Локи 2.1 Я иду по следу

Следует мужу

в меру быть умным,

не мудрствуя много;

тот, кто удел свой

не знает вперёд,

всего беззаботней.

Речи Высокого, 56

Слово вёльвы

Внимайте мне все

священные роды,

великие с малыми

Хеймдалля дети!

В предыдущей главе о нашем первом герое мы узнали о том, как Локи Злоумный, подслушав разговор Тора и Тюра, прозываемых ещё Близнецами, отправился в Среднеземье, на поиски некоего карлика, какой вызывал интерес у Одина Одноглазого. Благополучно проведя брата Хеймдалля, охранявшего Радужный мост, Локи проник в мир людей Вёрланд. Здесь он по чистой случайности осчастливил своим присутствием деревеньку Сёфрегосс, какая в сей самый миг, также по чистой случайности, подверглась нападению шайки Торлафа Рыжего Волка. Локи, назвавшийся Локаном из рода Вёллеста, вступил в битву на стороне жителей Сёфрегосса и принёс им победу. В этой битве Локи сразил конунга Торлафа Рыжего Волка, и не подозревая, что им предстоит ещё одна встреча.

Сим кончается слово вёльвы.

Ничто живое не может долго пребывать в печали. Пусть даже печаль эта — скорбь по павшим. Могу показаться циником (да я и есть такой), но если разобраться спокойно, без протестующих воплей, жизнь всего живого состоит из мелких радостей и больших страданий. Так как радости обыкновенно мелкие, они случаются чаще — когда мы вкусно едим, сладко пьём, наслаждаемся любовью, слушаем музыку, рассматриваем картины, внимаем тем искусно сплетённым бредням, что я несу сейчас. Горести, как правило, значимей. И потому они случаются реже. И потому они недолги. В противном случае жизнь была бы слишком мрачной. Вы можете спорить, но я останусь при своём мнении. И наверняка окажусь прав, можете поверить мне, ведь я повидал на веку столь много, сколь не пришлось пережить ни одному из вас.

Достопамятное сражение, какому суждено войти в историю, как битва у Сёфрегосса, закончилось полной победой рода Гьюки при скромном участии гостя по имени Локан, который не настолько честолюбив, чтобы войти в эту самую историю. Совсем напротив, я не желал широкой огласки, по крайней мере, в ближайшее время. Охотники вернулись как раз вовремя, чтобы подобрать брошенное оружие. Оценив масштаб бедствия, нанесённого роду, некоторые горячие головы требовали смерти приспешников Торлафа, но Гьюки повелел оставить пленников в покое.

Пленный враг достоин пощады, но не жалости. Сложивших оружие воинов Торлафа ждала жалкая участь рабов. Их победителей ждала слава. И большая часть этой славы перепала мне, Локану из рода Вёллеста. Я удостоился чести лично беседовать с конунгом Гьюки. Конунг был зрел годами, но ещё силен телом и духом. Небольшая седая бородка венчала тёмное, изборождённое солнцем, ветром и патиной лет лицо. Глубоко посаженные, когда-то голубые, но сейчас выцветшие глаза пытливо изучали меня.

— Я был знаком с твоим отцом, — сказал Гьюки.

Это была ложь, и я знал это. Но я ничего не сказал. Гьюки уже был наслышан о странном госте, спасшем Сёфрегосс. Нет ничего удивительного, что конунг как можно больше хотел знать о человеке, в одиночку расправившимся с тремя десятками отборных головорезов и в личном поединке сразившем их искушённого предводителя. Мне тоже требовалось узнать кое-что, а именно — имя карлика, начинающееся с заветной буквы «А». Теперь я уже не мог расспросить о карлике Сибрида, так как мой гостеприимный хозяин пал смертью воина в бою с людьми Торлафа Рыжего Волка. Теперь я мог получить ответ лишь от Гьюки. Потому я молча согласился с тем, что конунг знал моего отца.

— Ты совершенно на него не похож, — продолжал гнуть своё Гьюки.

— Другие находят, что это не так. Я не раз слышал, что как две капли воды похож на Гёльторна из рода Вёллеста.

Конунг не стал спорить.

— Может быть, ты и прав. Я давно не видел славного Гёльторна.

— Конечно. Минуло много лет со дня его смерти.

— Да-да! Но ты достоин славы отца. — Я молча склонил голову, давая тем самым понять, что мне приятны эти слова. — Я слышал, ты спешишь? — Я утвердительно кивнул. — Но надеюсь, ты порадуешь нас присутствием на поминальном пиру. Мне от имени моего рода хотелось бы отблагодарить тебя за отвагу.

— Я задержусь на ночь, — ответил я.

— Вот и хорошо. Пока отдохни. Женщины уже готовят пир. Но сначала нужно похоронить наших павших братьев.

— Я хотел бы присутствовать при этом. Я успел подружиться с Сибридом из рода Гьюки.

Лицо Гьюки приняло суровое выражение.

— Он был великим воином, его смерть большая потеря для нас.

— И для меня, — прибавил я. — Я успел оценить его храбрость, щедрость и благородство души. Смерть Сибрида огорчает моё сердце, словно я лишился старого друга.

Эта речь пришлась по душе старому Гьюки. Он улыбнулся, продемонстрировав жёлтые, крепкие зубы.

— Вечером у меня будет вдосталь времени поговорить с тобой, гость Локан. И знай, ты не уедешь из моего дома без богатых даров, подобающих тому подвигу, какой ты совершил во имя моего рода! Ну а сейчас нас ждёт грустное и величественное занятие — предать земле тела павших! — С этими словами Гьюки закончил наш первый разговор.

Не буду утомлять вас долгим описанием похорон. В сражении погибло четырнадцать мужчин из рода Гьюки, а также одна женщина, сгоряча попытавшаяся преградить путь ворвавшемуся в её дом разбойнику и заколотая им. Из пятнадцати павших семеро ещё не вступили в возраст, когда мужчина начинает брить волосы на щеках. Гибель этих юнцов, будущего рода Гьюки, была наибольшей потерей. По ним больше всего убивались женщины, хотя не забыты были и остальные защитники, сложившие головы на стенах или во внутреннем дворе. Их было также семеро, и среди них были Сибрид и тот самый старик, чьи стрелы пробили первую брешь в строю нападавших.

Облачённые в лучшие одежды, погибшие воины заняли место на сбитом за северною стеною деревни помосте, щедро обложенном еловыми поленьями и грудами сучьев. Сын Гьюки, Гуннар, — меня успели с ним познакомить, — принёс в жертву одного из разбойничьих коней, какие были по большей части пойманы обитателями Сёфрегосса. Кровь хлынула щедрым потоком, услаждая сердца богов. Обычно в подобных случаях жертвы были куда более обильными — не один, а несколько коней, несколько быков, с десяток-другой жирных баранов. Порой в жертву приносили и пленных. Люди отчего-то считают, что человеческая жертва наиболее приятна богам. Глупое мнение. Нам радостно, когда герои прибывают в Валгаллу. Но обитателям Асгарда нет никакого дела до того, как пополняется Хель.

Наполнив кровью небольшой медный таз, Гуннар вручил его отцу. Достойный Гьюки окропил ещё теплою влагой тела павших и жертвенник, после чего произнес речь. Она была краткой, так как уже темнело, и сводилась к десятку прописных истин, что под видом откровения каждый раз излагаются в подобных случаях. Пара слов о мужестве, пара слов о доблести, с десяток проклятий врагам, напутствие отрокам и утешение жёнам и матерям. Ещё в этой речи был упомянут достойный гость Локан, и когда Гьюки сделал это, взоры собравшихся дружно сомкнулись на мне. Вот так и рождаются легенды!

На сем церемония была завершена. Вопреки традиции, на этот раз живые не воздвигли мёртвым гекатомбу из бараньих и бычьих туш. Гьюки был скуповат, оставалось надеяться, что это качество конунга не скажется на приготовлениях к поминальному пиру.

По знаку Гьюки Гуннар и ещё три воина запалили помост. Огонь заполыхал сразу со всех сторон. Весёлые языки пожирали дерево со стремительностью изголодавшегося едока. Зрители, к тому времени уже покончившие со стенаниями и причитаниями, невольно начали пятиться, прикрывая лица от нестерпимого жара. Резко запахло горелым мясом. Реагируя на этот запах, недовольно заурчал желудок. Сегодня я всласть намахался мечом и был голоден. Похоже, подобное чувство испытывал не только я.

Гигантский костёр ещё бушевал, а люди уже потянулись прочь, старательно обходя кучу тел — оставленных без погребения воинов Торлафа. Ко мне приблизился Гуннар.

— Дорогой гость! — учтиво произнёс наследник конунга. — Отец приглашает тебя в залу воинов. Прошу тебя следовать за мной.

Надо ли говорить, что изголодавшийся Локан из рода Вёллеста с готовностью внял этому приглашению.

Достаточно было одного взгляда, брошенного на тесно сдвинутые столы, дабы удостовериться, что на этот раз Гьюки не поскупился. Широкие столешницы из векового дуба буквально прогибались под тяжестью простых, но сытных яств, многочисленные кувшины с пивом походили на рассыпавшийся в стремительной атаке строй воинов.

Проголодавшиеся мужи поспешно расселись. Мне досталось почётное место по правую руку от самого Гьюки. С другой стороны моим соседом оказался юноша, что вместе с Гуннаром запалил погребальный костёр.

— Это Хёгни, мой средний сын, — представил юношу Гьюки. Хёгни поприветствовал меня, почтительно, но вместе с тем величаво склонив голову. Несмотря на молодость, сын конунга явно знал себе цену.

Быстрые руки прислуживавших за столами женщин наполнили кубки. Утварь здесь была явно побогаче, чем в доме Сибрида. Большинство присутствующих держали серебряные чаши, а кое у кого, в том числе у вашего покорного слуги, кубки, если судить по весу, были кованы из чистого золота. Еда также была не в пример лучше той, что потчевал меня Сибрид, направлявшийся сейчас в Валгаллу. Здесь было вдоволь самого разного мяса — от бычатины и свинины до нежной оленины, жареная, солёная и отварная рыба, хлеб, варёные в меду груши, невесть откуда взявшиеся. Я уже не говорю о такой простой пище, как репа, просяная каша или сваренный с кусками сала ячмень. И конечно же пиво! Свежесваренное горькое пиво, чей запах пьяняще шибает в нос, порождая желание вцепиться за массивное тулово кубка.

Когда чаши были наполнены, Гьюки поднялся с резного, с массивной позолоченной спинкой кресла, вальяжностью и размерами более схожего с троном. В левой руке конунга была чаша, правую он вознёс над головой.

— Братья! — провозгласил конунг. — Люди рода Гьюки! Мы собрались сегодня не на весёлый пир, а на горькую тризну. Радостным был наш отъезд, печальным оказалося возвращение. Коварный и подлый враг, воспользовался отсутствием отправившихся на охоту мужей и напал на наши дома, сея раздор и смерть. Торлаф Рыжий Волк хотел поживиться добром Сёфрегосса, опозорить жён и дочерей. Но наши отважные братья не позволили врагу разорить дома и полонить жён. Уступая числом, они преградили путь врагу и почти все пали, сложив головы под ударами отравленных змеиным ядом мечей и копий. Но своей беззаветной доблестью они остановили врагов и заставили их дрогнуть, а потом и сложить оружие. В этом нашим братьям помог великий воин, наш гость Локан из славного рода Вёллеста. Локан вызвал на поединок и сразил самого Торлафа и сумел продержаться до тех пор, пока не возвратились мы, на свою беду избравшие сей горестный день для охоты. Гость Локан, — Гьюки повернулся в мою сторону, — позволь мне обнять тебя!

Я с подобающей моменту торжественностью привстал, покорно влезая в крепкие объятия конунга. Решительно, этот день был богат на объятия. Сначала меня долго мял в своих медвежьих объятия Хеймдалль, а теперь я удостоился той же милости от конунга Гьюки.

— И позволь мне поблагодарить тебя! — прибавил конунг, когда я уже опускался на место. — Если бы не ты, во многих семьях не досчитались бы сегодня не только мужей, но и жён! Но! — Гьюки сделал многозначительную паузу. — Враг был разбит и с позором сложил оружие к стопам победителей. И теперь эти трусы рыдают, печалуясь о своей жалкой судьбе. Но моя речь не о них! Давайте же помянем наших братьев, геройски сложивших головы на поле битвы и теперь радостно пирующих в светлых чертогах Одина.

Я бы не отважился назвать речь Гьюки образцом красноречия, но она была прочувственна и, главное, отмечена тем главным достоинством, что отмечает любую хорошую речь. Она была краткой. Проследив за тем, как Гьюки лихо опрокинул в глотку содержимое своего кубка, я поспешил последовать сему примеру. На какое-то время установилась тишина, нарушаемая лишь стуком бокалов, да чавканьем. Пирующие жадно насыщались. Но вот желудки ощутили приятную тяжесть, а хмель ватно ударил в голову. Залу заполнил шум разговоров. Он возник, подобно тихому осеннему шелесту, и почти сразу превратился в какофонию морской бури. Десятки голосов кричали, утверждали, требовали, доказывали. Кто-то в запале колотил себя в грудь, другой рыдал, заливая стол пьяными слезами. Обычная картина! Что у богов, то же и у людей. Радость ли, горе — всё сводится к одному и тому же — кубкам ядрёного пива и хмельным разговорам с непременными в таких случаях похвальбою, стенаниями и обидами. Для начала все напиваются, потом дерутся, после чего начинают орать нескладные песни. Первая стадия уже, кажется, миновала, плавно перетекая во вторую. В густом, насыщенном испарениями и чадом факелов, воздухе повисла ругань. Но сегодняшний день не подходил для ссор и ругани. Гьюки бросил взгляд на старшего сына, тот покинул своё место и быстро успокоил буянов, уже готовых перейти от слов к делу.

* * *

Тогда перешёл к делу и я.

— Позволь, достойный хозяин переговорить с тобой без лишних ушей по одному дельцу.

— Говори, достойный гость.

— Признаться, я очутился в этих краях потому, что разыскиваю одно существо.

— Ты говоришь существо, значит, речь идёт не о человеке?

— Ты прав. Я ищу цверга.

По лицу Гьюки скользнула брезгливая гримаса. Люди недолюбливают карликов, считая их зачинщиками всяческих каверз.

— Зачем герою понадобился презренный карлик?

Теперь после смерти Торлафа Рыжего Волка моя тщательно сплетённая легенда грозила рассыпаться на кусочки, подобно истерзанному клыками рифов драккару, но я решил всё же придерживаться её.

— Мне известно, что этот карлик поддерживал тесные связи с Торлафом. Я рассчитывал найти через него убийцу отца!

— Но ты уже нашёл его. Значит, карлик больше не должен интересовать тебя.

— Не совсем так. Торлаф был дружен с карликом, а раз так, этот карлик — мне враг.

Подобный довод не выглядел убедительным даже в моих собственных глазах. Примерно также на него отреагировал и Гьюки.

— Не понимаю, причём здесь карлик. Раз Торлаф мёртв…

— Я хочу поквитаться и с карликом! И потом, откуда тебе знать, быть может, именно злокозненный цверг навёл банду Торлафа на вашу деревню.

Конунг задумчиво хмыкнул.

— В твоих словах есть резон. Как зовут твоего карлика?

Если бы я знал!

— Я не знаю его имени. Мне известна лишь буква, с какой оно начинается — «А».

— Тут неподалёку живёт один карлик. Возможно, он именно тот, кого ты ищешь.

— Как его имя?

— Альвис. Его дом находится к северу от Сёфрегосса, на границе моих владений. Альвис хитёр и не обделён силой. Мы стараемся с ним не ссориться.

— Ты покажешь мне, где он живёт?

Поразмыслив, Гьюки ответил:

— Я дам тебе провожатого. Но при одном условии.

— Говори, — велел я. Признаться, не люблю, когда мне ставят условия.

— Я хочу знать, кто ты такой.

— Я Локан из рода Вёллеста, — заученно ответил я.

— Это я уже слышал. Но у меня есть основания усомниться с правдивости твоих слов.

— Ты полагаешь, что я пришёл сюда с дурными намерениями? — холодно поинтересовался я.

— Нет. Тем более, что ты уже доказал обратное, спасши Сёфрегосс от негодяев. Просто мне известно кое-что такое, чему я не могу найти объяснений.

— Расскажи мне об этом. Возможно, я смогу помочь тебе.

— Будь по-твоему, гость Локан. — Гьюки сполз в кресле пониже, чтобы никто из сидящих рядом не мог подслушать наш разговор. Пиршество понемногу угасало. Отовсюду по-прежнему неслись хмельные выкрики, но часть гуляк уже плотно обосновалась под столами. — Гость Локан, во время боя один из моих людей видел нечто, поразившее его.

— Что именно? — спросил я, заранее зная, каков будет ответ.

— Он видел, как ты, сражаясь против десяти человек, вдруг раздался в плечах и вырос так, что твой конь стал мал, чтобы носить тебя.

— Мой конь упал?

— Нет. Но я видел твоего коня и могу честно признаться, что это лучший из коней, каких мне приходилось видеть.

Что ж, это было трудно оспорить. Но я не собирался сдаваться и продолжил допрос.

— А твой человек не жалуется на остроту глаз?

— Его глаза зорки, как у орла, — без промедления парировал конунг.

— Тогда, быть может, твой человек большой выдумщик?

— Нет, он здраво мыслит и говорит.

— В таком случае я не знаю, что сказать, — сообщил я, осторожно скосив глаза в сторону, туда, где должен был лежать мой верный Дортиаль.

Гьюки не обратил внимания на эти манёвры или сделал вид, что не обратил. Он внимательно разглядывал мою одежду.

— Вот и куртка у тебя порвана, — заметил он. — А ведь это очень крепкая куртка. Нужно приложить много сил, чтобы порвать её.

— В бою некогда следить за одеждой.

— Ты прав… — вымолвил Гьюки, многозначительно оборвав фразу. Мне показалось, что конунг предлагает довершить это дело мне. И я решил больше не играть.

— Но может статься, я разорвал её в бою. Тебя устраивает этот ответ?

— Вполне. Между нами больше нет недоразумений, Локан из рода Вёллеста! — Хитро усмехаясь в усы, Гьюки протянул мне руку.

— Я рад, конунг, — сказал я, сжимая её.

На этом мы и закончили сей непростой разговор. А вскоре завершился и пир. Наутро, когда я отправился в путь, вся деревня вышла пожелать мне счастливой дороги. Кое-кому было явно известно то, о чём догадался Гьюки. И в глазах этих людей светился восторг. Вот так рождаются легенды!

В исполнение своих обещаний Гьюки дал мне проводника. Точнее, меня сопровождал целый эскорт из десяти всадников во главе со старшим сыном конунга Гуннаром. Сей молодец видно был в курсе отцовских дел. По крайней мере, он был поставлен в известность, с кем имеет дело, и потому вёл себя подчёркнуто вежливо, первым спеша исполнить малейшее моё желание. Признаться, подобная услужливость меня раздражала. Случается, такое бывает, когда намереваются вонзить нож в спину. Я почти обрадовался, когда Гуннар сообщил, указывая на выросший впереди холм, покрытый кустарником с чахлыми деревцами.

— Здесь дом Альвиса. Где вход, я не знаю. Карлик обыкновенно сам выходит навстречу гостям.

Я попрощался с провожатыми, дождался, когда они скроются за ближайшим леском, и лишь после этого направил Гюллира вперёд. Меня ждал карлик со своей тайной. Гюллир бодро спустился в лощинку, затем рысцой взобрался на вершину холма. Никого! Я не спеша огляделся вокруг. Лишь камни, да чахлые кусты, облитые мелкими красными ягодами — слезами по уходящему лету. Краем глаза я уловил движение. Но это был лишь кролик, осторожно показавшийся из-за горки и тут же шмыгнувший обратно. Хозяин холма не желал себя объявлять. Ну да это вполне естественно, так как цверги терпеть не могут свет, особенно солнечный. Карлики почитают темноту. Их время — ночь, от первых сумерек до блеклого рассвета, когда солнце, позёвывая, лишь подумывает о том, явить или нет свой ослепляющий лик. Вот незадача! Придётся ждать. Я слез с Гюллира, после чего расседлал его и, стреножив, пустил пастись на небольшую лужайку, казалось, специально созданную для нужд коней случайных путников. Самому мне не оставалось иного, как подкрепиться припасами, какими оделил меня хозяин Сёфрегосса. Я извлёк из седельной сумы нехитрую снедь и принялся жевать. Настроение моё было не ахти какое. Уже шёл второй день, а я так и не добрался до своей цели. А меня наверняка уже хватились. Хрофт мог и не связать моё исчезновение с делом, какое поручил Тору. Мог, но я предполагал обратное. Старик чертовски хитёр. В умении просчитывать ходы он не уступает мне меня, Локи Злоумному, на третьем ходу партии знающему, какой фигурой он будет заканчивать игру. Теперь в любую минуту можно ожидать появления разъярённых Близнецов, а то и самого Хрофта. И тогда мне останется лишь позавидовать тем, кто догадался найти неотложные дела в Асгарде.

— Прозит! — Чокнувшись за неимением собутыльника с камнем, служившим опорой спине, я сделал несколько глотков из кубка, какой подарил мне на прощание Гьюки. Пиво приятно освежило пересохшую глотку, что, однако, не улучшило моего настроения. Второй день! Я упорно думал о том, что идёт уже второй день, хотя и прекрасно сознавал, что не сумел бы добраться до этого холма накануне. Даже богу нелегко отыскать золотую иголку среди тысячи позолоченных. Но только не Хрофту. Одноглазому достаточно просто засунуть руку в ощетинившуюся ежом груду и вытащить один-единственный кусочек металла — того самого, что требовался. В Семье считается, что у Хрофта нюх на золото, хотя лично я полагаю, что он, напротив, чувствует низкий, подобно тем сказочным горам, что притягивают к себе закалённые в горниле клинки.

Время тянулось томительно медленно, заскучавшей улиткой. Так обычно бывает, когда хочется, чтобы оно летело. Ты грезишь о полете, а вместо этого ползёшь, словно отравленная собственным ядом змея. Симпатичная метафора? Так сказал обо мне однажды Хрофт, пообещав: «Придёт день, Локи, и ты будешь висеть на скале, словно отравленная собственным ядом змея!» Я посмеялся, а Хрофт зловеще прибавил: «Или, быть может, змея будет висеть над тобою!»

А в ту ночь ко мне впервые явилась во сне чёрная Леди. «Бедный Локи, — сказала она. — А ведь этот мясник и впрямь повесит над твоею несчастной головой змею! Её яд будет капать тебе на лицо, и ты будешь корчиться от боли. А он будет смеяться».

«Мадам, этого не может быть!» — возразил я.

«Почему?» — Она улыбнулась, я отчётливо видел, как шевельнулись под кисеёю вуали её чувственные губы.

«Я не испытываю боли!»

«Глупый Локи! — Чёрная Леди вздохнула. — Все испытывают боль. И сильнее всех эта боль для тех, кто уверовал в свою неуязвимость пред болью. Для них боль нежданна».

Эти слова заставили меня призадуматься.

«В твоих словах есть резон», — признался я. Тут я совершенно случайно бросил взгляд на свою одежду и остолбенел. Она цвела чёрными маками. Чёрная Леди заметила моё изумление и тоненько рассмеялась. Голос её переливался колокольчиками, но я чувствовал, что он может и грохотать.

«Когда-нибудь придёт время, и ты всё поймёшь».

«Что я пойму?! Что я должен понять?!» — закричал я, вдруг осознав, что не знаю что-то очень важное.

«Время ещё не пришло», — заметила она и исчезла, обдав сладким запахом роз. Чёрная Леди, она приходила ещё и ещё, говоря загадками, полунамёками. Она была прекрасна, — я чувствовал это, — но ни разу не показала своего лица, словно опасаясь, что я узнаю её. Я был уверен, что узнаю! Она пленяла меня тайной, как пленяет ночь, чей цвет она избрала. Так пленяет ночь…

С этими мыслями о Чёрной Леди я благополучно и уснул...

Пробудило меня тревожное ржание. Я открыл глаза, насторожив разом и слух. Было темно и очень тихо. Очень темно — ни луны, ни звёзд, скрывшихся за влажным панцирем набежавших с далёкого моря туч. Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы прийти в себя. Постепенно глаза привыкли ко тьме, и я разглядел силуэт стоявшего рядом Гюллира. Конь с тревогой озирался по сторонам. Осторожно, стараясь издавать как можно меньше шума, я вытянул из ножен меч. Стремительное движение — и я стоял на ногах. Никого! Только у самого подножия холма мелькали какие-то взбалмошные огоньки, с быстротою ветра прыгавшие то вверх, то вниз. Огоньки не казались опасными, но скорость, с какой они перемещались, настораживала. Обычные огоньки не имеют дурной привычки скакать с места на место, словно расшалившиеся белки. В подобной ситуации нелишне предпринять кое-какие меры безопасности, например, вернуть панцирь естественной формы. Едва я подумал об этом, как неведомая сила дёрнула мою правую руку, и Дортиаль, чья рукоять приятно ласкала ладонь, исчез.

— Он больше тебе не понадобится! — Ехидный голос прозвучал совсем рядом.

Невольно вздрогнув от неожиданности, я до рези в глазах начал всматриваться, но разглядеть что-либо в кромешной темноте было решительно невозможно.

— Кто ты? — В моём голосе звучал испуг, и не скажу, что он был наигранным. Случается пугаться и нам, богам.

Голос хихикнул.

— Не имеет значения.

Огоньки продолжали суматошную пляску, постепенно приближаясь. Я рассмеялся.

— Ладно, приятель, раз ты не хочешь объявить себя, я, пожалуй, пойду.

— Это не так просто сделать, как тебе кажется, — заметил голос, слегка, как мне почудилось, озадаченный моими словами.

— Не так-то это и сложно. Поверь, это куда проще, чем ты полагаешь.

Голос хмыкнул, после чего торжественно провозгласил:

— Ещё никому не удавалось покинуть Гисльбьёрг[8K41] без дозволения его хозяина.

— Гисльбьёрг?! — Теперь хмыкнул я. — Вот уж решительно не нахожу здесь ничего прекрасного. Одни валуны да кусты.

— У каждого своё понятие о красоте, — заметил голос. — А потом, ты видишь лишь внешнюю оболочку.

— Если быть откровенным… — протянул я, озираясь. Мне никак не удавалось определить, где находится мой таинственный собеседник. Я в любой момент мог запалить небесную свечу, но тем самым я б непременно выдал себя, а этого делать покуда не следовало. — Если быть откровенным, — повторил я, — я не вижу ровным счётом ничего!

Голос возликовал.

— А я вижу всё!

— Выходит, ты и есть тот самый цверг, о каком говорил конунг Гьюки?

— Цверг? — Голос выражал неподдельное возмущение. — Цверг! Не смей называть меня этим грязным именем. Это — презренная кличка, какую придумали вы, люди! Зови меня чёрным альвом!

Я не стал спорить.

— Будь по-твоему. Но ведь альв — не имя?

— Да, — подтвердил голос.

— Как же тебя зовут?

Ответа не последовало. Я подозревал, что так и случится. Однажды Хрофт, схватившись с великаном, буквально испепелил его, перечислив все девятнадцать имён и прозвищ, полученных незадачливым ётуном при рождении и позже. Мне тоже приходилось пользоваться этим трюком.

— А как твоё имя? — поинтересовался голос.

— Я Локан из рода Вёллеста, победитель Торлафа Рыжего Волка и ещё двадцати человек!

— Ты победил Торлафа?

— Я размазал его пор земле, как ничтожного червяка! — браво сообщил я.

Голос немного помолчал, а потом промолвил:

— Тем лучше.

Мне почудилось, что уловил в этом «тем лучше» зловещие нотки. Но Локану из рода Вёллеста даже без меча доставало уверенности, чтобы опасаться какого-то несчастного цверга.

— Теперь ты назови себя! — потребовал я. Мне удалось определить примерное местонахождение голоса, и я рассчитывал разглядеть его владельца.

Но голос оказался хитрее, чем я думал. Он ловко переместился и теперь исходил откуда-то слева от меня, если стоять лицом к поуспокоившемуся Гюллиру.

— Зови меня Альвис, — предложил он. — Чёрный альв Альвис.

— Хорошо, путь будет по-твоему, чёрный альв Альвис. Теперь, быть может, ты покажешься мне?

— Почему бы и нет, Локан из рода Вёллеста. — Альвис пронзительно свистнул, и огоньки, достигшие к тому времени вершины холма, окружили меня. Каждый из огоньков представлял собою крохотное, не более пальца в длину, существо, похожее как на человека, так и на кошку. Существа продвигались на четвереньках, грациозно поджимая пушистые лапки; голова каждого был увенчана небольшим, светящимся же колпачком. Лица существ напоминали детские. — Это фейри, мои верные помощники — объявил Альвис. — А вот и я, владыка Гисльбьёрга и всех окрестных холмов от земель рода Гьюки до реки Гейрвимуль[8K42] и от Сиреневой пустоши до воинственного рода Торландсона!

Закончив сию напыщенную фразу, цверг вынырнул из темноты в круг, образованный фейри. Он был не высок, но и не мал. Примерно четырёх с половиной футов ростом, цверг имел сильные широкие плечи и длинные руки, которым мог позавидовать богатырь. Одежду карлика можно было назвать роскошной. На нём была яркая — то ли синяя, то ли зелёная, я не мог определить в темноте — подбитая мехом куртка, щегольские штаны и дорогие, с серебряными набойками по голенищу сапожки. В одной руке цверг держал небольшую шляпу, в другой был мой Дортиаль.

Альвис улыбнулся мне, отчего холеная бородка вздыбилась острым клинышком, и вежливо помахал шляпой. Я ответил кивком головы. На этом формальности были соблюдены.

— Человек, сегодня, это хорошо, — с расстановкой вымолвил Альвис. Мне очень не понравились интонации в его голосе. — Надеюсь, человек не откажется быть моим гостем.

— Не откажусь, любезный альв, — ответил я.

— Тогда пойдём в мои чертоги. — Цверг сделал рукой жест, означающий приглашение.

Первым на этот жест откликнулись фейри. Светящиеся человечки пришли в движение и дружно покатили по склону. Двигались они лёгкими, плавными, похожими на полет прыжками. Очевидно, я должен был следовать за ними.

— Но мой конь? — спросил я. У Локана из рода Вёллеста были все основания тревожиться за судьбу верного скакуна. Ему не потребовалось особых усилий, чтобы придать голосу оттенок беспокойства.

— Тебе он больше не понадобится. А к рассвету я о нём позабочусь. Прошу тебя.

Тон Альвиса был настойчив. Локану не оставалось иного, как подчиниться. Пока всё шло как надо!

Вход в жилище карлика оказался недалеко от вершины. То был не лаз и не какая-то нора, а настоящая массивная каменная плита, с чрезвычайным искусством замаскированная от посторонних глаз при помощи мха, кореньев и мелких камней. За плитой скрывалась целая вереница комнат. Везде царил порядок. Внутренняя отделка и мебель свидетельствовали о добротном вкусе хозяина. Словно удовлетворяя моё любопытство, а скорей, собственное тщеславие, Альвис провёл меня по своим владениям. Я увидел множество разных диковин, что способны поразить воображение человека и даже быть предметом вожделений для бога, но здесь не было ничего такого, что могло бы вызвать интерес Хрофта. Оставалось лишь надеяться, что хитрый цверг прячет наиболее дорогие его чёрному сердцу вещи в укромном тайнике.

Вдоволь натешившись ролью хозяина, Альвис препроводил меня в небольшую, освещённую мерцающими огоньками залу, середину которой занимали стол и несколько массивных кресел. Указав мне на одно из них, — замечу, я не внял предложению сесть, — Альвис сладко промолвил:

— А теперь, дорогой гость, я предлагаю тебе сыграть со мной в увлекательную игру!

— У меня нет привычки играть с цвергом! — немедленно ответил я, грубостью отказа желая карлика раззадорить.

Альвис и впрямь разозлился. Пухлая физиономия его побагровела, на левой щеке, чуть выше бороды, отчётливо проступил небольшой, грубо сросшийся шрам.

— А всё же тебе придётся играть! Это правило обязательно для любого, дерзнувшего расположиться на ночь в моих владениях!

— Но люди рода Гьюки ничего не сказали об этом!

— Я думаю, — тут Альвис изобразил широчайшую ухмылку, — они хотели избавиться от тебя. И это им вполне удалось.

— Что ты имеешь в виду?

— Каждый человек, попадающий ко мне в гости, обязан сыграть со мною в игру. Я загадываю загадки, а он должен разгадать их. Потом он задаёт вопросы, а я отвечаю. Игра продолжается до тех пор, пока один из игроков не признает своего поражения. Победивший получает награду!

— Какую? — торопливо поинтересовался я.

— Какую пожелает. Что ты хочешь получить, Локан из рода Вёллеста?

— Золото! Сундук золота! — Мои руки изобразили дрожь, что приключается с жадиной при упоминании золота.

Альвис не стал спорить.

— Хорошо, ты получишь его. Моё желание более скромно. Я хочу получить в качестве награды твою глупую голову.

Я выдавил смешок.

— И на что тебе нужна моя голова?

— Для коллекции. Видишь ли, я собираю головы глупцов, дерзнувших со мной состязаться.

— Но, кажется, ты не предоставляешь мне выбора. Я не вправе отказаться от состязания?

— Верно! — гнусно улыбаясь, подтвердил цверг.

— Но это нечестно!

— Что такое честь? Разве не вы, люди, советуете остерегаться кровного друга, не верить любимой жене, опасаться предательства коня и коварной трещины в клинке?! Если в вашем понимании это и есть честь, то что ещё можно сказать!

Я не стал спорить. Обитатели Среднеземья порой странно смотрят на жизнь.

— Ладно, не будем больше говорить об этом. Мне не нравится твоё предложение. Я хочу отсюда уйти!

— Не выйдет! — В голосе карлика зазвучали стальные нотки. — Никто не может покинуть мой дом без моего дозволения!

— Значит, я буду первым!

Я с угрожающим видом двинулся на Альвиса. Тот отступил было назад, но тут же опомнился.

— Остановись, глупец! Неужели ты думаешь, что сможешь совладать со мной так же, как с недоумком Торлафом?! Мы, Дети Камня, могучи не силою рук, а знанием. Тайное заклятие сильнее меча! Смотри!

Альвис ловко слепил и подбросил в воздух оранжевый шар, рассыпавшийся у потолка мелкими жгучими блёстками. То был самый дешёвый трюк, какой только можно вообразить. Я даже не отреагировал на него, не сомневаясь, что Локан из рода Вёллеста поступил бы именно так. Я продолжал теснить слегка оторопевшего карлика, демонстрируя намерение вырвать меч.

Альвис оскорбился.

— Ах так! — взревел он. — Ну тогда получай!

Я ощутил сильный толчок в грудь. Невидимая сила плясала вокруг меня, выламывая руки и ноги. Сила эта была невелика. Асу Локи ничего не стоило разорвать её, но это было не под силу Локану из рода Вёллеста. Сделав вид, что сломлен, я покорно позволил невидимым путам связать себя.

Цверг ликовал.

— Ты убедился в моей силе?! Ничтожный человечишка, да я бы мог раздавить тебя, словно морского червя!

Я решил признать поражение.

— Хорошо, сдаюсь! Освободи меня!

— Как бы не так! — Карлик сделал несколько быстрых пассов, и я ощутил, что меня влечёт к ближайшему креслу. Через мгновение я был довольно грубо усажен, после чего невидимые путы сомкнулись вокруг груди, ограничив подвижность рук.

— Вот так-то лучше! — заметил карлик. — Полагаю, тебе больше не захочется испытать свою силу на маленьком альве. Мы только с виду тихие и безобидные, а на самом деле мы, знаешь, какие! — Альвис устроился в кресле напротив и закинул ногу за ногу. Он наслаждался победой. — Даже дикие турсы не отваживаются враждовать с нами! Да что там турсы! Сами Дети Солнца — и те не вмешиваются в наши дела!

Похвальба цверга была столь уморительной, что я едва сдерживал смех.

— Хорошо, хорошо, ты самый сильный! Чего ты хочешь?

— Чтоб ты играл со мной.

Я изобразил задумчивость.

— Как я понимаю, выбора у меня нет?

— Нет! — жизнерадостно подтвердил Альвис.

— В таком случае я согласен.

Цверг удовлетворённо кивнул.

— Итак, правила тебе известны. В том случае, если верх одержу я, ты расстаёшься с головой. Если победишь ты, я даю тебе сундук золота. Справедливо?

— Не совсем. Я хотел бы видеть своё золото.

— Ты надеешься победить?! — протянул цверг, всем своим видом выражая снисходительное сожаление, с каким обыкновенно взирают на сумасшедших.

— Конечно. Ещё никто не побеждал меня. Даже сам Торлаф Рыжий…

— Я уже слышал о Торлафе! — резко прервал мою тираду Альвис. Но в остальном он решил быть покладистым. — Хорошо, я покажу тебе золото. Сиди смирно и не старайся разорвать наложенные мною чары! Не то тебе придётся худо!

С этими словами карлик исчез. Я не внял его предупреждению и опробовал прочность пут. Они были столь слабы, что я мог сорвать их лёгким движением плеча.

Вернувшись, Альвис застал меня спокойно восседающим в кресле. Карлик принёс небольшой сундучок с крышкой, окованной медными, дивной работы полосами, на каких были вычеканены целующиеся голубки. Не без труда водрузив сундучок на стол, цверг откинул крышку. Раздался негромкий скрип и в глаза ударил жирный блеск золота.

— Вот видишь, всё без обмана! — самодовольно заметил цверг.

Я поспешил испортить ему настроение, капризно протянув:

— Однако твой сундучок не такой уж и большой!

От этих слов Альвис зафырчал, словно рассерженный кот.

— Здесь тридцать фунтов чистого золота! Крупинка к крупинке! Мало кто из конунгов может похвалиться таким богатством! У твоего Гьюки не наберётся и пятой части золота, что покоится в этом сундучке, да и то большую часть своего золота он получил от меня!

Карлик буквально кипел от негодования, и я поспешил успокоить его.

— Вы, альвы, ужасно богаты. И откуда вы только берете своё золото?

Альвис ухмыльнулся. Ещё немного полюбовавшись сокровищем, он закрыл крышку, после чего устроился в кресле.

— Мы бережливы, — сообщил он. — Не в пример людям, какие только и умеют, что транжирить богатства. И не в пример асам, какие были столь расточительны, что истратили всё золото на мишуру для своих палат. Мы копим сокровище годами. Ведь золото делает силь…

«Стоп!» — подумал я. Золото и сила — мне приходилось размышлять об этом. Не за золотом ли этого цверга должен был отправиться в Мидгард недотёпа Тор? Конечно, в Асгарде в избытке золота, но из-за этого самого избытка оно утратило свою ценность. Золото Асгарда обращается в прах, стоит ему очутиться в Среднеземье. Кажется, я уже упоминал об этом. Но золото столь ценимо людьми, ётунами и цвергами, что имеющий его получает безграничную власть. Власть от золота — не в этом ли кроется замысел хитрого Хрофта? Если я правильно угадал его намерения, мой дорогой братец может не сомневаться — я разрушу его планы! Ведь золото карлика фактически уже в моих руках. А если нет? Не следовало спешить с выводами.

Карлик ещё продолжал разглагольствовать о смекалке и бережливости, присущих его племени, когда я бесцеремонно его перебил, воскликнув:

— Когда это золото окажется в моих руках, я стану самым могущественным из людей!

Физиономия Альвиса приобрела свирепое выражение.

— Ты сначала ответь хотя бы на один мой вопрос, а уж потом мечтай о золоте!

— Так задавай!

Цверг потёр одну о другую свои большие ладони, предвкушая забаву.

— Жалкий человечек! — пробормотал он. — Сейчас ты получишь своё! Откуда тебе знать сокровенные тайны миров, что ведомы лишь творцам их?

«Именно оттуда», — подумал я, ничего, естественно, не сказав. Моё молчание лишь подзадорило собирателя черепов. Наморщив узкий лобик, цверг выпалил:

Локан, скажи,

коль хочешь ты

спорить со мною;

что за конь поутру

день нам приносит,

как имя коню?[8K43]

Мне стояло немалых усилий сдержать усмешку. Я прекрасно знал эту загадку, слово в слово повторенную хвастуном-карликом. Её придумал Браги, наш доморощенный скальд, сочиняя историю о победе одноглазого Хрофта над одним из великанов, чьё имя я позабыл. Я знал и ответ, развёрнутый в благозвучные строфы. Но такой ответ непременно бы вызвал подозрения у цверга, ибо человек не должен был знать его. А время для подозрения покуда не настало.

— Прости меня, чёрный альв Альвис, — изобразив замешательство, начал я.

— Ты не знаешь ответа? — возликовал цверг.

— Нет, я отвечу, но, боюсь, мой ответ будет не столь благозвучен, как заданная тобою загадка. Я неопытен в мастерстве скальдов. Мне нелегко столь искусно слагать строфы.

Альвис подумал, после чего снисходительно усмехнулся.

— Говори, как можешь. Человеку всё равно не сравниться в искусстве речи с мудрым альвом.

Я не стал оспаривать последнего утверждения и коротко бросил:

— Скинфакси[8K44].

Лицо Альвиса перекосилось, словно он хлебнул прокисшего пива. Цверг явно отказывался верить услышанному.

— Кто? — переспросил он.

— Скинфакси — конь с гривой сверкающей. Он приносит день.

Альвис был озадачен. Судя по всему, он вновь и вновь повторял про себя заветную строку, какую я изложил нарочито неуклюже. Летели мгновения, наполненные молчанием. Мне захотелось зевнуть, что я и сделал. Сочное щёлканье моих челюстей вывело карлика из оцепенения.

— Правильно, — выдавил он. Затем я был удостоен столь внимательного взгляда, словно карлик впервые увидел меня. — Или ты очень хитёр, — пробормотал он, — или тебе просто повезло!

— Скорей второе — поскромничал я.

— И я так думаю. Ну, давай, загадывай свою загадку!

Я имел наготове несколько вопросов, ответы на которые в силу известных причин интересовали меня, но решил не спешить. Игра, затеянная мною с цвергом, имела свои правила, нарушать которые было не принято.

— Чёрный альв Альвис, скажи мне, как боги именуют солнце.

Бородатая физиономия цверга расцвела, словно ему доставили невиданное удовольствие. Закатив глаза к покрытому копотью потолку, Альвис выпалил:

Солнцем люди зовут,

а боги — Светилом,

Друг Двалина — карлики,

Турсы — Пылающим,

Ободом — альвы

и асы — Пресветлым.

— Всё верно, — согласился я. — Теперь мой вопрос! — завопил Альвис и поспешно пробормотал очередную загадку из того же незабвенного сочинения Браги.

Локан, скажи,

коль хочешь ты

спорить со мною:

кто конь, несущий

сумрак ночной

над богами благими?

Естественно, я не замешкался с ответом.

— Конь Хримфакси[8K45].

Похоже, цвергом завладел нездоровый азарт.

— Твоя загадка! — потребовал он.

— Путы…

Задумчиво уставившись на меня, Альвис умолк. Прошло немало времени, прежде чем он отважился спросить.

— Что путы?

— Ослабь их. Давит.

От меня не укрылось то облегчение, с каким воспринял эту просьбу цверг. Ему не хотелось проигрывать.

— Если только немного…

Я ощутил, что узлы, стягивавшие меня, ослабли, так что теперь я мог свободно двигать руками и ногами. Поудобнее устроившись на жёстком сидении, я объявил:

— Второй вопрос. — В этом месте была сделана положенная моменту пауза. — На «А», но не Альвис.

Цверг задумался. Впрочем, спустя мгновение лицо его прояснилось.

— Андвари! Белый альв Андвари! Придурок, какой любит обращаться в рыбу. — Я молчал, ничем не подтверждая правильность ответа. Альвис занервничал. — Он живёт в водопаде, неподалёку от страшной реки Вадгельмир[8K46]. Спроси у любого в тех краях, Андвари знают все!

Что ж, это было уже что-то!

— Правильно, — сказал я. — Твоя очередь.

На этот раз Альвис не стал спешить с вопросом. Вскочив со своего места, он стремительно выбежал из залы, чтобы вскоре вернуться с небольшим темным кувшином и двумя массивными кубками.

— Вино! — объявил цверг, взламывая облепивший горло кувшина сургуч. — Ты, наверно, и не знаешь, что это такое, — прибавил он снисходительно.

— Кислый напиток из ягоды, растущей в Асгарде.

— Глупости! Эту ягоду выращивают Дети Луны. А напиток из неё делают белые альвы. Я покупаю вино за золото. Это очень дорогое угощение! — Цверг протянул наполненный до краёв кубок. — Пей!

Я не стал отказываться, хотя сразу раскусил нехитрый замысел цверга. Дети Льда привычны к пиву, они привыкли поглощать хмельной ячменный напиток здоровенными кувшинами, зато они совершенно незнакомы с вином и от него быстро хмелеют. Карлик хотел затуманить моё сознание, с тем чтобы получить голову. Но здесь он просчитался. Локи Злоумному не в новинку потешить себя бокалом-другим этого терпкого пития. При желании я мог выпить три таких кувшина, сохранив при этом полную ясность мысли.

Освободив от пут мою левую руку, Альвис вручил мне кубок, наполненный, как я уже говорил, до краёв. Себе хитрый цверг налил едва ли четверть.

— Твоё здоровье, Локан!

Я кивнул, и мы выпили, не чокаясь. Вино было слишком резким. Либо альвы не умели готовить благородный напиток, либо они просто обманывали наивного хвастунишку Альвиса. Не давая мне поставить кубок, цверг наполнил его вновь. С трудом скрывая отвращение, я выпил, констатировав:

— Кислятина!

— Вино должно быть таким. Это напиток — лишь самую малость уступающий меду Одрёрир, какой пьют боги. Слышал о нём?

Кивком головы я подтвердил, что слышал. Мёд Одрёрир был несравненно приятней.

— Ну, давай ещё один! — Цверг вновь потянулся ко мне со своим дурацким кувшином.

Я попытался воспротивиться.

— Хватит!

И без того узкие глазки Альвиса угрожающе сощурились.

— Пей! — потребовал он, больно вцепляясь пальцами в моё плечо.

Что оставалось делать? Я выпил, ощущая бурный протест желудка.

— А теперь мой третий вопрос! — объявил Альвис. — Ты, кажется, созрел для него.

— Вполне — пьяно ломая голос, подтвердил я.

Моё состояние удовлетворило карлика, и он поспешно выпалил:

Локан, скажи,

коль хочешь ты

спорить со мною:

как имя реки,

где проходит рубеж

между богами и турсами?

— Конечно река Ивинг, — не давая Альвису ни мгновения на торжество, воскликнул я. — Её воды никогда не покрываются льдом!

Альвис был готов зашипеть от ярости.

— Но откуда ты знаешь? — Я не удостоил его ответом, и тогда карлик бросил:

— Твой черед!

Изобразив задумчивость, я поинтересовался:

— Владеет, но не солнцем?

Настал черед задуматься Альвису. Он долго теребил клинышек бородки, после чего погрозил мне пальцем.

— Вопрос расплывчат. Я могу дать несколько ответов.

— Давай.

— Огонь, металл, круг.

Я мог попривередничать, но решил быть покладистым.

— Ладно, принимаю.

— Тогда держись!

Локан, скажи,

коль хочешь ты

спорить со мною:

как имя равнины,

где встретится Сурт

в битве с богами?

Альвис не отличался ни умом, ни оригинальностью. Он продолжал твердить нелепые загадки, придуманные Браги, какого также трудно было назвать умным или оригинальным.

— Вигрид, — ответил я и, не давая противнику опомниться, спросил:

— Дорожит, но не сталью?

— Золото! — рявкнул Альвис.

— И я так думаю.

Похоже, карлик выдохся. Чтобы придумать следующий вопрос, ему понадобилось время, за какое я успел опорожнить ещё два кубка. Вино оказалось не столь дурным, как показалось вначале. Наконец цверг собрался с мыслями и духом. Он уже использовал все вопросы, какие Браги сочинил для великана, и теперь перешёл к загадкам Одина, сразу выбрав ту, что посложнее.

Дай ещё мне ответ,

коль мудрым слывёшь

и всё знаешь, Локан:

ветер откуда

слетает на волны?

Для людей он невидим.

Я был близок к цели и весел от хмеля, отчего позволил себе поиздеваться над хвастливым альвом. Я ответил слово в слово так, как сочинил Браги. Реакцией на мои слова стало яростное рычание цверга, наконец-то сообразившего, что над ним глумятся, словно над последним глупцом.

— Ну ладно, ты ответишь мне за свою дерзость, мерзкий Локан! — Цверг завопил с такой силой, что испуганно всколыхнулось меркнущее пламя факелов.

Близилось утро. Пора было завершать игру. Мне осталось узнать ответ на один-единственный вопрос — последнее звено головоломки.

— Круглый, но не золото, обладающий ценой, но бесценный, не имеющий, но дающий?!

— Кольцо! Кольцо! Кольцо Андвари! — Альвис брызгал слюной. — Ты это хотел узнать, жалкий человек?! Тебе всё равно не уйти отсюда, Локан или как там тебя! Я водружу твой череп на почётном месте на моей стене трофеев!

— Но сначала ты должен загадать загадку, на какую я не смогу дать ответ, — невозмутимо напомнил я.

— Так и будет! Вот она!

«Я странствовал много,

беседовал много

с благими богами;

что сыну[8K47] Один

поведал, когда

сын лежал на костре?»

Примерно так я и предполагал. Карлик задал мне загадку, на какую не найти ответа. От старой вёльвы мне приходилось слышать о некоем существе по имени хоббит. Попав в ситуацию, подобную той, в какой находился я, это существо загадало загадку, на какую невозможно дать ответ, ибо предмет, о каком шла речь, не обладал свойствами постоянства. Я вовсе не желал расставаться с головой ради того, чего не существовало. И потому я сказал, не претендуя на то, чтобы мои слова были восприняты в качестве ответа.

— Ты ошибаешься, цверг. Бальдр жив. По крайней мере, пока жив.

— А вот и не угадал! — Выбравшись из-за стола, Альвис извлёк Дортиаль. Ума не приложу, где он его прятал! — Прощайся со своей глупой башкой, проходимец!

Все произошло столь стремительно, что я не успел ни принять постоянной формы, ни даже выкинуть какой-нибудь элементарный трюк, что позволил бы отвлечь разъярённого карлика. Мне не оставалось ничего иного, как действовать так, как действовал бы в подобной ситуации человек. Резко дрыгнув ногами, я опрокинул себя вместе с креслом. По пути к полу я разорвал путы и в следующее мгновение уже был на ногах.

— А-а-а! — Альвис с воплем набросился на меня. Цверги, несмотря на небольшой рост, чрезвычайно сильны и живучи. С ними не так-то легко совладать, даже имея добрый клинок. Но мой Дортиаль был в руках у Альвиса. Потому я просто увернулся от удара, после чего пнул агрессивного коротышку пониже пояса. Взвыв, Альвис покатился по полу. Когда же он поднялся на ноги, всё было решено. Разорвав оковы косной материи, я принял постоянную форму. Пред ошеломлённым карликом стоял не Локан из рода Вёллеста, а Локи Злоумный, один из повелителей мира, чьей силы боятся даже Дети Солнца.

Узрев меня в новом обличье, Альвис раскрыл рот. Не знаю, что он намеревался сказать. Быть может, взмолиться о пощаде, издать испуганный крик, а возможно, исторгнуть вопль ярости. Думаю, он хотел сделать последнее. Дети Камня злобны и не умеют проигрывать. Но я не дал Альвису слова. Собранная в комок движением моей руки сила пробила каменный свод чертогов цверга, разметав осколки, подобно фонтану, выбрасываемому из глубин морским змеем. В тот же миг по глазам больно хлестнули ослепительные лучи солнца, и я невольно зажмурился. Когда ж я открыл глаза, цверга по имени Альвис уже не было. На его месте стоял небольшой каменный столп, очертаниями похожий на маленького коренастого человека. Два нелепых сталактита напоминали выброшенные вперёд, словно для защиты, руки. У основания столпа лежал мой Дортиаль.

— Вышедшие из камня да обратятся в камень вновь! — провозгласил я.

Потом я подобрал меч и выбрался наружу, где призывно ржал Гюллир. К слову, я не стал брать с собой золото. Если вам интересен небольшой сундучок с целующимися голубками на крышке, то отправляйтесь к холму Гисльбьёрг, о местонахождении какого вы можете осведомиться у людей рода Гьюки. Сундучок ждёт вас!

Один 2.2. Руны истины

Стал созревать я

и знанья множить,

расти, процветая;

слово от слова

слово рождало,

дело от дела

дело рождало.

Речи Высокого, 141

Слово вёльвы

Внимайте мне все

священные роды,

великие с малыми

Хеймдалля дети!

В предыдущей главе о нашем втором герое мы узнали о том, как Один, великий и ужасный, посетил подножие древа Иггдрасиль и вёл там долгий разговор с головою Мимира. Они говорили о многих прелюбопытных вещах: о мужестве и страхе, добре и зле, силе и слабости, любви и ненависти. Также Мимир поведал Одину о любопытной вещи, прозванной им парадоксом Сократа. В конце концов, Мимир уговорил гостя отправиться в путешествие по мирам, для чего Одину пришлось пронзить себя копьём. В самом начале пути Один повстречал двух чудесных кошек, какие хотели пообедать путешественником, но, убедившись в его силе, позволили Одину продолжить путь.

Сим кончается слово вёльвы.

Я шагал. Шагал день и ночь. Вернее, ночи не было, так как солнце упрямо висело в зените, но я устроил её сам, ибо смертельно устал от обжигающе ярких лучей. Я приказал: да будет ночь. И она пришла, и всю ночь ярко светило солнце.

Когда же ночь прошла, я обнаружил, что почти не приблизился к цели. Быть может, это лишь мне показалось, но, допускаю, что так оно и было, ведь путь к истине бесконечен. В небе по-прежнему парили голубые птицы, чьё оперенье соревновалось яркостью с солнцем.

К исходу третьего, отмеренного мною дня я, наконец, достиг границы розового поля. Здесь меня встретил камень. Вам приходилось слышать о рунных камнях? Бессмертные памятники времени. Одни создавались, чтобы поведать о тайнах, другие отмечали границы владений и права наследования, третьи, подобно этому, указывали путь. Огромный, неровно обрубленный ветром камень с семью замшелыми столбцами рун.

Путник, внемли сему гласу,

обретёшь ужас и смерть.

вернись, покуда не поздно,

или иди, покуда не опоздал!

— гласил первый.

Кровь и пот, война и горе,

сколько бед ты не найдёшь,

коренятся все в раздоре,

ты к нему сейчас придёшь!

— гласил второй.

Пусть глаза омоют слёзы,

пусть вино ударит в кровь,

красоту и шип от розы

нам дарит всегда любовь!

— гласил третий.

Мир, разбуженный движеньем,

поскорее соберись,

к счастью, горю, постиженью,

что зовётся словом жизнь!

— гласил четвёртый.

Солнце клонится к покою,

бранный пыл свой поумерь,

ожидает нас с тобою,

что зовётся словом смерть!

— гласил пятый.

В мире, дружбе нам с тобою

век продолжить суждено.

Пусть нам путь светит звездою,

верой что наречено!

— гласил шестой.

Только помня наставленья,

что завещаны отцом,

можешь ты без сожаленья

называться мудрецом!

— гласил седьмой.

Руны вились по позеленевшей от старости плите, подобно клубку ошалевших от спячки змей. Они предвещали неведомое грядущее. Я знал тайны многих рун, но эти не говорили мне ровным счётом ничего. Впереди всё также высилась сверкающая шапка горы, в небе беззаботно кувыркались аквамариновые птицы. Палило солнце. Я продолжил свой путь. Я вступил в небольшую рощицу, где обнаружил источник. Лишь сейчас я осознал, сколь сильна моя жажда. Бросившись к журчащей влаге, я упал на колени и стал жадно пить воду. Как лакают истомлённые погоней псы. С водой вернулась боль. Она ворвалась в моё нутро тысячью раскалённых игл, пронизавших насквозь. Скорчившись и крича, я отполз прочь и рухнул на мягкую поросль мха в тени одного из деревьев. Не знаю, как долго я лежал. Но, думаю, прошла ещё одна ночь, какую я, естественно, не заметил, ибо солнце светило неугасимым огнём.

По прошествии ночи боль отступила, оставшись страшным воспоминанием. Поднявшись и отряхнув одежду, я продолжил путь.

За рощицей был холм. Затем появилась вторая рощица. Я дошёл примерно до середины её, когда ощутил лёгкий запах дыма. Сделав ещё несколько шагов, я различил и костёр, весело пылавший на небольшой полянке. Над костром был закреплён вертел с бараном. Громадного роста мужчина, чей могучий торс был перетянут ремнями, — поясным и ещё одним, шедшим от плеча к бедру, — суетился возле костра. Он то подбрасывал мелко изломанные ветви, то начинал поливать тушу водою, смешанною с вином. Чем дольше я смотрел на его неторопливые движения, тем сильнее становился голод, терзавший меня вот уже несколько дней. И хотя я не знал, как отнесётся к пище мой разорванный копьём желудок, я решил рискнуть. Я вышел из-за дерева, за каким стоял, и ступил к костру.

Моё появление нарушило идиллию приготовления трапезы. Мужчина оставил в покое уже подрумянившуюся тушу и схватился на лежавшее неподалёку оружие. Это был странной формы топор, снабжённый, помимо обычного острия, ещё и двумя заточенными крюками. Я вытянул вперёд руки, демонстрируя чистоту намерений. Незнакомец слегка успокоился, но с оружием не расстался. Он был очень могуч, а лицо, испещрённое сеткою шрамов, выдавало воина.

— Кто ты? — спросил он меня на наречии, какого я не знал, но какое я понял.

— Путник, ищущий истину, — ответил я. Он также не знал моего языка, но понял сказанное.

Прикинув, что я слабее и безоружен, воин улыбнулся.

— В таком случае ты пришёл по адресу. Располагайся у костра и налей себе вина.

Я не стал спорить. Удивительно, но желудок мой, бунтовавший против родниковой воды, с наслаждением принял в себя чарку доброго сладковатого вина. Хозяин костра тем временем отрезал от истекающей жиром туши два толстых ломтя и положил их в миску. К каждому из кусков были добавлены по лепёшке и здоровенному пучку свежесорванной зелени. Судя по всему, незнакомец любил покушать не только сытно, но и изысканно. Он наполнил бокалы. Мы чокнулись и выпили. Потом настал черед мяса. Я напрасно беспокоился на свой желудок. Он вполне благосклонно принял сие подношение, лёгким урчанием засвидетельствовав расположение к столь доброму куску. Воин также жевал, время от времени отирая капли пота, выступавшие на лице под воздействием обильной пищи. Когда мясо был съедено, он подошёл к костру и отрезал ещё несколько кусков. Аппетит у незнакомца был завидный.

— Меня зовут Индра, — внезапно сказал он, с трудом ворочая языком в набитом снедью рту.

— Моё имя Ганград[8K48], — представился я.

— Вот как! — Индра усмехнулся. — Это имя более подошло бы мне. Я — воин, а ты, судя по твоему виду, мирный человек.

— Мне тоже приходилось держать копьё.

— Может быть, — не стал спорить мой собеседник. Старательно прожёвывая мясо, он поинтересовался:

— Так, говоришь, ищешь истину?

— Да.

— А зачем она тебе?

— Чтобы понять мир.

Индра усмехнулся.

— Понять или покорить?

— А разве это не одно и то же?

Индра задумчиво покачал головой.

— Не думаю. Я всегда ставил различие между понять и покорить. Понятие — долгий и скучный процесс, достойный учёного книжника, покорение — яростная песнь воина, видящего своё назначение в кровавой брани. Великий воин сказал: «Мужественными, беззаботными, насмешливыми, способными к насилию — таковыми хочет нас мудрость: она женщина и всегда любит лишь воина»[8K49]. И я согласен с ним.

— Тогда, может быть, это о тебе гласят строки, найденные мною на священном камне?

Я прочёл второй из рунных столбцов. Индра буквально расцвёл от удовольствия. На его иссечённом шарами лице появилась радость ребёнка.

— Обо мне. Я первый из пролагающих путь к истине.

— В чём же она?

— Сила, — коротко ответил Индра. — Сила, какой я победил демона Вритру. Моя великая сила, о какой слагают легенды.

— Сила — слишком отвлечённое понятие. Многое может быть силой. Любовь, страх, ненависть, мудрость — всё это тоже является силой.

— Но и слабостью, — прибавил Индра.

— Бесспорно. Но и силой!

Индра нахмурился.

— Ты хочешь обидеть меня?!

— Нет.

— Но ты уже обидел меня! — Индра схватился за оружие, какое, как я уже знал, звалось ваджрой. Я протянул вверх руку, и в ней очутился верный Гунгнир. С лязгом защёлкнулись застёжки панциря на моей спине. Индра взирал на это широко раскрытыми глазами. — Ловко, — прошептал Индра. — Но не думай, что этим ты можешь меня напугать. Никто не может напугать того, кто убил Вритру!

— Твой Вритра был жалким червяком, мне же приходилось убивать великанов, и не только их. Ты оставил миры льда, примкнув к убоявшимся. Я же остался с сильными духом. И мы победили, хотя все были уверены, что проиграем!

— Откуда тебе всё это известно?! — процедил Индра. Глаза его гневно сверкали.

Я и сам не знал откуда. Но я не сомневался, что всё это отнюдь не досужий вымысел.

— Если хочешь, мы померяемся силой! Сейчас же! Но я не хочу ссориться с тобой. Ты был гостеприимен. Я ценю гостеприимство.

— Проклятая ведьма!

Я не понял, к чему относится восклицание Индры, и спросил:

— Что?

— Проклятая ведьма с горы Хара желает рассорить нас, почтенный гость. Она извечно поступает так со всеми, ищущими истину. Кровавый раздор услаждает её.

— Вот! — воскликнул я, ликуя. — Вот! Вот ответ на первую загадку. Первая истина, позволяющая познать миры, кроется в раздоре. Научившийся вносить раздор в ряды врагов обретает громадную власть. Я лишь сейчас понял это, хотя знал об этом всегда.

— Возможно, ты прав, — задумавшись, признался Индра. — Возможно. Не знаю. Выпей ещё вина.

— Нет, не хочу.

Мне показалось, мой хозяин неискренен. Я знал, как порою трудно расстаться с сокровенною тайной, украденной у тебя. Индра почувствовал, что я насторожился, и рука его, сжимавшая ваджру, обмякла. Я понял, что он не решится напасть. Он был могуч лишь среди ушедших. Я же повелевал могучими, что остались. Я был сильнее, и он понял это.

Я ликовал. Я понял, что есть первая истина, и я уже знал, как применю её, вернувшись домой, в блещущие золотом чертоги Гладсхейм.

— Ты ещё вернись, — внезапно сказал Индра, будто прочитав мои мысли. — Я лишь первый из тех, кто повстречаются тебе на пути. И далеко не все они будут гостеприимны.

— Благодарю тебя за предупреждение. Благодарю тебя за гостеприимство. А теперь мы должны расстаться. У меня в запасе осталось только четыре дня.

— Желаю тебе не успеть к сроку, — не слишком дружелюбно пробурчал Индра.

— Спасибо за пожелание, — ответил я.

И я ушёл, прихватив с собою несколько кусков мяса и пару лепёшек. Я не взял вино, какое усиленно навязывал мне Индра: оно могло быть отравленным.

Я шёл остаток дня, я шёл всю ночь. Я прошёл через ряды яростно сражавшихся армий, но ни стрела, ни копьё, ни меч не задели меня, хотя плоть моя была смертна. Я прошёл сквозь густые ряды воинов, валившихся наземь вокруг того места, где ступала моя нога. Я прошёл сквозь брань, даже не поинтересовавшись её исходом. Палило солнце, и золотая шапка горы Хара откликалась светилу нестерпимым для глаз блеском. Я отирал катящиеся по щекам слёзы и шёл, шёл, шёл…

Следующая встреча состоялась у грота, укрывшегося в тени пальмовой рощицы, что окружала источник. Здесь в тени скалы свесив в воду розовые ножки, сидел мальчуган. Он был совсем обычен с виду, если не считать двух бутафорских крылышек, сложенных за спиною. При моём появлении мальчуган поспешно поднялся.

— Здравствуй, — поздоровался я.

— Здравствуйте, — вежливо ответил он.

Мальчуган показался мне смутно знакомым, и я спросил:

— Я знаю тебя?

— Конечно. Я сама любовь.

Меня позабавила важность, с какой он произнёс эти слова. Я засмеялся, чем мальчугана обидел.

— Разве любовь бывает с детским лицом? Я всегда полагал, что она предстаёт в облике прекраснейшей женщины.

— У любви много обличий, — ответил мальчуган. — И тот, про который говоришь ты, далеко не самый лучший.

Я призадумался над его словами. Пока я думал, мальчуган отвернулся от меня. Когда же мы вновь встретились взглядом, я поразился. Детское смеющееся личико исчезло. Его место заняла старческая маска со слезящимися, подрагивающими от яркого света глазами.

— Кто ты? — спросил я изумлённо.

— Родители нарекли меня Эротом, — ответил старичок. — Я — владыка плотской любви, поражающий ядовитыми стрелами сердца богов и смертных.

— Так это о тебе рассказывает третья руна? — Я прочёл искомые строки.

Старичок кивнул.

— Красота и шип от розы — это, несомненно, про меня. Что, как не любовь, способно дарить горе и радость, боль и наслаждение! Когда-то давно, когда мир ещё только учился любить, возникла потребность в том, кто наделял бы этой любовью. И появились безобразные Венеры, отталкивающие взор уродством форм.

— Они были прекрасны, — не согласился я. — Они олицетворяли женскую силу и плодородие.

— Вот и ты туда же! — Старичок отвернулся, сменив личину. Мальчуган задорно рассмеялся. — Но ведь они уродливы. Эти отвислые животы, кривые ноги, несоразмерно крохотная голова! Как же быть с каноном красоты?!

— У каждого своё предоставление о красоте. Одним нравятся длинноногие, другим — миниатюрные, одни любят блондинок, другие шатенок.

— Чепуха! — с детской безапелляционностью заявил Эрот. — Красота всегда едина. Она не зависит ни от длины ног, ни от размера грудей. Она или есть, или её нет. Но она всегда есть, при условии, что есть любовь. Ибо любовь всегда отыщет свою красоту!

Я не стал спорить, ибо в данном случае мальчуган был прав.

— Пусть так. Выходит, ты поставлен здесь лишь для того, чтобы судить о каноне красоты?!

Мальчуган звонко рассмеялся.

— Почти угадал, приятель! — Он отвернулся и чрез мгновение смотрел на меня грустными старческими глазами. — Осознав себя способными и готовыми любить, обитатели миров так и не поняли, что есть любовь. Не поняли ни боги, ни люди. Одним она казалась лишь похотью, другие видели её чрезмерно возвышенной. Одни считали её счастьем, другие — бедой. Одни уверяли, что любовь дарует силу, другие твердили о том, что она делает слабым. И никто не желал понять, что любовь есть всё, и что в любви есть всё. И печаль, и радость, и горе, и счастье, и сила, и слабость. Тогда появился я. Мне предстояло объяснить, что есть любовь. Но злокозненные силы обратили меня из величайшего просветителя чувств в насмешливого, проказливого мальчишку! — Свершилось очередное превращение, и на меня смотрело смеющееся детское личико. — Но мне это по нраву! Мне дали лук и указали цель. И теперь я пронзаю стрелами трепещущие от ужаса ожидания сердца, а потом наслаждаюсь любовною мукой, какую влечёт яд, пропитывающий наконечники стрел. И ты знаешь, я популярен! Мне даже посвящают стихи. Например, Мосх, рифмоплет из славной Александрии. Не слыхал о таком? — Я отрицательно покачал головой. Мне не приходилось слышать ни о Мосхе, ни об Александрии. — Недурные стишки. Немного вычурные, но не без вкуса. Я и в самом деле такой. Стоит мне только захотеть, сразу беру колчан и отправляюсь на охоту за сердцами. Хочешь со мной?

— Нет, — отказался я.

— Ну и напрасно! Могли бы славно повеселиться! У меня тут на примете есть парочка, страстно ненавидящая друг друга. Вот будет славное развлечение, когда я заставлю их сменить ненависть на любовь. Раз уж твердят, что от любви до ненависти один шаг, почему б не предположить обратное?! Обожаю парадоксы!

Мальчуган отвернулся, и я встретился с грустным взглядом старичка.

— Не слушай меня, — попросил он. — Любовь — страшная штука. Порой я боюсь её сам. Хотя мне она и не грозит. Я свободен от чар любви, мне неведомы страсти, влекомые ею. И оттого мне неведомы ни жизнь, ни смерть.

— Причём здесь жизнь и смерть?

— Как это причём?! — возмутился мальчуган. — Ведь всё идёт от любви. Любовь рождает жизнь. Ведь только самовлюблённые недоумки полагают, что мир создан богами. Мир сотворён любовью. Сначала была любовь, а уж потом появились все эти горы, реки, долины, планеты, луна и солнце. — Эрот смахнул с морщинистого лба капельки пота. — Любовь породила жизнь. Но любовь породила и смерть. Ведь, перестав любить, всё живое умирает. А за мгновение до смерти оно непременно перестаёт любить. Так уж устроен мир. А порою смерть рождается прямо из любви, шествуя под вишнёво-черными стягами ревности, ненависти, разочарования и отчаявшегося желания. И тогда любовь брызжет ядом, приносящим смерть — для одних горькую, для других — напоенную белым мёдом.

— Раз любовь дарует смерть и жизнь, значит, она могущественна?

— Ничто не может сравниться в могуществе с любовью. Ничто не может сравниться с нею и в величии. Не верь глупцам, твердящим, что любовь смешна. Пусть так! Любовь может быть смешной, но жалкой — никогда. И это главное!

Эрот умолк. Он стремительно менял обличья, обращаясь из старичка в мальчугана, а затем вновь надевая на лицо измождённую маску. Я искоса наблюдал за причудливой игрой, устроенной его ликом. День неуклонно катился к назначенному мной вечеру. Нужно было спешить. И я спросил:

— Правда, что любовь — величайшая сила?

— Самая великая, какую только можно вообразить! — незамедлительно ответил Эрот, мальчишеская улыбка которого мешалась с дряблыми старческими щеками.

— Любовь даёт власть?

— Ещё какую! — Осиливший старичка мальчуган порывисто вскочил со своего камня. — Могу хоть сейчас доказать это!

— Не нужно.

Я понял, что нашёл второй атрибут. Я понял, что пора уходить.

— Поговори со мною ещё, — попросил Эрот, жалкий несчастный старичок, обряженный в неприлично короткий белый хитон, что совершенно не прикрывал высохшие, покрытые венозными желваками ноги. — Мне так редко удаётся поговорить!

— Прости, но мне некогда. У меня осталось всего три дня, за какие я должен достичь вершины горы.

— Ну что ж… — Мальчуган поднялся. — Тогда счастливого пути. Позволь мне проводить тебя.

— Не стоит, — вежливо отказался я. Во время разговора я случайно обратил внимание на груду костей, небрежно сваленных в воду неподалёку от грота. Я почти не сомневался, что различил меж них человеческие.

— Как знаешь, — оскалив неожиданно острые зубки, сказал мальчуган.

Поднявшись, я кивнул хозяину грота, и направился прочь. Я шёл, стараясь не выпускать из виду того, что творилось у меня за спиной. Не успел я сделать нескольких шагов, как Эрот метнулся в чёрное зево грота. Спустя мгновение он показался оттуда с луком в руках. Тогда я обернулся и погрозил мальчугану пальцем.

— Не трать свои стрелы. Я не создан для любви, — крикнул я.

Эрот повиновался. Он опустил уж готовый к выстрелу лук. Я видел, как шевелятся его губы, и прочёл беззвучно выброшенные слова.

— Ты ошибаешься, — произнёс мальчуган. — Но будь по-твоему. Люби лишь себя. И будь любим лишь собою.

И я ушёл, оставив Эрота наедине с собой. Я ушёл, а он остался у грота, навсегда прикованный к этому озерцу, к этой рощице, к этому существующему лишь в грёзах месту. Он остался — маленький жалкий старичок с луком в дрожащих руках.

Минула ночь, напоенная огнём негасимого солнца. Пришло утро, а за ним и день. Я продолжал путь.

Я миновал мириады счастливых вздохов там, где любовь только зарождалась. Я миновал мириады страстных стонов там, где она уже цвела. Я миновал молчаливое равнодушие там, где она уже остывала. Я миновал бесчисленные мириады разбитых сердец, горько проклинающих свою жалкую участь.

Вновь нестерпимая боль раздирала моё нутро, словно напоминая о муке, какую дарует любовь. Но я упрямо шёл, хотя заветная Хара никак не приближалась. К полудню я миновал холмы и вышел к бескрайнему, тянущемуся, сколь хватало взора, полю. Вам доводилось видеть море золота? Разве только в мечтах? Так вот, предо мною предстало настоящее золотое море, сухо шуршащее при каждом порыве прорывавшегося из-за холмов ветерка.

Как ни хотелось мне тревожить ядрёную, налитую соком пшеницу, я пошёл прямо через поле — сила, влекущая меня к истине, избрала именно этот путь. Я с трудом продирался через плотные заросли стеблей, осыпавших меня колкими чешуйками. Воздух был переполнен мелкой пылью, сопутствующей зрелому хлебу. Эта пыль нещадно набивалась в ноздри, отчего я то и дело чихал, пополам сгибаясь от боли.

В очередной раз раздвинув руками шуршащую стену, я шагнул на прогалину. Колосья здесь были срезаны и собраны в разлапистые, неряшливо сложенные скирды, длинною чередою тянувшиеся туда, куда я направлялся. Идти стало легче, и я возблагодарил неведомого жнеца. А вскоре я увидел его. Обычный мужик в посконной, в темных разводах пота рубахе. Рядом паслась, объедая стерню, стреноженная кобыла. Подойдя поближе, я понял, что ошибся. Мужик не срезал колосья, он сеял, вспахав только что убранный участок. Хотя я и ступал тихо, сеятель почувствовал чьё-то присутствие и обернулся. Обычное загорелое лицо, оканчивающееся окладистой русой бородой. Торчавшие из широких рукавов рубахи кисти рук походили на узловатые корни, босые ноги раздавлены тяжёлым трудом. Я кивком головы поприветствовал сеятеля. Он ответил настороженным, но вежливым поклоном.

— Меня зовут…

Сеятель не дал договорить.

— Я знаю, как тебя зовут! — сказал он резко, почти, как мне показалось, рассерженно.

И вдруг почудилось, что он действительно это знает. Я даже не стал задаваться вопросом — откуда. Я просто попросил:

— В таком случае позволь здесь отдохнуть. Я долго шёл и устал.

— Садись туда.

С этими словами сеятель кивнул на холстину, где располагалась нехитрая снедь — хлеб, мясо, сваренные в крутую — это было видно по обкрошившейся скорлупе — яйца, зелёный лук и кувшин, блестевший на солнце отпотевшими боками.

Я не заставил себя упрашивать. Я поблагодарил сеятеля, на что тот просто сказал:

— Я лишь закончу работу и присоединюсь к тебе.

Пока я сидел, давая отдых распухшим от долгой ходьбы ногам, сеятель неторопливо довершал свой труд. Он засеял зёрнами пшеницы две вспаханные полосы и заборонил их, а теперь занимался с третьей. Привыкшая к монотонной работе рука совершала чёткий оборот слева направо, веером разбрасывая золотистую россыпь грядущего урожая. Где-то высоко в небе пели голубые птицы. Их становилось всё больше, по мере того как я приближался к заветной горе. Я чувствовал умиротворение, а разворачивающееся на моих глазах действо напоминало идиллию. Не хватало лишь картинно подстриженных овечек да пастушек, грациозно вытанцовывающих на берегу озерца. Кажется, я задремал, впервые за эти дни. К реальности меня вернул бодрый голос.

— Ну, вот я и закончил.

Открыв глаза, я увидел стоявшего надо мною, распростёршегося во всё небо сеятеля. Он явно устал, хотя и старательно это скрывал. Сев на корточки, сеятель несколькими уверенными ударами ножа располосовал каравай. Протянув мне кусок душистого хлеба, он широким жестом указал на прочую снедь.

— Угощайся. Вот только чарок у меня нет. Нам придётся пить мёд из кувшина.

— Ничего.

Я не слишком хотел есть. Куда больше меня мучила жажда. Потому я жадно припал к кувшину и оторвался от его края не раньше, чем моя иссушенная глотка была на совесть смягчена потоками доброго мёда. Потом мы поели — сеятель больше, я же чуть-чуть, чтобы не обидеть хозяина. Дождавшись, когда тот утолит голод, я полюбопытствовал вопросом, весьма нелепым:

— Ты один убираешь это огромное поле?

Сеятель неторопливо выковырял узловатыми пальцами застрявшее меж зубов мясо, изучил его и бросил в рот. Лишь после этого он ответил:

— Нет. Я лишь пашу и сею. Убирает другой. Он появится ночью.

Оказывается, вопрос был далеко не столь уж нелеп.

— Понимаю. Так удобнее. Вы делите урожай пополам?

Сеятель отрицательно покачал головой.

— Нет. Вся жатва принадлежит ему.

— Почему в таком случае ты занимаешься бесплодным трудом?

— Ты ошибаешься. — Сеятель прилёг на бок, устало привалившись спиной к бороне. — Мой труд как раз даёт плоды. Но судьбою назначено убирать их не мне. И я этому рад.

— Ты хочешь сказать, что радуешься тому, что плоды твоего труда достаются другому? — удивился я.

Сеятель одарил меня внимательным взглядом. Под кустистыми соломенными пучками бровей прятались пронзительно живые глаза.

— Порой плоды радуют взор и согревают душу, покуда они цветут и созревают, но печалуют, когда наступает время созревания и жатвы.

— Что может быть приятней, когда ты знаешь, что твои амбары доверху набиты добрым зерном, солодом, а в погребе в избытке жирного мяса и рыбы?

— Не всякий плод способен обрадовать душу.

— Не понимаю, — признался я.

— А ты всмотрись в зерна, зреющие на этом поле. Только не срывай колосья! — прикрикнул сеятель, видя, что я потянулся к возвышающемуся за моей спиною частоколу золотящихся стеблей.

Я не стал срывать. Притянув к себе один стебелёк, я всмотрелся в него. Увиденное поразило. Каждое из наливающихся соком зёрен имело человеческое лицо. Одни были едва обозначены, другие выглядели отчётливо, словно тщательно вырезанные иглой искусные изображения. Третьи покрывала плесень, отчего контуры их выглядели размытыми, утомлёнными. Лица красивые и уродливые, молодые и старые, женские и мужские, детские, счастливые и изуродованные мукой, задумчивые, весёлые, гневные, добродушные. Их было семнадцать, на этом стебельке. Я прикинул число колосьев на не знающем границ поле и мне сделалось страшно. Впервые в жизни мне, прозванному Иггом — ужасным, стало страшно! Я вдруг понял, что столкнулся с величайшей из тайн, какую только может вообразить человек — с тайной зарождения жизни. И принадлежала эта тайна неказистому мужику в покрытой просоленными разводами рубахе. Мне пришлось даже проглотить волнительный комок, влезший в горло, прежде чем я выдавил искомые слова.

— Это жизнь?

— Да, — ответил сеятель, — это жизнь. Каждый день я бросаю в землю зерна, и они прорастают тысячами новых жизней.

Я ощутил робость перед этим человеком. А может, вовсе и не человеком?

— Я слышал, это делает бог, — сказал я.

— Да? — удивился сеятель. — Я не бог. Говорят, бог всевластен. А мне дано лишь сеять. Больше я не могу ничего. Я не могу даже наполнить кувшин, который, увы, уже опустел.

Я не был уверен, что это получится, но рискнул. Протянув руку, я извлёк из ничего кувшин с медом из Одрёрир. Теперь я имел полное право сказать.

— Это несложно.

Сеятель принял мой дар без особого изумления.

— Значит, ты и есть бог, — констатировал он.

Это было так, но я не был в этом уверен. Я, впервые ощутивший себя великим, чувствовал робость пред сеятелем, с радостью честно прожившего день человека приложившимся к нежданному дару. Дождавшись, когда он утолит жажду, я спросил:

— Расскажи мне, что есть жизнь.

Сеятель усмехнулся. Он отставил кувшин и отёр губы.

— Разве можно рассказать, что такое жизнь? Это — песнь соловья в лунном саду. Это яростный рокот моря, пытающегося расколоть вековые скалы. Это хищная поступь волчицы, крадучись возвращающейся поутру к поджидающим её волчатам. Это слово, произнесённое шёпотом самым дорогим тебе человеком. Это всё, и кроме этого нет ничего.

— А смерть?

— Смерть как раз и есть ничего. Я встречал многих гостей, какие держали путь к ней. — Сеятель небрежным кивком головы указал на сияющую гору. — И всех интересовало, что есть жизнь. И каждый имел свой взгляд на неё. Одни говорили, что жизнь лишь видимость, отражение снов. А на самом деле её нет. Другие презрительно именовали жизнь нелепым отблеском, вторгшимся в черноту небытия. Третьи считали её блаженством, дарованным навечно. Недавно ко мне приходил гость, объявивший жизнь страданием. Он сказал мне: «глупец тот, кто остаётся жить, но мы настолько глупы! И именно это — и есть самое глупейшее в жизни!» От этого гостя пахло распятьем и тленом. Каждый избирает для себя жизнь по своему усмотрению. Для одних жизнь есть покаяние, для других — подвиг, для третьих — наслаждение. Кто-то посвящает всю жизнь тому, что набивает брюхо вином и сладкою пищей, кто-то видит смысл её в размышлении о бытии. Ну а кому-то просто не до удовольствий иль размышлений, какие сами по себе ещё более сильные удовольствия. Он просто работает с зари до заката, чтоб оправдать свою жизнь, не дать ей затухнуть ранее срока. Мне жаль этих людей, но я сам принадлежу к ним.

Сеятель смолк. Какое-то время я также поддерживал молчание, но затем, не выдержав, спросил:

— Скажи, какое испытываешь чувство, когда создаёшь жизнь.

— Жизнь создаю не я, — поправил сеятель. — Жизнь создаёт земля, напоенная влагой и солнцем. Я лишь бросаю в землю зародыши этой жизни. А чувство? Их много. Я люблю своё дело, и потому мне радостно. Мне нравится ходить за плугом и бросать в землю семена. Я люблю слушать пение птиц и пить вечером мёд. Другое чувство — это усталость. Я страшно устаю. Труд мой тяжёл, и сон не даёт облегчения. По ночам я вижу лица, срезанные беспощадной косою жнеца.

— А власть? — вмешался я. — Ты испытываешь сладость власти над миром?

Сеятель почесал заскорузлой пятерней голову.

— Пожалуй, нет. Хотя другой на моём месте ответил иначе.

Этого было достаточно, чтобы признать, что седьмой день пути не прошёл бесполезно.

Тем временем сеятель стал собираться.

— Нам надо отправляться в путь. Если, конечно, не хочешь быть застигнутым на поле жнецом.

— Тем, что срезает колосья?

— Да. Он не отличается приветливостью. Даже я стараюсь как можно реже встречаться с ним. В ещё большей степени это касается незваных гостей.

Я не разделил опасения сеятеля и, развалясь поудобнее, заявил:

— Я остаюсь.

— Ты собираешься дождаться его? — неприятно изумился мой собеседник.

— Именно.

— Но зачем?

— Пытающемуся познать жизнь необходимо знать, что есть смерть.

Сеятель не стал спорить.

— Как знаешь.

Сноровисто собрав нехитрые пожитки, он погрузил их на лошадь и исчез в беспроглядной роще колосьев. Его поспешное бегство сопровождал лёгкий шум, в каком сплетались слова, рождаемые мириадами безмолвных губ и нежное пение пичуг, прославляющих жизнь. Какое-то время я видел, как шевелятся потревоженные стебли, потом всё успокоилось. Как только это случилось, в небе над горою Хара родилось крохотное чёрное облако. Я наблюдал за тем, как оно постепенно увеличивается в размерах, пока не превратилось в громадную тучу. Исчезли аквамариновые птицы, пришла густая, почти жуткая тишина. Тем временем туча росла в размерах, переливаясь мрачными соцветиями — от багрового до фиолетового. Она клубилась, подобно морскому туману, из рыхлого брюха то и дело выпрыгивали юркие упругие стрелы молний. В воздухе запахло — но не влажной свежестью, какую приносит обыкновенная гроза, а сладковатым запахом тлена. Подобный запах источает разрытая псами могила. Запах ужаса и гниющей плоти. Он стал ещё сильнее, когда туча внезапно умолкла и замерла. Из средины вырвалась яркая точка, кометой упавшая на поле неподалёку. Прошли мгновения, и туча растаяла, как тает брошенный на раскалённую жаровню кусок льда. Тогда я поднялся и направился туда, куда скатилась звезда.

Это был жнец, и он уже начал работу. Колосья снопами валились наземь. Воздух был напоен криками, стенаниями и плачем, какие ничуть не смущали жнеца, работавшего сноровисто и не без изящества. Громадная, насаженная на цельный ствол дерева, коса с хрустом сбирала ужасную жатву, чёткими размеренными движениями сваливая урожай в ровный валок по левую сторону. Жнец столь увлёкся работой, что не заметил меня. Пришлось кашлянуть, дабы заявить о своём присутствии. Лишь тогда жнец обернулся.

Назвать его красавцем я б не решился. Лишённое кожи, а кое-где и плоти, лицо было ужасно. Глаза жнеца покрывали бельма, из круглых отверстий на месте носа вырывался влажный сероватый парок, выбившиеся из-под наброшенного на голову капюшона пепельные волосы мокрыми прядями ложились на плечи. Жнец не сокрыл изумления, обнаружив на поле незнакомца. Недоумение сменилось яростью. Широко разинув изъявленный рот, украшенный частоколом на зависть белых зубов, жнец взвыл:

— Кто ты и как осмелился явиться сюда?!

— Человек, — коротко бросил я. — И пришёл сюда по праву человека!

— У человека есть одно-единственное право — умереть!

С этими словами жнец устремился ко мне, недвусмысленно размахнувшись косой. Но я остался спокоен.

— Не спеши! — рявкнул я столь решительно, что чудовище замедлило шаг. — Ты забываешь, что у человека есть ещё одно право — жить.

Далее случилось то, чего я не ожидал. Жнец вдруг рассмеялся и опустил орудие смерти. Он стоял против меня и хохотал. Изо рта летели мелкие красные брызги.

— А ты прав. Я частенько забываю об этом! Мне кажется, я знаю тебя.

— Всем это кажется, — заметил я. — Нет, мы не знакомы. Хотя, я о тебе слышал.

— Ну, так давай познакомимся!

— Согласен, но при условии, что эта встреча не окажется для меня последней.

— Нет, что ты! Мы будем видеться часто. Куда чаще, чем ты полагаешь!

Хотя у жнеца и присутствовало чувство юмора, оно явно отличалось своеобразием. Я ощутил, как шевелятся волосы на голове. Но в то же время страха не было. Я спокойно воспринял мысль о надвигающейся смерти. И жнец почувствовал это, похвалив:

— Молодец! Не испугался. Как пугаются все остальные. За это я подарю тебе жизнь. Ступай своей дорогой.

Я покачал головой.

— Нет, так не пойдёт. Мне необходимо поговорить с тобою.

— Вот как?! — Мало сказать, что жрец изумился. Он остолбенел. — Однако, это уже нахальство! — обиделся он.

— Так и есть, — признался я.

— Ты пользуешься моим добрым расположением.

— А что мне остаётся делать?

— Для тебя важен наш разговор?

— Да.

Жнец задумчиво заскрежетал зубами.

— Но почему?

— Хотя бы потому, что я иду уже седьмой день, но никак не могу достигнуть горы.

— А это и невозможно. Здесь могу помочь лишь я.

— Вот и помоги.

Мои слова вызвали у жнеца новый приступ задумчивости.

— Хорошо, — произнёс он после долгой паузы. — Я возьму тебя с собой. Но сначала я должен закончить работу. Всё может подождать, лишь смерть не вправе этого делать.

Я не стал спорить.

— Будь по-твоему, я подожду.

— Сделай одолжение! — захохотал жнец.

Предоставив меня самому себе, он принялся за работу. Ряд за рядом валились колосья наземь, провожая свою гибель плачем и воплем. К запаху тлена прибавился запах свежей крови. Так пахнет на бойне, когда попадаешь туда впервые.

Ярко светило солнце. Ночь шла на убыль. Наконец жнец решил, что на сегодня достаточно. Отложив косу, он собрал скошенные колосья в снопы.

— Добрый урожай! — сообщил он, подмигивая мне мёртвым глазом. — Хватит на всех. Это, — жнец указал рукою на часть скирд, — пойдёт червям, это — рыбам, это волкам и гиенам, это — огню. Ну а самое лучшее зерно пойдёт на новый сев. И заколосятся молодые сочные нивы. А когда придёт время, я пожну и их. Оно скоро придёт, это время.

Жнец без особой аккуратности собрал последнюю скирду. Потом он огляделся, оценивая работу.

— Впрочем, сегодня маловато, — пожаловался он. — Ты отвлёк меня.

— Наверстаешь завтра.

— И то верно, — согласился жнец. Подхватив косу, он поманил меня крючковатым пальцем. — Пойдём.

Я послушно приблизился и встал рядом, нечаянно коснувшись рукой — при этом явственно ощутив холод, исходивший от тела жнеца. В воздухе засвистело. Чернота, разбросанная в эфире, сгущалась в единую массу. Когда она достигла пепельной густоты, жнец поднял руку, и всё исчезло. Пришло странное чувство, сравнимое с покоем. Но это был не покой, а несуществование. А бы назвал это состояние сладким — более беззаботным и счастливым я не ощущал себя с тех пор, как появился на свет.

Наверно жнец догадывался о моих ощущениях. Когда пепельная туча развеялась, он первым делом поинтересовался:

— Понравилось?

— Да, — честно признался я.

— А вы боитесь, хотя сами не знаете, чего боитесь. В смерти нет ничего страшного и уж тем более ужасного. Покой и больше ничего. Покой и немного тлеющей плоти! — прибавил он, вплотную приблизив ко мне уродливое лицо и пахнув пряным запахом прели.

Мы находились в небольшой, не без вкуса обставленной комнате. Здесь было несколько удобных, обитых чёрной кожей кресел, изящный столик, громадный, морёного дуба шкаф. На многочисленных полочках красовались диковины — от причудливой вазы, исходным материалом для которой послужил череп гигантского, схожего с человеком существа, до раковин, что обитают на недостижимых глубинах. На стенах висели несколько гравюр и пейзажей, выполненных в мрачных тонах.

— Мои покои, — сообщил жнец, наблюдая за моей реакцией.

— Не слишком весело, но со вкусом, — констатировал я.

Похоже, похвала доставила жнецу удовольствие.

— Нельзя, чтобы было весело. Хоть сам я и весел нравом, но мне положено быть мрачным. Присаживайся. — Жнец указал на одно из кресел.

Сам он тем временем поставил в шкаф уменьшившуюся до обычных размеров косу, после чего снял балахон. Под ним оказалась длинное, похожее на хитон, одеяние с кокетливыми цветочками на спине и груди, а также франтоватые сапоги из бельковой кожи. В отличие от сеятеля, жнец не стал угощать вином. Чувствовалось, он ценил своё время.

— О чём ты хотел узнать, Один? — без обиняков спросил он, усаживаясь в кресло напротив.

Я также не стал тратить время на пустые слова.

— Конечно о смерти.

Жнец кивнул.

— Я так и думал. Что же ты хочешь знать о смерти?

— Всё.

— Это также невозможно, как знать всё о жизни. И вообще, не моя прерогатива — обсуждать, что есть смерть, но, если хочешь знать, смерти вообще нет.

— Как так?

— Очень просто. То, что по незнанию именуется смертью, вовсе не смерть.

— А что же?

— Обычная жатва. За ней последует новый сев, какой даст начало новому урожаю. И так до бесконечности.

Я хмыкнул.

— Уж слишком все просто. Почему же в таком случае всё живое столь сильно боится смерти. Разве тебе не приходилось слышать вопль ужаса, исторгнутый первым из людей в тот миг, когда он познал, что в мире есть смерть?

— Приходилось.

— А разве тебе не известны слова мудреца, наречённого потомками богом, сказавшего: «Проникнешь ли ты в воздушное пространство, опустишься ли в самую середину моря, уйдёшь ли в горные гроты, но нигде на земле не найдёшь такого места, чтобы быть свободным там от власти смерти»[8K50].

Жнец кивнул. В этот миг я вдруг заметил, что черты лица его сделались не столь ужасны. Исчезли язвы, плоть обросла бледной кожей. Предо мною сидела женщина, не слишком красивая, но далеко и не уродливая. Чёрные волосы и характерный разрез утративших бельма и налившихся темнотою зрачков свидетельствовали о южной крови. Заметив моё удивление, жнец усмехнулся и поддел меня моими же словами.

— А разве тебе не известно, что смерть приходит в тысяче обличий? Вот только ужасная, как считают, суть её от этого не меняется. — Не дожидаясь ответа, жнец продолжил:

— С тех пор, как мир осознал, что разумен, он пытался осознать, что есть жизнь, но, пожалуй, ещё раньше мир задумался над тем, что есть смерть. И благоговение перед смертью, перед этим неразрешимым таинством, перед уходом в никуда было куда сильнее, чем преклонение перед жизнью. Так уж устроено, что жизнь воспринимается как нечто само собой разумеющееся, будь то дар природы иль дар богов, нечто естественное, и не может быть иначе. Смерть же принимается как ужасающее зло, неведомо по какому праву лишающее высшего, именуемого жизнью. Смерть — величайшая несправедливость. Всё живое, сознающее смерть, осознает её именно как несправедливость. Оно даже не желает задаться вопросом — почему. Почему смерть несправедливость? Почему в таком случае не считать несправедливостью жизнь? Ответь мне, Один!

— Жизнь радостна всему живому, и потому её воспринимают как дар. Лишь сумасшедший меланхолик может назвать жизнь несправедливостью.

Лицо жнеца налилось кровью, потом стало бледным. А ещё оно вдруг стало мужским. Бледное, изящное с глубокими горящими глазами. Лицо это было прекрасно, и я невольно залюбовался им. Подобные лица манят, зовут за собою, обещая даровать тайну, выше какой не знает сущее. Сейчас лицо было гневно.

— Как это просто — приписать отрицание жизни банальному сумасшествию! — воскликнул жнец. — А почему бы не признать сумасшествием восхваление жизни?! Только самовлюблённый идиот может найти радость в этой каждодневной муке, полной боли и страхов!

— Я слышал подобные слова лишь от проповедников смерти, — заметил я.

Жнец расхохотался.

— Вот как?! Ты не ожидал услышать их от меня! А кто, по-твоему, есть я? Проповедник смерти? — Я отрицательно качнул головой. — Правильно, я сама смерть! Кому как не мне говорить подобные слова! Кому как не мне судить о смерти! Ты спрашиваешь, что такое смерть. Я отвечу тебе. Суть смерти бесчисленна. Для всего живущего она в первую очередь представляется вопиющей несправедливостью. Как смеет это — высшее, природа, бог, нечто — поступать столь жестоким образом? Как смеет оно поступать так со мной?! Кроме того, смерть — это боль, это страх, это страх боли, это боль страха. И, наконец, это обрыв. Финал, ничто. Так судит о смерти человек. Так судишь о смерти ты. Но подобное суждение — не что иное, как следствие страха, возникшего в тот самый миг, когда распались нити, связывающие между собой материю и энергию, небытие и бытие. В этот миг и возник тот самый страх перед смертью, а точнее, перед небытием, какого живые существа не знали прежде. Именно тогда живое задумалось о небытии, открыв его и ужаснувшись открытию. И возник страх перед вечной пустотой, перед ничем.

Ужас перед небытием породил ложные идеалы. Вместо того чтобы вернуться к исходной гармонии, восстановить утраченную связь между временем и пространством, вы все, живущие, занялись созданием идолов. Одни сотворяли их и воскуряли фимиам, другие с удовольствием вдыхали вонь жертвенных костров. Человек познал, что есть бог. Но он так и не смог дойти своим убогим сознанием, что бог — не что иное, как персонифицированный в высшем страх смерти. И люди дали жизнь богам, вместо того чтобы вернуться к единению с природой!

— Слова, слова, — заметил я. — Мы, боги, существовали всегда.

— А ты считаешь себя богом?

Я почти уже ответил: «да», но вовремя осёкся. В этот миг я не был уверен, что считаю себя богом. Жнец в очередной раз сменил лицо. На смену мертвенно-белому лику красавца явилась уродливая личина цвета протухшего мяса. Глаза жнеца горели, пасть полна острых клыков. Теперь я узнал его. Это была Хель, ужасное порождение Локи, отправленное мною властвовать в царстве мёртвых. Хель издала хриплый рык, от какого хладно дрогнула кожа.

— А мне показалось, что ты впервые в жизни ощутил себя человеком!

Я не стал возражать, вместо этого заметив:

— Ты удивительно ловко меняешь маски.

Жнец клюнул на эту нехитрую уловку.

— Да, — не без самодовольства заметил он. — У меня тысячи лиц. Первое из виденных тобою было просто Смертью. Затем я надел моё любимое лицо — прекрасной Эрешкигаль, владычицы мира мёртвых в стране шумеров. Следующим ты увидел Таната, грозного бога греков. Ну а это лицо тебе, полагаю, известно.

— Я помню его, — подтвердил я. — Странно, отчего-то я привык считать, что смерть по сути своей — женщина.

— Это оттого, что вы, чванливые мужи, втайне души своей презираете женщин.

— Порой и не втайне.

— Смерть не имеет ни лица, ни пола. Разве я собираю дань и с жён, и с мужей, и с только что рождённых младенцев?! Я всеяден. Я обречён быть таким.

— Мне кажется, ты получаешь удовольствие, когда опускаешься на поле с беспощадной косой? — осторожно начал я.

— Нет! — отрезал жнец. — Невозможно получить удовольствие от смерти. Она — факт. Удовольствие можно получить лишь от боли. Ведь человек нередко воспринимает смерть как боль. Боль связана с болезнью, угасанием. Смерть же — апофеоз угасания, а, значит она — апофеоз боли. И пусть эта боль быстролётна. Но как знать, если она запредельна, сможет ли человек её вынести, не растянется ли миг смерти на бесконечность по принципу знаменитого парадокса апории об Ахиллесе, пытающемся догнать черепаху. Человек будет изо всех сил стремиться ускользнуть от неё, а боль будет догонять, догонять, догонять — и терзать вопящее тело. И лишь тот, кто научится преодолевать себя через боль, обретёт силу пред смертью.

— Но как это сделать?

Жнец удивлённо всплеснул руками.

— Как? И это спрашивает тот, кто уже сделал!

— Ты хочешь сказать, что, убив себя, я победил смерть.

— Ты не убил себя, — поправил жнец. — Ты научился умирать. Это разные вещи. Чрез готовность к боли и смерти ты сумел слить своё бытие с небытием. Ты проник через ствол священного ясеня в сокровенные чертоги того, что лежит меж бытием и небытием, временем и пространством. Сейчас ты живёшь и не живёшь одновременно. Ты находишься здесь и нигде. Ты пребываешь во времени, но оно над тобою не властно. Ты в любой миг можешь подняться и вернуться туда, откуда начал свой путь. Отныне ты властен.

— Смерть дарит власть, — прошептал я.

— Да, — ответил жнец. — Смерть дарит безграничную власть. И обладают этой властью те, кто научились умирать. Дойдя до этой черты, ты обрёл возможность управлять пространством.

— Я умел делать это.

Жнец, вернувший лицо шумерской царицы, отмахнулся от моих слов, словно от роя надоедливых мух.

— То было лишь жалкое подобие умения. Ты мог лишь спрямить пространство, используя его кривизну. Теперь же ты волен усилием воли переместиться в любое, интересующее тебя место, как бы далеко оно не находилось. То же касается и времени. Ты мог лишь немного замедлять его, а точнее, убыстрять собственные движения. Теперь же ты обрёл способность останавливать время и даже обращать его вспять. Ты стал могучим. Вот только спроси у себя: а сможешь ли ты распорядиться обретённою властью.

— Смогу, — решительно ответил я.

— Блажен, кто верует, — тонкогубо усмехнулся Танат. — Я б не отважился быть столь безапелляционным.

— Разве это не моё право — верить? — поинтересовался я. В голосе моём звучала угроза, удивительная для меня самого.

— Твоё, — ответил жнец. — Теперь, когда ты знаешь, что есть жизнь и смерть — твоё. Но не спеши объявлять себя верхом мироздания. Для того чтобы сделать это, тебе предстоит последнее испытание.

— Но остались две руны, — возразил я, помня, что жнец соответствует лишь пятой из семи.

— Как знать, не объединяет ли порой единое сразу две истины, как сутки объединяют в себе день и ночь, а огонь — дым и пламя?

Я ничего не сказал. Пустая софистика меня не занимала. Я ощущал в себе силу — невиданную силу, противостоять какой не могло ничто. Я не был уверен, что сумею породить жизнь, но я не сомневался, что могу убить смерть. Я даже представил, как сжимаю омерзительную, изъявленную шею Хель, и как та разваливается под натиском моих пальцев. Я мог без труда сделать это, вот только не знал зачем. В смерти и впрямь не было ничего ужасного. То не было небытием, смерть была лишь обновлением, обеспечивающим непрерывный оборот бытия. Смерть была тем самым отрицанием, без какого не могла существовать жизнь. Я всегда ненавидел, сам не зная почему, Хель. Я всегда мечтал убить её, хотя знал, что это не в моей власти. И сегодня вдруг я понял, что не хочу умерщвлять Смерть, хотя волен был это сделать.

Жнец покорно ждал моего приговора. Он был вправе считать, что я прикажу ему умереть. Но я не сделал этого. Я поднялся и дружески попрощался с Танатом, пожелав ему:

— Доброй охоты!

Жнец вывел меня из своих мрачных чертогов. Когда же в глаза ударило солнце, я увидел, что стою у самого подножия горы Хара.

Лишь сейчас я смог оценить, сколь велика эта гора. Склон её, покрытый серебристой коркою льда и золотыми подтёками лавы, тянулся до бесконечности. Похожая на наконечник стрелы вершина терялася в небе — там, где сияло солнце. В прежние времена я ни за что не сумел бы достичь этой вершины. Но времена изменились. Я был могуч, и не было боле преграды, способной меня остановить. Не было расстояний, а время вообще перестало существовать. Ощущая, как упруго играют налитые силой мышцы, я начал подъем. Он был стремителен и бесконечен. Солнце даже не сдвинулось с места, когда я стоял на карнизе у самой вершины. Звезды, невидимые за солнцем, успели проделать свой годовой путь, а некоторые и вовсе погасли, ибо то был Великий год.

Отсюда наверх вела широкая, окаймлённая резными парапетами лестница из золота. И везде было золото. Оно сверкало в лучах близкого, увеличившегося до размеров лежащего на ладони апельсина солнца, но не слепило. Золото горы впитывало в себя золото, расточительно даримое солнцем, и питалося его силой. Я начал восхождение по лестнице. Вокруг благоухали диковинные цветы, над головой, почти касаясь, парили громадные аквамариновые птицы, лежавшие там и тут кошки с ленивой грацией облизывали обтекавшую золотом шкуру. Миновав застывших у двери истуканов, я вошёл во дворец. Здесь также сверкало золото, покрывавшее стены, пол и сводчатый потолок, источавший мягкий приглушенный свет. Громадные залы были полны изваяний, диковинных сосудов и варварски великолепного оружия. Время от времени мне попадались картины и предметы, названия которым и их назначения я не знал.

Меня ждали в небольшой уютной комнате. Уверен, это была самая крохотная из зал дворца. Лишь здесь всё было просто. Серебристый металл, лишь отдалённо напоминавший серебро, дерево, неяркие портьеры и драпировки. Она стояла у окна. Я уже знал, что это будет она, незнакомка, являвшаяся ко мне в видениях. Порой она приходила ночью, когда я спал, а иногда посещала видения, навеваемые мёдом Одрёрир. Я никогда не видел её лица и теперь был поражён, когда она обернулась при звуке моих шагов. Она была прекрасна. Мне ещё не приходилось видеть такой красоты. Она была столь прекрасна, что я просто не могу описать это самое столь. Совершенство этой красоты поражало, оно завораживало, оно заставляло взволнованно дрогнуть сердце. Уверен, пред нею дрогнули б даже каменные истуканы, не имевшие сердца.

Довольная произведённым эффектом, она улыбнулась. Её улыбка вышла властной и нежной одновременно. А ещё она показалась довольной. Я буквально растворился в этой улыбке.

— Не скажу, что ждала этого мгновения, но я рада видеть тебя!

Мелодичный голос околдовывал, и я не сразу нашёлся с ответом. Она терпеливо ожидала, когда я заговорю. Признаюсь, ошеломлённый сей красотой, я не нашёлся лучшего, как брякнуть:

— Ну, вот, я пришёл.

— Хотя они должны были остановить тебя.

— Кто они?

— Жнец и прочие. У меня и без тебя предостаточно забот. Но ты решился, а я люблю способных решиться. Так будь моим гостем.

Незнакомка повела рукой, и между нами возник стол, отполированный до зеркального блеска, и два изящных стула. Через мгновение на столе появились стеклянный графин, алый от жидкости, и несколько блюд с незнакомыми на вид яствами. Жестом предложив присесть, незнакомка поинтересовалась:

— Ты ведь знал, что это буду я? — Я утвердительно кивнул, вызвав улыбку. — Ты придумал мне самое романтичное имя — Фея в чёрной вуали. Оно нравилось мне больше других.

— А были другие?

— Были. Почему бы не быть?

— Но, верно, есть и настоящее?

— Есть. Но тебе необязательно его знать. Впрочем, называй меня Еленой. Вечность породила Елену, олицетворение земной красоты. Если согласиться с тем, что красота господствует над миром, имя Елены как нельзя лучше подходит той, что правит миром. А же буду называть тебя человеком. Надеюсь, ты не против.

— Нет, — сказал я. За последние восемь дней я примирился с тем, что человек.

Леда удовлетворённо кивнула, после чего поправила меня

— Девять. Уже наступил девятый день.

— Но ведь он не завершён.

— Однако он начат. Ну да ладно, всё это пустые разговоры. Ты достиг своей цели — взошёл на священную гору. Теперь ты вправе требовать. Чего ты хочешь?

— Тебе известно.

— С чего ты решил?

Я улыбнулся, не переставая дивиться неземной красоте этой женщины, столь совершенной, что закрадывалось сомнение — а женщина ли передо мною?

— Но ты являлась в моих снах.

— Это всего лишь сны, — заметила назвавшаяся Еленой. Её изящная, совершенной формы рука играла блестящею безделушкой.

Сам не знаю почему, я решил быть настойчивым.

— Но ты приходила ко мне, значит, желала видеть меня.

— Пусть будет так, — уступила Фея в чёрной вуали. — Мне действительно хотелось, чтобы ты прошёл этот путь.

— Зачем?

— Мир не терпит покоя, он жаждет движения. Он живёт игрой. И лишь потому он вообще существует. Я хочу, чтобы ты уяснил эту истину.

— К тому времени, как я достиг твоего дворца, мне уже пришлось уяснить четыре.

— Значит, сегодня ты познаешь последнюю, шестую.

— Пятую, — поправил я.

— Шестую, — настойчиво повторила Елена. — Этих истин две. И тебе самому предстоит выбрать, какая из них станет твоею.

Наступал момент истины. Я был спокоен.

— Что ж, я готов. Полагаю, речь пойдёт о знании.

— Ты прав, — согласилась девушка.

— А вторая истина — вера.

— Ты вновь прав. Ты многое понял.

— Но от этого я стал знать лишь меньше.

— Не воспринимай серьёзно бредовые россказни Мимира. Нет никакого парадокса Сократа, как нет и никакого Сократа. Есть лишь тот мир, который тебе ведом.

— Не думаю.

— И не надо. Ты верь.

Я удивился.

— Я должен верить, сомневаясь?

— Нельзя верить, сомневаясь. Ты должен просто верить. Впрочем, у тебя есть выбор — вера и знание. Ты вправе избрать любое.

— Буду откровенен, Фея, я остановлю свой выбор на том, что мне выгодно.

— То есть, ты ищешь не истину, а выгоду.

— Истина кроется в том, что выгодно.

В ответ на эти слова Фея в чёрной вуали мне улыбнулась.

— Возможно. Я как-то не задумывалась над этим. Ну, хорошо. В таком случае начнём со знания. Ты уже немало знаешь о нём. Знание даёт силу, знание даёт могущество, знание даёт власть. Но знание имеет и обратную сторону. Оно может сделать несчастливым в любви. Оно может свести с ума. Оно может возвести на костёр. Обладающие знанием обыкновенно несчастны. Даже если знание дало им власть.

— Разве может быть несчастливым обладающий властью? — удивился я.

— Может. Взошедшие к власти редко счастливы. Им приходится ежеминутно думать о том, как удержать её, власть, им мерещатся заговоры, мало кто из них может похвалиться тем, что имеет настоящих друзей. Знание — великая сила. Но даётся оно лишь мудрому и сильному сердцем. Но готов ли ты быть мудрым и сильным?

— Я пришёл — это и есть ответ.

— Нет. — Лёгкая улыбка тронула уголки прекрасных губ. — Это лишь часть ответа. Я могла бы много рассказать о знании, но, к сожалению, я сама не так уж много знаю о нём. Мне ведомы тайны миров, известны загадки звёзд и планет. Я знаю, из чего состоит вода-воздух, знаю, как рождается жизнь и куда уходит. Но это лишь крохотная частичка знания. Хотя её вполне достаточно для того, чтобы завладеть властью. И страшно подумать, сколь велика будет власть того, кто вдруг узнает если не всё, то многое. Страшно подумать! Но, к счастью, есть тайны, недоступные полному познанию.

— Назови мне самую великую из подобных тайн, — попросил я.

Леда на мгновенье призадумалась.

— Тайна Вечности, — таков был ответ.

— Почему именно Вечности? Почему не жизни и смерти, ненависти или любви?

— Вселенной и пространства, бытия и небытия, сущего и бессущего! — подхватила моя собеседница. Аквамариновые, чистые, словно слеза, глаза её смешливо блеснули. — Пустой диспут, каждая фраза которого начинается вопросом. Я говорю Вечности, потому что это я поняла. И мне потребовались многие сотни мгновений, именуемых годами и тысячелетиями, чтобы понять. Я плавала меж звёзд, меня несли стремительные течения морей и воздушных потоков; хищные птицы пели мне закатную песню, а младенцы улыбались ужасающими глазами зверя. Этого слишком много, чтобы быть воспринятым чем-то помимо Вечности. Лишь Вечность, играющая пространством и временем, способна переварить подобное. Знаешь, что самое трудное? — Я отрицательно качнул головой, любуясь румянцем, зажёгшемся на её щеках. — Дать определение Вечности. Любая вещь, любое явление имеет своё определение. Можно определить время, можно определить пространство. Ещё легче определить реки, горы, смерти, страх, счастье, горе, кусок хлеба или глоток доброго вина. Но едва ли возможно определить Вечность. Жнец наверняка рассказывал тебе, что предстаёт в тысячах ликов. Так вот, Вечность бессчетна в своих определениях. Не хватит слов, не хватит образов, не хватит стремительных мыслей, чтобы облечь её в подобие формы. Потому иногда мне хотелось наречь её абсолютным бесформием. Но это было б неверно. Ибо Вечность обладает формой, бессчётностью форм. Она сплошь состоит из непостижимых форм, эта чёрная бабка Вечность. Она наиболее из всего способна к изменению, и в то же время абсолютно неизменна. Она более других требует определения и с наибольшим упорством его отвергает…

Я решил, что пришла пора вмешаться, показав, что не столь уж и глуп.

— Вечность — это ребёнок, играющий в золотые тавлеи.

Моя собеседница встрепенулась.

— Ты придумал это сам?

— Кажется, — с кривой усмешкой ответил я.

— Лжёшь! Это сказал Гераклит Тёмный, мудрец из несуществующих миров. Я слушала его. Только сказанное им звучало немного иначе. Вечность — ребёнок, играющий в шахматы, — вот как он сказал.

Тот задор, с каким моя собеседница повествовала о Вечности, иссяк.

— Впрочем, к чему говорить о том, о чём невозможно сказать что-либо определённое. Давай-ка, переведём разговор в практичное русло. Итак, чего ты хочешь? Власти?

— Да, — против воли шевельнулись мои губы.

— Законное желание. Особенно для того, кто счастлив, вдруг ощутив себя человеком. Власть можно получить двумя способами: сохранив в неизменности настоящее, либо изменив его в будущее. Какой избираешь ты?

Я не знал. Я не задумывался над этим. Я просто желал власти. Вопрос поверг меня в лёгкое замешательство.

— Я ещё не решил, — признался я.

— Не решил?! — Она засмеялась. — Ко мне приходят лишь те, кто давно и все решили. Ко мне приходят лишь тогда, когда остаётся скрепить подписью соглашение. Ладно, я помогу. Тебя устраивает состояние миров, какими ты правишь?

На этот раз я нашёлся с ответом довольно быстро.

— Не совсем, — сказал я.

— В таком случае надо менять. Да и в противном тоже пришлось бы менять. Настоящее нуждается в непрерывном обновлении будущим, вне зависимости от того, каково оно, обновление. Лишь обновление, как фактор развития, обеспечивает жизнь. Пребывающий в плену абсолютного холода организм мёртв, но даже во льду, таком безжизненном на вид, кроются энергия и потенция к пробуждению. Вожделеющий власти должен стремиться к обновлению, изменению сущего на грядущее. Изменить же можно двумя путями — разрушая и созидая. Какой путь избираешь ты?

Я задумался. Миры, какими я повелевал, в целом устраивали меня. Ещё вчера устраивали. Но сегодня я уже не был уверен, что хочу властвовать в этих мирах. Что-то сломалось. И я не мог сказать — что именно.

— Я не готов ответить на этот вопрос, — признался я. — Я решу позже.

Леда не стала спорить.

— Твоё право. В таком случае ты должен решить, какой путь изберёшь для обновления мира. Тебе известны пять главных атрибутов, определяющих существование. Ты волен использовать любой из них, а, если хочешь, и всё сразу. Только гляди, не перестарайся. В противном случае обновление станет гибелью.

Я не проронил ни слова. Тогда она посмотрела на меня с таким видом, словно желала сказать: теперь ты знаешь всё, чего же ты медлишь? Но я знал далеко не всё, что хотел. Я ничего не знал о последнем из атрибутов. И у меня закралося подозрение, что хозяйка чудесного дворца на вершине горы заинтересована в том, чтобы я не знал об этом. Она уже начала привставать, когда я воскликнул:

— Постой! А шестой? Я ничего не знаю о шестом атрибуте.

— Вера, — коротко бросила Елена, явно не желая на эту тему распространяться.

— Расскажи мне о том, что знаешь о вере!

По прекрасному лицу моей собеседницы пробежала тень недовольства. Немного помедлив, она промолвила:

— Игра утратит интерес, если ты обратишься к вере.

— Почему?

— Это самый сильный и беспроигрышный из атрибутов. Вера меняет всё кардинально, она способна уничтожить и самую игру.

— Тем более я должен знать о нём. Я не люблю проигрывать. Я пришёл сюда и, значит, я вправе узнать о том, что хочу.

— Вера — нелепейшее из свойств. Сильный духом в своей воле к победе пользуется первыми пятью атрибутами. Вера — удел убогих и сирых, алчущих абсолютнейшей власти. Впрочем, раз уж ты сумел достигнуть моих чертогов, ты вправе знать, ибо твоё знание обусловлено правилами этой игры. Будь по-твоему. — Фея в чёрной вуали задумчиво побарабанила пальцами по блестящей столешнице. — Как ты уже наверно заметил, миром правят шесть атрибутов, разбитые на три пары антиподов: любовь и раздор, жизнь и смерть, знание и вера. Составляющие каждой из пар непримиримо настроены друг к другу, и в этом заключается главный закон обновления. Но ни раздор с любовью, ни смерть с жизнью не спорят столь яростно, как это делают вера и знание. Эти два атрибута пребывают в непрестанной борьбе, в какой и заключается сокровеннейшая из истин. Знание отрицает веру, вера отвергает знание. И то, и другое непознаваемо в той мере, когда можно было б воскликнуть: я знаю. И то, и другое недоступно сердцу настолько, чтоб прошептать: я верую. И то, и другое таит в себе силу, какой не обладает ничто. Сила знания заключена в нём самом. Сила веры кроется в возможностях, какие она переносит на прочие атрибуты. Именно благодаря этим возможностям вера является самым кратким и надёжным способом достижения власти. Как достичь этой власти? Очень просто: достаточно лишь заставить поверить в себя. Так рождаются боги.

Я не согласился.

— Богов рождает смерть.

— Ты уже говорил со жнецом, — со смешком констатировала Елена. Я кивнул. — Он красноречив. Обычно он много говорит о себе, собственной значимости и ужасности. Порой он чересчур усердствует в этом, так что из его речей можно сделать вывод, что миром правит смерть. Это не так. Смерть — лишь составляющая мира, его оборотная сторона, так же, как небытие является оборотной стороной бытия. Миром правит страх, величайший из страхов — страх смерти.

— Жнец упоминал о нём.

— Упоминать — это мало. Страх смерти достоин, чтобы о нём кричать. Этот страх служит закваской величайшей власти, о которой можно только мечтать. Этот страх существовал не всегда. Были времена, когда он был миру неведом, многим составляющим мира он неведом и по нынешний день. Для того чтобы проникнуться страхом смерти, нужно стать человеком, и не просто человеком, а человеком с яростной похотливой душой. Первые из людей, что жили в Золотом веке, были чужды этого страха. Смерть в том виде, в каком знакомы с ней мы, была неведома им. Душа их пребывала в единении с высшим, миры объединяющим. Кто-то называет это высшее судьбой. Это почти верно, но только почти. Кто-то — Богом, это в корне ложно. Я б назвала это Мировой Волей. Полагаю, те, кто наследуют нам, ещё придут к этому определению. Мировая Воля — координирующая сила, приводящая миры в движение. Она наделяет всё живое волей к существованию. У одних существ эта воля проявляется едва, у других она сильнее, у третьих — почти абсолютна. Бабочка летит на огонь, совершенно не сознавая, что он положит конец её бренному существованию. Но это не значит, что она не наделена волей. Просто любовь к свету в ней сильнее любви к жизни. Косуля, выбиваясь из последних сил, пытается спастись от преследующих волков. Неужели и ей ведомо, что есть жизнь? Нет. Но она знает, что существует небытие. В ней есть страх боли, но нет страха смерти. Воля к жизни, заложенная в косуле, связана с Мировой Волей. Эта воля сознает, что не исчезнет бесследно, но растворится в Мировой Воле, чтобы впоследствии вновь выделиться в волю живого существа. Косулю гонят прочь страх боли и инстинкт сохранения рода, сильнейший из инстинктов из тех, какими обладают живые существа. Этот инстинкт заставляет самца каракурта лезть в смертельные объятия самки, он же гонит на нерест мириады морских рыб, чья мёртвая плоть спустя несколько солнц устелет берега речушек. От того же исходил и человек, тварь, ставшая человеком в тот миг, когда задумалась о смерти. Но в те давние времена человек был ещё связан с Мировой Волей, и потому смерть не представлялась ему ужасным концом. Она была уходом, предусматривавшим возвращение. Человек пил сладкий мёд, отправлявший его сознание в путешествие по неведомым мирам. Сегодня этот путь проделал ты.

— Прошло уже восемь дней, — напомнил я.

— Нет, всё ещё идёт сегодня. Время застывает, когда душа отправляется в путешествие по мирам. Ты можешь посетить сотни неведомых стран, сразиться в жестоких битвах, изведать ласки бесчисленных дев и жён, отведать блюда, о каких даже не мог и мечтать. В реальном мире всё это отняло б годы, но странствие души отнимает мгновение. Но мгновение это кажется вечностью. Ибо оно позволяет осознать истины, недоступные обычному восприятию. В подобные мгновения осознаешь, что есть любовь и ненависть, жизнь и смерть, знание и вера. Ты осознаешь великие шесть истин, от каких берут начало все прочие составляющие бытия.

Великое чувство слияния «я» с тем всеобщим, твоё «я» образовавшим. Оно несравнимо ни с чем. Умея обращаться к этому высшему, человек знал о бессмертии. Он воспринимал его как бессмертие воли — власть интеллекта, вопиющего о своей избранности и исключительности, ещё не довлела над человеком. Но всё изменилось, когда человек взял в руки меч и пошёл на соседа, отняв у него стада, жену, дом. Всё изменилось, когда он сказал: «Это моё». Священный мёд утратил сладость для человека, познавшего вкус власти. И человек заменил этот мёд брагой, а затем пивом, а потом и вином. Он обрёл способность освобождать себя от угрызений, погружая сознание в тяжёлые, кровавые видения, но утратил способность слияния с Мировой Волей. И тогда человек ощутил ужасающий страх смерти. Ибо интеллект окончательно оторвал личную волю от питательного ствола мирового древа и исступлённо возвестил о своей избранности. Смотри, какой я хороший, богатый, сильный, красивый! Я просто не могу умереть, это слишком жестоко, слишком несправедливо! Заразившись позорнейшим из страхов, человек породил позорнейшую из надежд. Он начал вожделеть бессмертного вечного пребывания в той оболочке, какая служила формой его интеллекту и утратившей былую мудрость воле. Он возжелал во что бы то ни стало сохранить её. И тогда он исторг вопль, потрясший просторы земли. «Я боюсь смерти! — закричал он. — Я желаю жить вечно!». И человек породил богов, какие могли бы даровать ему жизнь после смерти. Но этого показалось мало, ибо жизнь после смерти, пресная и лишённая страстей, казалась худшей, чем та, что была настоящим. И человек вознамерился обратить будущее в настоящее. Тем самым была открыта дорога честолюбцам, вожделеющим абсолютной власти. Достаточно было крикнуть: «Люди, я обещаю вам бессмертие! Люди, вы позабудете, что есть смерть, если уверуете в меня!» — чтобы стать богом. Ведь боги обретают бессмертие через бессмертие людей. Но человек скептичен, он требовал доказательств. И пришёл тот, кто дал ему сии доказательства. Он умертвил себя, распнувшись на кресте, а затем воскрес, воплотившись в своём близнеце, прозванном Неверующим. Тот близнец и впрямь был единственным, кто не поверил в чудесное воскрешение. Человек подарил надежду на бессмертие и за это был признан прочими Богом.

Я усмехнулся.

— Как легко, однако, стать богом!

— Как трудно быть им! — горячо воскликнула моя собеседница. — Но, если хочешь знать, он не только был признан богом, но и стал им. Только Бог на самом деле далеко не равен тому, чем его обычно считают, Мировой Воле. Он лишь крохотная часть её, но часть, обладающая властью. Этот бог добился того, чтобы зваться Богом. Он сообразил распять себя, повиснув на кресте и испив му'ки и сладости уксуса. Тем самым он проник туда, куда человек путь утратил. Он проник в древо Мировой Воли, в священный ясень Иггдрасиль, связывающий воедино миры бытия и небытия. А так как ему даровали смерть, он не вернулся. И воля его, разъярённая болью и насильственным умерщвлением формы, не рассыпалась, подобно мозаике, на мириад изначальных. Она сохранилась, обратившись в злобствующий фантом. Такое случается, и тогда рождаются призраки, тени былых форм, порою бессильные, но порой наделённые властью. Фантом умершего на кресте имел силу, а исступлённое поклонение уверовавших в него эту силу подпитывало. И родился Бог — далеко не первый и далеко не единственный. И отнюдь не обладающий тем могуществом, какое приписывают ему почитатели. Ибо могущество фантома, не обладающего формой в бытии, ограничено. Правда, трудно сказать насколько. Но зато можно судить о том, сколь велико будет могущество того, кто сумел разорвать грань между мирами, повиснув на священном ясене, приобретя при том понимание высшего и сохранив телесную форму!

Леда умолкла и посмотрела на меня. Лицо её было серьёзно.

— Насколько я понял, — осторожно начал я, — теперь я могу всё?

— Да. Вернее, теперь ты вправе сделать выбор, по какому пути пойдёт твой мир. Будет ли он вечно существовать в неизменности, либо ему предстоит погибнуть и возродиться. Ты решаешь всё. Только ты.

— Я подумаю. Я хочу подумать.

— Хорошо. Отправляйся назад и подумай. Но знай, твоё решение способно не только уничтожить сей мир, но и кардинально повлиять на иные. Если ошибёшься в выборе атрибута, может прийти небытие.

— То есть ты?

— Для тебя — да. Для многих других я — бытие, ужасающая реальность!

Леда улыбнулась, и я в который раз залюбовался этой невиданной красотой.

— Ты самая прекрасная из реальностей!

— В ужасающем много прекрасного. Но знай, у прекрасного острые зубы, только они аккуратно подпилены. — Издалека донёсся тонкий звон колокольчика. — Тебе пора, — сказала хозяйка горы Хара.

Я порывисто встал.

— Иду.

— Зачем? — спросила Фея в чёрной вуали. Поймав мой недоумевающий взгляд, она пояснила вопрос новым. — Зачем отмерять долгий путь тому, кому подвластны пространство и время. Ведь он уже постиг, и ему достаточно лишь поверить. Поверь в постигнутое. Расправь крылья, и ты увидишь небо!

Я смотрел на её улыбку и чувствовал, как в душен рождается неведомая прежде сила.

— Я верю! — закричал я, раскидывая руки. И всё завертелось.

Тьма ударила по глазам ножом гильотины. Когда он упал, я обнаружил, что распростёрт на стволе древа у священного источника Иггдрасиль. Копьё по-прежнему торчало из моей груди, но я уже не ощущал боли. Я постиг, что такое боль, и она не могла меня уязвить. Легким рывком вырвав копьё, я сошёл с древа. Мимир с ухмылкой следил за мной. Я дал голове напиться.

— Ну, как путешествие? — поинтересовалась она.

— Занятное. Весьма занятное. Спасибо, что помог преодолеть страх.

— Всегда, пожалуйста, — откликнулся Мимир. — Мы ещё пригодимся друг другу. Ты поговоришь со мною?

— Нет, я спешу.

Губы Мимира скривились в новой ухмылке.

— Зачем спешить тому, кто владеет временем?

— Именно затем, что он знает ему цену! — отрезал я.

— Тогда верни око!

Я не стал спорить, хотя больше источник Одрёрир и не был нужен мне. Вынув правый глаз, я отдал его Мимиру, — тот поспешно упрятал добычу в рот. А затем я ушёл. По пути я передвинул назад время. Очутившись в чертогах Гладсхейм, я вызвал к себе Тора. Мы говорили довольно долго, вполне достаточно для того, чтоб об этом разговоре стало известно. В Асгарде предостаточно любопытных ушей. Теперь дело за Локи.

Сигурд 3.2. Кузнец

Заклинанья я знаю —

не знает никто их,

даже конунгов жены;

помощь — такое

первому имя —

помогает в печалях,

в заботах и горестях.

Речи Высокого, 146

Слово вёльвы

Внимайте мне все

священные роды,

великие с малыми

Хеймдалля дети!

В предыдущей главе о нашем третьем герое мы узнали о том, как Сигурд, сын Сигмунда, отправился в дальний путь, чтобы отомстить за смерть отца конунгу Хундингу. Преодолев множество преград, Сигурд достиг селения Хундинга, где вызвал на поединок двух сыновей Хундинга и их наставника Болена. Сразив обоих сыновей и ранив Болена, Сигурд отправился в обратный путь. Здесь, на вершине горы, он повстречал Хресвельга, пожирателя трупов, какой предрёк Сигурду его дальнейшую судьбу, а также сделал так, что Сигурд позабыл про пророчество.

Сим кончается слово вёльвы.

Я спустился с гор — голоден, зол и силён. В ближайшей деревне я разжился пищей и утолил голод, не забыв о припасах в дорогу. Мне оставалось не более десяти дней пути, и люди рода Сигмунда будут с радостью встречать своего конунга. Но тут захромал Грани. Надо же такому случиться, он сбил сразу пару подков! Кляня судьбу, я был вынужден слезть с коня и вести того на поводу. Так мы перешли через ручей, в котором плескалась форель, и вступили в долину. Вскоре впереди завиднелся дом, из почернелой трубы которого валил такой же чёрный дым. Собственно говоря, я сначала увидел тот дым, а уж потом, подойдя поближе, обнаружил само строение.

Странно, подумал я, кто бы мог поселиться один, на отшибе? Так мог поступить только кузнец. Решивши так, я дёрнул за повод и направился к дому. Хозяин встречал у дверей. Он был кряжист, высок, а здоровенным ручищам его мог позавидовать сам Винг-Тор[8K51]. Такому ничего не стоит не только согнуть подкову, но и лёгким движением сломать руку бесцеремонному гостю.

— Здравствуй, владелец здешних мест, — вежливо поздоровался я.

— Здравствуй, странник, — ответствовал великан. — Куда держишь путь?

— Домой. Но мой конь захромал.

Хозяин кивнул.

— Я заметил это издалека. Беда поправимая. На твоё счастье, я кузнец. Сейчас разведу огонь и подкую твоего жеребца. А потом ты подкрепишься и продолжишь путь.

Я ничего не имел против предложения покрепиться, тем более что, имея серебро, мог честно расплатиться с гостеприимцем.

— Благодарю тебя, хозяин.

— Меня зовут Регин, — представился здоровяк.

— А меня Сигурд, — сообщил я.

— Не тот ли Сигурд, сын славного Сигмунда, что сразил в бою чад недостойного Хундинга?

Я даже не попытался скрыть изумления.

— Но откуда ты знаешь?! Я шёл самым коротким путём. Могу поспорить, даже сам отец богов Один на своём восьминогом Слейпнире не смог бы меня опередить!

Кузнец улыбнулся, упрятав улыбку в бороде.

— Вести разносят не люди. Вести разносятся сами. Их приносят волки и вороны, их тихо шепчет ветер, они льются вместе со струящейся с гор водой. Я рад приветствовать отважного Сигурда, сына Сигмунда, в моём скромном жилище.

— Я тоже рад, достойный Регин, быть гостем в твоём доме, — не остался в долгу и я.

— Теперь расседлай коня, а я покуда вздую огонь.

Я принялся рассёдлывать Грани, а Регин удалился в пристроенную к дому кузню. Вскоре чёрный дым, вившийся над нею, сделался гуще. Затем кузнец вышел, держа засапоженный нож.

— Придержи коня. — С этими словами Регин принялся зачищать избитые копыта. Грани, обыкновенно волновавшийся во время такой операции, в этот раз вёл себя на удивление смирно. Закончив первую часть работы, кузнец принёс свежеоткованную подкову и ловко, меткими ударами её закрепил. За первой последовала вторая. Затем Регин отложил молоток и потёр руки. — Пройдись-ка с ним.

Я повиновался. Грани шёл ровно, с видимым удовольствием впечатывая в каменистую землю новую обувку.

— Ему нравится, — сказал я, с усмешкой оборачиваясь к кузнецу. Мне показалось, что выражение лица того было строгим, почти злобным, но, едва я повернулся, хозяин тут же вернул на лицо улыбку.

— Вот и хорошо. Главное, чтобы понравилось ему. Пусти своего жеребца погулять, а мы тем временем отдадим должное трапезе.

Я не стал спорить. Я отвёл Грани на лужайку за кузней, после чего прошёл в дом, где уже был накрыт стол. Можно было лишь подивиться той быстроте, с какой кузнец приготовил трапезу. А она была изобильна. Судя по всему, Регин жил в достатке, хотя трудно представить, откуда происходит этот достаток. Как мне показалось, поблизости не было ни одной деревушки. Но, возможно, люди приходили к столь умелому кузнецу издалека. Хозяин решил попотчевать меня по меньшей мере десятком блюд. Здесь были и мясо, причём в нескольких видах, и рыба, и жирно блестящая каша, и отменный, свежевыпеченный хлеб, и самая разная зелень.

На моё изумление Регин развёл руками.

— Я всегда жду гостей. Когда живёшь один, всегда ждёшь гостя. Гость желанен в моём доме. Присаживайся к столу и утоли голод нехитрой снедью.

— Ты слишком скромен, кузнец. Я даже не знаю, смогу ли расплатиться с тобой за гостеприимство.

Мои слова вызвали у хозяина взрыв возмущения. Он замахал руками так, словно отгонял от себя стаю надоедливых комаров.

— О какой плате ты говоришь! Ты — гость, и мой долг — принять тебя. Ведь и ты, уверен, оказываешь почёт гостю, посетившему твой дом.

Я не был в этом уверен, но не стал разочаровывать радушного хозяина, усевшись за стол. Кузнец наполнил пивом и собственноручно поднёс мне вместительный кубок. Я обратил внимание, что и кубки, и вообще вся посуда на столе тонкой выделки, а значит — немалой цены. Прежде мне не доводилось встречать столь зажиточных кузнецов. Это было немного странно, но у меня в этот момент не возникло желания размышлять над этой загадкой. В настоящий момент я испытывал лишь одно чувство — голод, что вполне объяснимо, учитывая, что мне не приходилось поесть досыта вот уже много дней.

— Твоё здоровье, Сигурд.

— И твоё тоже, великодушный хозяин!

Мы опрокинули кубки. Пиво было отменным. Чтобы не захмелеть, я набросился на еду. Моё изголодавшееся брюхо просто ошалело от такого количества яств, пьянея от них сильнее, чем от пива, каким я исправно прочищал глотку. Регин насытился быстрее, но поддерживал компанию, время от времени пропуская добрый глоток.

Наконец устал и я. Я откинулся на удобно выгнутую спинку кресла, чрево издало счастливый вздох.

— Всё! Это была отменная трапеза!

— Я рад, что тебе пришлось по вкусу угощение, гость Сигурд, — откликнулся кузнец. — Не хочешь ли теперь отдохнуть?

По правде говоря, я испытывал именно это желание, но я спешил вернуться домой.

— Благодарю тебя, хозяин, но мне нужно отправляться в путь.

От меня не укрылось, что слова эти огорчили Регина.

— Жаль. А я надеялся, что ты поведаешь мне о своих путешествиях. Гости нечасты в моём доме.

Я заколебался. С моей стороны было бы невежливо отказаться исполнить просьбу столь радушного хозяина, не взявшего ко всему прочему даже платы за честно исполненную работу. Да и Грани не мешало бы отдохнуть.

— Хорошо, почтенный Регин, — сказал я. — Я поведаю тебе о своих странствиях.

Потягивая никак не убывающее пиво, я рассказал Регину историю об убийстве отца, славного Сигмунда, Хундингом и о том, как я, сын Сигмунда, отправился на поиски убийцы. Я подробно, вплоть до мельчайших подробностей изложил все перипетии долгого пути на Север, придумав для красоты рассказа пару невероятных историй о битве с турсом и о том, как блуждал по подземелиям цверга. Затем последовал рассказ о поединке с сыновьями Хундинга, причём наставник Болен как-то нечаянно обратился в трёх громадных воинов, каких я с упоением уложил точными ударами Трунгнира. И вот я отправился в обратный путь через долины и горы. Я пил пиво и рассказывал о том, как отбивался от яростной погони, состоявшей из тридцати всадников во главе с Хундингом. Кажется, я собирался поведать о том, как прикончил самого Хундинга, но понял, что засыпаю. Глаза слипались, и не было силы, способной расцепить налившиеся свинцом веки. Я ещё сопротивлялся сну, старательно выдавливая из себя утратившие послушание фразы, когда сквозь пелену расслышал голос кузнеца.

— По-моему, отважный Сигурд, ты нуждаешься в отдыхе.

Кажется, я ответил — да. Но, возможно, я ничего не сказал. Я просто не помню этого. Я провалился в глубокую чёрную яму, едва успев подумать о том, что опасно быть столь неосторожным в доме незнакомого тебе человека. Но я ничего не мог поделать, я спал…

Пробудился я от ржания коня, доносившего из распахнутого настежь окна. Первая мысль — где меч. Трунгнир мирно почивал в моём изголовье. Тогда я стряхнул остатки сна и огляделся. Взору моему предстала светлая комната, большую часть которой занимало массивное ложе, на каком я и располагался. Ещё в комнате был здоровущий, окованный блестящим металлом сундук, а на стене у двери висели два перекрещённых меча. Откинув покрывавшую меня медвежью полсть, я обнаружил, что заботливые руки разули меня и стянули тяжёлую, пропитанную потом и грязью дорожную куртку. Нетрудно догадаться, чьи. Положительно, кузнец Регин был мне по сердцу! С этой мыслью я поднялся и вышел из комнаты.

Регин был в кузне. Я понял это по свистящим звукам, какие издают раздуваемые сильной рукою меха. Натянув стоявшие у порога сапоги, я вышел во двор. В глаза ударило яркое солнце. Похоже, день уже близился к середине. Ко мне подбежал Грани, радостно ткнувшийся губами в лицо. Всё было замечательно! Я чувствовал себя отдохнувшим и полным сил. Я чувствовал, что исполнил свой долг и что теперь уже не нужно столь рьяно спешить домой. Роду Сигмунда нужно дать время — осознать, как встречают героя. К тому же мне понравилось у кузнеца. Мне пришёлся по душе сам кузнец, его дом, обильная пища, какой встретили гостя. К собственному удивлению, я вдруг понял, что не против задержаться в этих краях на несколько дней, чтобы набраться сил.

Я прошёл в кузню и сообщил о своём желании Регину. Тот не скрывал, что обрадован моим решением.

— Отлично, гость Сигурд! — воскликнул кузнец. — Мы славно проведём время.

Дабы не чувствовать себя чрезмерно обязанным, я взялся помочь Регину. Он охотно принял мою помощь. Регин ковал мечи. Я раздувал меха и бил молотом по раскалённым добела полосам, ловко подправлявшимся под удары умелой рукой Регина. Металл брызгал огненными фонтанчиками и постепенно обретал форму, вытягиваясь в хищные, словно змеиное тулово, полосы. Потом я отдыхал, а Регин начинал волшбу, какой владеет каждый кузнец. Он закаливал клинки в льдистой воде и кипящем масле, опускал их в густой настой горных трав, чтобы придать особую прочность и гибкость. С помощью двух точил лезвия доводились до бритвенной остроты, после чего на клинок насаживалась рукоять. Её Регин ковал из стали с примесью серебра, а в навершие рукояти вставлял яркий камень — красный, зелёный, густо-синий. Ещё на рукояти вырезывалась руна смерти — магический знак, какой принесёт в бою удачу владельцу меча. И на моём Трунгнире была подобная руна, но Регин рисовал свои по другому.

— Я знаю больше, чем ваши кузнецы! — подмигнув, сообщил он. — Их руна обеспечивает победу над человеком, моя же делает сильным в бою против любого существа, будь то порождение рода людского, грязный цверг или ётун. Моя руна действенна против Дракона, а если повезёт, принесёт удачу в даже бою против светлого бога.

— Драконов не существует, — сказал я. — Это — сказка.

В ответ на мои слова кузнец лишь усмехался и продолжил чертить резцом причудливо извивающиеся линии волшебного знака. Закончив работу, он протянул готовый меч.

— Держи, это подарок.

— У меня уже есть! — попытался воспротивиться я.

— Бери! — настаивал Регин.

— Но Трунгнир не хуже!

Регин буквально всунул меч в мою руку.

— Этим клинком ты сразишь Дракона.

— Драконов нет! — повторил я.

Кузнец пропустил мои слова мимо ушей.

— Кстати, твой новый меч также имеет имя, запечатлённое в руне. Его зовут Грам.

— Грам, — повторил я. — Ч'удное имя.

Регин кивнул головой, соглашаясь.

Покуда солнце ползло к закатной кромке Мидгарда, он сделал три меча, и я приложил ко всем руку. А вечером Регин изготовил обильный ужин. Порядком вымотавшись за этот день, я ел и пил с жадностью, чем доставлял удовольствие хлебосольному хозяину. С усмешкой поглядывая на меня, Регин сказал:

— Как много в тебе жизни! Невольно завидуешь…

— Чему тут завидовать, — ответил я, с трудом ворочая языком в набитом рту. — Ты тоже мало похож на развалину.

— Я не об этом. Я вовсе не имел в виду твою молодость и силу. Я говорю о жажде жизни, что не сопоставима ни с молодостью, ни с силой. Ведь бывает так, что дряхлый старец полон жизни, а сильный юноша уже пресыщен ею и готов отправиться в иной, отнюдь не лучший мир.

Я старательно жевал, не соглашаясь и не возражая, и Регин продолжил:

— Да что там старец или юноша. Случается, что целые народы подвержены жажде смерти. Могучие племена приходят в мир лишь с тем чтобы исчезнуть. И всё потому, что они боятся жизни больше, чем смерти, и грезят о скором приходе последней.

Я с усилием протолкнул неподатливый кусок, направляя в желудок, и, сопроводив его глотком пива, выперхнул:

— Т-такое бывает?

— Ещё как бывает! — незамедлительно откликнулся Регин. Если желаешь, я поведаю тебе историю, почти сказку о людях, жаждущих жизни, и о людях, бегущих от неё. Но предупреждаю, эта история не будет короткой, ибо она продолжается и по сей день.

— Рассказывай свою сказку, — велел я. — Я готов слушать, даже если она будет длинной.

Подлив себе в кубок пива, Регин начал рассказ.

— Это случилось давно, когда деревья были большими. В те времена люди ещё не поделились на племена и жили вместе — одной большой семьёй. И не было богов, люди не успели придумать их.

Подобное утверждение показалось мне кощунственным, и я немедленно возразил:

— Боги были всегда.

Кузнец утопил улыбку в своей бородище, но спорить не стал.

— Будь по-твоему. Боги были, их было много, и они были самыми разными. Но не в этом суть. Я веду рассказ о людях. Они были самые разные — белые и чёрные, красные и жёлтые…

Я вновь не выдержал и воскликнул:

— Разве люди бывают разной масти, подобно коням?

— Бывают, — ответил Регин.

— Но почему мне в таком случае не приходилось встречать вороных или пегих людей?

— Наверно потому, что ты видел лишь людей Вёрланда.

— А разве существуют другие земли?

— Конечно. Есть черепаха, есть слоны. Эти слоны, а их три, держат в хоботе по букету роз, каждая из которых — страна. Наш Вёрланд лишь один-единственный бутон, а кроме него есть ещё десятки и сотни. И там живут самые причудливые обликом люди. У одних кожа светла, как снег, у других — чёрной сажи, у третьих — словно облита солнечными лучами. Но люди разделились не так уж давно, а были времена, когда они жили вместе.

— И как давно это было?

Регин дёрнул могучими плечами.

— Не знаю. Вернее, я не могу определить, что значит давно или недавно. Время невозможно исчислить столь неопределённой мерой. Но это было. Люди жили все вместе и были счастливы. Они охотились, занимались рыбалкой, пасли коров и овец, выращивали ячмень, горох, овощи и травы. И люди были разными как по своему облику, так и по своей сути. Одни были храбрыми, другие — трусливыми, один — деятельными, другие — бездельниками, одни любили тепло, другим нравился холод. В те времена мир был странен, хотя тебе он может показаться совсем обыденным. В те времена мир был суров, и им правил ледник, огромный и могущественный, покрывавший своею хладной шкурой большую часть земли. То была эпоха вечной зимы, схожей с той, что ждёт человека мир впереди, когда придёт миг Рагнарёк.

— Фимбульветр[8K52], — вставил я.

— Да, именно Фимбульветр, Зима великанов, длящаяся вечно. Необычайно трудно было для человека жить в подобных условиях, но люди сумели приспособиться. Они охотились на диких животных и шили из их шкур одежды, какие спасали от холода. Они разжигали костры, дававшие тепло и сладкую пищу, так как от сырого мяса ныли желудки. И они не корили тяжёлую жизнь. Напротив, они славили грозный и жестокий лёд, почитали его, словно бога. Ведь этот лёд заставлял их бороться за жизнь, он давал людям силу. Человек, дерзнувший наравне спорить с гигантским, грозно вздымающим сверкающие пики ледником ощущал себя могучим. Человек, осмелившийся встать наперекор стихии, ощущал себя великим.

Регин кашлянул и промочил горло.

— Но вдруг случилось ужасное. Замечу, ужасное всегда случается вдруг. Ледник внезапно ослаб и начал отступать. Он уползал высоко в горы, ставя человека пред выбором — что делать дальше. Одним людям понравилось пришедшее на смену холоду тепло и обилие. Они возжелали ещё большего и направились навстречу поднимающемуся из долин теплу. Это были те, кто вечно ищут лёгкой и сытной жизни. Другим было лень что-либо менять, и они решили остаться. Третьи же вдруг испугались, осознав, что лишаются своего извечного и грозного друга и недруга — ледника. Они убоялись стать слабыми. И тогда они двинулись вслед за медленно уползающим к хладным вершинам гор льдом. Род людской, живший в согласии и единстве, распался. Те, что ушли навстречу надвигающемуся теплу, имели чёрную и жёлтую кожу. Оставшиеся были смуглы или, по крайней мере, черноволосы. За льдом двинулись люди с белоснежною кожей и светлыми, льдистыми на вид волосами. Это были самые могучие из могучих. Это были те, кто не воспринимали себе жизнь, если в ней нет врага. Это были люди, говорившие себе: «Вы должны иметь только таких врагов, которых ненавидите, а не таких, которых презираете. Вы должны гордиться своим врагом: тогда успехи вашего врага будут и вашими успехами»[8K53]. Лишь эти люди сумели сохранить душевную силу, присущую человеку изначально, в то время как остальные утратили её. Эти люди создали могучих, прекрасных, странных богов, другие же породили жестоких сластолюбивых идолов и честолюбцев, словами о кротости прикрывающих тайное вожделение вселенской власти. Лишь эти, назвавшие себя людьми льда, сумели сохранить великую чистоту, дарованную человеку изначально.

Именно они и заселили наш мир, создав культуру странную, для непосвящённого причудливую. Ведь, чтобы понять её, нужно понять мир, в каком она существует. Нужно постичь — не умом, а сердцем — все эти бесплодные холмистые долины, ужасающие холодом и неприступностью пики гор, быстрый бег срывающихся в ложбины ручьёв. Нужно понять, как можно любить землю, какая родит столь мало, что человеку нужно напрягать все силы, чтобы не умереть с голода. И лишь тогда ты сможешь представить, что такое мир людей льда. Суровая, порой даже враждебная природа, какой испугались ушедшие и оставшиеся, рождает суровые сердца. Это сердца, рвущиеся в высь, к хладному солнцу и чистому горному воздуху — пусть даже ты всю жизнь свою занимаешься тем, что выращиваешь ячмень или подковываешь чужих скакунов. Это сердца, поющие в восторге от налетевшего морского шквала и яростно стучащие в предвкушении кровавой брани. Это сердца, порождающие мятежный могучий дух.

Миром льда правит именно этот дух, великий для того, чтобы без страха отринуть чуждое, будь то жизнь или смерть. Всё да убоится смерти, и лишь люди льда с усмешкой глядят в её выцветшие глаза. Лишь они способны прыгнуть с гущу врагов с мечом, и с криком «Один!» обрести славную гибель. Лишь они, и пусть они лживы, коварны, жестоки. Пусть они грабят, убивают, насилуют. Таков их мир. Там, где человек не уверен, а будет ли он иметь хлеб и кров завтра, он должен быть жесток. Он должен быть разбойником, но признавая за другими право учинить разбой над собою. Он волен убивать, но признавая за теми, кого убивает, право убить его самого. Он может жечь и насиловать, зная, что другой может сжечь его дом и изнасиловать его жену. Он волен быть каким хочет, волен за ту душевную силу, что заставляет его встать наперекор смерти и воскликнуть: «Прочь, алая гадина!».

Великий сердцем, человек льда создал великих и странных богов. Они по-человечески жестоки и ужасны. Они повелевают и казнят — казнят чаще, чем милуют. Они способны ограбить, убить, сжечь, солгать, предать. Эти боги могут быть нечистоплотны даже по отношению к самим себе, но они лишены главного — того яда, чем напитаны божества слабых народов. В них нет сладострастия, явного иль тайного. В них нет сладкой истомы, делающей плоть слабой, они свободны от скверны милосердия, делающей слабой душу. Великие боги подвластны страстям, но не поступаются ради оных величием. В любом своём деле, в любом решении и мысли они твёрдо знают главное предназначение — быть готовым к битве, какая завершит историю мира, чтобы открыть новую и нового, ещё более причудливую ещё более прекрасного.

Долгая речь притомила кузнеца. Сверкавший всё это время, взор его припотух, могучие руки приобмякли, тяжело упокоившись на столе. Погладив бороду, он посмотрел на меня.

— Я бы мог долго говорить о богах и людях мира льда, но слова здесь лишни, ведь это наш мир.

— По-твоему, мы самые великие?

— А ты сомневаешься?

Нет, я не сомневался и потому помотал головой.

— К чему тогда пустые слова. Существует много миров, но нет и не будет мира краше того, в каком живём мы с тобою.

— Согласен! — сказал я. — Давай-ка выпьем за это.

Кузнец был не против. Мы осушили по чарке, потом ещё по одной. А потом начало светать, потому что за беседой мы позабыли о том, что прошла ночь. И пришёл день.

Во второй день мы ковали наконечники копий, острие каждого из которых Регин украсил руной, обеспечивающей силу. Мы сделали десять таких наконечников. А вечером я приготовил трапезу. Это оказалось несложно, ибо запасы Регина были столь обильны, что даже самый неумелый хозяин смог бы устроить роскошный стол. За трапезой мы говорили. Регин ведал о многом, и было интересно слушать его. Как-то само собой разговор зашёл о заклинаниях, используемых сведущими в своём деле волхвами. Кузнец и тут продемонстрировал свою мудрость. В очередной раз наполнив кубок, он с усмешечкой посмотрел на меня и промолвил:

Заклинанья я знаю —

не знает никто их,

даже конунгов жены;

помощь — такое

первому имя —

помогает в печалях,

в заботах и горестях[8K54].

Произнеся эти слова, Регин начертал ногтем на столе некий знак, а затем резко развёл в стороны руки. В тот же миг я ощутил неизведанную прежде радость. Мне вдруг стало так легко, что захотелось подняться из-за стола и взмыть в небо. Но была ночь, а ночью можно ненароком задеть падающую звезду. И тогда чьему-то желанию не суждено будет исполниться. Потому я не стал подниматься, и просто счастливо рассмеялся. Регин улыбнулся в ответ.

— Ну как?

— Здорово! — воскликнул я. — А что ещё ты можешь?

— Что угодно. Я знаю сто двадцать одно заклинание на все случаи жизни.

— Ну, например! Ещё одно, второе!

— Знаю второе, — сказал кузнец и принялся чертить таинственный знак.

Знаю второе, —

оно врачеванью

пользу приносит.

Регин развёл руками, и я понял, что колено моё, зашибленное о камень во время перехода через горы, перестало болеть.

— Ещё! — попросил я.

Хозяин не стал спорить. Он вновь начертал знак и с выражением продекламировал:

Знаю и третье, —

оно защитит

в битве с врагами,

клинки их туплю,

их мечи и дубины

в бою бесполезны.

— Тебе это может скоро пригодиться, — многозначительно прибавил, разведя в стороны руки, Регин.

— Но где?

— Скоро узнаешь. А теперь свяжи мне руки!

Кузнец снял со стены и бросил на стол верёвку.

— Зачем?

— Делай, что я говорю. Сейчас всё увидишь.

Я не стал спорить и на совесть скрутил Регина, затягивая путы с такой силой, что у кузнеца побелели кисти рук.

— Готово.

Ухмыльнувшись в бороду, Регин начертал гладкой поверхности стола ещё один невидимый знак, после чего заговорил.

Четвёртое знаю, —

коль свяжут мне члены

оковами крепкими,

так я спою,

что мигом спадут

узы с запястий

и с ног кандалы.

Так как Регин не мог по вполне объяснимой причине развести руки, он резко вскинул их вверх. В тот же миг верёвка змейкой скользнула на пол.

Я не мог поверить собственным глазам. Покуда Регин растирал следы, оставшиеся на запястьях, я внимательно рассматривал его руки. Но ничего необычного мне обнаружить не удалось. Я видал ловкачей, что могли освободиться от пут, но все они обладали очень подвижными руками, с тонкими длинными пальцами. Эти руки попросту выскальзывали из верёвок. Здоровущие ручищи кузнеца не годились для подобного трюка. Плодом мучительных раздумий стал вопль, исторгнутый моею глоткой.

— Но как?!

Кузнец хитро прищурился.

— Всё очень просто. Надо лишь знать, как это сделать.

— Вот именно, знать. Но как?!

Регин не стал вдаваться в объяснения. Вместо ответа он поднёс к свече край лежащего на столе рушника. Когда ткань занялась ярким пламенем, кузнец начертал знак и быстро проговорил, разводя руки:

Знаю седьмое, —

коль дом загорится

с людьми на скамьях,

тотчас я пламя могу погасить,

запев заклинанье.

Пламя послушно погасло, словно слизнутое невидимым языком. У меня появилось сильное желание залить увиденное доброй чаркой пива, что я и сделал.

— Это самые незначительные из заклинаний, какими я владею.

— Неужели можно придумать что-то большее?

— Можно, — как-то благодушно, почти с равнодушием, ответил Регин. — Я могу, например, оживить мертвеца.

Я с сомнением покачал головой.

— Не верю.

— У меня нет нужного предмета, чтобы продемонстрировать тебе это умение. Дело в том, что умерший оживает не насовсем, а на время, какое смогу его контролировать я. Потом он продолжает свой путь в Хель, ибо выдернуть из небытия можно лишь душу мерзавца, повешенного на дереве. Это двенадцатая из моих тайн.

Двенадцатым я,

увидев на дереве

в петле повисшего,

так руны вырежу,

так их окрашу, что он оживёт

и беседовать будет.

Регин задумчиво посмотрел на испуганно вздрогнувшую от его громких слов и начавшую коптить свечу.

— Ещё я могу вселить любовь в сердце девы. Любой, даже если она ненавидит меня. Хочешь, я научу тебя этому заклинанию?

— Зачем? — Я усмехнулся, ощутив, что усмешка моя вышла снисходительной. — Я не нуждаюсь в колдовских чарах, чтобы приманивать прекрасных дев. Я молод, силен, отважен, могущественен. Что ещё нужно женщине!

Регин задумчиво потёр лоб.

— Ты молод. Ты ещё не знаешь, что нередко женщины любят нас не за красоту, силу или богатство. Трудно понять, что движет струнами женской души, но порой девы выбирают уродливых лицом и телом, слабых, трусливых. И никто не может объяснить, почему так случается. Быть может, женщина ищет в возлюбленном слепок собственного отца, а возможно, видит ребёнка, нуждающегося в её защите. Слабые духом и телом нередко более счастливы в любви, чем герои, коим назначены чертоги Валгаллы.

Я не очень-то поверил словам Регина, но решил, что умение покорять сердце прекрасных дев может мне пригодиться. Когда-нибудь в будущем, когда подойдёт старость.

— Ты убедил меня, я хочу научиться этому заклинанию.

— Ты принял правильное решение. Тем более, что заклинание это несложно. Его можно выучить с первого раза. Запомни вот этот знак. — Регин обмакнул палец в пиво и начертал несколько линий, образовавших две спиралеобразные змейки, перечёркнутые снизу двумя сходящимися в угол чертами. Знак венчал овал, немного незавершённый справа. — Запомнил?

— Да.

— Теперь ты должен запомнить эти слова.

Регин кашлянул и начал декламировать.

Шестнадцатым я

дух шевельну

девы достойной,

коль дева мила,

овладею душой,

покорю её помыслы.

Начертав знак и произнеся заклинание, ты должен развести руками, вознося хвалу ночному и дневному свету.

— Почему ты сейчас не сделал это? — поинтересовался.

Регин расхохотался.

— Ещё не хватало, чтоб ты влюбился в меня! Заклинание действенно и на мужей.

Мне оставалось лишь рассмеяться в ответ. А заклинание я запомнил накрепко, хотя и не подозревал, сколь скоро оно мне понадобится.

На третий день Регин ковал щиты, а я, как и прежде, помогал ему. День был пасмурен. Небо хмурилось рваными серыми тучами, из каких то и дело начинал сыпать мелкий холодный дождь.

— Погода меняется к худшему! — ворчал Регин, у какого от сырости ныли кости. — Плохо. Ведь тебе пора отправляться в путь.

— Почему? — удивился я. — Я не против задержаться у тебя ещё на пару дней. Или этому что-то препятствует?

— И да, и нет, — увернулся от прямого ответа Регин. — Просто время бежит слишком быстро. Надо спешить. Сегодня я поведаю тебе всё, что ты должен знать. Но дождёмся вечера.

И пришёл вечер. Нас вновь ждал сытный ужин, но на этот раз я ел менее жадно. За прошедшие три дня я насытился так, что теперь мог обойтись без пищи по меньшей мере такое же время. Регин был более голоден. Он ел с жадностью, удивившей меня. Трудно было поверить, что человек способен вместить в себя такое количество пищи, сколько съел кузнец, поочерёдно отправивший в глотку два бараньих бока, здоровенную, жареную на вертеле форель, краюху хлеба, миску с верхом гороховой каши, и заливший эту снедь двумя кувшинами ядрёного пива.

После этого, сыто рыгнув, Регин стал говорить.

— Я видел, с каким удивлением ты сейчас наблюдал за мной. И, возможно, ты понял, что я не совсем человек.

У меня возникло желание приласкать рукоять меча, но тот, к сожалению, висел на стене в другой комнате. Впрочем, я тут же сообразил, что раз Регин прежде не сделал мне ничего дурного, хотя не единожды имел возможность сделать это, значит, и сейчас мне скорей всего ничего не грозило.

— Кто же ты?

Лицо Регина приняло смущённое выражение. Он словно извинялся передо мной.

— Великан.

Я едва смог сдержать смех.

— Ты конечно велик телом, но никак не походишь на великана.

— А тебе приходилось видеть великанов?

Я подумал и решил быть честным.

— Нет. Но я знаю, что великаны, по крайней мере, десяти футов ростом.

— Расхожее мнение. Порой великаны внешне ничем не отличаются от людей. Каждый из нас выбирает форму, какая удобна ему. Ты можешь быть десятифутовой громадой, похожим на человека, или Драконом. Всё дело во внутренней сути. Мы гораздо больше знаем и имеем два сердца.

На этот раз я засмеялся.

— Ты не веришь мне? — обиделся Регин. — Можешь убедиться сам.

Я не стал спорить и, поднявшись, приложил голову к груди кузнеца. Регин не обманул — в его груди и впрямь дробно стучали два молоточка. Я отступил в сторону, смущённый и, не скрываю, слегка испуганный. Кузнец поспешил успокоить меня.

— Не бойся, я не причиню тебе вред. В отличие от собратьев я хорошо отношусь к людям. Ты далеко не первый, кому я помог, я помогаю многим. Но сейчас я нуждаюсь в твоей помощи.

Тревога, вошедшая в моё сердце с признанием Регина, утихла. Я ощутил себя польщённым от того, что ко мне обратился за помощью великан. Это означало, что отвага и сила Сигурда признаны в этом мире.

— Ты был гостеприимен ко мне, — осторожно начал я. — Но как я могу помочь?

— Сейчас поясню. — Регин взял паузу, после чего продолжил рассказ. — Я сын великана Хрейдмара. Мой отец владычествовал над обширными землями у реки Вадгельмир. Не так давно светлые асы Локи и Хёнир, посетившие эти земли, случайно убили камнем моего брата Орта. Асы признали вину и уплатили положенную виру. Они отдали отцу золото, взятое у местного карлика. Отец принял виру и спрятал полученное сокровище. Я и мой брат Фафнир остались недовольны тем, как отец поступил с вирой. Мы потребовали выделить каждому свою долю. Но отец отказался, обвинив нас в дерзости и высокомерии. Тогда Фафнир убил его и завладел богатством. Он обещал поделиться со мной, но, обретя власть, отказался от данного обещания. — Регин вздохнул. — У меня всегда были хорошие отношения с братом. Он был неизменно дружелюбен ко мне. Но с богатством в нашу семью пришёл раздор. Фафнир возненавидел меня. Он даже попытался меня коварно убить, а когда я раскрыл его замысел, силой изгнал из отцовских владений. Я был вынужден удалиться в изгнание и поселиться в этих краях. Чтобы заработать себе на пропитание, я занялся кузнечным делом. А Фафнир тем временем повелевает над землями у реки Вадгельмир. Обратяся в Дракона, он стережёт сокровище, похищенное у отца. Это стало целью его жизни. Он позабыл о еде, питье и удовольствиях. Он только и делает, что стережёт утёс, на каком запрятано сокровище. Денно и нощно, не смыкая громадных глаз, Фафнир ходит вокруг утёса, убивая каждого, кто осмеливается приблизиться к нему. Он обратил свою суть в жестокую злобу и заковал сердца в стальной панцирь, неподвластный ни мечу, ни копью, ни иной стали.

Кузнец умолк. Лицо его было пасмурно. Я понимал, что он неспроста завёл сей разговор. Но я решил молчать, пока Регин сам не скажет, чего хочет от меня. Тот, напротив, рассчитывал, что я спрошу его или, по крайней мере, вставлю фразу. Повисла тяжёлая, осязаемая на ощупь пауза. Лишь негромко потрескивала, роняя на стол капли, свеча, да вздыхал за окном Грани. Убедившись, что я упорствую в молчании, Регин был вынужден открыть рот.

— Сигурд, друг мой, ты должен помочь мне.

— Я готов. Что я должен сделать? — спросил я, прекрасно зная ответ.

— Ты должен убить Фафнира, моего брата!

Если вы думаете, что меня шокировала эта просьба, вы ошибаетесь. Брат ненавидит брата и желает убить его — в этом не было ничего необычного.

— Но как я смогу это сделать? Ведь ты же сам сказал, что Дракон заковал сердца в стальную броню. Он неуязвим.

— Не совсем так. Да, он неуязвим для твоего меча. Но мой меч, закалённый в священных травах и обладающий силой рун, сумеет рассечь даже стальную броню. Да, он заковал сердца, но оставил уязвимым брюхо, орган, не менее важный, так как питает сердца. Я научу тебя, как умертвить брата.

Голос Регина был резок, в глазах горел огонь ненависти. Неровное пламя свечей ломало лицо кузнеца бликами, придавая тому уродливо жестокое выражение.

— Скажи, Регин, ты хочешь убить брата лишь потому, что желаешь завладеть сокровищем? — поинтересовался я.

— Да, — ответил кузнец, но тут же поправился. — Не только. Я хочу отомстить ему. Он убил моего отца и нанёс смертельное оскорбление мне. Он завладел землями нашего рода. Я хочу отомстить так, как ты отомстил Хундингу.

— Да, но я мстил Хундингу собственноручно.

— Быть может, ты подозреваешь меня в трусости? — холодно поинтересовался кузнец.

Я сделал вид что размышляю. Но Регин не был похож на труса.

— Нет.

— Дело в том, что я не могу убить Фафнира сам. Он заколдован для меня, великаны обладают умением накладывать заклятия на родных. Отец доверял нам и не позаботился об этом, а вот Фафнир, заняв отцовский престол, первым делом наложил на меня заклятие, с тем чтобы я не мог причинить ему зло. Я могу лишь направить руку, вложив в неё меч, но не вправе держать этот меч сам.

— Ты знаешь, как убить Фафнира?

— Да! — горячо воскликнул кузнец.

— В таком случае, считай, что мы договорились. Мы убьем Дракона завтра же!

И мы звонко сдвинули кубки, скрепляя заключённый договор.

Фенрир 4.2. Вой о песчаных дюнах: лирично

Цапля забвенья

вьётся над миром,

рассудок крадёт;

крылья той птицы

меня приковали

в доме у Гуннлёд

Речи Высокого, 13

Слово вёльвы

Внимайте мне все

священные роды,

великие с малыми

Хеймдалля дети!

В предыдущей главе о нашем четвёртом герое мы познакомились с гигантским Волком Фенриром и услышали от него множество историй. Фенрир рассказал о том, как был закован коварными Детьми Солнца в незримые цепи Лединг и как в отмщение он откусил длань могучего аса Тюра. Также мы узнали историю сотворения мира и почерпнули немало полезных сведений о Семье Детей Солнца, владычествующей над мирами.

Сим кончается слово вёльвы.

Солнце, встающее над миром. Луна, возжигающая нетленное око во тьме. Звезды, бегущие в бесконечности и дождём желаний падающие на каменистый блин, именуемый Земля. Части света, разорванные, как каравай, на краюхи материков. Великая вода, оборачивающаяся океанами, морями, великим и малыми реками, а также тем безымянным ручейком, из какого исходит всё. Пики гор, такие недостижимые и манящие. Бескрайние степи, пахнущие горьким запахом полыни, чабреца и конской мочи. Холмы и долины, обильные гроздью и колосом, рощи и дубравы, шелестом листьев отмечающие причудливый бег ветра. И льды, как я мог забыть о вас, льды — сверкающие изумрудами шишаки, грозно венчающие вкопанные по самую шею главы великанов; и снега — ослепительные белоснежные накидки, что кокетливо набрасывает на себя с зимою земля. Как я мог забыть и о вас, снега! Всё! Всё, чем богата земля, чем богато небо, чем богато ничто, насыщенное каплями астероидов, орехами планет, гигантскими апельсинами звёзд и бескрайними чащобами галактик. Всё, что известно нам, обитателям мира, и что нам неведомо. Это всё…

Р-рау! Ну вот, опять! Опять какой-то омерзительный хлыщ сбил меня с толку. И надо им соваться с метлой каждый раз, когда я начинаю рассуждать о том прекрасном многообразии, каким одарил… Одарила… Одарило? М-да… Ещё не решил. Р-р-рвау! Брысь! Брысь отсюда, подлое создание. Уродливая тварь, достойная лишь чистить клетку. Если ты не уйдёшь, я перегрызу тебе глотку! Скалится! Скалится! Проклятая тварь! Знает, что мне не дотянуться. Цепь коротка и прочна. Зловредные цверги постарались на совесть. А ну, пошёл отсюда, Р-рвау! Ах, ты ещё и метёлкой?!

Тьфу! Из чего только делают эти ужасные метлы. Такой ощущение, что сунул в пасть ворох пересохших стружек. Ты, погань, как тебя? Таут? А ты кто? Слуга? С чего это вдруг Дети Солнца обзавелись слугами? Надоело выгребать грязь самим?! Так и знал, что всё этим закончится! Куда мы все катимся? О времена, о нравы! Ну что скалишься, что скалишься! Я сейчас оскалюсь так, что мало не покажется. Р-вау-у-ув!

Другое дело! И не забудь, болезный, подмыть в штанах. Откуда только берутся подобные идиоты?! Вот то ли дело раньше. Сам Одноглазый, бывало, не брезговал налить мне воды иль бросить в миску кусок сочного мясца. Всё было проще. И всё было величественно. Ибо, если кто не знает, величие — в простоте. Боги были велики, когда ходили в звериных шкурах и выяснялись отношения увесистыми дубинами. Правда, тогда боги звалися людьми. Когда ж эти дурни нацепили шелка, мир сделался до тошноты пошлым. А недалёк тот день, когда эти умники надумают сменить шёлк на рубища. Некоторые уже, скажу по секрету, уже сбивают по ночам кресты. Такие удобненькие, из кипариса иль дуба, а эстеты — и из эбенового бруса, чтобы приятно пахли. Впрочем, речь не о них…

О, а вот и гости! Славная парочка — Хугин и Мунин[8K55] по кличке Братцы. Птички-вороны на службе Одноглазого. Везде летают, всё видят, что видят — доносят. Реактивные ребята! Успевают за день сунуть длинные носы во все миры, даже в Хель. Ко мне приходят поругаться. Нет, это совсем не то, что вы подумали. Меж нами нет злобы. Просто чернокрылые пташки — известные матершинники. Падалью не корми, дай полаяться с ближним. А где сыскать лучшего ближнего, чем я. Какой к тому же не запустит камнем и не выдерет хвост, ибо опутан цепью, а она — ну очень, короткая.

— Как поживаешь, крыса на верёвочке?

Это они мне. Ну-ну, веселитесь ребятки! Не забывайте лишь, что крыса в любой миг может обратиться в крысиного волка. А от крысиного волка советую держаться подальше, ибо он убивает самим своим присутствием.

— Привет, пожиратели падали! Как охота?

— Шикарно!

Оба красавца устраиваются подле, на камушке. Братцы отличаются редким благоразумием, так что камень расположен по крайней мере на фут дальше, чем способны дотянуться мои зубы.

— Где летали? Что видали?

В ответ на это Хугин подмигивает мне левым глазом. Он старше и считает себя главным, хотя верх в ссорах обычно одерживает Мунин.

— Дружок, — заявляет мне этот самый Хугин тоном, каким Одноглазый поучает олухов, вроде Хеймдалля, — тебе должно быть известно, что мы, коршуны трупов[8K56], состоим на службе и что служба эта секретна.

— Да ладно, цыплёнок, — в тон говорю я, — какие могут быть секреты от друзей!

Хугин заливается противным карканьем, долженствующим обозначать смех.

— Друзей! Какой ты нам друг?! Ты пёс, сидящий на привязи.

— А вы — канарейки-переростки! — немедленно парирую.

— Щенок! — вступает в дело Мунин. Он глупее брата и потому не столь разговорчив.

— Выпачканный в рыбьем дерьме попугай!

Хугин восторженно всплёскивает крыльями, после чего валится с камня в неудержимом хохоте.

— Здорово! Восхитительно! Класс! Кар-р-р! Попугай в рыбьем дерьме! Как тебе въехала эта облезлая кошка!

Забывшись, Хугин в припадке веселья переступает через невидимую черту, обозначающую предел моих возможностей. Я спокойно могу схватить его и закусить воронятинкой, но остаюсь неподвижен. Ворон по вкусу напоминает подмётку от старого сапога, набитую грязью и вонючими потрохами. Серьёзное испытание даже для могучего желудка, а мой от малоподвижного образа жизни порядком ослаблен. Да и к тому же столь мимолётное удовольствие не стоит того, чтоб лишить себя в будущем возможности полаяться с изобретательной птичкой.

Словно прочитав мои мысли, Хугин поспешно запрыгивает на камень и начинает с беспечным видом чистить перья, не забывая при этом поглядывать на меня.

— Что испугался, крылатый червяк? — ехидно интересуюсь я.

— Подзаборная шавка! — без особого энтузиазма отвечает Хугин. На подмогу брату тут же спешит Мунин.

— Да если б мы только хотели, мы давно порвали бы тебя в клочья!

— Я весь дрожу!

— Если ты, облезлый пёс, полагаешь, что речь идёт о грубой силе, ты ошибаешься. — Хугин кривит клюв в ухмылке. — Не забывай, что наша стихия — небо. А с неба падают не только дождь и снег. Если хорошенько прицелиться, можно угодить в самоуверенного нахала тем, что остаётся от переваренной пищи!

Хугин гордо — вот мол, я какой! — смотрит на брата. Не отличающийся быстротой мысли Мунин задумывается. Возникает долгая пауза, какая явно раздражает Хугина. Наконец, до Мунина доходит.

— Кар! — орёт он и, выражая свой восторг, бьёт крыльями так, что обдаёт Хугина облаком пыли. Тот каркает, кашляя, а Мунин продолжает пускать слюни восторга. — Как здорово ты сказал, Братец! Как ты сказал! Сам Бивлинди[8K57] так не скажет!

Хугин, словно заправская кокетка, закатывает к небу округлые пуговки глаз. Ему приятна похвала. Мунину приятно хвалить. Мне противно на всё это смотреть.

— Эй, пожиратели гнилого мяса, если намерены и дальше любоваться собственными персонами, почему бы вам не избрать для этого занятия какое-нибудь другое место?!

— А тебя раздражает?

— Именно!

— Это хорошо! — незамедлительно отвечает Хугин. — Это хорошо потому, что всё, что раздражает тебя, радует наши сердца!

Я изображаю притворное равнодушие.

— Ну, как знаете…

Почесав головой правый бок, ложусь под выступ, служащий мне кровом, и смеживаю веки. Подобное развитие событий заставляет воронов занервничать.

— Эй, криволапый, ты что?

Какой же противный голосок у Хугина! Словно жестью по камню! Заволновался! Как же, лишиться такого развлечения! Мунин, хоть и тупой, чувствует беспокойство брата и спешит его разделить.

— Эй, псина, ты что, заснул?

Я не реагирую. Возникает короткая пауза. Чуть приоткрыв глаз, вижу, что вороны переговариваются между собой. Наконец Хугин решает выбросить флаг примирения.

— Эй, как там тебя, Фенрир, Гарм, давай не будем ссориться!

Я молчу, что ещё больше обескураживает воронов.

— Ну что тебе нужно?! — раздражённо вопит Хугин. — Если ты обиделся, мы можем извиниться…

Выждав ещё одну крохотную паузу, небрежно бросаю:

— Давай.

— Что, давай? — недоумевает Хугин.

— Извиняйся.

Моё требование вызывает дружный протест.

— Да чтоб мы, лебеди крови[8K58], извинялись перед какой-то собакой!

Хугин кричит, Мунин орёт, но, в конце концов, Братцы извиняются.

— Ну, ладно, мы погорячились, — скороговоркой выпаливает Хугин.

— Мы были неправы! — присоединяется Мунин.

— И обещайте впредь вести себя приличней!

— Да! Да! — Сразу в два голоса.

Тогда я открываю глаза, поднимаюсь и неторопливо возвращаюсь к камню. Вороны успокаиваются. Хугин подмигивает братцу.

— Ну и строптивый, я скажу, характер у этого щенка…

— Опять?

— Нет, нет! — спохватывается Хугин. — Больше не буду. Если хочешь, мы будем звать тебя — господин пёс.

— Лучше зови меня Волком-душителем ворон.

— Это длинно, — дипломатично возражает Хугин. — Мы будем звать тебя просто Волком.

— Ладно, птички, — милостиво уступаю я. — Считайте, что мы договорились. Чего новенького?

— Много! Много! — дружно верещат братцы. Чувствуется, что им смертельно хочется продемонстрировать свою значимость. Чтобы я воскликнул: ох, умны, ох, и сколько же знают, ох, и что же мы все без вас, дорогих и любимых, делали! И ещё пару охов в том же духе. Я с достоинством киваю.

— Давайте, но не спеша и по порядку.

Первым раскрывает клюв Хугин, но Мунин бесцеремонно толкает его крылом и кричит:

— Локи! Ты в курсе, что сделал Локи?!

Откуда я могу быть в курсе событий, происходящих вокруг, в мире, лежащем за длиной моего поводка? Откуда я мог слышать, какую каверзу в очередной раз выкинул Злоумный? Я отрицательно щелкаю клыками. Но Мунин уже выплеснул свою долю слов и теперь смотрит на Хугина. Тот, ещё мгновение назад с неприязнью поглядывавший на брата, сменяет гнев на милость.

— Не далее, как вчера, на пиру у Бивлинди Локи подсыпал какую-то гадость в пиво Близнецам, отчего те уснули. Занятно, правда? — Я киваю. — А потом Локи смотался, обманув Ключника. Теперь жди от него новой пакости. — Хугин выжидающе смотрит на меня. Но я безмолвствую. Тогда рассказчик горделиво расправляет плечи. — Все знают, что когда Солнечному миру грозит беда, Бивлинди обращается к своим верным помощникам. Вот и в этот раз он вызвал нас. Хугин, сказал Бивлинди …

— И Мунин! — немедленно встревает обиженный подобным невниманием к своей персоне второй Братец.

— Да. Хугин и Мунин, сказал Бивлинди, вы должны исполнить мою просьбу. Исполним, сказали мы. Отправляйтесь в Среднеземье и найдите там Локи. Только обязательно найдите его, прибавил Бивлинди, после чего шепнул мне по секрету, что от этого зависит судьба нашего мира.

— И мне! — вставляет Мунин.

Хугин одаривает братца неприязненным взглядом.

— Да-да, и тебе! — Затем ворон переводит взор на меня, словно извиняясь за поведение брата. Я киваю, давая тем самым понять, что разделяю его чувства. Восприняв мой жест как должное, Хугин продолжает рассказ. — Мы отправились в Среднеземье, по следам хитреца Локи. Мы не знали, куда он направляется, и потому разделились. Я полетел на север, а мой брат Мунин — на юг. И мы выполнили поручение Бивлинди. Мы нашли Локи.

Я широко зеваю, показывая, что всё это интересно, но меня ничуть не касается.

— И что же он там делал?

— Спешил к одной небольшой деревушке. А знаешь, что было дальше?

— Откуда!

— Локи встрял в битву между людьми, хотя Бивлинди строго-настрого запрещает подобное. Он возглавил жителей деревни и разбил шайку разбойников. Как это тебе?

Я представляю Локи, скачущего с мечом в руке, и чувствую симпатию к нему. Я люблю горячее чувство, какое порождает яростная битва.

— Это непорядочно, — говорю я. — Как, впрочем, и всё, что делает мерзавец Локи.

Хугин в ответ хлопает крыльями, выражая полное согласие с моими словами.

— Но это ещё не всё. Локи интересовала вовсе не эта деревня. Он пронюхал о планах Бивлинди…

Тут Хугин осекается, потому что осторожный Мунин довольно сильно бьёт братца крылом в бок. Я делаю вид, что ничего не заметил. С безразличным видом потёршись носом о лапу, спрашиваю:

— И что же задумал Бивлинди?

— Ничего, — отвечает Мунин.

Широкий зевок скрывает готовую появиться усмешку. Я слишком хорошо знаю Братцев, чтобы ломать голову над тем, как несносных болтунов разговорить.

— Да вы просто не знаете. Разве Одноглазый доверит тайну двум болтливым птицам!

Как я и предполагал, Хугин с Муниным дружно оскорбляются.

— Кто? — завопил Мунин.

— Мы? — прибавил Хугин.

— Болтливые птицы? — Это Мунин.

— Не знаем? — Это Хугин.

— Нам не доверяют? — Это хором.

Я снисходительно машу лапой.

— Вам, вам. Как можно доверять таким пустым, безмозглым созданиям! Да ни за что не поверю, что Одноглазый поделился тайной. Тем более, с вами.

— Ах так! — Брызжа слюной от возмущения, Хугин слетает с камня к самой моей морде. — Так слушай.

Ворон оглядывается, словно желая убедиться, не подслушивают ли наш разговор какой-нибудь соглядатай Одноглазого, после чего принимается шептать в моё ухо.

— Бивлинди сказал мне, что всё дело в золоте одного карлика.

— И мне! — встревает подкравшийся Мунин.

— И тебе! И тебе! — ворон вновь понижает голос. — Бивлинди поручил Устрашителю великанов[8K59], этой Каменной Башке завладеть золотом. Дубиноголовый поделился планом с Одноруким, а Злоумный подслушал их разговор. Он понял, что Бивлинди неспроста заинтересовался золотом и решил его опередить. Злоумный усыпил Близнецов и тайно сбежал в Среднеземье.

— А зачем Одноглазому золото?

Хугин стучит клювом о камушек перед моим носом. Сбоку от него трётся Мунин. Я бы мог без труда сцапать обоих Братцев, но не люблю воронятину. Волки порой нисходят до падали, но не до той, что при жизни сама ею питалась. Это уже слишком!

— Бивлинди сказал, что это золото даст силу владеющему им.

— Каким образом?

— Этого Бивлинди не сказал, — несколько обескуражено сознается Хугин.

Я дую на воронов, заставляя их отскочить.

— И вы утверждаете, что знаете тайну Одноглазого? Да ничего вы не знаете!

— А тебе даже и это неизвестно! — каркает Хугин.

Я клацаю клыками, оба ворона дружно кидаются к камню.

— Болтуны! — бросаю я вслед.

— Шелудивый пёс! — отвечает Хугин.

— Шавка! — прибавляет Мунин.

Но Хугину этого кажется мало.

— Мнит о себе невесть знает что! — жалуется он братцу. — А сам только и делает, что жрёт да гадит. Много ли сделаешь, сидя на привязи! — Я молчу, потому что слова ворона уязвляют меня. — Ты уже наверно сбился со счета, сколько времени провёл на цепи. Ты хоть знаешь, сколько лет прошло?

Я вновь молчу, отчего вороны ликуют.

— Не знает! — вопит Мунин.

— Не знает! — вторит братцу Хугин.

— Жалкий облезлый недоносок! — поют вороны хором.

Хугин изображает на камне замысловатый танец, при этом тщательно следя за тем, чтоб оставаться вне досягаемости от моей пасти.

— Но мы добрые, Мунин!

— Мы добрые, Хугин! — соглашается второй Братец.

— И мы пожалеем этого несчастного пса. Трудно жить тому, кто утратил контроль за течением времени. Убегают дни и годы, а ему кажется, что прошло лишь мгновение. Ты считаешь себя ещё птенцом, а блеклый червяк смерти уже подкрадывается к твоим лапам! Ты с удивлением взираешь на рассвет, не подозревая, что день твой клонится к закату. Ты…

— В следующий раз я проверю, отличается ли по вкусу глупый ворон от обычного! — обещаю я.

Хугин придаёт уродливой физиономии оскорблённую мину.

— Вот и делай после этого добро ближнему, Братец. Мы пришли развлечь этого щенка, скрасить его одиночество, а вместо благодарности нас осыпают оскорблениями! Как неблагодарен мир! Но истинный мудрец выше чёрной неблагодарности. Я прав, Мунин?

— Совершенно прав, братец.

— И потому мы проявим щедрость, не рассчитывая на благодарность. Мы сделаем маленький подарок этому жалкому существу, обречённому вечно сидеть на привязи. Мы подарим ему вот что… — Хугин со смеющимся карканьем извлекает из-под перьев и швыряет ко мне песочные часы. — Держи! Это чтоб всегда знал время. Не знаю, правда, каким образом тебе это сможет пригодиться. Но потешь себя, мой друг. А теперь извини. Нас с Братцем ждут великие дела!

Хугин прощально машет крылом и взвивается в воздух. Мунин, каркнув, следует за ним, отправляя настоящее в прошлое.

Спустя несколько мгновений превратившиеся в едва различимые чёрные точки вороны растворились в небе, обрезанном скалою. Я остался один наедине с бессловесным подарком. Да, ещё были часы — две слепленные тонкою трубочкой сферы, наполовину заполненные золотистым песком. Это было время, представления о котором я не имел. Но мне было известно, что время отсчитывает сроки бытия. Бытия всего — миров, звёзд, солнц и лун, богов и тварей, людей, что являются странным средним между богом и тварью.

Я тронул часы лапой, потом придал им положенно вертикальное положение. Время побежало вниз тягучей струйкой. Скольжение песка завораживало взор. Именно в этом своём обличии время более всего подвластно осознанию. Даже бег солнца не даёт столь ясного ощущения времени, ибо солнце можно остановить, раскинув руки или устремившись в погоню за ним. Даже расплывающиеся размякшим маслом циферблаты часов не дают столь отчётливого представления об ускользающем времени, как песок, струящийся меж скрюченными когтями. Песчинка за песчинкой — бег времени завораживал. Я внимал ему, думая о бесконечном бытии, определяемом временем. И пред моими глазами возникло солнце, встающее над миром. Оно отражалось в моих жёлтых глазах громадною песчинкой. А сотни солнц образовывали нескончаемую дюну, обрызганную светящимся молоком. Пред моими глазами была луна, возжигающая своё око в ночи — словно глаз на кольце, венчающий главный из когтей. И были звезды, бегущие в пустоте и камнем падающие на землю. Я видел моря и реки, бескрайние степи и долины, дубравы и рощи. Я видел горы, видел льды и снега. Я видел…

Я видел многое, что уже видел и раньше. Но сейчас я видел всё это в прекрасном обрамлении времени. И всё приобрело совершенно иной, глубокий смысл. И всё это не имело смысла, ибо надо всем был песок.

Песок. Море песка. Вам доводилось видеть море песка? Не знаете? А мне довелось. Это было давно. И тогда давно это было обычное море — синее или зелёное, а может, и чёрное; море, полное солёной воды. Это было могучее море, наполненное стихией и жизнью. Там славно плескалась рыба, коей было великое множество. То море звалося Любовью богов. Но время и ненависть погубили Любовь богов. Вода ушла, она иссякла, частично впитавшись в дно, частью другой упорхнув в жаркое небо. А на смену ей пришёл песок. Жёлтый и искрящийся на солнце, он медленно полз с окрестных холмов, шуршащими ручейками сбегая туда, где ещё вчера плескалось море. Песок наступал медленно, словно расползающаяся чумная язва. Можно сказать, он наступал неторопливо, ибо ему некуда было спешить. Он наползал то стройными колоннами, вгрызавшимися в боевые порядки противника, то ломкой гранью шеренг. Он то полз, то замирал и копил силы для того, чтобы прыгнуть. Как львица прыгает из густой травы на зазевавшуюся лань. Песок полз вперёд длинными сухими языками, слизывая попадавшиеся на пути растения и лужицы воды, что остались от моря, звавшегося Любовью богов.

Он полз, и на землю ложился тонкий слой безжизненных, невесомых на ощупь песчинок, манной крупой покрывавший жадную к жизни почву. Огненно-ровные кристаллы песка впивались в землю и вытягивали из неё животворящие соки. Земля сопротивлялась. Она пожирала песок, жертвуя своею силой и естеством. Она тратила драгоценную влагу на то, чтобы перемолоть беспощадные, стойко цепляющиеся друг за друга песчинки. Земля губила своих врагов мириадами мириадов. Но песчинки были неисчислимы. Они были подобны безжалостным термитам, что в годы неурожая наступают на плантации обезумевших от ужаса фермеров. И напрасно мятущиеся люди прибегают к огню, воде, ядовитой пене. Теряя легионы собратьев, термиты продолжают путь с упорством испуганного человека, бегущего за солнцем. И часть их, пусть самая крохотная толика, прорывается к вожделенной цели, возвещая победу. Пусть Пиррову, но победу!

Песок схож с термитами своим диким упорством. Его морят водой, пред ним воздвигают бастионы из кустов, деревьев, жёсткой травы, цепляющиеся за богатую соками почву. Но он ползёт. Он прорывает оборону. Сначала лишь в одном месте — на фут, на два, на пять. Всего лишь крохотная плешь песка, совершенно неприметная на громадном зелёном ковре. Но это начало, а знающему ведомо, что главное — сделать начало. Смерть живому несёт крохотный метастаз, какому не придаёшь значения. Красная, чуть зудящая точка, вдруг выскочившая на руке или в паху. Она почти не беспокоит, её не замечаешь, ибо склонен обращать внимание лишь на серьёзные неприятности. Ты живёшь, и она живёт — каждый собственною жизнью. Ты ешь, пьёшь, полагая, что наслаждаешься бренным бытием. На деле ты живёшь, чтобы питать её жизненными соками. И точка растёт, обретая корни, разрывающие плоть. Точка обращается в гигантскую медузу, расползающуюся по телу щупальцами метастазов. Медуза зреет, копя яд, и в один прекрасный день заявляет о себе криком: не ждали?! И можно пытаться убить её, можно бросать в битву бесчисленные когорты таблеток и смертельные лучи очищающего излучения. Можно пытаться, но трудно, почти невозможно победить. И приходит миг, когда человеку лишь остаётся признать своё поражение. Ему остаётся вскинуть вверх руки и взмолиться о чаше, чтобы неведомая длань смерти пронесла её мимо. Чтобы демон Мара не искушал более прелестью бытия и смерти. Ведь даже Будда не сумел избежать искушения и умер человеком. А пред этим песок полною горстью швырнулся в его равнодушное лицо.

Всего горсть, а какое несчётье горстей содержит даже крохотная пустыня, сумевшая умертвить Любовь богов! Как ловко эта безымянная пустыня бросалась горстями, насыпая валы и барханы. Как мерно перекатывала она шершавые языки, а ветер катил по ним комки бестелесных колючек.

Это казалось невозможным, но это свершилось. Полагали, что это будет длиться время, сравнимое с вечностью, как видится она твари или рождённому её волею богу. Но срок оказался недолгим, и марширующий стройными рядами песок поглотил великое море, прозванное Любовью богов. Это свершилось, я видел это. Сначала море раскололось на две части, стремительно, на глазах, пересыхающие подобно каплям, брызнутым на раскалённую сковороду. Затем острова вдруг обратились в маленькие материки и принялись совокупляться друг с другом, образуя целые континенты. Рыбы, горько рыдая, пытались найти вожделенную глубь, полную еды, сумрака и прохлады. Туда же устремились и корабли. Они-то и умерли первыми, сев на мели, а затем и грузно опрокинувшись на бок. Песок проел борта, и корабли легли раззявленными остовами. Они до сих пор высятся среди барханов, подобно призракам, рождённым чудовищным сном разума. Они, осевшие в чреве пустыни, тянутся к небу мачтами, похожими на остовы крестов. По ночам они скрипят такелажем и перекликаются звоном рынд, терзаемых огненным ветром. Ужасающие взор кладбища кораблей, колеблющиеся в мареве миражи, становящиеся при приближении ужасною явью. Я видел это, и я бежал с сердцем, полным ужасом, и слезами.

Мёртвое ужасает. Мёртвое смердит отвращением. С тошнотою в горле ты взираешь на разлагающуюся плоть. Это — грозное напоминание смерти, ухмылка зеленогубой Хель. Это — сначала отвращение, а уж потом ужас, ибо нужно дойти до осознания ужаса. Иное дело, когда видишь мёртвым то, что и прежде было лишь отчасти живым. Другое дело, когда видишь мёртвыми города и корабли. Не сметённые с земного лика беспощадным завоевателем и не брошенные в пучины безжалостною бурей, а покинутые и оставленные задыхаться на берегу. Первые улыбаются оскалами источенных ветром и градом черепов, вторые подобны вышвырнутым на грязный песок рыбам. Они не вызывают отвращения. Лишь ужас. И ещё — жалость. И сердце рождает плач по покинутым городам. И сердце рождает вопль по пытающимся дотянуться до желанной воды кораблям. И ничего более, лишь плач да вопль.

Я кричал, я вопил. Я проклинал песок, с неотвратимостью времени поглощающий жизнь. Этот песок казался мне самою смертью, Танатом с крылами, сотканными из Египетской тьмы. Но однажды я вдруг осознал, что начинаю понимать его. Песок есть смерть. Это несомненно. Он убивает своей неотвратимостью, ужасающей даже время, он убивает огнём, впитываемым от полуденного солнца, он убивает своей неистовой жаждой. Но песок — не истребление, и даже не кара. Он — испытание для сильного. Недаром мнящие себя таковыми уходили в пустыню, где наслаждались одиночеством и многоголосием песка. Они шли в пустыню обременёнными жизненной поклажей верблюдами. Очутившись в пустыне, они любовались ночными звёздами, яркими и близкими. Они славили их рыком, разносившимся окрест. А поутру они находили себя львами, могучими и одинокими. Львы рыскали по пустыне в поисках овец, каким надлежало обрести пастыря. Обрётшие стадо поднимались и брались за посох. Но были и такие, что постигали высшую истину. Они уже никогда не возвращались к людям, вернее, возвращались — но младенцами, со счастливою улыбкою на устах.

Они возвращались с улыбкой и радовались Утренней Звезде, что падает.

Песок — испытание, суровое и справедливое. Я испытал, — да прости меня собеседник за нескладность слов, — испытал это сам. Мне предстояло перейти пустыню, не самую великую, да просто небольшую, из края в край. Мне предстояло идти днём и ступать по песку босыми ногами, ибо я вызвался сделать это сам. И я пошёл. На пятом или шестом шагу огонь, сочащийся от песка, проник в мои ступни. Он побежал вверх, по щиколоткам, вплоть до колен. Ощущение было такое, будто кровь воспламенилась. Она вскипела, запузырилась комочками ртути. С огнём пришла боль. Почти нестерпимая, но лишь почти. Ибо нестерпимой боли не бывает, бывают люди, какие не в состоянии боль стерпеть. Боль металась по телу раскалённой пружиной. Она искушала, предлагая — сдайся, отступи, смирись. Она почти требовала, но в требовании этом было нечто недосказанное, почти робкое. Я ощущал неуверенность, с какой боль терзала меня. В боли не было силы, готовой сокрушать и сокрушить. Она металась птенцом, несмышлёным и робким. Эта робость шептала о готовности уступить, отступить, бежать. Нужно было лишь перетерпеть. И я перетерпел. Боль ушла, дала отдохновение. Я знал, что она вернётся, но также знал, что, и вернувшись, боль не будет вечной. Так и случилось. Спустя тридцать шагов боль пришла, заставляя стиснуть зубы. И я стиснул, и она испарилась. Она приходила вновь и вновь, но я уже знал, что её можно перетерпеть, осилить. И, главное, я знал, что победа будет на моей стороне. Так и случилось. Я дошёл до края пустыни. И выпил там бокал ледяного пива, полагавшийся победителю. Так я победил песок, так я одолел свою первую пустыню, каких ещё будет немало.

Пустыня — край, где обретается истина. Песок слагает пустыни. Песок и редкие отметины камня, коим спустя тысячелетия предстоит стать песком. Ибо рано или поздно настанет день, когда песок одержит верх. Победит всё. Я знавал немало пустынь, и самую ужасную из них — Гоби, полную таинственных существ и призраков динозавров — драконов, так и не сумевших преодолеть в себе священный ужас перед цветком и подохших от голода. Но сейчас я хочу рассказать о другой, не менее великой и самой таинственной, пустыне, поглотившей рай, дарованный древнему человеку.

Когда ушли льды, глубокой тайною своей не уступавшие песчаным барханам, человек заметался, не зная, что делать. Часть людей осталась на месте, другая, отважнейшая, устремилась в погоню за льдами, третья бросилась навстречу идущему солнцу. Эти последние поселились в чудесных краях, где было тепло и сытно, где хищники не нападали ни на человека, ни на стада его, довольствуясь добычей, бродившей в саванне. То был причудливый край, где плодородные, напоенные влагой плато чередовались с обрывистыми отрогами скал. Здесь человек познал мир, здесь он познал себя. Здесь он научился любить и обрёл способность выражать свои чувства словом и резцом, создав причудливые, странные, почти космические изображения. Здесь человек обрёл счастье, нарёкши его раем. Но счастье не было ни вечным, ни даже долгим. Песок, в облике ангела с огненным мечом, начал теснить долины, иссушая огнём зелёные нивы. Изумрудную зелень сменила блеклая, а затем и жёлтая поросль саванн. Исчезли громадные стада животных, даривших человека мясом, шкурами и молоком. Люди пытались сопротивляться, но не знали, как сделать это. Они были бессильны перед песком, медленно, но неотвратимо наползающим на зелёные рубежи их восхитительного рая. И они устремились в бегство. Племя за племенем, род за родом покидали обжитые края, устремляясь на восток, а на смену им шёл песок. И когда последнее племя бежало прочь из ставшего негостеприимным рая, песок поглотил всё. Он изъел плато, изрезав их причудливыми кавернами. Камень, иссечённый в мелкие кристаллы, обратился в песок, пополнивший ряды нападавших. И жизнь ушла из этих мест, оставив лишь причудливые рисунки странных людей и грибов, назначение которых потомки забыли. Жизнь ушла, оставив песок. Жизнь ушла, уступив песку, какой вовсе не значил смерть.

Странная и грустная история. Я рассказываю её, и на глаза мои навёртываются слёзы, подобные тем, что высекает песчинка, брызнувшая под веко. Отирая слёзы, я вновь и вновь гляжу на песок, струящийся чрез тонкую трубочку между сферами. Он бежит робко и столь безобидно, и лишь повидавшему ведомо, сколь ужасной может быть его суть, когда груды песка вздымаются в небо под напором хищного ветра. И рождается самое страшное, на что способен песок — песчаные бури, в чьих силах в считанные мгновения поглотить не только купеческий караван, но и целый город, неосторожно вставший на пути всесокрушающего песка. Песок поглощает солнце, песок пожирает небо. Приходит ужас, надолго остающийся в памяти потомков. Ещё спустя столетия мудрецы будут шуршать перьями по шелковистому пергаменту, старательно выводя два сокровенных слова — Тьма Египетская. Тьма, поглотившая славную землю Кемта, она не была божьею карой, она была ликующим парадом, устроенным песчаною ратью в назидание утратившим страх людям. Тьма пронеслась над землёю, иссёкши скот и посевы; тьма заставила дрожащих от ужаса тварей забиться в коробки строений, какие не являлись убежищем пред лицом того, что именовался тьмою. Тьма пронеслась и дождём ушла в землю, обратившись в ужасную пресмыкающуюся гадину — зыбучий песок.

Я видел призраки тех, что попали в песчаный капкан. Именно призраки, ибо песок выплёвывал свои жертвы спустя многие дни, выпив все соки. Он выставлял на свет мумии, словно издеваясь перед беспомощностью жизни отстоять самою себя. Вид мумий не только ужасал человека, но и рождал иллюзии. Живым вдруг думалось, что души тех, кого поглотил песок, не растворились в ничто, а прячутся рядом, по ночам вселяясь в изуродованные песчаным огнём оболочки. Опасная иллюзия несуществующей жизни. Она заставляла людей специально погружать тела умерших в песок, какой позднее заменили бинты и щёлочь. И более всего иллюзия жизни торжествовала в стране, суть какой определяла пустыня — громадное полотнище песка, раздвоенное животворящей полосой воды.

Пою свою песнь Египту — стране времени, пирамид и песка. Здесь люди сумели обуздать время, воздвигнув на нём пирамиды, какие, как известно, вечны. В нашем представлении вечности. Громады пирамид виделись человеку столь незыблемыми, что он, не удержавшись, воскликнул: «Все боится времени, время боится пирамид!». Потребовалось время, чтобы понять, что пирамиды не есть верх бесстрашия в мире, поклоняющемся шакалу, скарабею и диковинной кошке с царским именем Баст. Потребовалось время для того, чтобы понять, что сами пирамиды боятся песка, дробно шуршащего под их каменными чревами, ибо ведают его бесконечную вечность.

Пою свою песнь красной планете Марс — планете времени, пирамид и песка. Великое непознанное, таящееся в небе. Безжизненное, родившее, как хочется верить, некогда жизнь. Марс поделился тайной жизни с Землёю, не имея для этого права, за что понёс жестокую кару от Вечности. Время замерло, пирамиды застыли, песок поглотил багрово-красные сады и луга. И Марс окаменел, затаился в ожидании — на долгие тысячелетия. Он с тоской взирает на едва различимую, но такую яркую Землю и ждёт своего маленького принца, что высадит на безжизненной шкуре песка прекрасную розу. Марс ждёт…

Я переворачиваю часы и смотрю на скользкий бег песка. Он струится неудержимой крохотной лавиной, подвергая сомнению законы. Бег песка заставляет усомниться в могуществе жизни и власти времени. Дай волю, он подвергнет осмеянию даже великую суть гравитации. Занятное будет зрелище — песок, причудливым водопадом струящийся вверх, к вышним вершинам, где летают аквамариновые птицы. Птицы полюбят песок, ибо он подчеркнёт яркость их крыльев. Птицы полюбят песок, ведь мир устроен так, что принято любить сильного, а песок, раз он вознёсся даже над временем, сильнейший из сильных.

Есть лишь одно, единственное, пред чем пасует песок. Любовь… Песок слабее любви. Ибо любовь способна не только растопить лёд, но и вдохнуть жизнь в песок, заставить заиграть его живыми искрами муранского хрусталя.

Я пропел свою песнь о песке. Горячем песке невиданных стран. Я люблю горячий песок, ибо всю свою жизнь вижу лишь холодный. Бесконечные холодные дюны, слюдянисто сверкающие по утреннему морозцу.

Холодный песок… Рва-у! Я приветствую того, кто принёс мне мясо. Он каждый день бросает кусок сочного свежего мяса, назначенный в пищу тому, кто размышляет о песке, тому, кто размышляет о любви. Ведь неужели познавший тонкую связь мёртвого песка с живою любовью не заслуживает крохотной толики кровавого пьянящего мяса!

Р-вау!