тоскливо заглядывающее в яму небо, когда великан спохватился.

— Меч! Держи мой меч!

Он бросил мне под ноги Грам, и я накрепко вцепился в удобную, пригнанную под пальцы рукоять. Через несколько мгновений ветви совершенно загородили небосклон и послышался шорох земли, какой Регин засыпал яму, что вполне могла оказаться могилой. Времени оставалось совсем немного, а ему предстояло не только присыпать ветви, но и очистить края ямы от следов земли, а также присыпать всё это место пылью, какой мы запаслись ещё с вечера, наполнив пару объёмистых холщовых мешков. Лишь после этого кузнец должен был сломя голову бежать в кусты, расположенные выше по склону.

Шум стих. Я затаился. Сердце моё стучало с невероятной силой, болью отдаваясь в висках. Стук этот был столь громок, что заглушал все прочие звуки. Я всерьёз испугался, что не расслышу шагов Дракона. Но опасения были напрасны. Прошло лишь несколько мгновений, и я ощутил, как содрогнулась земля. Впечатление было такое, словно кто-то крепко поддал под лепёшку тверди ногою. Это шёл Дракон. Я представил, как чудовище неторопливо вминает в землю когтистые лапы, и мне сделалось страшно. До меня вдруг дошло, что я позволил Регину втянуть себя в чрезвычайно рискованное предприятие, какое может стоить мне головы и какое даже в случае успеха не принесёт мне ничего, кроме славы. Но если сокровище Фафнира и впрямь велико, нужно потребовать от великана, чтобы он поделился со мною добычей. Я поймал себя на том, что помышляю о разделе шкуры живого покуда медведя, и невольно усмехнулся. Мне предстояло убить Дракона, и я не знал, сумею ли это сделать.

Шаги приближались. Земля грозно гудела. По стенам ямы сбегали струйки песка. Одна из них скользнула по моим ногам, другая шаловливо прыгнула за ворот куртки. По телу пробежали мурашки. Больше всего на свете мне хотелось сейчас выбраться из ямы, какая вот-вот должна была стать мне могилой. Но уже было поздно. Фафнир увидит меня и растерзает. Сжавшись в комочек, я сполз на самое дно ямы. Я живо представил, как лапа Дракона, сорвавшись с колеи, проваливается и расплющивает меня в кровавую лепёшку. Жалкий конец для героя!

Земля содрогнулась, вслед за чем послышался рёв. Я решил, что Дракон заметил ловушку. Покрепче сжав меч, я приготовился вонзить его в уродливую харю, какая вот-вот должна сунуться ко мне через хлипкую преграду ветвей. Но вместо этого послышался второй громоподобный удар, затем ещё один. И в этот миг я понял, что Дракон стоит надо мною. Я не видел его, но чувствовал тяжесть махины, нависшей над жалким, скорчившимся в норке червяком, каким сейчас был я. Приподнявшись, я раздвинул ветви и увидел над собой брюхо Дракона — розово-грязное, к чешуйкам размером в полпальца там и здесь прилипли ветви и комочки глины. Брюхо шевельнулось, это Дракон приподнял ногу, чтобы унести свою тушу прочь. И тогда я не мешкая вогнал меч в это самое брюхо.

Клинок вошёл в драконью плоть мягко, словно в брус размягчелого масла. Фафнир взвыл. Он взревел так, что содрогнулись горы и на миг застыли, оборвав свой бег, реки. Он взревел так, что посыпалась, хотя и было лето, листва с деревьев, а холмы запрыгали, подобно завидевшим аиста жабам. А потом Дракон рванулся в сторону. Но ничто уже не могло спасти его жизнь. Выбравшись из ямы, я бросился вдогонку за уползающим Фафниром. Я ударил его по задней лапе, а когда Дракон, вновь взревев от боли, упал на бок, вонзил Грам в его брюхо — рядом с первой раной. Дракон вскрикнул, но уже как-то тоскливо. Я поспешно отскочил в сторону, готовый, однако, если потребуется, нанести новый удар.

Но нужды в этом не было. Дракон умирал. Дыхание его стало прерывистым, в глазах были боль и тоска. Эта тоска, плескавшаяся в изумительной красоты зелёных глазах, была нечеловеческой и человеческой одновременно. Мне вдруг сделалось жаль Дракона, хоть герой и не должен поддаваться жалости. Мы смотрели друг на друга — убийца и его жертва, и думали каждый о своём. Дракон думал о том, как великолепен мир, какой ему вот-вот предстоит покинуть, я же жалел его и торопил появление Регина. Я просто не знал, что делать дальше.

— Кто ты? — внезапно спросил Дракон.

Мой ответ был уклончив, ибо знающий имя врага может проклясть его, а нет ничего сильнее предсмертного проклятия.

— Человек, — сказал я.

— Как твоё имя, человек?

Поколебавшись, я всё же ответил:

— Сигурд, сын Сигмунда.

Фафнир тяжело вздохнул.

— Вёльва предсказала твоё появление, но я не поверил. Кто осмелится напасть на Дракона! Но почему ты это сделал? Ты возжаждал золота?

— Нет.

— Тогда что же стало причиной столь коварного преступления?

Облизав раздвоенным языком узкие губы, Дракон покосился на раны. Они обильно кровоточили. Вместе с блеклою кровью на землю извергалось содержимое драконьего брюха. Зелёные глаза Дракона наполнились слезами, ему было жаль себя. Грустно поморщившись, Дракон отёр лицо лапой.

— Меня попросили.

Фафнир сплюнул кровь и спросил:

— Кто? — Глаза Дракона сверкнули.

Я не стал скрывать или лукавить.

— Регин, — ответил я.

— Лукавый и презренный брат! — Вопль Дракона оборвался надсадным кашлем. — Он всегда ненавидел меня!

— Но ведь ты оскорбил его, изгнав из отцовских владений.

— Я?! — Фафнир удивился, как показалось мне, искренне. — И не думал. Он ушёл сам, пред тем прокляв меня.

— Но ты не дал ему часть сокровища?

— Ах вот ты о чём! Конечно, нет. Сокровище должно принадлежать одному. В руках у многих оно принесёт много горя. Обладающий сокровищем богатством, обречён на несчастие и гибель. Норны предупреждали меня, советуя бросить кольцо в реку, но я, безумный, не внял их словам. И теперь вот плачу за это!

Глаза Фафнира увлажнились.

— Что ещё за кольцо? — спросил я.

— Кольцо карлика, когда-то принадлежавшее Имиру. Оно даёт невиданную власть, но непременно губит владельца. Сигурд, брось его в реку!

— Оно принадлежит не мне. Всё твоё сокровище получит Регин, мой друг и наставник.

— Друг?! — Фафнир зашёлся в кашле-смехе. — Разве Регин может быть другом? Да первое, что он сделает, овладев богатством, так это убьёт тебя!

— Зачем? Он мог убить меня раньше. Почему он должен делать это теперь, когда я оказал ему такую услугу?

— Именно потому. Чувствовать себя обязанным — сколь неприятно это человеку! Но ты представить себе не можешь, как ненавистно это чувство нам, великанам. Регин убьёт тебя именно потому, что обязан. А ещё он возжаждет твоей смерти, чтоб сохранить тайну сокровища, какое окажется в твоих руках. Ведь истинная власть всегда должна быть тайной. И потому мой брат тебя умертвит. И ты не сможешь убежать, ведь завладев сокровищем, Регин обретёт огромную власть. Тебе останется лишь убить его, только в этом случае ты сможешь сохранить свою жизнь.

Я усмехнулся, — жалость к Дракону в мгновение улетучилась.

— В тебе говорят злоба и ненависть. Ты хочешь смерти брата лишь потому, что он подстроил твою погибель.

— Нет! — воскликнул Фафнир. Дракон хотел прибавить ещё что-то, но в этот миг появился Регин.

— Наконец-то! — протянул он. Голос Регина был подобен змеиному шипу. — Наконец я дождался того мига, когда увижу тебя издыхающим.

— У тебя недостало мужества вызвать меня на честный бой, и ты подбил этого недоумка! — упрекнул Дракон.

— Заткнись! Ты своё отговорил!

С этими словами Регин подскочил к издыхающему брату и, выхватив меч, нанёс ещё несколько ударов. Издав стон, Фафнир вздрогнул и затих.

Кузнец удостоверился в смерти брата, после чего издал ликующий вопль.

— Свершилось! Ты молодец, Сигурд. — Регин хлопнул меня по плечу. — Ты доказал, что являешься величайшим из героев. А сейчас нас ожидает самое приятное. Сейчас ты воочию узришь сокровище, какое прятал от всех мой недостойный брат. Оно там, на вершине горы. Пойдём. — Кузнец шагнул было вперёд, но тут же замер. — Впрочем, нет, — сказал он, отводя взор в сторону. — Я сам его принесу. А ты пока сделай вот что. Вырежи сердца Фафнира и изжарь их на быстром огне. Фафнир украл мою силу. Не всю, но значительную часть. Чтобы вернуть её, я должен съесть сердца, в каких и заключена сила великана. Так ты сделаешь это?

— Да, — после краткой заминки сказал я.

— И не медли. Я скоро буду здесь вместе с сокровищем.

Регин двинулся вверх по тонкой, едва приметной взору тропинке, а я взялся за исполнение его просьбы. Я вырезал, хоть это оказалось не так уж легко, оба сердца и развёл костёр. Сердца ещё медленно бились, когда я нанизывал их на прут. Почувствовав жаркое прикосновение огня, они вздрогнули и остановились. Вскоре от них пошёл сильный запах. Куски плоти потрескивали, словно печалуясь о своей незавидной участи, тягуче стекал вниз кровавый сок. Несколько капель попали мне на руку, и в тот же миг я услышал чей-то звонкий голосок.

— Ох, как жарко, — пропищал он. — Я сейчас вот-вот сгорю!

Удивлённый, я осмотрелся вокруг. Рядом не было ни единой живой души.

— Ой-ёй! — воскликнул тот же голосок. — ещё немного — и пламя до меня доберётся!

Всмотревшись, я увидел у самых своих ног небольшого красного червячка, какой, извиваясь, пытался отползти от костра, но навалившаяся сверху былинка препятствовала этому бегству. Освободив червячка, я поднял его и внимательно разглядел. Ничего необычного, самый обыкновенный червячок.

— Это ты, поосторожней! — пискнул голосок. — У тебя слишком грубые руки.

— Так это ты говоришь со мною?!

— Кто же ещё! — недовольно откликнулся голосок.

Я хмыкнул.

— Вот уж не думал, что червячки могут разговаривать.

— Ну, положим, я не червячок.

— Кто же ты?

— Дракон! — гордо сообщил голосок. — Но это не столь важно. Тебя удивляет то, что я говорю?

— Да. — Мягко говоря, в этот момент я опасался за свой рассудок.

— К вашему сведению, уважаемый герой, я говорил всегда, просто вы не желали меня понимать. Важно не только слушать, но и понимать при этом собеседника. Порой люди слишком высокомерны, и не желают внимать речи тех, кто, как они считают, стоят ниже их. Глупо! Глупо и бестактно! И стоит ли удивляться тому, что боги редко исполняют просьбы людей. Ведь происходит это вовсе не из-за их жадности или лени. Просто боги считают ниже своего достоинства понимать людей. Каждый слишком много мнит о себе, — отсюда все беды. А ведь случается, что даже ничтожная тварь, какой представляюсь я в твоём понимании, может дать ценный совет. Я бы даже сказал жизненно ценный совет! — Червячок хихикнул. — Хочешь, дам?

Все ещё не переставая удивляться, я повертел незваного советчика в пальцах, раздумывая раздавить или просто зашвырнуть подальше. Но ситуация была забавной, и я решил покончить её миром.

— Ну, дай!

— Только без «ну», не надо делать мне одолжений! — рассвирепел гордый червяк. Слушай, я спою тебе песню. Если что-то будет непонятно, спросишь.

Вытянувшись в струнку меж моими пальцами, червячок запел. И голос его звучал не без приятства.

«Вот конунг Сигурд,

обрызганный кровью,

Фафнира сердце

хочет поджарить;

мудрым сочла бы

дарящего кольца,

если б он съел

сердце блестящее»[8K65].

Червячок пел столь складно, что я хотел было поаплодировать, но вовремя одумался, в противном случае моему собеседнику не поздоровилось бы. На вершине горы появился великан, бережно сжимавший под мышкой небольшой тёмный предмет, можно предположить, сундучок. Червячок также приметил его и, заторопившись — зачастив, продолжил вдохновенную песнь.

«Вот Регин бежит[8K66],

он злое задумал,

обманет он князя,

а тот ему верит;

в гневе слагает

злые слова,

за брата отмстит

злобу кующий».

Понял о чём речь? — спросил червячок, нисходя до прозы.

— Вы что, все сговорились что ли? Сначала Дракон, а теперь ты! Все твердите о том, что Регин намерен убить меня!

Верно, я сделал червячку больно, потому что тот изогнулся.

— А что делать, если так оно и есть?! Фафнир завладел сокровищем, и теперь он захочет владеть им один.

— И пусть владеет. Мне не нужно его золото.

— А ты скажи ему это сам!

— И скажу!

— И думаешь, он тебе поверит?!

— Конечно. До сих пор мы доверяли друг другу.

— Но это было до сих пор, а теперь его сердце отравлено ядом злата. Знаешь, сколь силен этот яд! Он напитан злобой и ненавистью. Он самый сильный из всего, что существует на свете!

Червячок принял напыщенную позу и принялся вопить, складно слагая строфы.

«Тула седого

пусть обезглавит, —

в Хель ему место!

Сокровищем всем,

что Фафнир стерёг,

один владел бы!»

«Глупо поступит,

когда пощадит

низкого недруга;

Регин спешит к нам[8K67],

предавший его,

зло он задумал».

Регин был уже близко.

— Но что мне делать?

— Всё просто, — сообщил червячок, подмигивая мне несуществующим глазом. Великаны отнюдь не бессмертны, и ты уже имел сегодня возможность убедиться в этом.

«Пусть великану

он голову срубит

и кольца отнимет;

когда завладеет

золотом всем,

что у Фафнира было».

А теперь отпусти меня! — велел червячок. — И ни в коем случае не дай Регину съесть эти сердца, иначе он обретёт могущество, и ты уже не сможешь его победить.

Я отпустил червячка и обернулся к сошедшему с горы Регину.

— Мне показалось, ты с кем-то беседовал, — протянул кузнец.

Надеюсь, моё лицо правдоподобно изобразило недоумение.

— С кем? Разве здесь есть кто-то, кроме нас с тобой, да этой издохшей туши?!

— Да вроде нет. — Регин преувеличенно бодро рассмеялся. — Глаза его подозрительно блестели. — Ой, да ты совсем не следил за жарким! Смотри, сердца подгорели.

— Совсем чуть-чуть.

Регин кивнул.

— Что ж, настало время вернуть украденную силу.

— Повремени. Покажи мне сначала сокровище, ради которого мы убили Дракона.

Кузнец не стал спорить и распахнул сундучок. Я с сомнением оглядел небольшую груду металла, состоящую преимущественно из колец и двух или трёх золотых цепей.

— И это все? Я думал сокровище Дракона огромно, а это всего лишь горсть безделушек, какие имеет жена любого конунга.

— Важен сам факт сокровища, как олицетворение власти, — нравоучительно заметил Регин.

Пока я рассматривал содержимое сундучка, кузнец как-то незаметно прокрался почти что мне за спину и держал руку на мече. Я взглядом заставил Регина отступить на пару шагов в сторону. Похоже, червячок не солгал.

— Послушай, кузнец, а где то самое кольцо, о каком упомянул Дракон?

— Он рассказал тебе о кольце? — насторожился Регин.

— Да, он сказал, что среди его вещей есть кольцо, имеющее силу. Где оно? Я хочу посмотреть на него.

Регин на миг заколебался, но всё же протянул ко мне руку.

— Вот оно.

Палец великана украшал небольшой, с чёрным камнем перстень.

— Ничего особенного, — придав голосу разочарование, протянул я. — А оно что, и впрямь наделено силой?

— Ну, не столь огромной, но на кое-что способно. — Регин улыбнулся. — Вот что я подумал, Сигурд. Ты помог мне. Без тебя я не сумел бы отомстить Фафниру и завладеть сокровищем. Я предлагаю разделить богатства Дракона. Половина останется у меня, а другая станет твоею. Справедливо?

— Да.

— А теперь я съем драконьи сердца.

Регин улыбался мне льстиво, но в глазах его таилася злоба, которую, как ни старался, он не мог упрятать погубже. У меня больше не было сомнений, что кузнец задумал недоброе дело. И потому я сказал:

— Нет, Регин, я не позволю тебе этого сделать.

— Почему?! — зловеще осведомился кузнец.

— Съев их, ты тут же убьёшь меня. Разве не так?

— Кто научил тебя этой лжи? Сигурд, ведь ты мне как брат, как сын!

— Я видел, как ты поступил со своим братом. И у меня есть все основания считать, что мне уготована такая же участь!

— Ты заблуждаешься, я честен по отношению к тебе!

— Возможно, но лучше заблуждаться, чем лежать здесь с вырванным сердцем!

— А придётся!

Великан выхватил меч. Я последовал его примеру и вытащил Грам. Регин был искушён в ратном деле и силен, но слава моих побед, пусть во многом нечаянных, негодяя тревожила. Кузнец приступил к делу с опаскою. Поначалу мне показалось, что он намеревается оттеснить меня от костра, чтоб проглотить драконьи сердца, но очень скоро выяснилось, что я ошибался. Регин теснил меня, одновременно меняя свой облик. Сначала я не придал тому значения, но после первого обмена ударами вдруг обнаружил, что кузнец, до того бывший примерно равного со мною роста, сделался на полголовы выше. Регин явно намеревался одолеть меня за счёт преимущества в росте и силе. И я был должен действовать как можно решительней, чтобы воспрепятствовать этому. Поэтому я перехватил инициативу. Отразив очередной выпад великана, какой к тому времени подрос ещё на полголовы, я атаковал его. У меня не было сколь-нибудь определённого плана этой атаки, я просто хотел ошеломить Регина натиском. И это мне удалось. Мой напор смутил великана. Он отступил, неловко отмахиваясь от моих выпадов. Я с удивлением отметил, что Регин стал меньше ростом. Всё то, что он набрал во время собственной атаки, кузнец утратил, отступая. Можно было предположить, что примерно в той же степени убавилась и его сила.

Я усилил натиск, но Регин пришёл в себя и теперь уверенно отражал мои удары. Он уже не только пятился, но и контратаковал и даже однажды зацепил меня, но легко, лишь оцарапав кожу на плече. Кузнец вновь подрос, что придало ему дополнительную уверенность. На лице великана заиграла ухмылка.

Мы бились уже довольно долго, я стал уставать. Всё же Регин был крепче меня, да и сил за последние дни он истратил куда меньше. С каждым новым ударом мои шансы на успех становились всё призрачнее. Я уже отступил до костра, а Регин тем временем подрос на добрый фут и всё чаще наносил разящие удары сверху, от каких я то уклонялся, а иногда парировал мечом. Мы обменялись удачными выпадами. Я нанёс кузнецу лёгкую рану в грудь, а Регин поранил мне левую ногу. Я захромал, и торжествующая ухмылка на лице Регина стала ещё шире.

— Вот тебе и конец! — сообщил он.

Я не ответил, потому что в этот самый миг был вынужден совершить прыжок, с тем чтобы ускользнуть из-под очередного удара. Регин, вложивший в этот удар слишком много сил, сбил дыхание и был вынужден подарить мне короткую передышку. Как раз в этот самый миг, когда смолк лязг мечей, я услышал недовольный голосок.

— Осторожней, не раздави мою норку. Мне нужны кладовые, я не смогу вырыть новые до наступления зимы!

Я скосил глаза вниз и увидел крохотную мышиную мордочку, взирающую на меня чёрными бусинками глаз из-под земли. Решение пришло само собой. Я отступил, ровно столько, чтобы преследовавший меня Регин оказался на том месте, откуда высунулась мышка. Затем Регин насел на меня, и мы продолжили бой. Но я не пятился, мне важно было, чтобы Регин оставался на одном месте. Кузнец поначалу удивился моему неожиданному упорству и, может быть, даже заподозрил неладное. Но моё сопротивление слабело, и Регин решил добить меня. Мы стояли друг против друга, что есть сил скрещивая налитые тяжестью мечи. Великан всё чаще пробивал мою защиту. Наконец ему удалось с такой силой ударить по Граму, что я не удержал меч в руках. Регин со смехом вознёс над головой свой украшенный руной клинок. И в этот миг случилось то, на что я надеялся. Земля под правой ногою кузнеца дрогнула, провалившись в мышиную кладовую. Регин утратил равновесие, нелепо взмахнув руками, из-за чего его меч опустился рядом со мной. Не дожидаясь, когда великан опомнится, я подхватил с земли Грам и воткнул его в грудь Регина.

Великан охнул и опустился на колени. Я понял, что нанёс ему тяжёлую рану, возможно, поразил одно из сердец. Но было ещё и второе, поэтому я не стал сентиментальничать. Описав мечом широкую дугу, я обрушил его на крепкую шею Регина. Глухой шлепок — и по траве покатилась вопиющая разрубленными связками голова. Чрез миг рухнуло и обезглавленное тело.

Все было кончено. Я мог быть доволен собой. У меня выдался удачный день. Я раздобыл сокровище и отправил в Хель сразу двух великанов. Стянув с костенеющей руки Регина заветное кольцо, я надел его на палец. Затем я сходил за Грани и погрузил на его спину сундучок. Перед тем, как покинуть место, где моя рука сразила сразу двух великанов, я расслышал требовательный голос объявившегося червячка:

— Мне это нужно!

Фенрир 4.3. Вой о смерти и страхе пред нею: пессимистично

Глупый надеется

смерти не встретить,

коль битв избегает;

но старость настанет —

никто от неё

не сыщет защиты.

Речи Высокого, 16

Слово вёльвы

Внимайте мне все

священные роды,

великие с малыми

Хеймдалля дети!

В предыдущей главе о нашем четвёртом герое мы узнали о том, как гигантского Волка Фенрира осчастливили визитом вороны Хугин и Мунин, прозванные Братцами. Вороны подарили Волку песочные часы, чем навеяли Фенриру мысли о песке, о пересохшем море, о великой пустыне и планете Марс, лишённой своего маленького принца.

Сим кончается слово вёльвы.

Хочется повыть. Но нет Луны, есть лишь Солнце. В этом проклятом Солнечном мире есть только Солнце, всегда лишь одно Солнце. А мне нужна Луна, великий светоч лет[8K68], ибо где вы видали волка, способного выть на Солнце? Солнце — рассудочно, прагматично и жестоко. Оно существует для того, чтоб поклоняться, но не даёт отрады жаждущему повыть. Для этого нужна Луна — полночный диск, отражающий в спокойной глади озёр таинственные конусы мухоморов — чудесных грибов, рождающих странные мысли и ещё более странные песни. Для этого нужна Луна — светящийся блин с прорисованными жирною кистью кратерами и извилинами морей. Для этого нужна Луна — ночной призрак[8K69], скрывающий под ярким фасадом тайную суть своего естества. Вам приходилось размышлять об обратной стороне Луны? Нет? Вы многое потеряли. Мой друг, вы потеряли столь много, что даже не в состоянии себе вообразить. Чтобы вообразить, для этого нужна Луна — круг замкнулся.

Луны нет, и потому нет настроения. Вернее, оно есть, но очень дурное. Рва-у-ув! Сегодня у меня отчего-то дурное настроение. Именно отчего-то, потому что истинная причина хандры мне неведома. Но, думаю, всё просто. Попробуйте-ка посидеть целый день на цепи! Хотелось бы посмотреть, как вы запоёте! А если это не день, не год, и даже не век? Откуда тут взяться хорошему настроению?! Да ещё эти волки… Подозреваю, они сговорились с Братцами. Так бывает всегда. Сначала заявляется парочка предерзких ворон, а на следующий день непременно объявляются две шавки, прислужницы Одноглазого. Гери и Фреки — шелудивые псы, гордо кличущие себя волками. Накануне они доводили меня, кривляясь, визжа и обещая вскоре закусить моими костьми. Мне очень хотелось дотянуться до них, но кривохвостые твари слишком уж осторожны. В итоге всё завершилось взаимным облаиванием, доставившим массу удовольствия непрошеным гостям и вызвавшим раздражение у меня. Но, достаточно о неприятном. Тем более, что утро весьма недурно, вот жаль лишь, что нет Луны.

Я полюбовался бегущими по небу облаками, затем погрыз оставшуюся от утренней трапезы косточку. Недурная на вкус, но слишком прочная. И, как результат, у меня заныл правый верхний клык. Только зубной боли ещё недоставало! Мерзкой боли, исцелить которую нечем! Я прополоскал пасть, после чего прижался скулой к холодному камню. О могучий, безмолвный камень, осколок бедра Имира, исцели мою боль! Камень никак не реагировал на мою мольбу, я ждал. Я сидел, прижавшись к его шероховатому боку, когда прямо над головой послышались неторопливые осторожные шаги. Тогда я поднял глаза.

Это был гость. Миры знали его под именем Бальдра, в Семье он был известен под прозвищами Солнечный Мальчик и Очаровашка. Последнее из двух прозвищ, немного бесцеремонное, но при том не обидное, дал, как сами догадываетесь, Локи Злоязыкий. Оно мне нравилось больше, чем первое, ибо Бальдр и впрямь имел очень приятную наружность — этакий розовощекий, золотокудрый, синеглазый юноша с открытым и честным лицом. Ну, просто Очаровашка!

Бальдр кивнул мне, я моргнул в ответ. Тогда он уселся на камень и стал ждать. Ждал он недолго, потому что боль внезапно прошла. Столь внезапно, что мне оставалось лишь развести лапами и приписать сие чудо живительной силе гостя. Считается, что Бальдр может снять боль одним своим присутствием. Я не слишком-то верю в подобные сказки, но вынужден считаться с фактами. Хотя всё это могло быть лишь случайным совпадением.

Оторвав башку от камня, я кивнул гостю. На губах Бальдра тут же заиграла улыбка, лёгкая и искренняя.

— Полегчало?

Я удивился, но кивнул. Неужели этот красавчик и впрямь способен снимать боль? Да, но нужно ещё догадаться об этой боли!

— Как ты это сделал?

— Никак. Я просто почувствовал, что тебе больно.

— И всё?

Бальдр задумался лишь на мгновенье.

— Да.

— Как всё просто! — пробормотал я, не зная, верить иль нет.

Меж тем гостя не занимали подобные мысли.

— Волк, я принёс тебе подарок.

С этими словами Бальдр извлёк из висевшей на боку сумы изрядный кус буженины и бутыль вина. Это было именно то, о чём я мечтал последнее время! Мне давненько хотелось копчёного, с косточкой мяса и хорошего, выдержанного красного вина. Я невольно сглотнул слюну. Бальдр заметил это и улыбнулся. В улыбке этой не крылось превосходство, сочувствие или какой-то подвох. Это было приятно. Пока я ронял слюни, Бальдр разделал буженины на куски и открыл бутылку. Себе он налил лишь небольшой стаканчик, какой бережно извлёк из той же сумы. Вино и куски мяса он пододвинул, без боязни спустившись с камня, к самому моему носу. Я не заставил себя упрашивать. В мгновение ока угощение исчезло в моём брюхе. Я оставил лишь треть бутылки вина, с тем чтоб допить её вечером, когда катящееся вдоль горизонта солнце будет окружено хороводом звёзд.

Покончив с сим приятным занятием, я рыгнул и развалился у камня. Давненько мне не приходилось испытывать подобного блаженства. Бальдр с умиротворённым выражением лица следил за мной.

— Спасибо, Очаровашка! — прохрипел я. — Век не забуду! Умирать буду и тогда вспомню!

Бальдр улыбнулся, блеснув ровными рядами зубов.

— Надеюсь, это не скоро случится.

Я тоже на это надеялся.

— Что привело тебя ко мне?

Я ожидал чего угодно, но не такого ответа.

— Страх, — сказал Бальдр.

— Что ещё за страх?! — пёрхнул я, едва не подавившись вином. — Чего ты страшишься?

— Смерти, — ответил Бальдр.

— Какая смерть? Причём здесь смерть? Кто грозит тебе смертью?

— Никто.

Я фыркнул так, что задрожали скалы.

— Чего ж ты боишься смерти? Ведь это не ветер, рождающийся из ничего!

— Да, это не ветер, — согласился Бальдр. — В ветре нет ничего пугающего. Смерть же страшна и жестока. А мысль о смерти более жестока, чем сама смерть[8K70]. В последнее время я стал часто думать о смерти.

— С чего это вдруг?

— Не знаю, — ответил гость. Лицо его было печально. — Мне стали сниться мрачные сны: яма, холодная земля, замшелый камень с врезанной в его спину руной.

Усмехаюсь.

— Какая чушь не придёт в голову во сне!

— А между тем сон — грозный пролог смерти, — задумчиво произнёс Бальдр.

— С чего ты взял?

— А разве засыпая, не умираешь? Разве сознание твоё не отправляется в странствия по иным мирам?

— Но сон проходит…

Бальдр кивнул.

— Да, но не смерть. И именно потому сон есть пролог смерти. Особенно, если это дурной сон. А потом, мне стали приходить видения. Я не сплю, я грежу наяву. И вижу всё то, что являлось ночью во сне: могильный холм, зловещее небо и чёрное солнце. Тебе ведомо, Волк, что значит чёрное солнце?

Я мог дать лишь один ответ. Мне поведала его старая вёльва.

— Рагнарёк.

— Правильно. Гибель богов. И первым умру я.

— Всё это не более чем меланхолия. — Подавил зевок. Мне было жаль Бальдра. Не то, чтоб я любил его, он был слишком правилен, я ж не люблю чистеньких и прилизанных. Мне нравятся всклокоченные, коварные и буйные духом. Как Локи иль, на худой конец, Тор. Но я всегда хорошо относился к Солнечному Мальчику. Быть может, потому, что он был неизменно добр ко мне, в то время как прочие Дети Солнца, проявляли в лучшем случае снисходительность, какую я ненавидел. И потому мне хотелось утешить Бальдра. — Всё это глупость, мой друг. Ты стал чересчур мнительным.

Солнечный Мальчик с грустью покачал головой.

— Нет, я чувствую смерть. Я чувствую её сердцем. А сердце ещё никогда не подводило меня. И потом эта ужасная женщина…

— Что ещё за женщина? — заинтересовался я.

Мне вдруг почудилось, что сейчас я раскрою тайну, давно меня волновавшую.

— В платье из чёрных роз, с лицом прекрасным и ужасающим одновременно. Я не видел более красивого существа, но в ней так много силы, и сила эта направлена на разрушение… Она явилась ко мне в полуденной грёзе и сказала, что наступает зима, первою жертвой которой стану я. ещё она сказала, что зиму можно предупредить. Но плата за это — чудовищна. — Я молчал, но при этом всем видом своим демонстрировал, что мне интересно. — Она произнесла страшные слова. Чтобы предупредить погибельную зиму, сказала она, ты должен убить отца…

Я пропустил меж зубами воздух, что должно было означать свист.

— И что ты ответил ей?

Губы Бальдра тронула грустная усмешка.

— Что можно сказать видению? Я ужаснулся, воскликнув: «Как можно убить отца!». Незнакомка ответила мне: «Ты должен сделать это, в противном случае он убьёт тебя». «Но почему?» — спросил я. Усмехнувшись, она сказала, что Альфедр желает разрушить миры и что для этого ему нужно убить любовь: небесную и земную. «Небесная — это ты, — сказала она. — Все — и Дети Луны, и Дети Камня, и Дети Льда, и даже Дети Солнца — любят тебя. Земная — это герой Сигурд, владелец чудесного кольца и великой любви, какая вот-вот обратится великой ненавистью. Едва свершатся два эти злодейства: уйдёт небесная любовь, а место земной заменит ненависть, миры пошатнутся, и тогда уж ничто не сможет спасти их от гибели». «Но причём здесь отец?!» — настаивал я. «Он желает этого, так как попал в тенета ложной идеи». Я не поверил этой женщине. Тогда она посоветовала поговорить со Злоумным. «Он поймёт, о чём я веду речь, и найдёт способ разрушить замыслы Одина», — сказала она. — Бальдр посмотрел на меня. — Как считаешь, Волк, мне стоит поговорить со Злоумным?

Я поразмыслил, после чего утвердительно махнул башкой.

— Думаю, да. Злоумный подскажет что делать.

— Но ведь он может обмануть меня!

Опасение гостя было вполне обоснованным, но я встал на сторону Локи.

— Только не в этом случае. Злоумный творит лишь мелкие каверзы — это его принцип. Но он не станет причинять вред, зная, что от этого зависят жизнь и смерть.

Солнечный Мальчик вздохнул. Мне показалось, что я различил в его вздохе облегчение.

— Мне тоже всегда казалось, что Локи не так уж плох, каким его все считают. Он хорошо улыбается.

— Это ты точно подметил!

— Ладно, я поступлю так, как советуешь ты. Я поговорю со Злоумным. Быть может, он придумает, как отвести напасть. И меня перестанут мучить ужасные сны и видения.

— Ты принял правильное решение.

Бальдр кивнул. Он посидел ещё немного, словно на что-то решаясь, потом сошёл с камня и обнял меня. Признаться, я был поражён и даже растроган этаким жестом. Никто из Детей Солнца не выказывал мне подобного доверия. Никто не был ко мне столь ласков. У меня даже не возникло мысли тяпнуть Очаровашку за руку иль ногу, хотя я и должен был сделать это. Рва-у-у, ётун вас побери! Признаться, я прослезился, но поспешил втянуть слёзы назад, ибо никто не должен был даже подозревать, что Волк способен заплакать. Никто! Шмыгнув в обе ноздри, я выдавил:

— Всё будет хорошо. Всё будет…

— Будем надеяться — ответил Бальдр. В голосе его, как мне показалось, была обречённость. Я ощутил острую жалость к этому светлому, чистому существу. Мне захотелось защитить его, но я был не в силах что-либо сделать. Я ничего не знал об опасности, что грозила Бальдру, а, даже знай, ничего не мог поделать. Трудно быть защитником, когда посажен на короткую цепь. В такой ситуации остаётся лишь ждать. Ждать... Ждать!

— Прощай, Волк! — выдохнул Бальдр, разжимая объятия.

— До свидания, Солнечный Мальчик! — ответил я, сделав упор на «до свидания». — Буду рад увидеть тебя вновь.

— Я приду, обязательно приду. Если ничего не случится.

Бальдр вопрошающе заглянул мне в глаза, словно желая найти в них подтверждение тому, что ничего не случится. Но разве возможно найти ответ в глазах Зверя! Я оскалил клыки в улыбке.

— Конечно же, ничего не случится. Будет по-прежнему ярко светить солнце, и ты придёшь сюда вновь.

— Да… Да!

Бальдр порывисто поднялся и, не говоря больше ни слова, направился прочь. Я смотрел ему вслед до тех пор, пока он не скрылся за холмом. Потом я сделал пару глотков из наполовину опустевшей бутылки. Ну а после этого я положил башку на лапы и призадумался.

Мне не раз и не два приходилось видеть тех, кому предстояло умереть. Все они чувствовали смерть, и все они выглядели обречёнными. Подобно Бальдру. Я понял, что Солнечный Мальчик скоро умрёт. Я понял это, когда он произнёс лишь первые свои слова. Не стоит говорить о смерти. Поминающий её обречён умереть. Впрочем, как и все остальные. Ведь, как не крути, всё сущее подвержено изменению, а следовательно смертно. В этом отношении я не строю иллюзий даже на собственный счёт, хотя финал моего бытия скрыт завесою тайны. Говорят, я должен положить конец существованию миров, вот только ещё бы знать, как это сделать! Ох, как хочется это знать! Я бы ускорил развитие событий, невзирая на то, что расплатой за это будет конец моего бренного существования. Но разве хорошая смерть не достойней постыдной жизни! По-моему, этот вопрос даже не требует ответа.

Быть может, именно по этой причине — я имею в виду низость моего существования — смерть и не пугает меня, как пугает любого, уверившегося в достоинствах жизни. Нет, вы не подумайте, что я ищу смерти в стремлении убежать от жизни. Я уже сказал гневное слово в адрес бегущих от жизни. Я уже воскричал: «Я ненавижу вас, чёрные проповедники смерти!». Я люблю жизнь, даже такую, что дарована мне злою волею Детей Солнца. Но, любя жизнь, я не страшусь смерти. В моём сердце нет надсадного вопля, исторгнутого глоткой поражённого страхом пред небытием существа. Я не рождён для того, чтобы бежать по песку с криком: «Я боюсь смерти!». Ведь стенать об этом столь же нелепо, как выказывать неприязнь к жизни. А что может быть нелепей того, чтоб отвергать естественное. Жизнь естественна… Рва-а-а-у! У?!

Жизнь естественна? Над этим я как-то не размышлял. Можно ли считать естественным всё происходящее вокруг? А, быть может, всё это иллюзия? Подозреваю, я далеко не первый, кто задался подобным вопросом. Скажу тебе приятель, когда в твою голову лезут столь нелепые мысли, возьми да вонзи клыки в свою лапу! И ты сразу поймёшь, что иллюзией может быть что угодно, но только не боль. Боль, присущая всему живому, опровергает саму идею иллюзорности сущего. Всё можно придумать, всё может быть предметом фантазии, но только не боль. Она слишком реальна, чтобы быть иллюзорной!

Ну да ладно, вернёмся к нашим баранам, то бишь к жизни и смерти. Если хорошенько подумать, то приходишь к выводу, что они — жизнь и смерть, неразличимы между собой. Что есть жизнь? Я могу дать добрую сотню определений, но ограничусь одним, самым существенным, какой невозможно оспорить иль опровергнуть. Жизнь есть развитие. Думаю, приятель, ты не найдёшь, что возразить против этого. Жизнь — развитие. А что есть смерть? То же, что и жизнь — развитие. Жизнь развивается из небытия, суть которого мы совершенно не знаем, смерть развивается из бытия, какое нам представляется отчасти постигнутым. Но лишь отчасти, ибо не ошибусь, если скажу, что бытие способно ужаснуть слабую душу едва ли не больше, чем бегущее по пятам небытие. И жизнь, и смерть — развитие. И смерть, и жизнь — переход. Оба эти состояния — не более чем перемена форм. Бытие на небытие и наоборот.

Да, ничего не скажешь, приятное винцо! У Солнечного Мальчика отменный вкус. Когда пьёшь подобный нектар, невольно хочется говорить о возвышенном и очень красивыми словами. Да, ещё одно, когда пьёшь подобное винцо, смерть и жизнь перестают быть абстрактными категориями, какие можно перебрасывать из лапы в лапу, подобно резиновому мячу. Он такого винца обретаешь вкус к жизни, частью какой оно является, и отвращение к смерти, отвергающей сей чудный дар. Скажу больше, от подобного вина становишься человеком и начинаешь мыслить, подобно сему самому странному из созданий, обитающему в мирах. А облачаясь в шкуру человека, обретаешь иное, почти грандиозное отношение к тому, что называется смертью.

Итак, друг мой, я попытаюсь раскрыть тебе суть смерти глазами существа, гордо нарёкшего себя человеком, глазами существа, провозгласившего себя венцом сущего, одним словом — твоими глазами! Человек издревле пытался осознать, что есть жизнь, но, пожалуй, ещё раньше он задумался над тем, что есть смерть. И благоговение перед смертью, перед этим неразрешимым таинством, перед уходом в никуда было куда сильнее, чем преклонение перед жизнью.

Если допустить что, посылкой к появлению человека был не Бог и не иная абстрактная высшая сила, а эволюция; если допустить, что первоначалом, обратившим обезьяну в человека, всё же было не то самое приснопамятное действие, удар кремня о кремень, а мысль, то мысль сия почти наверняка была связана со смертью. Ибо со смертью — конец всему, как не преминул бы заметить старик Гораций. Свою жизнь человек воспринимает как нечто само собой разумеющееся, будь то дар природы иль дар богов, нечто естественное, и не может быть иначе. Смерть же принимается как ужасающее зло, неведомо по какому праву лишающее человека высшего, именуемого жизнью. Едва обезьяна поняла это, она стала человеком. Это исключительная привилегия лишь человека — задумываться над смертью.

Так чем же является смерть для человека?

Я не дам ответа, и никто не даст его. Но можно бросить пару-другую штрихов, что обозначат сюжет картины — чёрный квадрат на траурно алом поле. Глумливый оскал, кричащий: я знаю, что есть смерть! Я знаю! Я скажу, крикну, шепну…

Смерть… Первым делом она — ужасающая несправедливость. Как смеет это — высшее, природа, бог, нечто — поступать с человеком столь жестоким образом? Как смеет оно поступать так со мной?! Как смеет?!! Кроме того, смерть — это боль, это страх, страх боли или, быть может, боль страха. И, наконец, это обрыв, финал, ничто. Смерть — конец всего. После неё — пропасть, вечное небытие, когда всё передумано, сказано, сделано.

Можно было б сказать, что человечество осознало ужасающую сущность смерти с первых мгновений своего существования, но это было б неправдой. Осознав, что он не тварь, а нечто большее, человек не думал о старухе с косой. Нет, поначалу человек не осознавал смерть, как крушение мира, как великую личную трагедию: это незнание смерти сопутствовало человеку всю необъятную эпоху младенчества, когда торжествовал человек отважный, дикий и справедливый. В те времена человек пил лунный сок. Чрез этот сок, напиток, дарованный самим естеством природы, человек сливался с тем великим общим, что заключали в себе шёпот листьев и мерный рокот прибоя, шорох травы и раскатистый смех снежной лавины, стук дятла и конское ржание, рёв тигра и задиристые пересуды лягушек.

В те времена человек понимал, что смерть есть, но лик её ещё не был ужасным, ибо человек знал, что смерть — не боль и небытие, а уход и возврат. Возврат радостный и скорый. И вновь будут шелест листвы и вопли полночных птиц, и вновь будут сладостный вкус мяса и ощущение напряжённых перед прыжком мышц. Всё будет. И всё будет хорошо. А потом отдых и новое возвращение. И так до тех пор, пока висит на небе жирный блин луны и светят звезды.

То была великая эпоха бессмертия и радостного слияния с миром. Но она ушла, когда человек оттолкнул от себя мать-природу и возжелал вкусить пряных благ цивилизации. Вот тогда-то его и посетил разрывающий сердце ужас смерти, сделавшийся главным смыслом бытия. Вот тогда-то человек и пришёл к дикому выводу, что жизнь есть не что иное, как краткая прелюдия к смерти.

И он обратил свои помыслы к неизбежному концу, вскричав диким воплем Гильгамеша. «Я боюсь смерти!» — сказал человек себе и, сделав это признание, очутился во власти подползающего небытия. С тех пор человечество только и делало, что размышляло о смерти. Из размышления о смерти выросла философия — мать всех наук, смыслом существования которой было яростное опровержение страха смерти. Из этого опровержения выросли религии, являющиеся ничем иным, как выражением вопля ужаснувшегося человека. Все великие пророки — несть им числа — вознеслись на небесный престол верхом на бледном коне, именуемом Смерть. Страх смерти глубоко поразил слабую душу. Изначально этот страх был в большей степени чисто материального свойства — отвращение перед гниением, он ещё не до конца воспринят; когда ж наступает осмысление того, чем в самом деле является смерть, что она — не просто тление и глумливо скалящийся оскал черепа, а полное, абсолютное небытие, человека охватывает ужас, подобный тому, что испытывает загнанный в ловушку зверь. Ужас перед небытием, перед вечной пустотой, пред ничем. Ужас, равного которому нет!

Ужасающее чувство медленно убиваемой жизни. С подобным чувством невозможно жить. Оно способно поглотить естество целиком, свести с ума. Механизм самозащиты выдумал средство против страха смерти — великую идею дарованного свыше — путём ли метемпсихоза, воскрешения ли — бессмертия. Человек не ведал, как победить смерть, и тогда он выдумал того, кто должен сделать это. Так появился бог — персонифицированный в высшем абстрактном страх смерти, воплощение этого страха. Бог внушает этот страх, даруя человеку надежду на вечность и освобождая его сознание от чувства безысходности жизни.

* * *

Немудрено, что человеку всё чаще хочется закрыть глаза и забыть о смерти. Порой кажется, ему это удаётся, но лишь кажется. Христос крепко держит на привязи страха смерти свою вопиющую паству. Бог, отвергающий смерть, на деле является этой смертью. И чтобы убить смерть нужно убить Бога. Но кому дозволено убить Бога? Лишь тому, кто готов убить себя, доказав право быть Богом. Лишь тому, кто готов убить смерть.

Рва-у-у-! Я хотел бы пожать руку этому человеку, стиснуть его пальцы своею когтистой лапой. Ибо он — и есть тот самый человек великого клана людей льда, что когда-то спустились со снежных гор и разошлись по безбрежию континента. Я хотел бы…

Но мало ли кто чего хочет! Один чудак хотел въехать в город на белом коне, а ему подсунули ослёнка. И величие обернулось фарсом.

Но я хочу пожать руку тому, кто нашёл в себе мужество восстать над смертью. Я хочу прикоснуться губами к губам того, кто сумел породить танцующую звезду. Я хочу обнять того, кого я люблю. Я люблю…

«Я люблю тех, кто не знает, как надо жить, они — погибающие, потому что переходят на ту сторону.

Я люблю великих презирающих, потому что они великие почитатели и представляют из себя стрелы влечения на противоположный берег.

Я люблю тех, которые не ищут за звёздами причины, чтобы погибнуть и стать жертвою; но которые отдают себя в жертву земле, чтобы земля когда-нибудь сделалась землёю сверхчеловека.

Я люблю того, что живёт, чтобы познать, и кто хочет познать для того, чтобы в будущем жил сверхчеловек. И так хочет он своего падения.

Я люблю того, кто работает и убеждается, что он строит жилище сверхчеловеку, и приготовляет для него землю, животных и растений: и так хочет он своего падения.

Я люблю того, кто любит свою добродетель: ибо добродетель есть стремление к падению и стрела душевной тоски.

Я люблю того, кто ни капли духа не оставляет при себе, но стремится быть всецело духом своей добродетели: так, как дух, переходит он через мост.

Я люблю того, кто из своей добродетели делает свои наклонности и свою судьбу: так, ради своей добродетели, он хочет жить ещёи не жить более.

Я люблю того, кто не стремится обладать многими добродетелями. Одна добродетель есть более добродетель, чем две, потому что она скорее тот узел, к которому прицепляется судьба

Я люблю того, чья душа растрачивается, кто не желает благодарности и не оказывает ее; потому что он всегда дарит и не желает остерегаться.

Я люблю того, кто стыдится, когда игральная кость выпадает на его счастье, и кто спрашивает при том: «Уж не шулер ли я?» — потому что он стремится к погибели.

Я люблю того, кто впереди своих дел выбрасывает золотые слова и всегда делает гораздо больше того, чем обещает: ибо он стремится к своему падению.

Я люблю того, кто оправдывает грядущее поколение и минувшее избавляет: потому что он стремится к погибели при современном.

Я люблю того, чья душа глубока, будучи даже ранена, и кто может погибнуть при малейшем испытании: так охотно идёт он через мост.

Я люблю того, чья душа переполнена, так что он забывает самого себя, и все содержится в нем: это все будет его гибелью.

Я люблю того, кто свободен духом и свободен сердцем, ибо его голова есть лишь внутренность его сердца, но сердце влечёт его к гибели.

Я люблю всех тех, кто походит на тяжёлые капли, падающие по одиночке из темных туч, повиснувших над людьми: они возвещают, что приближается молния — и, как пророки, гибнут.

Смотрите, я — предвестник молнии и тяжёлая капля из тучи: но эта молния называется сверхчеловек».

Я люблю…

Нехорошо и даже скверно вырывать столь большие куски из великого сочинения, тебе не принадлежащего[8K71]. Но что поделать, если это и впрямь великая идея, если это великие и прекрасные слова, вызывающие зависть даже у того, кто называется Волком?! Что поделать, если эти слова достойны быть повторены не раз, и не два, их нужно произносить каждодневно, перед сном, вместо молитвы, и поутру, дабы дать силу пробуждающемуся духу.

Ведь нужно пробудить и воспрять, чтоб обрести силу. Нужно пробудиться и ощутить силу, чтоб победить страх. Нужно пробудиться и победить страх, чтобы убить Бога. Бог умер, и тот, кто объявил эту весть миру, достоин зваться сверхчеловеком. Ибо он, убивая Бога, умертвил страх перед смертью, укрывшейся под именем Бога. Он дал свободу, какую отважились принять лишь единицы. Он дал свободу сильным, какую отвергли слабые. Он дал шанс твари стать Человеком, и не его вина, что тварь отвергла сию возможность, предпочтя остаться собою.

То был великий шанс, и я скорблю над тем, что он был утрачен.

А потом сверхчеловек умер, ибо пришёл слишком рано. Он умер, но победил смерть. Он победил смерть, но не дал свободы, ибо слабые восприняли его приход по-своему, обратив свободу в величайшие войны, принёсшие гибель миллионам и не принёсшие очищения. И иначе быть не могло, ибо они объявили о собственном сверхчеловечии, но так и не сумели найти в себе отвагу умертвить Бога. А, значит, осталась в живых и смерть. И величайший из страхов, той смертью рождаемый.

Так было. Так есть. Так…

Будет? Право, я не хочу. Я устал жить для вас, слабые, пекущиеся лишь о достатке и суетной славе. Я устал от вас, убогие, бредущие по миру в поисках Господина, имя коему Смерть. Я устал от вас, нищие, бегущие от Смерти, суть коей в том, что она Господин. Я устал, я хочу идти дальше.

Что дальше? — спросишь ты. Рва-у-у! Хель тебя побери! Что же дальше! Смерть! Или жизнь! Что дальше? — зависит лишь от тебя, мой неведомый друг. Лишь от тебя и выбранного тобою пути, начинаемого словом быть — быть тварью или быть человеком!

Ты покуда подумай, а я лягу в тень, какой здесь не бывает, и пропою свою песню — песню Волка в честь дальнего друга. Я допью вино, а потом пропою…