Локи 1.1. Начало большой игры

Страшно теперь

оглянуться: смотри!

По небу мчатся

багровые тучи;

воинов кровь

окрасила воздух, —

только валькириям

это воспеть.

Песнь валькирий, 9

Слово вёльвы

Внимайте мне все

священные роды,

великие с малыми

Хеймдалля дети!

В этой главе, открывающей наше долгое повествование, мы познакомимся с первым героем нашего повествования, Локи Злоумным, хитрейшим и зловреднейшим из Детей Солнца. Он поведает нам об интриге, какую затеял, и расскажет немало поучительного из жизни Семьи Детей Солнца. Локи положит начало долгой цепочке событий, что завершит третий крик петушка Гуллинкамби.

Сим кончается слово вёльвы.

Если вы думаете, что в этой истории пойдёт рассказ о чудесных путешествиях, невиданных приключениях и таинственных кладах, сокрытых в земле иль в дупле дуба, то ошибаетесь. В ней нет ни путешествий, ибо мир слишком мал и неустроен для путешествий; в ней нет ни приключений, ибо редко какое событие заслуживает быть названным приключением; в ней нет и кладов, ибо они все найдены, а по большей части и не были спрятаны. Но в ней есть одно — правда, какую не изолгать. И эту правду вы услышите из моих уст — лукавых уст Локи, славного тем, что никогда и ни с кем не бывает правдивым.

Надеюсь, мне не нужно представляться. Вы наверняка слышали обо мне. Но на всякий случай дам краткую справку — так, curriculum vitae[8K2] собственной персоне. Родился я, не знаю когда, но, полагаю или надеюсь, это когда-то было. Про отца своего ничего достоверного сообщить не могу, потому что рождение моё — дело тёмное. Одни считают, что моим отцом был великий Имир, другие приписывают эту честь Хрофту[8K3]. Но, уверяю, моё рождение не имеет отношение ни к великану, ни к старику Хрофту. По крайней мере, хотелось бы в это верить. Не очень-то приятно знать, что ведёшь свой род от столь тупого существа — замечание, справедливое, что к первому, что и к другому.

Полагаю, вы уже поняли из моей речи, что я желчен. Но это далеко не единственное моё достоинство. Ещё я умён, хитёр, коварен, злобен, неразборчив в средствах, склочен, амбициозен, мстителен. Что ещё? Ну, если что-то и позабылось, то припомнится по ходу действия. Да-да, вы не ослушались — именно действия. Я очень деятелен, это ещё одно достоинство. Вот и сейчас я спешу по неотложному делу.

А ведь ещё вчера я не знал, чем займу себя завтра. Но бездействие томило мою нежную душу. В тщете поразвлечься я сидел на пиру — том самом пиру, что ежедневно, а верней, еженощно закатывает Хрофт. Считается, Дети Солнца вольны присутствовать на пиру по собственному желанию, но так уж повелось, что приходят все, за исключением тех редких случаев, когда имеешь действительно неотложные дела. У меня таковых дел не было, и Один об этом знал. Потому я пришёл. Как бы мы не относились друг к другу, но Хрофт слишком могущественен, чтобы портить с ним отношения. Я не причисляю гордыню и глупость к числу достоинств, отчего стараюсь пореже становиться их жертвой. Я пришёл, чтобы сидеть в роскошных палатах Гладсхейм и скучать.

Всё было как всегда. Двенадцать огненных мечей разгоняли полночную тьму, рваными кусками прорывавшуюся в Асгард из Нифльхейма, девицы валькирии щедро обносили пирующих мёдом, добрая половина эйнхериев блевала под столами, упившись, другие выясняли отношения на кулаках и мечах. Всё как обычно — смертная скука и ни намёка на то, чтоб поразвлечься. Мои милые сородичи обоих полов всласть осушали бокалы с хмельным питием, Фрейя, как всегда, напропалую флиртовала, её спесивый братец отвешивал тупые шутки, обжора Улль налегал на еду.

Потягивая мёд, я прислушивался к разговору сидящих левее Дубиноголового и Однорукого, то бишь Тора и Тюра, прозванных ещё Близнецами — бравых молодцев, у которых на двоих три руки и по пустой голове. Вояки! Они считают себя защитниками Солнечного Мира и принципиально не выносят меня, ибо уверены, что я сплю и вижу, как бы этот Мир разрушить. Вполне естественная для недотёп однобокость суждений. Ну да ладно, речь не о том. Обычно я не подслушиваю подобные разговоры. Среди моих знакомых и близких лишь считанные особи заслуживают того, чтобы быть в курсе их дел. Но тут случайно, самым краем, моё ухо уловило словцо «атрибут». Словцо, слишком хитрое для таких недоумков, как Близнецы. Словцо, как словцо, но не далее как двумя днями раньше я, по чистой случайности оказавшись поблизости от Иггдрасиль, слышал, как наш достойный предводитель оборонил это словцо в разговоре с Большой Головой. И тут же осёкся, словно чего-то испугавшись. Он почувствовал моё присутствие, хоть я и принял облик помойной мухи. Старик необычайно чуток. Ну я, естественно, дал деру. В тот день у меня нашлись кое-какие занятия, так что я призабыл об этом злосчастном атрибуте. Я развлекался созерцанием прекрасной половины Семьи, совершавшей традиционное омовение. Выводы, сделанные мною, оказались неутешительны. Увы, ни одна из наших красоток неспособна похвалиться даже относительным совершенством, у каждой в наличье изъян. Даже хвалёная Фрейя, наш сладкий Леденец! Право, не понимаю я вкус ётунов, с идиотским упорством добивающихся расположения этих чрезмерно мнящих о себе особ! Что до меня, всегда предпочту божественной шлюхе свеженькую пышечку из Среднеземья.

Но мы опять невольно уклонились от темы. Признаюсь, порой я невыносим со своей болтовнёй. Кстати, умение долго и красиво говорить — ещё одно моё достоинство. Если у нас будет побольше времени, я расскажу о нём поподробней. Тпру, скотина! Это я не вам, это — коню. Он симпатичный малый, шустрый и неглупый, но чрезвычайно упрямый. Ни малейшего представления о здравом конформизме. Что поделать, безмозглая тварь всегда остаётся безмозглою тварью!

Хрофт тогда упомянул об этом самом атрибуте, а вчера на пиру я услышал о нём от Тора. Надо ли говорить, что я навострил уши. Последнюю приличную интригу я провернул по крайней мере две луны назад, и с тех пор скука точила, подобно мыши, вгрызшейся в ногу слона. А для Локи нет ничего противнее скуки. Локи велик тогда, когда есть действие, умница Локи силен, когда зародилась интрига. Подслушав об атрибуте, я машинально подвинулся к Тору. Тот — дурак-дураком, но уловил это движение и, приумолкнув, выпучил на меня свои зенки. Я не рискнул бы назвать этот взгляд добрым. Тор с его ручищами и грозной рыжей бородой едва походит на добряка.

Ещё с меньшим дружелюбием взирал в мою сторону Тюр, точная копия Тора, с такой же тупой физиономией, бородищей и распёртым от избытка требухи брюхом. Этот малый, всегда кичившийся отвагой, взялся кормить Фенрира — симпатичного щеночка, какого я подобрал во время странствий по Железному Лесу. Очаровательное существо! Оно было столь непосредственно в своём стремлении сожрать меня, что я не устоял и прихватил его с собой. Со временем найдёныш вымахал в волка размером с доброго жеребца. Понятно, что с течением времени большая часть нашего семейства начала обходить симпатягу сторонкой, а потом Старик и вовсе стал поговаривать о том, что приблудыша лучше посадить на привязь. Он ещё сказал, что это я породил чудовище. Подумать только, я, Локи Прекрасноликий! Я, о чьей красоте слагают легенды, породил косматую образину! В нашем семействе стало хорошей традицией списывать все неприятности на мой счёт. С недавних пор кто-то — я знаю кто — пустил слух, что это я зачал уродину Хель и что морской змей — тоже моих рук дело. Утверждать подобное, значит грешить против старой доброй истины, гласящей — Non omnia possumus omnis[8K4]. Хвала Имиру, я далеко не все! Я — Локи, и второго такого нет!

Но я опять отвлёкся. Так вот, вернёмся к нашим баранам, вернее к волку. Он стал столь свирепым, что лишь я осмеливался помахать рукой перед его вечно оскаленной мордой. Да ещё Тюр — он добровольно вызвался кормить пёсика. Хотел покрасоваться перед другими, особенно перед Тором, с каким вечно соперничал в пустом бахвальстве — вот я какой! Ну и получил, что причиталось. Зверь, не будь промах, отхватил нашему горе-герою лапку по самый локоток. Ох, Тюр и визжал! Альвы потом сделали ему руку из чистого серебра — почти столь же ловкую, как и прежде. Но серебро серебром, а живую плоть железякою не заменишь. Хотя бы потому, что утрачиваешь способность к трансформации, мною чрезвычайно ценимую. С тех пор Тюр стал меня недолюбливать.

Ну а теперь настал момент поговорить о трансформации. Надеюсь, вы ещё не забыли о том, как я превратился в муху? Так вот, на этот раз я решил обратиться блохой, а, чтобы мои не отличающиеся остротой воображения собратья подвоха не заподозрили, моё место должен был занять фантом. Не хвалясь, скажу, что я непревзойдённый мастер по выдуванию мыльных пузырей, прежде всего потому, что трезво оцениваю срок их жизни. Собрав в несколько пучков разбросанную над столом звёздную пыль, я окутал себя, придав фантому нужную форму и цвет. После этого осталось лишь притвориться спящим, что я и сделал, допив кувшин мёда и тут же уронив голову на руки — совсем, как тот болван с рекламного щита, кричащего надписью: «Устал от впечатлений». Через миг крохотная блоха карабкалась по рукаву куртки Тора. Я успел проделать всё это как нельзя вовремя, потому что Однорукий бросил своему сотоварищу: «Гляди-ка, кажется, уснул», — а Дубиноголовый прибавил: «Давай на всякий случай отсядем подальше». Места за столом предоставало, потому что проблевавшиеся эйнхерии были разнесены по кроваткам валькириями, а другая половина заняла место выбывших под столом. Близнецы просто пересели на пяток-другой футов от заснувшего бедолаги Локи, а если быть совсем точным, симпатичного мыльного пузыря, жить которому было назначено ровно столько, пока слуги не переменят опустошённые кувшины.

Вскарабкавшись по рукаву, я заполз на плечо Тора, лучшей позиции для прослушки нельзя было и придумать.

«Уснул», — сказал наш герой.

Тюр оказался поподозрительней.

«Что-то непохоже на Локи, — пробормотал он. — Злоумный крепок на выпивку».

«Уснул! Уснул! — нетерпеливо повторил Тор. — Ну, давай, решай, едешь со мной или нет!»

«Непонятно мне всё это». — В голосе Тюра звучало сомнение.

«Да чего тут непонятного. Харбард[8K5] сказал, что если мы раздобудем атрибут, он согласится разделить с нами власть».

Однорукий хмыкнул.

«А зачем ему золото карлика? — Я не расслышал имени, но уловил, что оно начиналось на «А». — У нас своего, что ль, не хватает?»

«Чудак! — воскликнул в ответ Тор. — Наше золото — есть золото лишь в Солнечном мире. Стоит ему очутиться на земле, и оно обратится в прах. Ты не задумывался над тем, почему, отправляясь на землю, мы берём обычные стальные мечи, выкованные Детьми Камня, оставляя свои здесь».

«Стальные крепче», — ответил Тюр.

«И не только. Сталь — она везде сталь. А золото… — В этом месте тупица Тор замялся. — Ну, оно не везде золото. Понял?»

«Да, — с сомнением в голосе сказал Однорукий. — Но я так и не понял, для чего Хникару[8K6] золото карлика».

Тут случилось маленькое землетрясение, так что я едва не грохнулся на загаженный объедками пол. Это Тор в раздражении со всего маху шлёпнул ладонью о стол.

«Да почём я знаю! Но за это золото Харбард обещает разделить с нами власть! Понял?!»

«Понял, — кисло ответил Тюр. — Я только никак не могу взять в толк, зачем Хникару золото».

Я мог бы наслаждаться сим изысканным диалогом бесконечно, но тут появились валькирии с кувшинами мёда. Как только клочья белой пены, аппетитно сползающей по краям, упадут на стол, мои чары развеются. Вместе с пеной растает и призрак старика Локи. Старик — это чистое кокетство! Нужно было спешить. Я так и не сумел добиться от этих болванов ответа, зачем Хрофту понадобилось золото карлика и что это за карлик, да, верно, они и сами не знали. Зато я прекрасно знал Хрофта. Он ничего не делает просто так. Если он желал получить золото, это не просто пустая прихоть. А значит, имело смысл опередить Одноглазого. Но для этого нужно было вывести из игры двух статистов, какие могли ненароком мне навредить. К счастью, имею привычку всегда таскать с собой порошок из шестилепестковой травы, растущей подле Нифльхейма. Одной крупинки этого снадобья достаточно, чтобы на сутки вывести из строя любого, будь то человек или самый могучий бог. Требуется лишь проявить определённую ловкость. Быстро перебирая лапками, я пополз вверх с таким расчётом, чтобы очутиться над кувшинами, из каких пили наши герои. Ну да в этих делах я великий мастак. Ловкое движение, и невидимая глазу крупинка зелья очутилась в посудине Дубиноголового. Ещё один бросок — и отрава напитала мёд Однорукого. В этот самый миг я был обнаружен.

«Смотри, блоха!» — гаркнул над моим ухом Тюр. Потом этот болван что есть сил въехал кулаком по широченной груди Тора — именно по тому месту, где я находился. К счастью, это «находился» было в недавнем прошлом, так как меня в означенном месте уже не намечалось. Я успел спланировать вниз и сделал это ко времени. Ведь попади кулак Тора в вашего покорного слугу, спрятавшегося под оболочкой блохи, и ему, то есть этому слуге, пришлось бы несладко. Мы, светлые боги асы, устроены так, что неуязвимы лишь в своём изначальном обличье. Стабильное состояние, неподвластное распаду. В любом другом мы не отличаемся от обычных смертных — людей, карликов и великанов. Странно, но это так. И потому я убрался вовремя, из-за чего, правда, лишился возможности в полной степени насладиться перебранкой, разразившейся между моими сородичами.

Похоже, Однорукий не рассчитал силы и въехал собрату слишком чувствительно. Спустя миг Близнецы стояли, словно бычки, толкая друг друга, и Тор возмущённо орал: «Какая блоха!» Думаю, он был настроен съездить Тюру по физиономии и не сделал этого лишь потому, что однорукий в силу своей телесной ущербности уступал ему силой. Поединок не мог быть равным и, одолев Тюра, Тор не нажил бы и намёка на славу — хоть тупой, это он понимал. Возбуждённо дыша, Близнецы стояли друг против друга, словно наклевавшиеся пьяной вишни петухи, но в этот момент услужливая валькирия решила сменить полупустые кувшины.

«Постой!»

Остановив этим воплем красотку, Тор одним махом допил свой мёд, после чего бросил вызывающий взгляд на Тюра. Тот не замедлил принять вызов. Приняв из рук богов опустевшие кувшины, валькирия поставила на стол новые. Пышная пена коснулась столешницы, и в тот же миг сооружённый мною фантом разлетелся. От души хохоча, я наблюдал за тем, как Близнецы, выпучив глаза, взирают на то самое место, где только что, по их мнению, мирно спал Локи. Тюр опомнился первым. «А где же…» — не договорив до конца, он рухнул на скамью и захрапел. Спустя миг рядом с ним примостился сладко посапывающий Тор. А ещё через миг я был за стеною чертога Гладсхейм.

Алая дорога[8K7] лишь начала прокладывать первые стежки, когда ваш покорный слуга отправился в путь. Я взял на конюшне золотогривого Гюллира[8K8], одного из лучших коней. Гюллир считался за Тором, но так как наш славный воитель в силу известной причины на время выбыл из строя, я решил воспользоваться столь удобной возможностью ещё разок уязвить его самолюбие. Кроме того, Гюллир славился стремительностью шага, уступая в сем разве что Слейпниру, восьминогому коню Хрофта, а я должен был быть быстрым.

Оседлав Гюллира, я выехал за ворота Гладсхейма. Как мне показалось, никто из богов не был свидетелем моего поспешного отбытия. В первую очередь я опасался Сюн, верной прислужницы и доносчицы Хрофта. Но и она проморгала мой отъезд, что было как нельзя кстати, в противном случае мне вряд ли бы удалось избежать долгих расспросов. Почему-то все и всегда подозревают Локи в коварных замыслах, ища их в каждом поступке. Дом Хрофта насквозь поражён подозрением и интригами. Но вслух об этом говорить не принято, а во всех бедах винят вашего покорного слугу. В подобной атмосфере поневоле становишься мизантропом.

Но ворчал я в это утро более для порядка. Я был доволен собой. Я пребывал в предвкушении зарождающейся интриги. Да и утро само по себе было отменным. Впрочем, оно и должно было быть таковым. В Асгарде всегда солнечная погода — так установил Хрофт. Любуясь восходящим сиянием альвов[8K9], я направил златогривого жеребца по равнине Видара. Можно было скакать прямо к мосту. Но, повинуясь привычке следы заметать, я решил сделать крюк. Привратная стража должна была думать, что Локи направился на восток. Если кому-нибудь из Семьи вдруг придёт в голову поинтересоваться моим местопребыванием, стражи поведают, что я поскакал к водопаду Франангр. И никто не заподозрит дурного. Я нередко посещал эти края — поразвлечься рыбалкой. В ледяных водах Франангра водится отменнейшая форель. А если меня все-таки заподозрят, то и в этом случае не останусь в накладе, так как выиграю время.

Гюллир отмерял путь ровной рысью. Сочная травка бесконечным ковром стелилась под ноги коня. То там, то здесь вспархивали напуганные стуком копыт пичуги. Вдалеке показался и тут же исчез осторожный олень. Я оглянулся. Гладсхейм почти скрылся из виду. Виднелся лишь самый верх крыши, ослепительно сверкавший в лучах расцветающего светила. Теперь меня мог видеть лишь Хрофт, засевший на башне Хлидскьяльв[8K10], но я почти не сомневался, что поутру он отправится на свидание с Большой Головой, а, значит, манёвр мой можно считать вполне удавшимся. Я повернул направо, съехал в лощинку, очень вовремя подвернувшуюся, и погнал Гюллира на юг. Для того чтобы оставить Асгард, необходимо преодолеть ещё одно препятствие в лице Хеймдалля, стража моста. Хеймдалль приходился мне родственником. Кажется, он считал себя моим братом, но, думаю, родство было более дальним — какая-нибудь вода на киселе. То был неглупый и вполне безобидный малый, единственным серьёзным его недостатком являлось чрезмерное рвение. Хеймдалль охранял порученный ему пост с таким усердием, что мог ненароком мне навредить. Но, Хвала Имиру, я умею находить общий язык с такими парнями, недаром меня зовут Локи!

Тем временем мой златогривый скакун продолжал разменивать расстояние. Мы проскакали через сосновый бор, пересекли Волчью падь, в какой, к слову, не водилось ни единого волка, и поднялись на усыпанный валунами склон, с вершины которого различалось сияние. Так мог светиться только Бильрёст — Солнечный мост, соединяющий Асгард с миром людей и прочих низших существ. Ещё погодя я различил контуры приземистого строения, медная оболочка которого тускло откликалась сиянию, исторгаемому Бильрёстом. То был Химинбьёрг[8K11], чертог Хеймдалля. Длиннобородый Браги, пустозвон и рифмоплет, посвятил сему неказистому строению целую оду. Обыкновенно я не запоминаю подобный вздор, но на этот раз в памяти случайно отложился крохотный кусочек. Вот он.

Славный Химинбьёрг,

Хеймдалль, как слышно,

там правит в палате:

там страж богов

сладостный мёд

целый день пьёт[8K12].

Здесь необходимо заметить, что подобные вещи нужно читать выспренно и непременно с завываниями в конце каждой строфы.

А вот и славный Хеймдалль лично — персоной. Приятная розовощекая харя с окладистой бородой, пышущая силой и здоровьем фигура. Такой голой рукой запросто уложит хоть быка, хоть свирепого кабана. Дабы выглядеть дружелюбным, я помахал ещё издали, получив адекватный ответ. Подскакав поближе, я спрыгнул на землю — мы обменялись рукопожатиями.

— Привет, Златозубый! — Я назвал Хеймдалля самым почётным из прозвищ, за глаза в Семье его обыкновенно именовали Ключником — прозвищем, данным мной.

— Здравствуй, Лофт[8K13].

Хеймдалль улыбнулся, продемонстрировав два ряда драгоценных зубов, каким и был обязан своим почётным прозванием. Он смотрел на меня испытующе, но без той подозрительности, что присуща всем прочим членам Семьи и что здорово меня раздражает.

— Куда собрался, Лофт? — поинтересовался Хеймдалль, после того как мы расцепили пальцы и чуть отстранились.

В таких случаях с ответом не надо спешить. Я так и поступил. Я помолчал, неторопливо изучая гардероб Хеймдалля от незатейливой меховой куртки до тёплых меховых же сапог. Всё это время Хеймдалль тоже молчал, ожидая ответа. Его терпению можно было лишь позавидовать. Но испытывать его чрезмерно не стоило. Я широко улыбнулся, демонстрируя избыток дружелюбия.

— По делам.

— Понятно. По каким, если не секрет?

Мои дела были секретом, но Ключнику вовсе незачем об этом знать. Собственно говоря, я не обязан отчитываться, но в таком случае требовалось предъявить разрешение на выезд из Асгарда, выданное Хрофтом. Подобного разрешения у меня, естественно, не было. Но зато я обладал даром уговаривать простаков вроде Хеймдалля. Великий, скажу вам, дар! Я поспешил изобразить недоумение.

— А ты разве не слышал, что случилось вчера на пиру у Хрофта?

— Нет, — ответил Хеймдалль. На лице его прямо-таки было написано любопытство. Клиент вполне созрел для того, чтобы развесить лапшу на его ушах. Я изобразил озабоченность.

— Кто-то подсыпал сонное зелье Тору и Тюру, а когда те уснули, выяснилось, что исчез Мьёлльнир. Совсем как в тот раз… Помнишь историю с Трюмом?

Ещё бы Хеймдалль не помнил её! Безалаберный Тор расположился на ночлег прямо в чистом поле посреди Утгарда, куда он отправился побравировать силушкой. Покуда наш герой беззаботно дрых, распугивая храпом окрестных грызунов, великан Трюм стащил его молот. В Гладсхейме уже началась паника. Ведь Мьёлльнир не просто оружие для разбивания лбов великанам и прочим врагам Семьи, он — олицетворение силы Асгарда. Мьёлльнир значит не меньше, чем копьё Хрофта. В тот раз старик не на шутку перепугался. Он примчался ко мне в совершенной растерянности и умолял любыми средствами вернуть пропажу. Трюм, в свою очередь, был не прочь возвратить молот растяпе, но требовал за это не много не мало, как Фрейю. Руку, сердце… Ну и всё остальное. Все без исключения Дети Луны пылают прямо-таки неестественной страстью к нашей красотке. Они добиваются её расположения с таким усердием, что направь эту энергию в более практичное русло, великаны смогли б заполучить не только Фрейю, но и весь Асгард со всеми его потрохами. Ну, я помог в тот раз Семье. Порой во мне просыпаются родственные чувства и ответственность — ненадолго, к счастью. Фрейя естественно отказалась даже вести речь о свадьбе. Но я предвидел это. Пришлось спешно обряжать Тора в женское платье, после чего мы отправились в гости к Трюму. Великаны столь глупы, что не составило труда выдать здоровяка Тора за красотку Фрейю, даже не прибегнув для того к трансформации. Недотёпа Трюм вернул Мьёлльнир, ну а дальше дело было за Тором. Получив назад свою игрушку, он моментально снёс Трюму полчерепа, после чего перебил всех домочадцев заодно с посудой и прочей утварью. Тогда все хвалили Локи. Сам Хрофт признал, что моя смекалка спасла Семью от беды. Но не прошло и двух дней, как всё стало на круги своя. Локи вновь стал плохим, его вновь стали обвинять во всех смертных грехах.

Хеймдалль конечно же помнил ту давнюю историю с пропажей Мьёлльнира. Как помнил и суматоху, поднявшуюся тогда в Гладсхейме. Теперь следовало лишь умело сыграть на этом.

— Нужно возвратить Мьёлльнир. Иначе жди беды.

— Нужно! Нужно! — горячо согласился Хеймдалль. Недалёкий ум в сочетании с гипертрофированным чувством ответственности — великолепный набор свойств при условии, что ими наделён не ты. Тут Хеймдалль не на шутку разволновался. — Лофт, а почему ты едешь один?

На этот случай ответ у меня был готов заранее.

— А кто бы мог со мною поехать?! — И неподдельная, надеюсь, обида прозвучала в моём голосе. — Близнецы дрыхнут мертвецким сном. Хёнир Быстрая Нога отошёл от дел. Ньёрд и Бальдр, как известно, не отличаются воинственностью. Улль только и может, что бегать на лыжах. Хёд — слеп, Браги — и слышать не хочет о чем-либо, кроме стишков. Ну а Хрофт, сам понимаешь, должен в такую минуту быть в Гладсхейме.

— Да-да… — Ключник сочувственно поцокал языком. — Если б я мог…

Только этого мне не хватало!

— Не смей даже и думать об этом! Брат, — продолжил я прочувственным тоном, с трудом сдерживая рвущийся смех, — каждый из нас в это трудное время должен быть на своём посту!

— Ты прав, Лофт!

Хеймдалль сгрёб меня в медвежьи объятия и сдавил так, что хрустнули ребра. Он расчувствовался, об этом можно было судить по взволнованному сопению, напоминавшему храп обожравшегося кабана.

— Ну-ну, всё в порядке. — Я осторожно освободился из лап Хеймдалля. Тот, устыдившись собственной слабости, смахнул со щеки слезинку. Расправив могучие плечи, Хеймдалль провозгласил с той наивной патетикой, что более всего вызывает желание расхохотаться.

— Ступай и спаси наш мир!

— Спасу! — с этим воплем я театрально припал к груди Хеймдалля. — Спасу или не вернусь!

— Брат! — вновь изо всех сил взвыл Ключник, стиснув меня так, что я всерьёз испугался за сохранность костей и внутренних органов. Какое-то время мы стояли, сцепившись. Хеймдалль, уже не таясь, ронял взволнованные слёзы на мою голову, а я тщетно пытался высморкаться в его курточку. Наконец дышать стало чуть легче, а ещё через миг я ощутил себя свободным.

— Ну, как бы не хотелось этого говорить, мне пора.

Хеймдалль отреагировал именно так, как и следовало.

— Сейчас отворю! — С этими словами он рванулся к воротам, перегораживающим Солнечный мост, но вдруг застыл. На лице его явно читалось сомнение. — Лофт, — начал Хеймдалль после некоторых колебаний, — а у тебя есть разрешение Херрана[8K14]?

— Разрешение? — Я сколь мог искусно изобразил растерянность и похлопал себя по несуществующим карманам. — Забыл! Ах, какая досада, забыл! Понимаешь, Хрофт был в такой растерянности, что совершенно забыл выдать мне это разрешение. Теперь придётся возвращаться. А времени так мало!

В голосе моём звучала искренняя горечь. Простак Хеймдалль не мог не купиться.

— Нет, нет, не надо. Я пропущу тебя и без формального разрешения Херрана. Только скажи, Лофт, Херран вправду послал тебя?

Я обиженно вздёрнул подбородок.

— Если желаешь, могу поклясться, что это поручение Хрофта.

Я мог клясться с вполне чистой совестью. Ведь путешествие к карлику было санкционировано Хрофтом, вот только поручено не мне.

— Не надо клятв, я верю тебе. — С этими словами Ключник наконец направился к вратам и распахнул их. Я не заставил себя упрашивать. Прыжок — и я уже в седле. — Счастливого пути, Лофт! — крикнул Хеймдалль, когда я проезжал мимо.

— Спасибо, брат, — с чувством ответил я.

— Спаси наш мир! — достали меня уже в спину последние слова Хеймдалля.

— Так и сделаю, — пробормотал я и отправился спасать мир.

Раз уж я взялся вводить вас в курс всех дел Семьи, необходимо пояснить, что же такое Солнечный мост, называемый ещё Бильрёст. Тем более, что у нас есть время — ровно столько, сколько Гюллир будет скакать по этому самому Бильрёсту. Когда-то давно, ещё на заре мира, Хрофт решил, что Золотой мир должен быть недоступен кому бы то ни было без позволения Семьи, а если быть точнее — самого Хрофта. На тинге[8K15] приговорили отгородить Асгард от прочего мира безвоздушною бездной, через которую бросить мост. Одни предлагали соорудить этот мост из чистого золота — материала, какого у нас было в переизбытке. Другие хотели соорудить лестницу из звонкого хрусталя. Третьим была по нраву янтарная дорога. Но Хрофт колебался. Как обычно в таких случаях, он посмотрел на меня. Я не стал изображать недотрогу. В то время мы с Хрофтом были равными партнёрами, и я был глуп и щедр на советы, какие впоследствии оборачивались против меня же.

«Золотой мост, — сказал я, — погубит мир. По нему в наш дом войдёт смерть».

«Мы не разрешим ей войти!» — бодро крикнул кто-то из богов, кажется, Бальдр.

«А она и не будет спрашивать разрешения, — ответил я. — Золото несёт смерть и раздор. Войны, пожары, болезни, печали — извечные спутники золота. Брат пойдёт с мечом на брата, великан — на человека, человек — на альва. А потом все они бросятся к вожделенному золоту. И не найти такой силы, какая остановила б ослеплённых златом. Мы будем вынуждены уничтожить Среднеземье, а с его гибелью придёт конец и Золотому миру, ибо с падением ствола не устоит и крона. Священный ясень рухнет, подрубленный топором алчности и раздоров, а значит, погибнет мир».

Мои слова показались убедительными. Асы молча переглянулись, а затем Хрофт кивнул мне, повелевая продолжать.

«Мне нравится мысль о лестнице из звенящего хрусталя, — сказал я, — но хрусталь хрупок. Чтобы разрушить подобный мост, не потребуется даже злой воли. Достаточно обычной случайности — мерного шага троих или звонкого ржанья коня, чтоб этот мост рассыпался мириадом осколков, знаменуя тем самым крушенье надежд на гармонию мира. Мост из янтаря прекрасен. Но янтарь — мягкий камень. Жар восходящего над миром солнца рано или поздно растопит янтарь, и связь между мирами рассыплется дождём огненных слёз. И нам придётся всё начинать сначала».

«Что же ты предлагаешь?» — спросил Хрофт. Мне послышалось, что я различил в его голосе зависть. Хрофт не сомневался, что у меня уже готово предложение — лучшее из всех, какие можно придумать, и завидовал мне. Лишь позже я стал понимать, что Хрофт уже в то время завидовал мне.

«Радуга, — сказал я, — мост из солнечных лучей». Помню, Совет встретил моё предложение дружным хохотом. И громче всех смеялся Хрофт, обрадовавшийся, вероятно, возможности выставить меня глупцом.

«Ха, ха, ну ты и придумал, Лодур[8K16]! Радуга! — гоготал Хрофт. Как же эфир сможет принять тяжесть косной оболочки, в какую облачены не только обитатели срединного мира, но и мы, светлые боги?!»

«Мы свяжем его общей волей, — ничуть не смутился я. — Мы достаточно сильны, чтобы это сделать».

Хрофт ещё пытался спорить.

«Но в любом случае радуга нестабильна. Она не может существовать вечно. Она требует солнечного света!»

«Вот и хорошо. Лишь воры и негодяи имеют дурную привычку расхаживать ночью. Мы сделаем так, что попасть в Золотой мир и выйти из него смогут только члены Семьи или посторонние, но находящиеся под покровительством. Лишь радуга, сверкающий мост из радуги — Бильрёст даст нам полный контроль над перемещениями из Золотого мира в Среднеземье!»

Я говорил столь горячо и убедительно, что надо ли удивляться тому единодушию, с каким Семья поддержала проект. Даже Хрофт, с присущим ему лицемерием, горячо приветствовал моё предложение. Он раньше всех, даже раньше меня, понял те выгоды, какие открывает лично пред ним Радужный мост. Полный единоличный контроль над перемещениями из Асгарда в Срединный мир. О, если бы Хрофт имел власть построить такой же мост между Мидгардом и Хель… Тогда уж точно никто в мире не осмелился б спорить с ним!

Мы соорудили мост, оградив себя от назойливого внимания великанов и от глупой завистливости людей. Но одновременно Хрофт поставил под свой полный контроль всех членов Семьи. Он поселил у моста простодушного Хеймдалля с повелением пропускать лишь тех, кто имеет при себе личное разрешение Хрофта, скреплённое рунической подписью. Это позволяло Хрофту быть в курсе дел всех членов Семьи в Среднеземье и несоизмеримо увеличивало власть. Вот так бесхитростный, наивный по молодости Локи усложнил себе жизнь, волею собственной глупости став попрошайкой со стола Хрофта. Правда, с тех пор мне не раз доводилось проводить Одноглазого или простака Хеймдалля, но каждая самовольная отлучка за пределы Асгарда грозила всё большими неприятностями. Хрофт мог в любой миг дестабилизировать мост, а у меня не было абсолютной уверенности, смогу ли я, падая на бренную землю, на лету сосредоточиться с тем, чтоб обратиться в жука или муху. Но это самый крайний случай, вероятность подобного ничтожна. Тем не менее я слегка волновался. Моё волнение передалось и Гюллиру. Безо всяких понуканий конь ускорил шаг. Он уже не бежал, а буквально летел по ослепительно сверкающей дуге, копыта его высекали снопы разноцветных искр. Необычайно эффектное зрелище даже для того, кто сотни и сотни раз видел его.

Мы летели, подобно морскому ветру. Воздушные потоки игриво рвали золотистую гриву Гюллира, с разбегу прыгали в складки тёплой, отороченной собольим мехом куртки, упруго толкали в лицо. Мидгард[8K17] приближался, стремительно вырастая в размерах. Я уже мог отчётливо различать не только горные склоны, частоколом окружавшие с четырёх сторон Среднеземье, но и реки, и рощи. Потом сделались различимы скалы, частью сиротски серые, частью кокетливо прикрытые снежными шапками. Перед глазами стремительно пронеслась вереница сосен. Гюллир — бывалый скакун, но он так и не смог привыкнуть к этому зрелищу — бегущим со всех ног соснами. Конь испуганно всхрапнул, и мне пришлось покрепче натянуть узду. Мелькнула удивлённая мордочка зайца, тут же бросившегося под прикрытие растущих на каменной груде кустов. Вот и всё! Светящаяся дорожка распалась на тысячи блещущих искр. Гюллир, словно ошпаренная неожиданным падением кошка, приземлился на все четыре ноги, ловко подобрав их, — наши кони обучены этому. Затем взвился на дыбы.

— Ну всё, всё! — Я ласково похлопал жеребца по шелковистой, нервно подрагивающей шее. Гюллир постепенно утихомирился, позволяя мне осмотреться. Мы были в русле обмелевшего к концу лета ручья. Местность незнакомая, что не имело значения. Боги свободны в выборе времени и пространства пусть не абсолютно, но в большей степени, чем существа, обитающие в мирах людей и великанов. Не я должен был искать цель. Цели предстояло найти меня.

Но для начала я должен был принять надлежащий вид. Облик обитателей Асгарда мало чем отличается от людского. Это естественно, ведь люди были созданы мною, Хрофтом и Хёниром по нашему образу и подобию. В тот раз мы шли по берегу ручья, и мне пришла в голову совершенно замечательную мысль… Но об этом как-нибудь в другой раз. Люди похожи на нас, а мы похожи на людей, с той лишь разницей, что любой бог по крайней мере на два с половиной фута выше любого человека, несоизмеримо превосходя его силой. При этом наши телесные оболочки достаточно лёгкие, так что земные кони без труда могут нести нас. Появись я своём обычном облике, это неизбежно породило бы панику и легенды. Я не желал ни первого, ни второго. Локи силён именно тем, что любой шаг его непредсказуем, а о какой непредсказуемости, скажите на милость, может идти речь, если по фиордам вдруг пойдёт слух о громадном всаднике, невесть откуда объявившемся в этих краях. У Хрофта всюду глаза и уши. Ему приносят известия люди, ему докладывают об увиденном зоркие орлы, а волки и вороны питают чуткий слух владыки сплетнями и слухами. Нет, мне вовсе не хотелось быть обнаруженным раньше того срока, какой я назначил себе сам — срока, покуда Семья не спохватится о своём блудном сыне. Я желал быть неприметней мухи, но для этого я должен был поступиться телесной сутью — занятие не из приятных и небезопасное.

Дабы не попасться на глаза случайному свидетелю, а такое случается, я повернул Гюллира к небольшому леску — не леску даже, а кучке тесно сбившихся деревьев. Оставив коня, я забрался в самую чащу. Превращение заняло несколько томительных мгновений. Поверьте, трудно найти удовольствие в ощущении рвущейся кожи, хрусте костей и лопающихся, словно рыбные пузыри, мышц. Не больно, но неприятно! Наскоро подогнав одежду под изменившееся тело, я возвратился к коню. Тот привык к таким фокусам и вполне спокойно отнёсся к тому, что его хозяин стал примерно на три фута ниже ростом и сильно поубавился в плечах. Лицо я трансформировал минимально — ровно настолько, чтобы тот, кому довелось прежде сталкиваться с Локи, его не узнал.

Теперь можно было продолжать путь. Заняв своё место на широченной спине Гюллира, я направил его по припорошённому камнями овражку. Затем я начал ломать пространство. Кто-то назовёт это работой с отражениями, но мы предпочитаем говорить иначе — ломать пространство. Но суть примерно та же. Асгард — идеальный мир, вернее, почти идеальный. На него ушла лучшая часть Имира. Многое там близко к идеалу, в первую очередь — пространство и время. В Асгарде все — от богов до гостей из Среднеземья и эйнхериев — подчиняется общим законам. Боги превосходят всех прочих лишь в особых умениях, только им присущих — силой, способностью к трансформации, концентрации энергии, и ещё кое-каких, о чём я расскажу в дальнейшем.

На обустройство Среднеземья пошёл менее качественный материал, и потому этот мир не столь совершенен. Но ещё хуже в этом отношении Нифльхель, созданный из остатков плоти Имира. В Нифльхель даже материя не может находиться в относительной стабильности, потому-то мы, асы, и не рискуем туда путешествовать. В Среднеземье материя стабильна, чего не скажешь о времени и пространстве. Но последнее обстоятельство нам только на руку. Благодаря нестабильному времени мы имеем возможность замедлять или ускорять его течение, что порой помогает малой кровью выкручиваться из пренеприятных ситуаций. Не меньшую пользу приносит и нестабильность пространства. Тот, кто посвящён в строение пространства, — а это лишь мы, асы, пространство создавшие, — имеет возможность перемещаться, невзирая на расстояния. Ты сжимаешь пространство, а потом отпускаешь его. Получается эффект пружины. Пройдя две сотни шагов, ты на деле отмеряешь расстояние, равное десяти тысячам. Но сделать это можно далеко не всегда и не везде. И преимущество это действительно лишь в отношении людей и обитателей Ётунхейма. Не стоит даже рассчитывать обмануть подобным трюком Тора, Хёнира или, тем более, Хрофта, непревзойдённого мастера по работе с координатами.

Я слегка подгонял коня, заставляя его идти как можно ровнее, и в то же время выискивал ту невидимую брешь, какая позволила б ухватиться за временную спираль. Довольно долго мне не удавалось нащупать её. То Гюллир взбежал на каменную гряду, отчего я потерял почти пойманную нить. В другой раз меня отвлекло карканье ворона. Удобно расположившись на пне, птица по-человечески внимательно изучала всадника. Одину прислуживают два ворона — Хугин и Мунин. Я уже готов был решить, что это один из них, но тут ворон захлопал крыльями и улетел. Нет, это был обычный, средних размеров ворон, но не птица Хрофта. Потом из кустов выскочила белка, напугавшая моего скакуна. Потом ещё и ещё.

Примерно лишь с седьмой попытки я сумел, наконец, сосредоточиться и зацепить вожделенную спираль. Я поймал её лёгким движением воли, как крючок цепляет бездумно спешащего на нерест лосося. Спираль рванула прочь, но я, а со мной и Гюллир, уже летели за нею. Быстрая вспышка — и вот мы скачем посреди заснеженной равнины. Справа торчат обглоданные ветром и непогодой клыки скал. Далеко позади остался лесок, из которого я начал путь по Среднеземью. Слегка ошарашенный произошедшим, Гюллир сбил ход, но тут же вновь взял ровный темп. Я принялся нащупывать спираль. На этот раз нам удалось прыгнуть со второй попытки. Потом мы прыгнули ещё и ещё. Впереди завиднелось селение. Небольшой перелёт, и я очутился бы прямо в середине него. Можно было проскакать мимо, но я решил, что не мешает осмотреться. Пока я двигался в правильном направлении, но переброситься парой слов со словоохотливым аборигеном не повредит.

Это была самая обычная деревня, каких без счета в мире Детей Льда. Так как моря здесь не было, жители занимались охотой и земледелием. И наверняка страдали от набегов воинственных соседей с побережья. Об этом можно было судить хотя бы по укреплениям, что должны остудить пыл любителей лёгкой наживы. Земляной вал со вкопанными в него кольями, за которыми в случае опасности разместятся воины с луками и копьями — подобное препятствие способно остановить даже малую армию. Но я был один и потому мог рассчитывать на вполне радушный приём. Я направил Гюллира прямо к воротам. Когда конь уже был готов преступить выложенную белым камнем черту, что отмечала пределы селения, из ворот вышли двое. Один из них был вооружён луком, другой держал ладонь на рукояти меча. Оба были довольно рослы и, насколько можно судить по их виду, сильны.

— Стой! Ты кто? — спросил тот, что с мечом.

— Мирный человек.

Стражник воззрился на привешенный к моему поясу Дортиаль — тот по меньшей мере на фут превосходил обычный меч. Затем он перевёл взор на меня.

— Я вижу, что мирный. Только мирный человек берет с собою в дорогу подобный ножичек для нарезания мяса.

— Времена нынче опасные, — философски заметил я.

— И то верно. Так из какого ты рода?

— Я Локан, сын Гёльторна.

— Не слышал о таком.

— Вот уже десять лет, как он мой отец в бою против людей Рыжего Волка. — Поясню, Рыжий Волк считался одним из самых отпетых негодяев Среднеземья. Его враг в девяти случаях из десяти был вправе рассчитывать на добрый приём.

Мой замысел оказался верен.

— Я слышал о Рыжем Волке, — сказал воин с мечом. — Он — мерзавец. Если ты и впрямь сын Гёльторна, павшего от руки Рыжего Волка, можешь рассчитывать на наше гостеприимство. Сейчас ты поешь и отдохнёшь, а вечером расскажешь нам о себе и своём роде.

Вечером? Покорно благодарю! В мои планы подобная задержка не входила. Да и местное пиво вряд ли заслуживало того, чтобы выдумывать целую ночь небылицы.

— Благодарю за приглашение, но я спешу. Но я охотно расскажу о себе и отведаю мяса со свежей лепёшкой, если таковые у вас найдутся.

— У нас сколько угодно мяса! — не без гордости сообщил бородач. — Люди из рода Гьюки — удачливые охотники.

Отлично! Теперь я, по крайней мере, знал, с кем имею дело!

— Я рад познакомиться с людьми из рода Гьюки! — провозгласил я с патетикой, подобающей моменту.

Воины расступились, давая дорогу. Я тронул поводья, и мы с Гюллиром очутились внутри. Взору предстала типичная деревня, состоявшая из двух десятков больших домов и пиршественной палаты. Близ западной стены высилась сторожевая башня — очевидно, враги появлялись особенно часто с той стороны. Как принято у людей, я спешился. Воин с мечом окликнул вышедшего из ближайшего дома отрока, велев тому взять Гюллира.

— Меня зовут Сибрид, — наконец догадался представиться он. — Пойдём, я отведу тебя в мой дом, где ты сможешь умыться с дороги и перекусить.

С этими словами Сибрид направился к одному из строений. Я шёл рядом, но с таким расчётом, чтобы быть чуть, на шаг позади. Негоже гостю вести себя бесцеремонно, переходя дорогу хозяину. У Детей Льда много странных обычаев. Порой неловкий жест иль замечание могут задеть так, что посчитавший себя обиженным тут же хватается за меч. Недаром безвестный сказитель из рода Детей Льда предупреждает:

Следует мужу

в меру быть умным,

не мудрствуя много;

тот, кто удел свой

не знает вперёд,

всего беззаботней.

Кроме того, не следует забывать и о банальной осторожности. Не так давно, во время одного из обычных путешествий на землю я подвергся нападению точно в такой ситуации. Деревня, куда я неосторожно свернул по дороге, оказалась притоном. Не успел я отойти от коня, как на меня набросились сразу с десяток негодяев. Хорошо, что владею мечом не хуже, чем языком. Но, признаться, пришлось нелегко. После трансформации я стал уязвим и мог запросто испустить дух от удара клинком или копьём. Я спасся тем, что замедлил, сколько смог, время, и уложил шестерых недругов, после чего прочие разбежались. Потому-то я и был осторожен.

Я улыбался Сибриду, неприметно озираясь по сторонам. Тот, в свою очередь, искоса изучал меня. Но ничто не свидетельствовало о ловушке. Мужчин в посёлке было немного. Похоже, большинство воинов отправились на охоту. Мне повстречались лишь седобородый, но ещё крепкий по виду старик, несколько юнцов из тех, что выдают пробившийся пух за бороду, да две или три женщины, рассматривавшие незнакомца со сдержанным, но откровенным любопытством. Я одарил самую миленькую улыбкой, какая весьма недвусмысленно была тут же возвращена, отчего я ощутил зарождающуюся симпатию к селению рода Гьюки. Пусть другие члены Семьи корчат из себя верных мужей, Локи никогда не отличался преданностью семейному очагу. И именно потому я любим красотками — как в Солнечном мире, так и в Среднеземье.

Тем временем мы достигли цели. Сибрид ввёл меня в дом, где встретила невысокая худенькая женщина.

— Моя жена Скани, — отрекомендовал Сибрид.

— Локан из рода Вёллеста, — учтиво представился я.

— Он наш гость, — продолжил мой провожатый. — Накорми его и принеси свежего пива.

Кивнув, Скани исчезла. Жены людей просто замечательны своей расторопностью, когда речь заходит о том, чтобы принять гостя. Едва мы успели отстегнуть мечи и усесться на широкие, скроенные из дуба скамьи, как на столе уже стояли миски с жареным мясом и репой. На любовно изукрашенной резьбою доске была разложена солёная рыба. Ещё одна доска была увенчана горкою хлеба. Скани подала деревянную лохань с водою. Пока я ополаскивал руки, она извлекла из кладовой пару кувшинов. Сибрид ограничил своё участие в приготовлении к трапезе тем, что достал пару кубков. Один из них, поменьше, был из чистого серебра, и видно было, что хозяин немало гордится сим обстоятельством. Серебро, а тем более золото, у Детей Льда большая редкость, вот почему люди так жаждут получить жёлтый металл.

Сибрид ловко наполнил кубки, я кивком головы его поблагодарил. Предоставив мне, как гостю, серебряный кубок, хозяин поднял другой.

— Давай выпьем, гость Локан, за нашу встречу. Надеюсь, пиво придётся тебе по вкусу, и ты передумаешь и останешься у нас на ночь.

— Посмотрим, — не стал возражать я.

Мы сдвинули кубки, а потом опорожнили их. Пиво оказалось недурным, но явно не заслуживало того, чтобы я провёл ночь в селении рода Гьюки. Однако хозяин внимательно наблюдал за моей реакцией, и потому я был вынужден похвалить.

— Отменное пиво!

Как и следовало ожидать, похвала оказалась приятна хозяину. Он незамедлительно наполнил кубки вновь. Я прикинул, что если наше знакомство будет продолжаться в том же темпе, я и впрямь могу задержаться в этой деревеньке. Что не входило в мои планы, хотя уверенность в этом потихоньку сдавала позиции. Мы выпили по второму разу. Не дожидаясь, пока хозяин наполнит кубки вновь, я поспешил набить желудок снедью. Это позволило сделать паузу, какую я использовал с немалой для себя пользой, отправив внутрь пару добрых кусков мяса, примерно то же количество рыбы и несколько ломтей хлеба. Почувствовав сытость, я позволил небольшой перерыв, за что был немедленно вознаграждён ещё одним кубком. Сытость и хмель мягко ударили в голову. Я рыгнул и почувствовал себя совершенно человеком. Мне было приятно сидеть в компании этого бородача, зная, что он не замышляет против меня никакой пакости, и ничего не замышлять самому.

Я потихоньку ослабил ремень, приметив, что Сибрид следует тому же примеру. Хозяин также уловил моё движение. Мы дружно расхохотались.

— Тебе по вкусу моё угощение, Локан? — Сибрид лез из кожи, чтобы быть гостеприимным.

— Да, — искренне ответил я.

— Тогда давай пропустим ещё по одной.

Попытка воспротивиться оказалась безрезультатной. Пришлось влить в себя очередную порцию пива. Шум в голове, сначала едва различимый, стал походить на надвигающуюся грозу. Сквозь глухие сполохи я не без труда уловил голос Сибрида.

— А теперь расскажи мне о себе и своём роде.

О себе? Сколько угодно. Подавив сытый зевок, я начал:

— Я сын Гёльторна, убитого Торлафом Рыжим Волком. Мой отец был честным человеком и храбрым воином. И весь наш род славен честностью и отвагой. Подлец Торлаф подстерёг отца на переправе. При нём было шесть вооружённых людей, а отца сопровождал лишь один раб. Но отец бился отважно, как и подобает воину из рода Вёллеста. Он сразил двух врагов, прежде чем остальным удалось нанести ему смертельную рану. Он славно бился! Мы потом нашли его тело и похоронили на холме у реки Слид. Мать осталась оплакивать своё вдовство, а я отправился на поиски убийц отца.

— Ты ищешь Торлафа?

— Да, — ответил я, в это мгновение почти уверенный, что и впрямь ищу Торлафа.

— Он давно не появлялся в наших краях. Ходят слухи, что этот разбойник где-то на севере. Северные конунги замыслили поход против ётунов. Говорят, что Торлаф намерен участвовать в этом походе.

— Я слышал другое. — Тут я икнул, и Сибрид восприняв это, как сигнал к действию, наполнил кубки. Хмельное питье людей било в голову покрепче, чем хвалёный мёд Хрофта.

Мы чокнулись кубками, после чего, естественно, их опрокинули их. У меня достало здравого смысла отправить за потоком пива преследователей в виде рыбы, хлеба и сладкой печёной репы. Сибрид, по-моему, и не собирался обращать внимание на пищу.

— Что ты слышал? — спросил хозяин, уже нетвёрдою рукою отставив опустевший кувшин и подвигая к себе полный.

— До меня дошли слухи, что Торлаф спутался с каким-то карликом.

— Быть не может! — Сибрид поскрёб заросший рыжим волосом подбородок. — Чтобы человек спутался с презренным цвергом!

— Это смотря какой человек!

— Не болтай лишнего! — Сибрид даже повысил голос, но тут же опомнился, не желая обидеть меня. — Торлаф конечно мерзавец, но он не из тех, кто якшается с карликами.

— Может быть, раньше он и не якшался, — я пьяным упрямством упорствовал я, — а сейчас… Как знать? Люди меняются.

— Это точно. — Сибрид задумался. — Я знаю одного карлика…

Я был пьян, но не настолько, чтоб не насторожиться.

— Как его имя?

Увы, ответа я не получил. Сначала хозяин замялся — Дети Льда не любят говорить об альвах и стараются даже не упоминать их имён. Когда же Сибрид решился на ответ, сквозь раскрытое настежь окно ворвался глухой звук рога. В тот же миг Сибрид напрочь забыл о разговоре.

— Тревога! — выкрикнул он. — Разбойники с Севера! — Сибрид бросился к двери, но на полпути замедлил свой бег и бросил: — Гость Локан, ты можешь остаться здесь.

Но он явно недооценил Локи. Не люблю подставлять попусту голову, но и не люблю праздновать труса. К тому же мне смертельно хотелось узнать имя карлика, о каком упомянул Сибрид. Ну и, наконец, третье — пиво, сваренное маленькой женщиной из рода Гьюки, зажгло в моей груди огонь, погасить который могла лишь хорошая драка.

— Вот ещё! — взревел я, оскорблённый в лучших чувствах. — Я иду с тобой!

Я схватил лежавший на столе меч и устремился за Сибридом, не забыв прихватить со стола кувшин с пивом. Если тревога окажется ложной, ничто не помешает нам закончить разговор прямо на крепостном валу.

Но тревога была самой что ни на есть настоящей. Я убедился в этом собственными глазами, когда не без труда, ругаясь и расплёскивая пиво, вполз вслед за Сибридом на вал. К селению приближался отряд всадников. Их было не так уж много — не более полста, но для немногочисленных защитников деревни нападавшие выглядели настоящей ордой. Пятьдесят отменно вооружённых, насколько можно было судить по быстрому взгляду, здоровяков в металлических и кожаных панцирях, восседавших на добрых конях. Настоящее войско. И даже со стягом. Он развевалось впереди отряда, а рядом сверкал шлем могучего воина — видимо, предводителя.

Нападавшие приближались. Рог на дозорной башне надрывался испуганным воплем. Со всех концов деревни к валу и воротам сбегались вооружённые люди. Увы, и число, и само качество, если вправе выразиться, защитников оставляли желать лучшего. Трудно даже вообразить, что пять мужчин да два десятка стариков и юнцов сумеют справиться с вдвое превосходящим числом отрядом опытных воинов. Смерть надвигалась на деревеньку Сёфрегосс лавиною беспощадных всадников. И очень многое теперь зависело от гостя, назвавшегося Локаном из рода Вёллеста, то есть от меня, я мог, вернув естественную форму, а с ней и присущую как богу неуязвимость, в одиночку перебить агрессивных пришельцев и спасти обитателей Сёфрегосса. Но в таком случае мне пришлось бы раскрыть себя, а это значило, что Семья вскоре будет извещена о местонахождении блудного сына. Подобное не входило в мои планы. Я мог поступить иначе — оседлать Гюллира, ухватиться за одну из спиралей и прыгнуть как можно дальше от этого места, предоставив людям самим выяснять отношения. Подобный вариант был наиболее прагматичен. Он нравился асу Локи, подчинившему весь смысл своего существования интриге. Но он не устраивал человека, порою пробуждавшегося в моём сердце, а если быть более точным — человеческое, что есть у каждого бога. Человек считал бегство постыдным, и бог был согласен с ним.

Итак, после недолгого колебания я принял самое глупое из решений, какое только можно было придумать. Я остался с людьми рода Гьюки для того, чтобы сражаться, как подобает человеку. Приняв это решение, я отметил свой выбор добрым глотком пива.

Всадники были совсем близко. Уже можно было отчётливо различить оскаленные морды задыхающихся от быстрого бега коней. Уже были слышны воинственные кличи. Резко хлестнувший порыв ветра развернул стяг так, что можно было его рассмотреть. На синем фоне стяга был изображён красного цвета волк. Он стоял на задних лапах, сжимая передней правой меч.

— Торлаф Рыжий Волк! — охнул стоявший рядом Сибрид.

Это и впрямь был Торлаф, выдуманный мною враг.

На валу началась суета. Защитники Сёфрегосса занимали наиболее уязвимые места, намереваясь достойно встретить нападавших. Но у меня не было желания сражаться здесь, на валу. В свалке, какая непременно возникает в подобных случаях, легче всего получить стрелу в бок или удар клинком в спину. Хлопнув Сибрида по плечу, я спросил:

— Где мой конь?

Тот немедленно обернулся ко мне.

— Ты хочешь бежать?

— Вот ещё! — фыркнул я. — Бежать от того, кого ищешь! Просто когда эти разбойники спешатся и полезут на вал, я выскочу из ворот на коне и нападу на них сзади.

— Но тогда они ворвутся в ворота!

— Предоставь всё это мне, и ты увидишь, на что способен воин из рода Вёллеста.

В моём голосе звучала такая уверенность, что Сибрид не стал спорить.

— Барн! — окликнул он стоявшего неподалёку паренька, того, кому поручили заботиться о Гюллире. — Приведи его коня! И прикажи Тегерту отворить ворота!

Юнцу не хотелось покидать вал, где вот-вот должна была начаться драка, но ослушаться он не посмел. Пока Барн бегал за конём, я оставался на валу подле Сибрида. Рыжий Волк и его люди к тому времени подобрались к самим укреплениям. Соскочив с коней, они без промедления бросились на вал, рассчитывая захватить Сёфрегосс первым же натиском. Засвистели стрелы. Лучников у Рыжего Волка было немного. Все они стреляли скорей наудачу, в расчёте внести смятение, нежели поразить цель. Защитники Сёфрегосса также начали отвечать из луков. Я увидел, как самый прыткий из нападавших с воплем покатился по склону, тщетно пытаясь вырвать из плеча зазубренный наконечник. Ещё один схватился за горло, пробитое стрелою насквозь. Оба удачных выстрела были делом рук старика, которого я повстречал, очутившись в деревне. Обыкновенно люди не отличаются особой меткостью, стреляя из лука. Им далеко от Улля или Ньёрда. Но этот старик стрелял, как подобает бывалому зверобою. И третья его стрела достигла цели, попав в грудь самому Торлафу, с воинственным кличем поведшему свою орду на приступ. Торлаф споткнулся, но тут же вскочил и, ругаясь, полез на вал. Его панцирь был выкован из отменной стали, что не по зубам обычной стреле, не получившей закалки ни в мёде Хейдрун, ни в мёртвых водах реки Ульг. Следуя примеру предводителя, на вал полезли и воины Торлафа. Полетели верёвки, увенчанные стальными крюками, какие нападавшие ловко цепляли за тын, преодолевая таким образом и эту преграду. Глухо зазвенели гремящие огни кольчуг[8K18], им вторили натыкающиеся на твердь щитов копья. Я видел, как одно из таких копий нашло брешь, повергнув замертво здоровенного воина из числа нападавших. И тут же пролилась кровь защитников Сёфрегосса. Сначала рухнул, хватаясь за пробитую грудь, один из юнцов, неосторожно подставившийся под стрелу, затем Торлаф ловким ударом меча раскроил голову противостоящему ему воина из рода Гьюки. Сибрид немедленно бросился к этому месту, чтобы залатать прореху в строю. Я с удовольствием прихлебнул из кувшина. Кровавая потеха начала заводить.

Ну вот, наконец, и Гюллир, отдохнувший и наскоро осёдланный. Проверив крепость подпруг, я взлетел в седло. Следующим движением я сорвал с ремня прикреплённый к седлу шлем. Он мог пригодиться мне как защита от стрел. Кованый цвергами, шлем был способен отразить не только стрелу, но и копьё с мечом. Однако я, право, не собирался подставлять голову под удары мечей. Резное, украшенное серебром забрало с лязгом упало вниз, спрятав лицо.

— Открывай ворота! — крикнул я юнцу, который с раскрытым ртом внимал моим приготовлениям. Тот сломя голову бросился исполнять приказ. Я выждал небольшую паузу, после чего тронул узду.

У ворот кипел нешуточный бой. Их защищали пять или шесть воинов, каким противостояли с десяток разбойников из шайки Торлафа. Защитникам стоило немалых усилий и ещё большего душевного мужества добровольно распахнуть эту последнюю преграду, отделявшую их от разъярённых упорным сопротивлением врагов. Но имя Сибрида и мой грозный вид сделали своё дело. Деревянный брус, игравший роль запора, был поднят вверх, створки начали плавно расходиться в стороны. Нападавшие, решив, что крепость сдаётся, с воем бросились вперёд. Но не тут-то было! Гюллир могучим прыжком врезался прямо в середину толпы, сбив грудью пару мерзавцев. Я решил не отставать от своего геройского скакуна и двумя точными ударами Дортиаля отправил в Хель ещё двоих. Третьего, намеревавшегося намахнуться копьём, свалил один из защитников Сёфрегосса. Ну а дальше началась потеха! Пока мои помощники добивали негодяев, сбитых на землю Гюллиром, я расправился с очередной парочкой. Одному я раскроил голову. Другой оказался ловчее, и мне удалось достать его лишь с третьей попытки, ударив точно в сочленение между шлемом и наплечником. В этом месте залегают обильные кровью жилы. Было отрадно видеть, как из раны брызнул алый фонтанчик, окропивший тёплым дождём Дортиаль и золотистую гриву Гюллира.

Уцелевшим воинам Торлафа столь неласковый преем пришёлся не по нраву. Они бросились бежать, совершив тем самым непростительную оплошность, так как ни одному из них не удалось сделать и десяти шагов. Я трижды повторил движение, каким срубают сочные кочаны капусты, и три обезглавленных тела рухнули наземь.

Самое время оценить ситуацию. Я приятно удивился тому, что почти никто из нападавших не отреагировал на резню, учинённую мною в воротах. Лишь те двое, что остались рядом с лошадьми, тщетно пытались обратить на меня внимание своих увлёкшихся боем товарищей. Один из них что есть сил орал, тыча рукой в мою сторону, другой прилаживал к тетиве стрелу. Вот этой парочке и предстояло стать новым объектом атаки. Если разогнать коней, это повергнет в панику воинов Торлафа. Я хлопнул плашмя клинком по конскому боку. Гюллир рванулся вперёд так, что взвывший ветер на какое-то мгновение перекрыл шум битвы. Коноводы прекратили бесполезный крик и готовились встретить меня. Особенно не нравилась мне стрела, нацеленная точно в грудь. Отправляясь в Среднеземье, я не предполагал, что приму участие в такой заварухе, и потому не прихватил с собой кольчугу. Поймите правильно, я не намеревался конфликтовать ни с одним живым существом, кроме неведомого карлика, чьё имя начиналось на «А». Кольчуга, равно как и не менее прочный доспех из пластин, осталась висеть в моей комнате, а подбитый волчьим мехом кафтан, пусть и прочен, но далеко не идеальная защита от стрел. Оставалось рассчитывать лишь на собственную сноровку да на везение. В противном случае я рисковал доставить великую радость целой ораве родственников, начиная от Хрофта и кончая собственным сыночком Нави. Наследник рода Локи, ётун его подери! Уже мне известно, как ему не терпится вступить во владение отцовским имуществом и занять моё место на тинге.

Гюллир летел во весь опор. Я размахивал мечом, желая смутить лучника. Но тот был терпелив и отпустил тетиву, когда нас разделяло не более двух десятков шагов. Негодяй целил не в меня, а в верного скакуна, трезво рассчитав, что вдвоём с приятелем они сумеют совладать с оглушённым падением всадником. Напрягши волю так, что мир вокруг заискрился огненными брызгами, я разорвал путы времени, замедлив его течение до ничтожных величин. Я выбросил вперёд руку и, наклонившись над головой застывшего в прыжке Гюллира, перехватил смертельное острие в полуфуте от груди жеребца. Резкий удар обжёг ладонь, но угроза была отведена. Время вернулось в привычное русло. Резкий взмах мечом — и застывший в изумлении лучник повалился на землю. Он так и умер с раскрытым ртом, и я вполне понимаю его: мой фокус со стрелой со стороны должен был выглядеть чрезвычайно эффектно. Второй замахнулся копьём, но я увернулся, а спустя миг негодяй присоединился к своему сотоварищу по пути в Хель. Вслед за этим я принялся кричать, пугая коней. Вскоре все они во весь опор мчались прочь от деревни, рассыпаясь по равнине подобно вытряхнутой из решета клюкве.

Как я и рассчитывал, этот манёвр внёс растерянность в ряды нападавших. К тому времени они уже успели в нескольких местах преодолеть частокол и были близки к победе. Неожиданная диверсия в тылу поумерила воинственный пыл разбойников Торлафа. К тому же они понесли, в первую очередь благодаря мне, немалые потери, что было непривычно для негодяев. Один за другим нападавшие стали сбегать с вала, сбиваясь в кучу на небольшом взгорке напротив меня. Напрасно Торлаф, надрывая голос, призывал соратников продолжать штурм. Атака захлебнулась. Нескольких храбрецов, преодолевших вместе с предводителем частокол, прикончили Сибрид и его люди, а самому Торлафу пришлось поспешно ретироваться. Он грузно, словно беременная лягушка, плюхнулся с частокола и, не удержавшись на ногах, упал в ров. Двое воинов помогли предводителю подняться. Торлаф был вне себя от ярости. Он поносил перетрусивших разбойников такими словами, что не принято произносить даже в не очень приличном обществе. Потом он поуспокоился, незваные гости начали совещаться. Защитники Сёфрегосса в это время зализывали раны, так что на какое-то время установилось перемирие. Но Торлаф, несмотря на большие потери, не намеревался мириться с неудачей. У него оставалось около тридцати воинов, люди из рода Гьюки понесли немалый урон, а неведомый всадник, хотя и вызывал определённые опасения у разбойников, но он был один, и он не походил с виду на человека, способного померяться силой сразу с десятком врагов. Торлаф решил завершить начатое дело. К тому его подталкивали не только уязвлённое самолюбие и жажда наживы, но и вполне обоснованное опасение мести со стороны воинов рода Гьюки, какие должны были вот-вот вернуться с охоты. Торлафу нужно было во что бы то ни стало возвратить своих коней.

Разбойники разделились на два отряда. Один из них, больший, во главе с Торлафом направился обратно к деревне, другой, насчитывавший с десяток, а если быть совсем точным, одиннадцать воинов, со всей решимостью устремился ко мне.

Это было уже серьёзнее. Отважному воину Локану, несмотря на его силу, о какой эти негодяи ещё не подозревали, и невероятную ловкость, в какой они уже успели удостовериться, нелегко будет совладать сразу со столькими противниками, особенно если у них хватит ума напасть одновременно. В другой ситуации я неторопливо измотал бы врагов манёврами, благо быстрые ноги Гюллира позволяли сделать это, разорвал их строй на части и истребил. Но подобный вариант действий в настоящий момент был неприемлем. Ведь в этом случае оставшиеся разбойники во главе с Торлафом Рыжим Волком наверняка захватят Сёфрегосс. Поэтому приходилось рисковать. Легонько ударив пятками в ребра Гюллира, я направился навстречу разбойникам. Видели б меня сейчас Хеймдалль или зазнайка Тор! Не уверен, что у этих бравых парней хватило бы отваги вот так запросто, отказавшись от изначальной формы, сойтись лицом к лицу с толпой отпетых негодяев, к тому же отчаянных воинов.

Один из людей Торлафа вскинул лук. Но я был готов к этому и прикрыл грудь предусмотрительно подобранным с земли щитом. Стрела угодила точно в его середину. Я не стал дожидаться повторного приглашения. Резкое движение поводьев — и Гюллир заставил негодяев шарахнуться в разные стороны. Один хотел ударить коня копьём, но я вовремя расстался со щитом, сбив им врага с ног. Но дальше мне пришлось нелегко. Если в первой стычке я использовал фактор внезапности, да к тому же мне помогали люди из рода Гьюки, то теперь приходилось иметь дело с отчаянными, готовыми на всё врагами. Быстрым натиском мне удалось отсечь троих. Пока опомнились остальные, я убил одного разбойника и серьёзно ранил другого. Подставленный под удар щит оказался слишком слабой преградой для Дортиаля, выкованного самим кузнецом Вёлундом. Клинок рассёк окованный металлическими пластинами щит надвое, перерубив заодно и руку, щит державшую. В тот же миг я заставил Гюллира прыгнуть вправо, так как сзади уже подобрались двое мерзавцев, намеревавшихся испробовать на моих рёбрах прочность своих мечей.

Эта моя успешная атака оказалась единственной. Оставшиеся разбойники вели себя осторожно. Они разбились на две группы, одна из них отвлекала меня, а другая занялась ловлей коней, весьма в сем занятии преуспев. Скоро мне пришлось иметь дело с восемью разъярёнными врагами, половина из которых сражалась конно. Ещё двое, в том числе воин с отрубленной рукой, продолжали ловить коней. Худо обстояли дела и у защитников Сёфрегосса. Отряду Торлафа удалось преодолеть частокол. Ещё немного — и они оттеснят уцелевших защитников вглубь селения, и тогда сражение превратится в резню.

И я, самозваный Локан из рода Вёллеста, ничем не мог помочь гостеприимным хозяевам. Человек устал, несмотря на то, что был очень вынослив. Он даже пропустил удар, к счастью, скользящий. Не на шутку обеспокоившись за собственную шкуру, я не без труда разорвал сомкнувшееся вокруг кольцо, сразив ударом в живот одного из конников, и поскакал прочь. Мне требовалось время, чтобы прийти в себя и решить, что делать дальше. Но разбойники не намеревались оставлять меня в покое. Напротив, они решили раз и навсегда покончить с назойливым всадником, неожиданное присутствие которого срывало их планы. Всадники — сначала трое, а потом ещё столько же — кинулись вслед за мной. И тут я, признаться, рассвирепел. Эти недоумки никак не желали понять, с кем имеют дело. Пусть я отказался от бессмертной оболочки, пусть я выпил много пива и порядком устал, сначала вылавливая пространственные спирали, а потом отсекая мечом руки и черепа. Но ведь я был богом! И ярость пламенем всколыхнула сердце. Я даже не уверен, что желал этого, но плечи сами собой раздались до естественной ширины, а ноги согнулись в коленях, примериваясь к новой длине. Одежда, трансформацию которой я не успел проконтролировать, треснула во многих местах. Теперь её придётся чинить. Эта мысль, ничтожная по своей сути, разозлила меня ещё сильнее. Если жёнам рода Гьюки предстояло сегодня вечером чинить мою одежду, то красотке Хель придётся немало потрудиться, прежде чем она соберёт воедино мозаику из кусочков нашинкованной мною плоти!

Повернув Гюллира, я бросился навстречу преследователям. Те не сразу сообразили, что произошло. Лишь третий по счёту, покинувший Среднеземье раскроенным надвое — от шеи к бедру, догадался, что я не похож на того, с кем они имели дело вначале. Он хотел поведать о своём открытии остальным, но не успел и умер с обличающим воплем в устах.

Но оставшиеся уже догадались по моему виду, что дело нечисто, и заворачивали коней. Я коршуном налетел на ближайшего, рассёкши сразу меч, какой тот пытался скрестить с Дортиалем, шлем и голову. На следующего удар обрушился сзади. Ему уж точно не следовало рассчитывать на Валгаллу. Последний всадник бежал. Как бежали и те трое, что наблюдали за исходом поединка издалека. Теперь они сломя голову мчались к вдруг превратившимся из враждебных в спасительные стенам Сёфрегосса. Отставший от приятелей однорукий разбойник обессилел и полз на четвереньках, то и дело падая и вновь поднимаясь. Безумный страх гнал его. Я успел сразить лишь всадника: двое других проскользнули через частокол, калеку я снисходительно пощадил.

Последний всадник сыграл роль искупительной жертвы. С его смертью ярость моя утихла, вернув верховенство рассудку. Я поспешил совершить обратную метаморфозу, вернув обличие Локана из рода Вёллеста. То, что видели негодяи из банды Рыжего Волка, вовсе незачем лицезреть Сибриду и его родичам. Мне предстояло получить от них кое-какую информацию. Быстро, как только мог, я придал себе облик, примерно соответствовавший тому, в каком объявился в Сёфрегоссе. После этого мне оставалось лишь с приличествующим моменту достоинством въехать во врата многострадального селения.

Сражение остановилось совершенно по той простой причине, что сражаться было некому. Немногочисленные защитники Сёфрегосса были убиты, либо искали спасения в бегстве. Для победителей настало время предаться грабежам и насилиям — занятиям, столь любым сердцу негодяев вроде Торлафа Рыжего Волка. Однако разбойники, встревоженные известием о разгроме второго отряда, не спешили разбегаться по домам в поисках поживы и женщин. Столпившись неподалёку от ворот, они поджидали меня. Их было ещё довольно много, — по крайней мере, человек пятнадцать, — вид у этих пятнадцати был встревоженный.

Но, увидев меня, Торлаф расхохотался. Он снял шлем, продемонстрировав жестокое, но вместе с тем притягивающее лицо. Лицо конунга, чьё имя известно всем — от карликов до богов.

— Это и есть ваш великан?! — отсмеявшись, презрительно бросил Торлаф. — Я и вправду решил, что это настоящий ётун. Да он просто недоделок в сравнении со мной. А ну-ка, великан, если не трусишь, открой-ка лицо!

Не прекословя, я исполнил пожелание Торлафа, сняв шлем. Предводитель разбойников внимательно изучил мою персону.

— Я не знаю тебя, — сказал он, наконец. — Кто ты такой и чего хочешь? Если ты гость в этом селении и поднял оружие по воле случая, я прощаю тебя. Ты славный воин! Если ищешь приключений и славы, присоединяйся ко мне, и ты будешь нам верным другом.

Торлаф умолк, ожидая ответа. И я ответил, продолжая свою игру.

— Ты помнишь о Гёльторне из рода Вёллеста?

— Да, — после небольшой заминки ответил Торлаф. — Я знавал такого человека. Не скажу, что он был хорошим человеком, но я уважал его как храброго воина.

— И убил его!

— Да, так получилось. — Торлаф глухо рассмеялся и откинул резким движением ладони прилипшую ко лбу русую прядь. — Иначе он убил бы меня.

Это было правдой. Гёльторн из рода Вёллеста относился к числу подобных людей. Но это не имело значения, ибо сегодня я был Локаном, сыном Гёльторна. Я так и сказал:

— Я Локан, сын Гёльторна!

Мои слова произвели впечатление на разбойников. Но больше других был поражён сам Торлаф.

— Я и не знал, что у Гёльторна есть сын.

Признаться, я и сам не знал.

— Теперь ты знаешь, чего я хочу.

— Догадываюсь, — процедил Торлаф. — Ты намерен поквитаться за своего папашу.

— Да, и навсегда покончить с этой враждой!

— Я не против. Но с условием.

— Каким?

— После того как ты умрёшь, люди рода Гьюки должны сложить оружием.

Мои губы тронула усмешка, задуманная кривоватой.

— Я не волен приказывать людям рода Гьюки. Но взамен твоего я выдвигаю своё условие. Когда роса смерти[8K19] омоет тебе грудь, — я сделал многозначительное ударение на «тебе», — твои люди признают себя пленниками рода Гьюки.

Торлаф расхохотался.

— Этого не будет, сопляк! Ты слишком много о себе мнишь! Если тебе удалось убить нескольких моих людей, это вовсе не значит, что ты совладаешь с самим Торлафом Рыжим Волком!

— К чему громкие фразы? — Я спрыгнул с Гюллира. — Мой меч готов поддержать правоту сказанных мною слов на деле.

— Ты спешишь умереть, сын Гёльторна? Будь по-твоему! — Торлаф бросил на землю щит и протянул руку к стоявшему рядом воину, какой тут же вложил в эту руку топор. Люди Торлафа расступились, образовав полукруг за его спиной, а их предводитель двинулся мне навстречу.

Теперь он был вооружён мечом и топором, в то время как я имел лишь меч. Но подобное превосходство противника меня не беспокоило. Я знал, насколько сила и быстрота аса превосходят те же качества человека. Единственное, чего я опасался, так это удара в спину от одного из людей Торлафа. Поэтому следовало занять такую позицию, чтобы иметь разбойников перед собою. Но с Торлафом придерживаться подобного плана было не так-то просто. Рыжий Волк атаковал меня с такой яростью, что лишь быстрые ноги уберегли неосмотрительно подставившуюся голову сразу от двух ударов — топора и меча. Я не успел даже махнуть в ответ клинком. Воины Торлафа отреагировали на происшедшее издёвками. Какой-то остроумец со стороны взялся комментировать мои, как было объявлено, заячьи прыжки.

Но я не смог насладиться сим комментарием, так как Торлаф атаковал вновь. На этот раз я был готов. Отразив удар меча, я увернулся от топора и контратаковал, но Торлаф ловко ушёл от выброшенного в направлении его живота Дортиаля. Зрители приветствовали сноровку своего предводителя одобрительным гулом. Но Торлафа мой манёвр заставил насторожиться. Опытный воин, он побывал во многих стычках и повидал многих славных бойцов, немалую часть которых отправил прямой дорогой в Валгаллу. Торлаф не мог не оценить быстроту моих движений. И, кажется, она испугала искушённого воина. Торлаф вдруг стал осторожен, чем вызвал недовольство своих людей. Они уже почувствовали себя зрителями и требовали яркого зрелища.

Следующий выпад сделал я. Ложным финтом я заставил Торлафа убрать меч вправо, после чего ударил Дортиалем снизу наискось, метя в левое предплечье. Торлаф вновь сумел увернуться, чем вызвал у меня восхищение. Мало кто из людей, да и из богов, разгадывал этот хитрый финт.

— А ты хорош, старик! — заметил я с той самой уверенностью возмужавшего сопляка, что более всего бесит бывалых воинов. — Мне даже жаль тебя убивать.

Торлаф буквально побагровел от ярости, услышав эти слова. Глаза его налились жёлтым огнём, совсем как у эйнхериев, всласть отведавших дурманящего мёда Хейдрун. Забыв об осторожности, Торлаф набросился на меня. Удары сыпались один за другим. Торлаф бил с обеих рук с быстротой раскрученного вихрем мельничного ветряка. Я встретил этот натиск со всею невозмутимостью, на какую только способен. Одни удары я парировал мечом, от других увёртывался. Одновременно я не переставал следить за воинами Торлафа, особенно за невысоким коренастым молодцом с физиономией, украшенной здоровущим шрамом, что всё время норовил зайти мне за спину. Ну конечно! Молодец выбросил вперёд руку с копьём. Я едва успел увернуться. В тот же миг негодяй рухнул с раскроенным черепом.

Выдёргивая застрявший в лобной кости топор, Торлаф процедил:

— Не лезь, когда тебя не просят!

Торлаф Рыжий Волк нравился мне всё больше и больше. Мне было жаль его убивать. Торлаф был тяжеловат, а учитывая его возраст и бурный образ жизни, не вызывало сомнений, что он вот-вот выдохнется. Вскоре движения Торлафа замедлились, пот, поначалу едва проступавший, ручьями так по побагровевшей физиономии. Я, напротив, ощущал невиданный прилив сил. Со мной всегда так бывает, когда я, наконец, почувствую в полной мере вкус игры. Я бы мог забавляться этой игрой бесконечно, но Торлаф задыхался всё сильнее, а мне не хотелось, чтоб его смерть была жалкой. Великие воины должны иметь великую смерть. И быструю, без мучений.

Я позволил Торлафу предпринять ещё пару атак. Уйдя от очередного выпада, какому суждено было стать последним, я нанёс короткий точный удар. Огонь щитов[8K20] рассёк шею Торлафа Рыжего Волка. Брызнула кровь.

Выронив топор, Торлаф схватился за шею. Я видел, что ему мучительно хочется расстаться и с мечом, чтобы второй рукой удержать ускользающую жизнь. Но настоящий герой должен умереть непременно с верным клинком в руке. Лишь в этом случае ему откроются врага Валгаллы. И Торлаф помнил это. Отдёрнув окровавленную руку, он открыл пути крови и из последних сил провозгласил:

— О'дин!

С этим воплем душа в окружении алой влаги вырвалась из тела Торлафа, и тот рухнул замертво.

Я отсалютовал павшему мечом.

Соратники Торлафа в нерешительности переглядывались между собой.

— Бросьте оружие! — велел я.

Но лишь двое или трое расстались с верными мечами. Прочие колебались. Они колебались ещё и потому, что уловили неясный звук, до того сокрывавшийся шумом яростной схватки. Так стучат конские копыта, когда их много — сорок, шестьдесят или даже сто.

— Бросьте своё оружие! — повторил я. Разбойники продолжали колебаться, когда в распахнутые настежь ворота ворвались всадники. То были разгорячённые скачкой воины из рода Гьюки. Они возвратились домой, и теперь сопротивление утратило всякий смысл. Воины Торлафа осознали это, их окровавленные клинки бессильно пали на землю.

Один 2.1. Владеющий временем

Знаю, висел я

в ветвях на ветру

девять долгих ночей,

пронзённый копьём,

посвящённый Одину,

в жертву себя же,

на дереве том,

чьи корни сокрыты

в недрах неведомых.

Речи Высокого, 138

Слово вёльвы

Внимайте мне все

священные роды,

великие с малыми

Хеймдалля дети!

В этой главе мы узнаем о мечтаниях и чаяниях второго героя нашего повествования, великого и ужасного Одина, владыки Семьи Солнца. Мы побеседуем с мудрым Головой, изопьём священного меду и начнём путешествие по несуществующим мирам.

Сим кончается слово вёльвы.

Я бросил взгляд на тень. Она улыбалась мне. Хорошенькое начало для сумасшедшей пьески? И по небу плыли киты, по земле катились светящиеся, подобно солнцу, кольца, а само солнце сморкалось в кисейное облачко, ибо было простужено. Порой мне кажется, что всё это реально. Порой я сознаю всю фантасмагоричность реального. Порой я понимаю, что всё это реально, но не со мной. Лиловые деревья, розовое небо, чёрная вода. И улыбающаяся тень. А почему бы и нет? Ведь нашёлся же некто, видевший улыбающегося кота, хотя всем известно, что коты не улыбаются. Коты — очень серьёзные создания, всецело поглощённые собственной персоной. Котам не до улыбок. А тень…

Тени вообще не было. Это единственное место в мирах, где никогда не бывает тени. И не просто потому, что солнце висит точнёхонько над головой, ведь в этом случае достаточно вытянуть перед собой руку. Тени нет, потому что её не может быть в месте, являющемся вершиной миров, месте, сплошь покрытым ослепляющим золотом. Сверканье моря[8K21] не даёт тени, даже на солнце. В этом главное свойство золота, все остальные сочинены досужими на выдумку людьми. Золото совершенно, а совершенное не склонно к изменению и потому не имеет отражений. А тень — отражение.

Было душно, и оттого гулко бухало сердце. В последнее время я почти не следил за здоровьем. У меня было множество проблем в Семье, мне досаждали раздоры между Детьми Солнца, непредсказуемыми и своенравными. Я много ел и много пил, меня душили кошмары, рождаемые видениями от путешествий по мирам. Меня душила тень, расползавшаяся всё более, по мере того как отступало солнце и на смену чистому золоту приходила косная, пропитанная тленом и болью материя. Тень становилась больше и больше, превращаясь в чёрное ничто Хель. И это ничто душило меня.

Перешагнув, опершись на посох, поверх золотистого ручейка, я ступил на тропинку, ведшую на вершину холма. Блеск становился нестерпимым. Надвинутая на лоб шляпа от него не спасала. Не выдержав, я сначала прищурился, а потом и вовсе затворил слезящийся глаз. Он плохо видел, лишённый своего лунного брата. Я ходил этой дорогой столь часто, что знал её наизусть. Здесь — поворот, здесь — небольшой камешек, а здесь — утыканный золотыми шипами розовый куст. Теперь нужно сделать шаг чуть шире, чем обычно. А теперь можно и открыть глаз.

Передо мной было дерево. Огромный ствол его бугрился мощными, покрытыми шероховатой корой мускулами, крона устремлялась ввысь, где пропадала из виду, выделяясь на фоне солнца крохотной чёрной точкой. Тулово великана, покрытое многочисленными дуплами и трещинами, поддерживали три громадных корня. Их узловатые щупальца, покрытые святящимися побегами, образовывали подобие арок, причудливо обрисовывавших небольшую площадку, сплошь залитую чёрным. Лишь здесь была тень, к какой я стремился.

Тень манила, и я поспешил вступить в неё. Сумрак успокоил взор, прохлада ласковыми губами пробежала по коже. Грудь отпустило, и я с радостным вздохом до отказа набил её воздухом.

Моё появление внесло привычную сумятицу в крохотный мирок, окаймлённый арками корней. Зашипев, скрылся в вязкой, булькающей луже серый гад, гордо именовавший себя Нидхёггом. Здесь он считался драконом, отчего вёл себя с вызывающим высокомерием. На деле он был банальным червём, но ведь и червяк вправе зваться драконом.

Нидхёгг уполз, на смену ему явилась шустрая, огненно-рыжая белка. Приветливо цокнув, она умчалась вверх, спеша разнести сплетню о моём появлении среди прочих обитателей древа. Подождав, пока она скроется в хитросплетениях ходов, пронизывавших насквозь ствол древа, я подошёл к источнику. То был обычный с виду родник, наполненный прозрачной, чуть желтоватой влагой. Рядом с родником высился массивный, в семь локтей вышиной, базальтовый столп, увенчанный головой. Черты лица её и волнами ниспадавшие волосы были недвижны, отчего голова также казалась каменной. Отчасти она и была такой, но лишь отчасти.

Я подошёл к роднику и, положив посох, бережно зачерпнул искрящуюся влагу. Аккуратно, стараясь не расплескать ни капли, я омыл опалённое лицо, попутно сделав глоток. Совсем небольшой, чтобы лишь промочить горло. Во рту сразу стало сладко, сердце дрогнуло знакомой тёплой волной. Я долго мечтал об этом мгновении. Как долго? Со вчерашнего вечера.

Вновь набрав в горсти воды, я подошёл к столпу. Он был чуть выше меня, и потому пришлось встать на цыпочки. Легкими аккуратными движениями я отёр лицо головы — высокий лоб, с высеченной на нём руной жизни, веки, нос, щеки, разгладил руками окладистую, с проседью бороду. Теперь оставалось лишь ждать. Дорога утомила меня, и я уселся рядом с источником, предварительно постелив плащ. Летели мгновения. Птенец успевает проклюнуть скорлупу и обратиться в неё, прежде чем голова ожила. Сначала дрогнули веки, потом из губ вырвался лёгкий, едва различимый вздох. И вот, наконец, открылись глаза. Голубые-голубые, словно подёрнутые туманом. Взгляд их был бессмысленен, но чрез несколько мгновений он прояснился. Голова повела зрачками и узрела меня. Медленно шевельнулись губы, и я различил едва слышный шёпот.

— Пить!

Я ждал этой просьбы. Поднявшись, я вновь подошёл к столпу.

— Луну!

Голова одарила меня непонимающим взглядом, после чего губы с трудом, словно нехотя, разомкнулись, выплюнув на подставленную мною ладонь глаз. Самый обычный — мой левый глаз! Я опустил глаз в воду, а потом приладил его на положенное место. Мир сразу приобрёл чёткость. Однообразие яркого цвета сменилось ярким многоцветьем живой природы. Бешеный калейдоскоп цветов и оттенков — зелёных и зеленоватых, красных, малиновых и бордовых, коричневых и желтоватых, голубых, аквамариновых, бирюзовых, и даже чёрных, напоенных тишиною безлунной ночи. Мир ожил, задвигался, заиграл тенями. Я солгал, они были здесь, эти тени, но чтобы увидеть их, нужно было иметь два глаза — левый, дарующий пищу сердцу, и правый, связанный сетью нервных окончаний с мозгом.

— Пить… — Тихий шёпот вывел меня из созерцательного состояния.

Зачерпнув, я поднёс ладони к губам головы. Мне пришлось повторить эту операцию не единожды, прежде чем голова смежила веки, давая понять, что довольно. На какое-то время она застыла, словно снова уснув, но я знал, что впечатление обманчиво. Так и случилось. Резко дрогнули веки, и громадные чёрные зрачки уставились на меня. Мне показалось, что они проникли в самую душу, наружу выворачивая естество.

— Вижу, ты узнал немало интересного за то время, что мы не виделись. — Голова усмехнулась. — Но ты не знаешь ещё большего.

— Ты, как всегда, прав. Здравствуй, Мимир.

— Ну, здравствуй, Один.

Пришла пора познакомиться и нам. Я — бог, владыка мира и старейший из асов. У меня бессчётное число имён, и каждый, обращающийся ко мне, волен избрать то, какое ему по нраву. Одни зовут меня Гримниром, другие — Харбардом, третьи — Хникаром. Мой придворный скальд Браги даже сложил по этому поводу целую оду, перечислив в ней с полусотни имён. Но он назвал далеко не всё. Никто не знает всё, а случись так, что узнают, я немедленно придумаю новые. Ибо ни один обитатель миров не вправе знать о своём повелителе всё. Он волен знать малое, в крайнем случае, немногое. И далеко не всё, что знает, ему позволено произносить вслух. В первую очередь это касается тайн рун и имени — того самого, что дано было при рождении. Все знают это имя, но ни один не решается произнести его вслух. Так заповедано мной, ибо знание имени наделяет силой одного и поражает слабостью другого. А властью наделять и поражать обладаю лишь я, великий и ужасный Один. И потому никто не называет меня Одином. Лишь Мимир. Ему дозволено всё. Почему? — спросите вы. Именно потому, что он — Мимир, — отвечу я. Лишь он и я. Нам можно всё. Но мне, кроме того, доступно всё, а Мимиру — очень немногое. Так повелел не я, так повелели норны, живущие, по слухам, где-то здесь, у корней славного ясеня, именуемого Иггдрасиль.

— Как дела, Один?

— Мои? Прекрасно.

— Если не считать размолвки с прелестной Фригг и козней многочисленных родственников! — ухмыльнулся Мимир. Он знал очень многое, если не всё. — Что нового в мирах?

— Всё как обычно.

На этот раз Мимир удержался от язвительного замечания.

— Как поживает Локи?

— Он в своём амплуа.

— Берегись его, Один! Он единственный, кто в состоянии разрушить твои планы.

— Не знаю, о каких планах ты говоришь, Мимир.

— Правильно, не знаешь.

На этом обмен приветствиями был закончен, и я перешёл к делу.

— Мимир, я пришёл к тебе за советом.

— Естественно. Зачем же ещё наносят визит голове, какая и способна лишь на то, чтобы давать советы! Спрашивай.

— Что мне делать дальше?

Голова усмехнулась, почти жизнерадостно.

— Какой-то риторический вопрос, не находишь? Что делать?! На него можно ответить, лишь зная, что хочешь. Чего ты хочешь, Один? — Я задумался. — Ты ведь и сам точно не знаешь этого, ведь так? — осведомился Мимир.

— Не знаю.

— Не знаешь, чего хочешь или не знаешь, что ответить?

— Что ответить. — Я сделал паузу, подчёркивая значимость следующей мысли. — Понимаешь, Мимир, ещё вчера я видел мир в одном цвете, а к утру он предстал окрашенным в иные тона.

— Это всё потому, что ты постиг нечто новое.

— Наверно, — согласился я, после чего решил пожаловаться. — У меня просто голова пухнет. И вот ещё что… Странное дело, раньше мне казалось, что стоит мне познать то-то и то-то, и моё знание будет полным. Я познавал, но тут же выяснялось, что каждый ответ рождает десять новых вопросов, а десять ответов рождают сотню вопросов. И чем больше ты узнаешь, тем больше тебе неизвестно. Почему так?

— Парадокс Сократа, — сладко чмокнув губами, ответил Мимир.

— Что?

— Был такой мудрец — Сократ. Его почитали умнейшим из живущих людей, меж тем любимым его утверждением было — я знаю, что ничего не знаю. Помню, когда я был глупым и молодым, эта фраза не вызывала во мне ничего, кроме раздражения. Мне казалось, что за нею кроются непомерная гордыня и позёрство. Возможно, так оно и было, но отчасти. Лишь отчасти! Прошли годы, и я осознал её глубокий смысл. Действительно, мир устроен так, что чем меньше ты знаешь, тем больше твоё знание, и наоборот…

В какой-то мере я понимал, куда клонит Мимир, да и признаться, весь этот разговор я завёл с одной-единственной целью — разговорить голову. Она была высокомерна и нередко замыкалась в себе, и тогда становилось нелегко выудить нужную информацию. Потому я прикинулся непонимающим.

— Поясни.

Голова усмехнулась — с нескрываемым самодовольством. Мимир бывал счастлив, когда чувствовал превосходство надо мною. Он всегда мечтал об этом превосходстве, тем более что имел на него полное право. Он был мудрее. Не только меня, но, пожалуй, всех обитателей миров. Он знал всё или почти всё. Подозреваю, ему была даже известна тайна возникновения миров. Только наивные простаки полагают, что миры созданы из плоти владыки инеистого ничто, какого умертвил я. Открою секрет, не было никакого Имира, а если и был, я его не застал. Когда я пришёл в сущее, оно, простите за невольный каламбур, уже существовало. Все три переплетающиеся сущности, пронзённые насквозь стволом священного ясеня. В сущем царили смятение, раздор и хаос. Требовался хозяин, и я первым догадался объявить себя таковым. Я подчинил своей власти Детей Солнца, обманул и прогнал на окраину мира могучих ётунов. Карлики и великаны возвели стены Асгарда, доверху наполнив его кладовые сокровищами и материальными атрибутами, обеспечивающими власть. Всё произошло столь быстро, что потенциальные соперники не успели собрать силы, чтоб оспорить мои притязания. Одних я уничтожил, других изгнал, третьи… К этим третьим относился лишь Мимир, понёсший, за попытку оспорить моё главенство, кару, среднюю между смертью и изгнанием. Он лишился головы, а вернее, голова лишилась тела. Я уже знал многие тайны, и мне не стоило особых усилий подарить жизнь голове, уничтожив тело. А потом я спрятал эту голову там, куда никто не мог проникнуть — в месте, доступном лишь тому, чья воля велика и ужасна. Голова Мимира была слишком ценным предметом, чтоб вот так запросто отказаться от неё. Она стоила многих сокровищ. Хотя бы потому, что была единственной в мирах, от кого можно потребовать: поясни.

— Всё дело в абсолютности и относительности знания. Возьмём такой пример. Ты знаешь очень немногое, но этого немного вполне достаточно для твоего существования. Кругозор муравья узок, он ограничивается муравейником и минимальной информацией о двух-трёх десятках локтей окружающего мира, но муравью хватает. В таком случае относительное знание огромно, хотя, применимо к абсолютному оно ничтожно. Но вот ты познаешь что-то новое, и возникает эффект цепной реакции. Ты выразил его формулой: один ответ — десять вопросов. Ты находишь один ответ, и тут же возникает множество новых вопросов, требующих ответа. Ты осознаешь, что небо синее. И сразу выпрыгивают один за другим, похожие на резвых лошадок, вопросы. Что такое небо? Что такое синее? Почему небо синее? Почему синее ассоциируется с небом? Почему оно темнеет к ночи и светлеет на рассвете? Откуда берутся облака? Что такое облака? Почему они белые? И так далее до бесконечности. Ты отвечаешь на них, открывая для себя всё новые и новые тайны. Твоё абсолютное знание растёт, но относительное уменьшается. Оно уменьшается столь стремительно, что вскоре ты, знающий бессчётное множество тайн, к великому изумлению для себя обнаруживаешь, что в относительном знании намного уступаешь какому-нибудь башмачнику, живущему по соседству. Тот в своей жизни ответил на два десятка вопросов, породив соответственно две сотни. Всего лишь две сотни! Для него мир состоит из жалких двухсот тайн, он почти разгадан. Для тебя же, нашедшего тысячу ответов и наказанного за знание тьмою вопросов, мир состоит из ста легионов тайн. И оттого он кажется ужасающе непостижимым. И тебе действительно хочется воскликнуть, да что там воскликнуть, заорать: «Я знаю, что ничего не знаю!». Это и есть парадокс Сократа.

— Занятно. — Я ощутил лёгкий прилив зависти. — Мне приходили в голову подобные мысли, но я не увязал их в целое. Времени что ль не хватало?

Мимир усмехнулся.

— Чего-чего, а времени у меня в избытке, это ты точно подметил. Дело не во времени. Глубокий ум должен избегать суетности. Он должен постигать и творить. Когда ум поступается высоким назначением в угоду повседневной суете, он деградирует. Он сохраняет остроту, мобильность, но теряет главное своё свойство — глубину. Ты мнишь себя величайшим из мудрецов, но жаждешь власти.

— Разве это дурно, если властью владеет мудрейший? По-моему, это высшая справедливость! Ведь, будучи мудрым, правитель сумеет избегнуть многих несправедливостей и ошибок.

— Власть и мудрость несовместимы. Мудрый никогда не позволит себе увлечься погоней за властью, а позволив, он перестаёт быть мудрым.

— Слова! — громко бросил я. — Не позволит, перестанет… Голая, не подкреплённая доводами, формула.

Вопреки привычке, Мимир не устремился, очертя голову, в перепалку, а задумался.

— Где-то ты прав. Мне трудно вот так с ходу подкрепить своё утверждение сколь-нибудь оформленными доказательствами. В томительные мгновения одиночества мне приходилось немало размышлять о власти и о борьбе за эту самую власть, именуемой политикой. Я сделал для себя несколько выводов, какие можно считать аксиоматичными. Первый — власть может быть благой и порочной. Но благой она лишь может быть, а порочной бывает. Благая власть, допустив её существование в реальной жизни, неизбежно выродится в порочную, порочная никогда не станет благой. Это закон.

— Слова! Слова!

Улыбка Мимира сделалась грустной.

— Конечно, обладающему властью трудно признать, что она порочна.

Против воли я рассердился.

— Моя власть справедлива и милосердна. Всё, чтоб я ни делал, свершается во имя блага!

— Идея блага заслуживает отдельного разговора. Могу лишь сказать, что благими намерениями вымощена дорога в Хель. То же касается и стремления к власти, процесса, для тебя уже пройдённого, но очень насущного для многих, кто тебя окружают. Стремление к власти изначально не может быть благим, а следовательно, порочно.

— И из этого непременно следует вывод о порочности самой власти! — подхватил я.

— Именно! Вижу, ты намереваешься возразить, но позволь мне сначала высказаться до конца, если, конечно, ты не спешишь.

— Я всегда спешу!

— Хорошо, в таком случае давай прекратим разговор. Пей и отправляйся открывать новые тайны миров.

Подобный оборот дела меня не устраивал. Мимир знал куда больше, чем могли дать мне путешествия чрез поры священного ясеня. Он воплощал мудрость изначального сущего, слившегося с сутью Иггдрасиль.

— Нет. Извини. — Я не привык просить прощения, и потому искомое слово далося с трудом. — Я хочу продолжить разговор.

Судя по выражению лица, Мимир был доволен подобной покладистостью.

— Выслушай мои доводы, и ты признаешь, что я прав. Власть и стремление к ней — удел убогих!

— Спасибо! — от души поблагодарил я. Стоило тащиться по такой жаре, чтобы быть обозванным убогим!

— Нет-нет, дослушай! Что есть мудрость? Мудрость — не что иное, как стремление познать мир и себя, как часть этого мира.

— А почему не мир, как часть себя?

— Не перебивай меня! — Мимир не на шутку рассердился. Глаза его сверкали, а ноздри раздувались, словно у быка, притащенного на бойню.

— Хорошо, не буду.

— Ищущий мудрости погружается в изучение мира и себя. Он сознает свой великий труд и свою миссию. Уже одно это осознание наделяет его стойкостью перед соблазнами и даёт ему чувство собственного превосходства. Мудрый уверен в своём превосходстве над сильным и богатым, и потому он не ищет ни богатства, ни силы.

— Гордыня! — вставил я

— Пусть! Лишь в глазах убогих гордыня — ужаснейший из пороков. Мудрый должен иметь в душе гордыню. Мудрость даёт ему и силу, и богатство, освобождает от суеты. Мудрость дарует нравственное превосходство, а это — высшее из свойств. Оно выше силы, власти, богатства и даже любви. Зачем мудрому сила? Силой можно одержать сиюминутную победу, но конечное торжество будет за мудростью! Зачем мудрому власть? О, этот сладкий вкус власти! Но тот, кто в силу мудрости своей знает цену суетному миру, власть презирает. Мудрый никогда не станет стремиться к ней. Власть мимолётна, мудрость — вечна. Ищущий вечности не станет размениваться на краткий миг удовольствия. А если он всё же пожелает власти, то утратит мудрость.

Я сделал рукою неопределённый жест, так, чтобы Мимир не мог понять, соглашаюсь или нет с услышанным.

— Ты много говорил. Очень много. Но не о том, о чём намеревался рассказать вначале. Ты начал с повествования о познании, а кончил суетностью власти. Пытаешься перевоспитать меня, наставить на путь истинный? Или мудрый Мимир стал заговариваться?

Глаза Мимира гневно сверкнули.

— Если ты хотел обидеть меня, тебе это почти удалось. Легко обидеть того, кто не может ответить тебе доброй пощёчиной!

— Но ты только что пел такую славную песнь о превосходстве мудрости над силой. Так ответь тем, что уязви моё знание!

— Ты действительно этого хочешь?

— Да.

— Ну, тогда получай!

Мимир сомкнул глаза, на мгновение задумавшись, потом заговорил.

— Ты спрашиваешь о познании. Ты ищешь познания. Зачем ты ищешь его? — Уловив движение моих губ, готовых ответить, Мимир поспешно воскликнул:

— Нет-нет! Не надо. Я сам скажу! Всё ради власти. Ты вожделеешь познания ради власти. Ты вбил себе в голову, что познание есть один из атрибутов, дарующих власть. Что ж, ты прав. Познание можно считать атрибутом власти. Вот только какой власти ты ищешь? Есть две власти. Одна — созидающая, другая — разрушающая. Одна — стремящаяся к неизменности, другая — требующая вечного обновления. Что ищешь ты? — Я не ответил, так как ещё не решил. Но, похоже, Мимир ответа и не ждал. — Познание есть атрибут одной власти. Тебе предстоит самому понять, какой именно — разрушающей иль созидающей. И, поверь, тебе будет очень непросто понять, ибо в познании есть и созидание, есть и разрушение. И невозможно судить, чего же в нём больше. Но в одном ты прав: познание означает власть. Знание мира неизбежно приводит к власти над ним. И ты поступил верно, когда отправился к Вафтрудниру, великану, знавшему больше, чем ты. Ты удивлён, что мне это известно? — Я отрицательно покачал головой. Не думаю, что хоть что-то могло удивить меня, когда речь шла о Мимире. — Ты ведь умертвил мудрого ётуна?

— Да. Мы сыграли в игру, ставкой в которой была жизнь проигравшего.

— И ты задал вопрос, на какой нет ответа?

— Не совсем так. Я задал вопрос, на который бессчётное количество ответов. Ему было достаточно назвать любой, и я б принял ответ. Но ётун дрогнул и прошептал роковое «не знаю». Его голова украшает стену Гладсхейма.

— Ты уверен?

Я кивнул, прибавив:

— Уверен. Вафтруднир мёртв, и Браги прославил мою победу напыщенной сагой.

Мимир жизнерадостно рассмеялся.

— Ты ошибаешься. Он жив. Знание, оно подобно бессмертному дракону. Напрасно многие полагают, что дракон — страх. Хотя страх — тоже дракон. Но страшнейший и ужаснейший дракон — знание. Оно заставляет нас раздвигать границы непознаваемого, разрушая ту единственную ценность, какой наделены слабые существа, населяющие миры — веру. Знание бессмертно, чтобы обладать им, ты должен бороться всю жизнь за знание с другими претендующими на него. Чтобы обладать знанием, ты должен убивать мудрого ётуна вновь и вновь. Но даже в этом случае ты не научишься владеть знанием. Ведь чтобы достичь этого, нужно научиться убивать себя. Лишь через собственную гибель можно познать сокровенную суть смерти. И лишь через смерть можно познать сокровенную суть жизни.

Признаться, я был удивлён.

— Я должен убить себя? Или мне послышалось?

— Нет, ты всё понял верно. Ты много ходил подле да около. Вожделеющий власти может получить её в одном-единственном случае — если он обретёт истину. Если хочешь познать истину, тебе предстоит научиться умирать. И ты будешь делать это раз за разом, каждый день. Лишь каждодневная смерть позволит тебе объявить себя хозяином знания.

— Как всё просто! — не скрывая сарказма, хмыкнул я.

— Всё проще, чем ты думаешь. Смерть — очень простая штука. Лишь безудержная воля к жизни, составляющая естество живущего, объявило смерть величайшей из тайн, превратив простое в несравнимо сложное.

— Не буду спорить. — Я выставил перед собой руки, давая тем самым понять, что достаточно. Что-то сегодня Мимир был склонен к излишним заумствованиям. — Беда в том, что смерть отрицает жизнь. Умерши, я лишусь возможности пребывать в этом мире, какой мне весьма по душе.

— Первая и главная ошибка! Смерть не означает конец. Смерть — это уход, предполагающий возврат.

— Оставь свои сказки для наивных глупцов! Что-то мне не доводилось покуда видеть не одного возвратившегося!

— Ты просто не узнавал их.

— Ну, конечно! Если ты ведёшь речь о переселении душ, то я просто не верю в подобную чепуху!

Голова энергично дёрнулась, словно желая сползти с каменных плеч.

— Я не говорю о переселении душ. Это слишком упрощённый подход к проблеме. Подумай вот над чем. Обратимся к тому моменту, что означает начало. Начало для тебя и для мира. Что было началом для мира?

— Не знаю, — честно признался я.

— Правильно. А что было началом для тебя?

— Рождение?

— Выходит, что было время, когда тебя ещё не было. И ты был ничто?

— Да. — Я усмехнулся. — Но это только между нами!

Мимир заговорщически подмигнул левым глазом.

— Конечно между нами! Идём дальше. Тебя, как и любое другое существо, ужасает смерть, то есть ничто, какое, по-твоему, следует после состояния, именуемого жизнью? Я не ошибаюсь?

— Всё верно.

— Но почему, в таком случае, тебя не ужасает ничто, какое было до твоего появления на свет?

Довод был неожиданный, но показался мне убедительным. Я призадумался. Мимир терпеливо дожидался, пока я не признался:

— Не знаю.

— А меж тем они совершенно не отличаются — ничто до жизни и ничто после её.

— Пусть так. Но я не испытываю желания становиться ничто.

— Вторая ошибка. Почему непременно считать, что ничто — полная противоположность жизни? Допустим обратное. Положим, любое живое существо, человек ли, бог, может пребывать в двух состояниях — как часть мира, осознающая себя частью, и как часть, осознающая себя целым. И что осознание целым и есть состояние ничто.

— Ну и что из этого следует?

— Лишь то, что некто, сознающий себя частью, может осознать себя и целым. — Мимир нахмурил лоб. — Ты научился путешествовать по мирам, глотнув священного мёда. Не спорю, это могучий способ познания. Но он не даёт почувствовать себя целым. Впадая в священное забытьё, ты продолжаешь ощущать себя частью, ты продолжаешь козырять своим неизменным «я». Но «я» может проникнуть лишь в самые поверхностные грани непознанного. Дальше его не пускает страх — страх раствориться с бесчисленных мириадах «я», образующих «мы», вернее, даже не «мы», а гигантское всеобъемлющее «Я». Твоё «я» слишком эгоистично, чтобы согласиться стать частью «Я», ощущая при этом себя целым. Твоё «я» дрожит за свою целостность. Это страх интеллекта, одной из двух составляющих того, во что ты не веришь и что я склонен именовать душою. Это страх убогого существа, именующего себя человеком.

— Ты забываешься. Мы — боги.

Мимир ощерил зубы в подобии усмешки.

— Скорей мы именуем себя богами. Да, ты и тебе подобные обладают качествами, какие ставят вас выше людей и других обитателей Среднеземья, но данное обстоятельство вовсе не даёт оснований считать вашу внутреннюю суть выше человеческой. Формою и возможностями вы действительно боги, но в душе вы люди — тщеславные, мятущиеся, испуганные. Вам так и не удалось изжить тварной натуры, а, быть может, это люди переняли всё худшее, что заложено в божестве. Люди переняли страх: страх смерти, страх отречения от «я». Вы все живете грёзами, наслаждаясь настоящим и дрожа при мысли о будущем, какое отождествляется у вас со смертью.

Саркастичный тон Мимира раздражал.

— Можно подумать, что ты не боишься смерти!

— Не боюсь. Её просто нет. Я понял это, когда овладел искусством сливать своё ничтожное «я» с тем величественным целым, что правит миром.

Я шутливо погрозил голове пальцем.

— Не забывайся, миром правлю я!

Мимир отмахнулся от меня энергичным кивком головы, словно от надоедливой мухи.

— Какое там правишь! Править может лишь тот, кто осознал величие собственной души, кто осознал величие мира, кто научился вливать свою душу в мир. Ты повелеваешь горсткой ничтожеств и претендуешь на то, чтобы править безграничностью мира!

— Насколько я понял, для того чтобы перестать быть ничтожеством я должен убить себя, умереть!

— Ты должен научиться умирать.

— Разве умереть и научиться умирать — не одно и то же?

— Нет. В первом случае речь идёт о факте свершившемся, во втором — лишь о возможности.

— Другими словами, ты хочешь сказать, что, научившись умирать, я умирать вовсе и не обязан.

— Ты удивительно догадлив!

Я постарался не обращать внимания на усмешку Мимира.

— Стараюсь. — Тень ухмыльнулась мне. Я пару раз моргнул, но так и не смог прогнать её. — Умение умирать должно дать мне способность слияния с твоим дурацким «Я»? Право, никак не могу понять, что же это такое.

— Этого невозможно объяснить. Ты должен постичь это сам. Но некоторые называют это Судьбой, некоторые Богом, некоторые Мировой Волей. Мне нравится другое определение.

— Какое же?

— Единственно реальное. Всё остальное — иллюзия, порождённая капризом времени.

— И это твоё Единственно реальное даст мне познание мира?

— Абсолютное. Разве можно ещё познать реальность миров как не через Единственно реальное, миры определяющее.

— Но ты можешь гарантировать, что я вернусь из этого путешествия?

— Я не страховая компания, чтобы давать гарантии, — сухо ответил Мимир. — Но я каждый раз возвращаюсь.

— Да, но ты столь умён… — решил я польстить голове.

— Для этого не нужно быть семи пядей во лбу. Достаточно иметь отважное сердце. — В голосе Мимира зазвучал вызов. — Ты имеешь такое сердце, Один?!

Не хватало ещё расписаться в собственной трусости!

— А ты как думаешь? — спросил я, уклоняясь от прямого ответа.

Мимир оказался не менее ловок.

— У меня нет определённых соображений на этот счёт. Ты ни разу не предоставил мне возможности убедиться в своей отваге, но не дал и повода в ней усомниться.

— Спасибо!

Я по-настоящему разозлился. Я никогда не считал себя трусом, да и не был им. Я первым метнул копьё в войне с ванами, я возглавил борьбу с могущественными ётунами, и не один из них нашёл свой печальный конец, пытаясь состязаться со мной в мудрости или силе. Я никогда и никому не давал повода усомниться в своей решимости.

— Достаточно слов. Я согласен испытать себя смертью, если только это действительно поможет мне постигнуть мудрость миров.

— Только не надейся на моментальное прозрение. Тебе предстоит научиться умирать не единожды, и лишь в этом случае ты познаешь высшую истину, какая дарует истинное величие. Мудрый заметил: «Дорого искупается — быть бессмертным: За это умирают не один раз при жизни»[8K22]. Отважный, желающий стать мудрым, должен внять этому совету. Он должен взять в руки копьё и пригвоздить себя к священному ясеню Иггдрасиль, который единственный является вещественным выражением Единственно реального. Ты провисишь на этом древе девять долгих ночей. Чрез первую, самую трудную искупительную жертву ты постигнешь первую из тайн. Ты научишься управлять временем. — Я хотел вставить словцо, но Мимир не позволил, предупредив мою мысль. — Ты научишься управлять временем не тем примитивным способом, каким владеют все, кому не лень, начиная от асов и кончая последними ётунами. Ты подчинишь себе время, научишься останавливать и даже поворачивать его. Это будет первым шагом к могуществу, к какому ты с такой страстью стремишься!

Мимир умолк, словно давая возможность осознать смысл своих слов. Но я уже всё решил, и не требовалось красивых фраз — убедить меня.

— Будь по-твоему! Завтра я начну свой путь к смерти!

Узкие губы Мимира скривились ухмылкой.

— Зачем откладывать на завтра?

— Причина проста. — Я развёл руками. — У меня просто нет копья, каким бы я мог пронзить свою грудь!

— Не стоит лицемерить, Один. Ведь у тебя есть посох…

— И что же?

— Так поверни рукоять!

Призна'юсь, не сумел скрыть недовольной гримасы. Мимир знал слишком много, непозволительно много даже для головы. Обладающему подобным знанием нет места в мирах. Но Мимир был нужен мне, и потому я улыбнулся.

— Откуда ты знаешь?

— Глупый вопрос, — ответил Мимир. — Ну так что?

— Дай подумать.

Я быстренько оценил ситуацию. А она была щекотливая. Попавшись на крючок мудрёных разглагольствований Мимира, я не только дал согласие на опасное испытание, но и, по сути, отрезал себе пути к отступлению. Нет, конечно же я мог отказаться, но в этом случае едва ли следовало сомневаться, Мимир постарается, дабы о моей нерешительности стало известно в мирах. А у него, по моим подозрениям, была, несмотря на кажущуюся изолированность, такая возможность. Можно предположить, что Мимир будет хранить молчание, но не вызывало сомнений, что в этом случае он станет менее откровенен. А время шло. Оно стремительно утекало, а вместе с ним утекала и моя власть над мирами. Фея в чёрной вуали постоянно напоминала об этом.

Мимир испытующе изучал меня, пауза опасно затянулась. В конце концов, чем я рисковал? Жизнью? Она имела ценность. Она имела огромную ценность! Но что-то подсказывало, что Мимир не лжёт, и при должном мужестве я сумею пройти испытание и обрести полную власть над познанием. Я чувствовал, что так и будет, стоит только решиться. И я… Решился!

— Будь по-твоему, Голова. Но, право, будет жаль, если ты ошибся и мне не удастся вернуться из твоего Единственно реального. Мирам придётся плохо без меня.

— Миры вздохнут свободно, — ответил Мимир.

Эта мерзкая голова, кажется, намеревалась как следует меня разозлить. Но я сдержался и не выказал гнева, затлевшего в груди.

— Будем считать, ты прав. Пусть отдохнут. А я отдохну от них. — Я повысил голос. — Где это должно произойти?!

— Прямо здесь. Но сначала испей живой воды, иначе путь твой будет тяжёл и долог.

Признаюсь, в это мгновение я чувствовал себя волком, попавшим в ловушку. Я отчётливо видел багровеющие флажки и знал, что в любой момент могу через них перемахнуть. Я знал, что могу отказаться и уйти, сославшись на раздоры в Семье, на несуществующую угрозу со стороны Детей Луны, будто бы пытающихся в очередной раз взять Асгард приступом. И я был готов прыгнуть через флажки, но невидимая сила удерживала меня. Сегодня мне не дано было вернуться домой, в палаты Гладсхейм, где пировали преданные и вечно пьяные эйнхерии. Сегодня я не увижу стройную фигуру Фригг, привычно приветливого Бальдра, лукавую физиономию Локи. Мне донесли, что на рассвете он бежал из Солнечного мира, предварительно напоив сонным зельем Тора на пару с Тюром. Похоже, в Семье вновь возникли проблемы. Не самое удачное время, чтобы исчезнуть, устранившись от дел. Не самое… Я снова заколебался.

Видя мою нерешимость, Мимир насмешливо бросил:

— Что я вижу? Мы робеем? Мы колеблемся? Или, быть может, сегодня пасмурный день?!

Голова готова была торжествовать. Но надо знать меня! Великий и ужасный Один не допустит, чтоб над ним торжествовали!

— Я готов.

— Пей! — крикнула Голова. — Это нужно пить! Не следует злоупотреблять лишь вином, оно убивает способность раздвигать границы миров. Пей!

Внимая гулко стучащему сердцу, я стал на колени пред родником и, зажмурившись, начал глотать. Вкус у живой воды был сладкий и горький одновременно. Сначала в большей степени горький, но чем дальше пьёшь, тем слаще он становится. Я выпил много — глотков шесть или семь. В голове мгновенно возник лёгкий шум — так переговариваются деревья, когда ветер треплет их кроны. Сквозь шум меня достиг повелительный окрик Мимира.

— Поторопись!

Я и сам знал, что нужно спешить. Живая вода действовала столь стремительно, что иногда я падал тут же, подле источника. Я повернул рукоять посоха и тот обратился в Гунгнир, копьё, не знающее промаха. Опершись на копьё, я поднялся и двинулся к ближайшему ко мне корню ясеня. В глазах уже плыло, ноги отказывали в повиновении. Кое-как я всё же добрёл. Прошло всего несколько мгновений с тех пор, как я испил из источника, но, может, это была и вечность. Перед глазами прыгали огненные — оранжевые, зелёные, фиолетовые, малиновые и ослепительно белые — шары. Они с треском взрывались, раздирая сгущающуюся пелену искрящимися фонтанами брызг. Тихий шум перерос в гул, сквозь который с превеликим трудом прорвался вопль Мимира.

— Быстрее!

Этот крик вернул мне крохотную частичку уже почти ускользнувшего рассудка. Я прижался спиною к стволу и, размахнувшись, ткнул копьём прямо в живот.

Боль ворвалась чёрною, разбухающей вспышкой. Погасли фонтаны искрящихся брызг, исчезли переливающиеся огни, куда-то улетел вихрь, надрывавшийся воплем выкручиваемых дерев. Пропала пелена, мягкой ладонью окутывавшая мозг. Исчезло всё. Осталась лишь боль. Великая боль, подобной которой я не испытывал никогда. В животе и чуть выше вырос огненный шар, метастазами расплывшийся по всему телу. Плоть мою разрывало спазмами, терпеть которые не было сил. Крича, я попытался вырвать копьё, но ослабевшие руки отказывали в повиновении. Я беспомощно болтался на стволе древа, словно пронзённая острогой и выдернутая из воды рыба. Перекошенный рот мой жадно хватал воздух, какого мне не хватало. Я задыхался. Боль плавно перекатывалась от горла к паху, раскалёнными щупальцами проникая в руки и ноги, достигая там самых кончиков пальцев. И врагу не желал бы испытать такой боли!

— Ну как, Один, сладко?

С огромным трудом приподняв голову, я посмотрел на Мимира. Потоки холодного пота заливали глаза, но я ясно видел, что голова ухмыляется. Я вдруг понял, что подло обманут. Я ощутил, как вместе с болью рождается ярость, и рванулся, желая освободиться. Я попытался вырвать копьё с тем, чтобы вонзить его в омерзительную ухмылку. Но эта ухмылка расплылась, обратившись в крутящуюся воронку, жадно чавкнувшую, начавшую засасывать меня. Я отчаянно сопротивлялся, пытаясь ухватиться за шершавую кору ясеня, но сила, влекущая меня, многократно превосходила те слабые усилия, на какие способно истерзанное болью тело. Крича от ненависти и отчаяния, я был вынужден уступить. Меня повлекло вперёд, прямо в чёрную бездну, очерченную громадными, стёршимися от старости и обильной пищи зубами. Нет — клыками! В последний миг я понял, что это клыки. А потом всё стало чёрным. Я стремительно падал вниз. Свистел воздух, гудели трубы, шумели вековые деревья. Чёрное начало играть блёстками — розовыми и серебристыми, похожими на полночные звезды. Эти звезды росли, пока не превратились в цветы — чёрный отблеск печалей и красный символ побед. Цветы рвали бездну на разноцветные лоскутья. Так разваливается под ударами меча могильный креп, загораживающий дорогу к свету. Справа-слева, наперекрёст и дважды сверху.

Мир взорвался светом. Тьма ушла, а вместе с ней ушла и боль. Вернее, она не ушла, а лишь спряталась, чтобы снова вернуться. Дождаться, когда станет худо, и прийти, грубо пнув ногой притворенную дверь. Но она отступила, сделав меня счастливым, и я был благодарен за это. Вне себя от восторга я воспарил ввысь. Я поднялся над зелёным, оказавшимся лугом, и над белым, оказавшимся скалою, на какой был разбит луг, и над красным, оказавшимся грандиозным осенним лесом, в центре которого одиноко росла скала, и над синим, что питало море, окружавшее чудный лес. Я поднялся надо всем этим и устремился в неведомую даль — туда, где сияло солнце. Я летел навстречу солнцу, ощущая, как отступают терзавшие меня страхи. Мимо проносились планеты и образы. Первым мне повстречался багровый Марс, похожий на огромный валун, на котором восседал бородатый здоровяк, плотно затянутый в медный панцирь. Развевающийся по космическу ветру плащ здоровяка отливал багровым. Он приветливо помахал мне мечом и унёсся туда, где вели нескончаемую войну вспыхивающие и гаснущие звезды. Потом показалась Венера, обернувшаяся сначала кошкой, а затем и женщиной. У женщины была кошачья голова, роскошные груди и изумительной белизны тело. Она наслаждалась страстью, какую сама себе выдумала. Следом появилось огромное кольцо, катимое бородачом в белых одеждах. Кольцо распалось на три обруча, и бородач с редким искусством начал вращать их, забрызгав всё вокруг молосивой изморосью. Откуда-то сверху прыгнул парнишка с костяным жезлом в руке. Он был тощ, долговяз и нахален. Парнишка подмигнул мне, а затем ухмыльнулся знакомой улыбкою Локи. И плыли звезды, большие и маленькие. Одни из них вполне могли уместиться даже и на ладони, громадность других невозможно было даже вообразить. Звезды переливались тридцатью тремя оттенками — от белого до чёрного. Здесь были самые причудливые цвета, образовывавшие рисунки, дерзостью способные спорить с тропическими соцветиями — зелёные с малиновым глазом посреди, фиолетовые в снежную жилку, вишнёвые в салатовые листочки. И вот звёзды исчезли, и я увидел цель своего путешествия — землю. Она цвела, она пылала, она рыдала и смеялась. Я полетел к ней, распахнув крылья, подобно взвивающей вниз птице. Перья, покрывавшие мои ставшие когтистыми пальцы, трепетали, встречая сопротивление плещущего в глаза воздуха. Я летел, ощущая несказанный восторг, я летел, ощущая невыразимую боль. Она вернулась, и ухмылялась мне омерзительной улыбкою Хель цвета подгнившего мяса.

Я упал на землю с такой силой, что рассыпался на кусочки. Сотни и тысячи осколков, какие не под силу собрать даже смекалистым цвергам. И я стал собираться сам, ощущая, как каждое крохотное движение отдаёт болью. Я выл, я орал, я вопил, я проклинал себя и Мимира, но я собирал воедино суть, бывшую мной. Прошёл не день, прошёл не год, прошёл век, прежде чем я ощутил, что соединён воедино, подобно замысловатой мозаике. Я поднялся на руки и расправил ноги. Всё изменилось. Земля надо мной, я ходил ногами по облакам, рискуя провалиться в сладкий кисель Млечной дороги. Потом предо мной предстал ухмыляющийся змей, по-конячьему загоготавший:

— Что-то не так?

— Не так, — ответил я и начал сбирать себя заново.

Минул ещё век, прежде чем я сумел встать на ноги. Это был я и словно не я. Крепко зажмурившись, я изучил себя со стороны, увидев высокого стройного мужчину с пышной копной темно русых волос и резко очерченным безбородым лицом. У меня были руки воина и упругие ноги пляшущего на проволоке скомороха. Я всегда мечтал быть таким, и я им стал. Тогда я открыл глаза и осмотрелся.

Передо мной расстилалась равнина, сплошь покрытая чёрными розами. Она цвела и благоухала. Я двинулся вперёд, терзаемый болью от терний и чудовищной силы ароматом, источаемым цветами. Я шёл к горе, видневшейся вдали — ослепительно белой, покрытой блестящей золотой шапкой. Эта гора скрывала в себе истину. Я ещё не знал, но чувствовал, что её зовут Хара — Высокая Хара.

Я шёл, испытывая неодолимое желание упасть и уснуть, столь силен и пьянящ был аромат цветов. Где-то высоко в небе пели птицы, казавшиеся крохотными колибри. На деле это были громадные райские птицы, чьи крылья как паруса драккара, а оперенье отливает ультрамарином. Я успел избить о камни ноги и притомиться, когда повстречал кошек. Их было две — цвета пустыни с лазоревыми глазами. Лениво лежавшие на вытоптанной посреди розового поля полянке, они привстали при моём появлении.

— Смотри, человек! — удивлённо сказала первая, с небольшою огненною гривой, тянущейся ото лба к украшенному кисточкой хвосту.

— Не похож, — не согласилась вторая, размером поменьше.

Первая кошка плотоядно облизнулась и предложила:

— Давай-ка его съедим!

— Так нельзя, — рассудительно покачав головой, не согласилась вторая. — Сначала следует узнать, кто он и что ищет в краях, где живут боги. Кто ты? — спросила она, обращаясь ко мне.

«Я Один, владыка Асгарда», — хотел ответить я, как вдруг понял, что я вовсе не Один. Я был кем-то другим, чьего имени не знал. И я не был богом, я был человеком. Я был могучим человек. Я вдруг ощутил в себе такую силу, какой не знал, даже будучи богом.

— Я человек! — гордо ответил я.

— Мы это видим, — сказала первая кошка. — Но как твоё имя?

— Меня зовут Человек!

Кошки переглянулись. Я не мог не заметить растерянности, промелькнувшей в их взорах.

— Чудно', — сказала вторая, понимая голос. — Многие приходили сюда, но ни один из них не называл себя Человеком. Каждый имел имя — напыщенное и жалкое. Одни называли себя богами, другие — героями, третьи — избранными. И каждый имел душу — алчную и дрожащую.

— И каждый имел плоть, сочную и сладкую! — облизнулась первая из кошек.

Она явно намеревалась прыгнуть на меня, но, странно, я не почувствовал даже робости. Не говоря уже об одном из тех страхах, что посещали меня ночью вместе с кошмарами и днём в видениях и звуках. Я ощущал себя скалой, способной принять и отбросить натиск бури, сколь свирепой бы она ни была. Мои руки налились невиданной силой, я не сомневался, что если понадобится, я просто-напросто разорву любую из кошек надвое. И кошки почувствовали это или их просто смутила моя уверенность.

— А он силен, — сказала первая.

— И что ещё более важно — уверен в себе, — прибавила вторая. — Пожалуй, не стоит его есть.

В первой пробудилось неестественное миролюбие.

— Пожалуй, ты права, — заявила она столь добродушно, словно ещё мгновение назад не предлагала сожрать незнакомца.

Вторая кошка улыбнулась мне.

— Не беспокойся, гость. Мы не намереваемся причинять тебе вред.

Я улыбнулся в ответ.

— Я и не беспокоюсь.

— Куда ты держишь путь?

— Я ищу истину.

Кошка вильнула хвостом, неторопливо описав круг и вернув его на прежнее место.

— Какую именно? Истин много.

Она была права, и я поправился.

— Вернее, я ищу знание.

Кошки переглянулись. Потом вторая из них понимающе кивнула.

— Многие ищут знание, но мало кому удаётся обрести его. Для этого нужно сильное сердце. — Хвост описал новый круг. — У тебя сильное сердце. Ты способен воскликнуть: я имею в сердце хаос, чтобы родить блуждающую звезду! Но надо ещё иметь и могучую душу. Лишь человек с могучей душой способен прийти к знанию.

— Я люблю тех, кто свободен духом и свободен сердцем: ибо его голова есть лишь внутренность его сердца, но сердце влечёт его к гибели[8K23], — ответил я в тон кошке.

— Тогда тебе следует идти туда. — Кошка кивнула в направлении горы Хара. — Там есть то, чего ты ищешь.

— Я именно туда и держу путь.

— Но тебе предстоит вынести тяжёлые испытания, — моргнув солнечными глазами, сообщила кошка. — Путь долог и опасен. В этом пути тебе встретятся создания, о существовании которых ты и не подозревал. Далеко не все они, подобно нам, настроены доброжелательно к пришельцам. Будь осторожен.

Отвесив вежливый поклон, я сказал:

— Непременно учту ваши предостережения. Благодарю вас.

Я помахал кошкам рукой, первая ответила вежливым вилянием хвоста, вторая — загадочной улыбкой. После этого я продолжил путь, сопровождаемый взглядами двух пар жёлтых глаз. Я так и не сумел понять, что же было в этих взглядах — сочувствие путнику, взявшемуся за неисполнимую задачу, либо сожалению по упущенной добыче. Я ушёл, так и не дав кошкам понять этого.

Сигурд 3.1. Юный мститель

Хресвельг сидит

у края небес

в обличье орла;

он ветер крылами

своими вздымает

над всеми народами.

Речи Вафтруднира, 37

Слово вёльвы

Внимайте мне все

священные роды,

великие с малыми

Хеймдалля дети!

В этой главе мы познакомимся с третьим героем нашего повествования, с Сигурдом, сыном славного Сигмунда, и узнаем о том, как Сигурд, сын Сигмунда, отомстил своему врагу, конунгу Хундингу и отправился домой, чтобы повстречаться в пути с ужасным Хресвельгом.

Сим кончается слово вёльвы.

Урочище Глертин находится сразу за Оленьим ручьём. Повстречавшийся поутру охотник из рода Таута указал мне путь к этому месту. Здешние края не плодородны. Верланд[8K24] вообще не отличается обилием. Ячмень и горох — лишь они способны уродиться на слабо прогретой ленивым солнцем каменистой почве. Да ещё трава. Она зелена и сочна, травы вдоволь хватает для немалых стад коров и овечьих отар, бродящих выше к осыпающимся лавинами вершинам гор. Но места, где проживал род жестокого Хундинга, производили совсем безрадостное впечатление. Земля здесь была такова, что требовало немалых усилий воткнуть в неё лопату или плуг. Напитанная пластами песка и камнями, она была плохо приспособлена к рождению растений, пригодных в пищу человеку. Чуть больше еды могли найти бык или конь, но жёсткие, сухие уже с середины лета стебли вряд ли пришлись бы по вкусу даже этим неприхотливым тварям. Основной пищей для людей, обитавших в этих местах, была рыба, коей изобиловали воды Холодного моря. Другим продуктом питания являлось мясо овец, в изобилии пасшихся на зелёных склонах, а также диких животных. Но и овцы, и рыба были лишь подспорьем для обитателей здешних мест, ибо главным источником благосостояния был разбой.

В этих краях проживали отчаянные люди. В ту пору, когда просыпалась и жила природа, они занимались охотой и рыболовством. Когда выпадал первый снег, они брались за топоры и отправлялись на юг — туда, где проживали люди, одарённые по воле норн богами щедрее. Шайки отчаянных головорезов обрушивались на деревни и деревеньки, предавая их огню и мечу. Рождённые суровой, даже жестокой природой, люди севера не отличались милосердием. А осознание того, что век их короток, делало этих людей бесстрашными в битве. И несмотря на то, что их встречали не менее отчаянные воины, готовые до последнего вздоха защищать свои очаги и нивы, несмотря на то, что из подобных походов нередко возвращалась лишь треть их участников, едва наступали холода, как обитатели раскиданных по северной кромке Верланда деревень сбивались в хищные стаи и устремлялись на юг, чтобы вернуться с обагрёнными топорами и богатой добычей. А грозной памятью об этих походах становились камни, воздвигнутые в честь тех, кому не довелось возвратиться. Украшенные руническими письменами, эти камни венчали вершины порыжелых холмов или занимали места у редких троп, отмечавших путь в разбойничьи деревни.

Именно такой камень вдруг вырос справа от тропы, по какой я держал путь. Дёрнув за повод, я придержал недовольно всхрапнувшего Грани. Конь нетерпеливо плясал на месте, а я тем временем пытался прочесть быстрой змейкой вьющуюся надпись, что, в конечном счёте, мне так и не удалось. Я не слишком силен в грамоте, к тому же руны были испиты ветром и временем. Мне удалось разобрать лишь имя — Свейн, да несколько слов, из которых можно было понять, что Свейн покинул мир, как подобает герою и, естественно, не по своей воле. То был типичный памятник разбойнику, разорявшему деревни моего родного Юга. В ладони пробудился зуд — тоска по ребристой, с врезанной руною смерти рукояти меча. Я удовлетворил это желание и погладил верный Трунгнир. Меч в ответ упруго толкнул руку. Он был готов к работе, как был готов к ней и я.

Мы продолжили путь. Грани неторопливой трусцой спустился по тропе в распадок. Здесь было полным-полно волчьих следов и белели кости, среди которых я различил пару человеческих черепов. Конь тревожно всхрапнул, и я похлопал его ладонью по упругой шее. Волки не нападают днём, а человек сначала непременно узнает имя своей жертвы. Так принято даже в этих разбойничьих краях.

Тропинка исчезла, смытая недавними дождями. Я направил скакуна просто вверх по склону и вскоре очутился на вершине холма, откуда открывался великолепный вид на окрестности. Справа чернел большой лес, где-то за ним должна была находиться невидимая стена, отделяющая Вёрланд от Ётунхейма. Пред самым лесом, выбегая из него и устремляясь в расположенную ниже падь, сверкал скользкой змейкой ручей, по обеим сторонам которого теснились невысокие бревенчатые домишки — селение Глертин, к какому я и держал путь. В отличие от деревень в наших краях, здесь не было ни оборонительной стены, ни даже вала. Кого было бояться диким волкам, не имевшим за душою никакого имущества, кроме наживы, захваченной в предыдущем набеге. Глертин было невелико по размерам — несколько десятков, самое большее — сорок домов. В центре его возвышалось жилище конунга, где хранились награбленное добро и запасы пищи и где собирались воины, распивая горькое пиво и славя дарящих победу богов.

Я остановил Грани и задумался над тем, что же делать дальше. После долгого, почти двухмесячного, полного опасностей пути я, наконец, достиг цели. Я сражался с дикими зверьми и разбойниками, едва не погиб под лавиной и лишь чудом спасся от козней цверга. Мне приходилось страдать от полночного холода и мучиться под полуденным солнцем. Порой я не имел куска хлеба, случалось, целыми днями не видел ни одного живого существа, исключая вездесущих крыс и ворон. И вот моё путешествие подошло к концу.

Я смотрел на селение Глертин и не знал что делать. Прежде всё казалось предельно простым. Нужно лишь добраться до цели, вызвать негодяя Хундинга на поединок и убить его. Со смертью Хундинга мой отец обретал успокоение в хладной могиле, а роду уже не грозило испытывать стыд за неотмщённую смерть конунга. Но представлявшееся столь простым, на деле оказалось сложным. Да, я сумел добраться до деревеньки Глертин. Я стоял на холме, а она простиралась передо мною гроздью игрушечных домиков, слепленных из песка. Мне стоило лишь тронуть коня, и вскоре я стоял бы посреди деревни, окружённый сбежавшимися поглазеть на незнакомца мальчишками. Но что дальше? Выкрикнуть слова обвинения в лицо Хундинга и вызвать его на поединок? Но конунг может лишь посмеяться и приказать убить меня, а воинов у него для того предостаточно. И большинство из них владеют клинком и топором куда лучше меня, не так давно взявшего в руки боевой меч. А даже если Хундинг и примет вызов, мне трудно рассчитывать на победу в этом поединке. Я мог быть сколь угодно уверен в своих силах, боги и впрямь не обидели меня ни мощью рук, ни быстротой, но и конунг был ещё не стар и наверняка искушён в бою. Об этом можно судить хотя бы по тому, что он сразил в поединке славного Сигмунда, моего отца, который владел мечом лучше, чем обжора ложкой. Правда, у нас повелось считать, что Хундинг убил отца подло, ударом в спину, но я-то знал, что это ложь. Я видел тело отца. У него были две глубокие раны — одна в боку, другая рассекала шею от левого плеча к правой груди. Как ни старайся, подобный удар не нанести со спины. Хундинг дрался честно, и он дрался здорово. Его шайка, небольшая числом, разграбила наше селение, хоть мой род и считался одним из самых могущественных на Юге. Обесчестив женщин и похитив столько добра, сколько можно было унести с собой, разбойники бежали. С тех пор минуло немало лет, и всё это время я копил в душе ненависть, терпеливо дожидаясь того мгновения, когда смогу отомстить за отца.

Этот миг настал, когда мне исполнилось шестнадцать зим. Мать собрала меня в путь, сказав на прощание:

— Ты юн, мой сын, но юность не должна помешать в твоей мести. Возвращайся с победой, Сигурд или не возвращайся совсем.

Мои ж сородичи оказались скупы на слова. Они давно тяготились тем, что ими правит женщина, пусть даже выступающая от имени юного конунга. Им нужен могучий вождь, пользующийся авторитетом у соседей. Я должен был доказать, что достоин быть им, или исчезнуть из отчих краёв.

И я исчез, ещё не зная, смогу доказать или нет. И я сумел доказать себе, что могу, достигнув лежащего на другом краю Верланда селения.

Солнце уже катилось к чёрному, словно корабельный вар, лесу. Я мог достичь деревни лишь в сумерках, а в это время появляются только враги. Поэтому я благоразумно решил переночевать прямо здесь, на холме.

Вообще-то холмы далеко не лучшее место для ночлега. Под холмами обыкновенно располагаются чертоги цвергов, какие — я про цвергов — не отличаются гостеприимством к путникам, отваживающимся остановиться на ночь в их владениях. Но чем, скажите, лучше ночевать в лощине, полной волчьих следов и костей — свидетельств былых пиршеств, или в лесу, где рискуешь быть застигнутым врасплох не тем, так иным злосущным существом, не исключено, что самим великаном. Ведь все знают, что в северных лесах нередко прячутся пробравшиеся из Ётунхейма турсы. Они охотятся в этих лесах на людей.

С такими весёлыми мыслями я стал готовиться ко сну. Я расседлал Грани, коня могучего, своенравного и безгранично мне преданного. Пустив Грани пастись на лужайку подальше от распадка, я наскоро перекусил. Костра я разводить не стал, дабы не привлекать внимания людей и прочих тварей. Поэтому пришлось удовольствоваться более чем скромной трапезой. Я съел кусок чёрствого, словно камень, хлеба и полоску мяса, солёного столь рьяно, что защипало губы. Запив эти яства водою из фляги, я завалился спать, не забыв сунуть под голову верный Трунгнир.

Я рассчитывал спать чутко, но вопреки собственному желанию уснул крепко, словно провалился в чёрный колодец. Мне снились рычащие волки и ослепительно блестящие в ночи клинки. Волков было двенадцать, клинков — равное им число. Сцепившись в отчаянной схватке, волки и клинки нещадно истребляли друг друга, пока, наконец, не остался последний клинок. Умирающий, на остатнем вздохе, он обратился в солнечный луч, какой, вонзившись в дремоту за глазами, развеял сон.

Вздрогнув, я вскочил на ноги. Солнце уже приподнялось из-за виднеющихся вдалеке гор. Вершину моего холма заливал тусклый свет, расположившаяся внизу деревня Глертин была погружена во тьму и сон. Вопреки опасениям, ночь прошла спокойно. Я был цел, Грани — тоже. Наевшись травы, мой конь посапывал неподалёку, поджав под себя передние ноги. Подрагивая от утреннего холода, я взялся за костерок. Теперь, на свету, он вряд ли мог привлечь чьё-то внимание. Насобирав сухих веток, какие в изобилии покрывали склоны холма, я кресалом высек огонь. Над жарко трещащим пламенем повис котелок. Когда вода закипела, я распотрошил последние припасы, заварив ячменную муку с остатками мяса. Мне предстоял трудный день и следовало набраться сил. К тому же этот день мог стать последним, и потому не стоило оставлять запасы еды.

Когда варево — не осмелился б назвать его ни кашей, ни похлёбкой — было готово, я снял котелок. Блюдо не отличалось изысканностью вкуса, но я был голоден и ел с аппетитом. Покончив с трапезой, я упаковал седельную суму и оседлал Грани. Потом задумался. Надо было решать, что делать дальше. Глупо заявиться в селение Глертин с тем, чтобы вызвать на бой конунга. Это как по собственной воле прыгнуть на меч. Разве что смерть в бою с людьми Хундинга дарила мне сладость Валгаллы. Но я не спешил в Валгаллу, я ещё слишком мало пожил. Однако я не мог и уйти отсюда, ничего не предприняв. В этом случае я вправе был ожидать быть проклятым родом и собственной матерью.

Так я размышлял, машинально изучая очнувшуюся ото сна деревеньку, где уже вовсю кипела жизнь. Из домишек вились дымки, свидетельствовавшие о том, что женщины готовят еду, по улицам неторопливо сновали едва различимые фигурки. Обыкновенная суета муравейника с той лишь разницей, что муравьи здесь ходили на двух конечностях, прятали тело в меховые одежды и в драке полагались не на силу челюстей, а на острый меч.

Время неторопливо отмеряло свой ход. Грани, уже взнузданный, вновь принялся за траву, выстригая полянку аккуратными рядочками, подобно тому, как жнец выкашивает поле. Солнце столь же аккуратно и размеренно ползло по небосклону, норовя заглянуть мне в глаза. Больше ждать было нельзя. Следовало умереть, раз не было иного выхода. Я поднялся и свистнул, подзывая Грани. В этот самый миг глаза мои заприметили троих всадников, неторопливой рысью направляющихся за пределы деревни. Это было именно то, что я искал. Как и любой нормальный человек, предпочитаю иметь дело с тремя врагами, нежели со всем родом Хундинга. Прикинув примерное направление, какого придерживались всадники, я вспрыгнул в седло, направляя Грани вперёд.

Людей из рода Хундинга я обнаружил на поляне неподалёку от деревеньки. Тот из троих, что постарше, чья борода была пегой от проседи, стоял в стороне с лошадьми и наблюдал остальными, сражавшимися на зелёной лужайке. Эти двое были молоды, а судя по тому, как они дрались, юнцы просто выбрались из деревни, чтобы всласть, не привлекая сторонних взглядов, поупражняться в искусстве владенья оружием. Всё это я понял с первого взгляда, ещё до того, как объявился на поляне.

Как и следовало ожидать, моё появление вызвало лёгкий переполох. Юнцы прекратили бой и обернулись. Воин с пегой бородой вытащил меч и, оставив лошадей, шагнул навстречу. Я понял, что это наставник, поставленный приглядывать за юнцами. Сейчас он, словно наседка, оберегающая птенцов при появлении ястреба, был готов постоять за своих подопечных.

Я не вытащил меча, но положил руку на эфес, давая понять, что готов это сделать.

— Кто ты?! — воскликнул один из юнцов, что постарше. Он был примерно моим ровесником и, судя по добротной одежде и властным ноткам в голосе, принадлежал к верхушке рода.

— А кто ты?! — дерзко бросил в ответ я.

— Каков наглец! — прокомментировал мой собеседник, обращаясь взглядом сначала к товарищу, а потом и к седобородому воину. — Как ты смеешь быть дерзким с сыном самого Хундинга, будущим конунгом?!

Услышав это, я обрадовался.

— Ты сын Хундинга?

Юноша важно кивнул в ответ.

— Да, я старший сын и наследник конунга, моё имя Гутрум. А это мой брат Ивард. А это, — сын конунга ткнул мечом в направлении седобородого воина, к тому времени приблизившегося вплотную к нему, — славный Болен!

Я даже не осмеливался предположить, что всё выйдет настолько удачно. Вот только трудно сказать, сумею ли воспользоваться этой удачей. Но единственное, в чём я не сомневался, так это в решимости: ситуация благоприятствовала.

— Мне повезло, что я наткнулся на вас! Я как раз хотел посчитаться с подлым Хундингом за вину, нанесённую моему роду. Я Сигурд, сын конунга Сигмунда, коварно умерщвлённого Хундингом! И сейчас я намерен отомстить за отца. Мать-Ёрд, даруй мне силу!

Вытащив Трунгнир, я направил коня на слегка опешившую от такого поворота событий троицу. Мои противники никак не ожидали встретить врага на окраине собственного селения. Воины Севера редко воюют друг с другом, а люди Юга почти никогда не посещают эти края. Растерянность людей Хундинга была на руку мне. Не тратя времени на пустые слова, я напал на врагов. Первым делом следовало поразить седобородого воина. Юнцы, как я уже успел убедиться, не слишком умело обращались с мечом, а вот от Болена следовало ждать большего. Надлежало как можно быстрее использовать своё преимущество, — что я сижу на коне, в то время как противники по воле судьбы сражаются пеши.

Добавляя отваги бессмысленным воплем, я напал на Болена. Тот прыгнул, толкнув юнцов вправо с тем, чтобы заставить меня нападать с неудобной руки и в то же время получить возможность вонзить меч в мой незащищённый бок. Манёвр, достойный повидавшего на своём веку воина, но седобородый не учёл, не знал, что я — левша. Бросившись на него, я держал Трунгнир в правой руке, но по пути перебросил его в левую. Я долго отрабатывал этот трюк, меняя местами меч и поводья, и довёл исполнение до автоматизма. Болен слишком поздно заметил свой промах. Он попытался присесть, с тем чтоб, увернувшись от моего клинка, ударить меня мечом в спину, но я, привстав в стременах, обрушил на него ярко блеснувший клинок.

Фонтанчик крови ударил из плеча Болена, из того самого места, где рука соединяется с шеей. Седобородый уселся на землю, выронив меч. Он из игры выбыл. Столь неожиданно лёгкая победа повергла сыновей Хундинга в шок. Вместо того чтобы напасть на меня, они бросились прочь. Я с презрительным смехом преследовал павших духом юнцов и на скаку поразил младшего, ударив по шлему. Тот вскрикнул и покатился по влажной траве. На этот крик старший остановился, обернувшись ко мне. Лицо его было искажено ненавистью.

— Трусливый пёс! — завизжал он. — Ты пользуешься тем, что напал внезапно и сидишь на коне.

— Ну, это можно исправить.

Я соскочил на землю и двинулся на врага. Если судить по редким волоскам, скупо пробивавшимся над верхней губой и по подбородку, сын Хундинга был мне ровесником. Но он был у'же в плечах и меньше ростом. Можно предположить, что и силой враг уступает.

Очевидно, Гутрум подумал о том же. Ненависть на его физиономии смешалася с нерешительностью. Зачарованно следя за окровавленным лезвием Трунгнира, он попятился и едва не споткнулся о брата, который, к слову, в этот миг начал приподниматься. Хоть удар мой и был хорош, но крепкий шлем уберёг голову. Младший отпрыск был лишь оглушён и теперь пытался встать на ноги.

Вместо того чтоб защитить Иварда или хотя бы помочь тому встать, Гутрум перепрыгнул через брата. Этот юнец научился высокомерным речам, но явно не отличался отвагой. Я рассмеялся, чувствуя, как наливаются силой мои руки. От этого смеха лицо Гутрума стало бледным, словно свежевыпавший снег.

— Сколько у тебя братьев, Гутрум? — вкрадчиво спросил я, замедляя шаг.

— Лишь Ивард, — икнув, ответил сын конунга.

— Это хорошо. Сейчас ты останешься без своего единственного брата.

Моя угроза вселила в Гутрума некое подобие мужества. Он перестал пятиться и, шагнув вперёд, прикрыл собою Иварда. Тот уже поднялся и теперь с трудом пытался устоять на неверных ногах. Взгляд его приобрёл осмысленность, младший сын конунга признал меня и принялся шарить по бедру в поисках меча, который выпустил из рук, падая. Я почувствовал нечто вроде жалости к этому мальчишке, уступавшему мне в возрасте две или три зимы. Мне было жаль его, обречённого принять раннюю смерть. Но чувство это было мимолётным, словно упавшая на ладонь снежинка. Жаждущий мести не имеет права на жалость. Дважды крутанув мечом над головой, я напал на Гутрума. Тот неумело отразил выпад, но следующий заставил его отступить. Я мог добить врага, но вместо этого сделал шаг вправо и рубанул Иварда. Могучий удар, обрушенный наискось, рассёк юнца от правого плеча почти до пояса. Изуродованное тело кулём свалилось наземь. Роса смерти освежила рыжую траву. Гутрум вскрикнул.

— Вот так, — скрипнув зубами, констатировал я. — Его ждет Хель.

— Негодяй!

Гутрум с воплем бросился на меня. Он махал мечом яростно, почти с отчаянием. Мне даже пришлось отступить на пару шагов. Но рука у юнца была нетвёрда, да и огнём Одина[8K25] он владел безыскусно. Я отразил этот натиск и заставил Гутрума броситься в бегство. Сын конунга побежал к родной деревушке, манящей запахом и мычаньем коров, но и бегал он немногим лучше, чем сражался. В несколько прыжков я настиг беглеца. Я бы мог убить его ударом в спину, но не стал этого делать. Превосходство было на моей стороне, а пылавшее в сердце чувство мести требовало более полного удовлетворения. Обогнув Гутрума, вскрикнувшего, словно затравленный заяц, я отрезал ему путь.

— Куда же ты бежишь, храбрец?!

Столь нежданная удача развеселила меня. Хотелось покуражиться над недотёпой, столь высокомерно поведавшим незнакомцу о своём происхождении. Я вспомнил песнь, одну из тех, что пели на пирах скальды, и со вкусом продекламировал:

Глупый надеется

смерти не встретить,

коль битв избегает;

но старость настанет —

никто от неё

не сыщет защиты.

Гутрум не ответил. Глаза его бегали, мечась в поисках путей к бегству.

— Ну что, змеёныш, недостойный славы отца, ты так и будешь бегать от меня? — Вместо ответа юнец что есть сил завопил, призывая на помощь. — Не старайся, никто не услышит тебя!

Но я ошибался. Отчаянный вопль Гутрума был услышан. Верный Болен, повергнутый мною на землю, нашёл в себе силы подняться. Правая рука его висела плетью, ноги подкашивались из-за истёкновения кровью, но воин собрал остатки сил и пришёл на помощь воспитаннику. Меня спасло от смерти лишь то, что я успел уловить звук тяжело переступающих по земле ног. Я тут же прыгнул влево, и меч Болена рассёк пустоту. Воин закашлялся, выплюнув сгусток крови, после чего выдавил:

— Давай, Гутрум, прикончим этого недоноска!

Но трусливый юнец думал иначе. Воспользовавшись тем, что я отвлёкся, он отшвырнул меч и бросился в бегство. Но в мои планы не входило дать ему убежать. Оставив в покое Болена, какой уже был мне не опасен, я кинулся вдогонку за недостойным сыном Хундинга. На этот раз он бежал быстрее, напрягая все свои силёнки. Он почти сумел достичь края поляны, где его ждало спасение, ибо не так просто поймать беглеца в лесу, какой ему хорошо известен. И тогда я, убоявшись, что месть останется незавершённой, метнул Трунгнир. Мне и раньше приходилось бросать мечи, не скажу, что делал это ловко. Но на этот раз бросок вышел метким. Меч вонзился Гутруму посередине спины. Лёгкая кольчуга, в какую был облачён сын конунга, не уберегла от разящего удара. Гутрум с воем рухнул на землю. Он был ещё жив и пытался ползти, когда я настиг его и рванул за рукоять Трунгнира так, что вспорол клинком спину до самого низа. Затем я нагнулся и, вцепившись за края раны, развёл рассечённые ребра в разные стороны. Гутрум ещё жил — он исходил воплем и кровью, брызгавшей тонкими струйками из представших моим глазам лёгких. Зажмурившись, я вцепился в эти розовые, сочащиеся тёплою влагой куски плоти и рванул их на себя. Крик оборвался.

Я вытер ладони о траву и вытащил меч. Возмездие свершилось. Хундинг убил моего отца, сделав жалким моё прошлое, я же, умертвив его сыновей, лишил конунга будущего. Я ощущал радость, к какой примешивалась тошнота, подступающая к горлу от вида обезображенного тела. Пару раз сплюнув на землю, я повернулся к Болену, всё ещё пытавшемуся настичь меня, и прибавил к уже сказанному выше:

Осторожным быть должен

конунга отпрыск

и смелым в сраженье;

каждый да будет

весел и добр

до часа кончины.

Лицо верного Болена искажала мука.

— Негодяй! — Воин попытался сказать ещё что-то, но лишь плюнул кровью. Собравши остаток сил, Болен махнул мечом, вызывая меня на бой.

Я принял вызов. Мы сошлись, и я первым же ударом выбил меч из руки Болена. Но я не стал его убивать, хоть он и молил о смерти.

— Убей меня! — хрипел воин, тщетно стараясь дотянуться до отброшенного мною меча. Он желал лишь добраться до него и открыть себе путь в Валгаллу. Я ничего не имел против того, чтобы этот мой враг очутился в Валгалле. В отличие от порученных его опеке юнцов, Болен был храбр и заслуживал лучшей участи. Но у меня были другие планы относительно его судьбы, и потому я поднял меч и забросил его подальше, заставив Болена заскрежетать зубами.

— Я не собираюсь тебя убивать. Ты отважный воин и проиграл лишь потому, что недооценил врага. А это не позор для воина. Ты вернёшься в свою деревню и расскажешь всем, а в первую очередь Хундингу, что Сигурд, сын Сигмунда, отомстил за смерть отца, умертвив в честном бою двух трусливых его сыновей. Ты расскажешь, как Гутрум бегал от моего меча и как он молил о пощаде!

Болен скрипнул зубами и, судорожно хватаясь пальцами здоровой руки за траву, попытался привстать.

— Никогда! Я скажу, что ты напал на нас подло и убил Гутрума и Иварда ударами в спину.

— Тебе не поверят. Все знают, что только трус достоин позорной казни[8K26]. И ты расскажешь об этом Хундингу.

— Лучше убей меня!

— Не дождёшься. Ты не заслужил сегодня смерти воина, ты не заслужил её сегодня вообще. Ты честно сражался, и я готов засвидетельствовать это каждому. Ты поправишься и найдёшь меня, и тогда пусть меч решит, кто из нас достоин пройти путь в Валгаллу.

Лицо Болена перекосилось от боли и ярости.

— Убей! — простонал он.

— Нет! — отрезал я. — Ты расскажешь, как всё было, и пусть жена Хундинга уронит росу горя[8K27] на траурные одежды, как роняла её моя мать, утратившая в расцвете лет верного мужа! И передай Хундингу, что я жду его. Пусть объявится, если осмелится, в моих землях, и я докажу ему, что сын Сигмунда достоин славы отца равно в той степени, в какой Гутрум и Ивард недостойны славы самого Хундинга!

— Ты должен был сам сказать это Хундингу.

Я хмыкнул. Неплохо бы, но я не стремился немедленно сложить голову. Я ещё не так много получил от жизни.

— Я скажу ему это, когда он найдёт меня. А теперь прощай!

Перед тем как покинуть владения Хундинга, я поймал одну из лошадей и помог обессилевшему Болену взобраться в седло. Я боялся, что в противном случае он не доберётся до деревни, хотя скорое появление раненого воина в ней могло обернуться для меня серьёзными неприятностями. Направив лошадь к деревне, я вскочил на Грани и погнал его прочь — на юг. Я свершил свою месть и теперь должен был позаботиться о том, чтобы подобное не удалось и Хундингу.

Быть может, меня и искали. Я даже уверен, что Хундинг выслал погоню. Но Грани — стремительный конь. Мало какой скакун может сравниться с ним в скорости и выносливости. По крайней мере, мне не приходилось встречать такового. Я подгонял жеребца, и он нёсся так, что свистел в ушах ветер. До вечера мы проделали путь, какой перед этим отнял у меня по меньшей мере три дня. Так же быстро мы двигались и на следующий день. Я останавливался лишь дважды, чтобы напиться и дать коню подкрепить силы луговой зеленью. Только на третий день, к полудню, когда Грани валился с ног, а я из седла, настало время для отдыха. Перед этим я повстречал на дороге двух путников и разжился у них нехитрой снедью. Так как те не горели желанием расставаться с припасами, мне пришлось поучить их мечом. Но я был милосерден и бил плашмя, с тем чтоб нанести не рану, а лишь кровавый рубец. Моей добычей стала краюха хлеба, несколько ломтей мяса, полголовы сыра и кувшин доброго пива. Выбрав укромное местечко в ближайшем леске, я расседлал Грани, предоставив ему лакомиться травой, а сам набил брюхо мясом, сыром и хлебом.

Потом мы уснули, и эта была первая ночь, прошедшая спокойно, хоть мне и пришлось, прервав сон, отгонять мечом какое-то шкодливое существо, похожее на маленького цверга. Но сердце моё билось ровно, ибо было насыщено местью. Наутро я продолжил путь, а спустя три или четыре дня достиг гор, разделявших Север и Юг. Горы были наиболее опасной частью пути, так как грозили лавинами, холодом и безлюдьем. Их можно было обогнуть, но в таком случае мне пришлось бы проделать втрое долгий путь по землям, населённым враждебными родами. Я предпочёл краткую, хоть и самую трудную дорогу.

Пред тем как вступить в пределы гор, я запасся пищей, вновь обобрав путников. На этот раз их было трое, и они пытались защищать добро оружием. Прежде я отступился б, но сейчас им пришлось иметь дело совсем с другим Сигурдом, познавшим вкус мести и смерти. Я тяжело ранил одного из них и убил второго. Моей добычей, как и в предыдущий раз, стали хлеб, сыр, мясо и пиво, а также несколько кусков отменно посоленной рыбы и кошель с серебром, принадлежавший убитому. Запасшись провизией, я начал подниматься в горы.

Горы всегда поражали меня своей необъятностью и тайною угрозой, гнездящейся в грозно нависающих пиках и ниспадающих до самых чертогов Хель ущельях. В них была мощь, равной которой обладало разве что море. Ни холмистая равнина, ни даже Мюрквид[8K28] не могут сравниться в грозной мощи с горами.

Я любовался застывшей шеренгой богатырей, облачённых в сверкающие льдом и снегом шеломы. Я восхищался их грозной мощью, я приходил в восторг от кряжистой ширины их каменных торсов. Я упивался воздухом гор, сухим и ядрёным. Я пил горную свободу, словно крепкое, неотцеженное пиво, и хмелел, готовый кричать от восторга. Я возносил хвалу горам — безжизненным и бесплодным, но дарящим силу, бодрость и невиданную мощь духа. Я кричал словами, принадлежащими не мне. Я пел песню, исторгнутую величием гор из поражённой восторгом души.

Я пел песню гор. Я пел, невзирая на лавины, гулко прыгавшие под звуками моего, обрётшего невиданную силу голоса. Я поднимался к самым вершинам и сходил вниз. Грани скользил и оступался на льду и коварном, скрывающем трещины, снегу, но ступал звонко и весело. Он был бодр, хотя в этих краях почти не сыскать травы. Он был бодр, ибо голод дарует счастье быть бодрым, а пьянящий горный воздух дарует силу и мужество.

Пришла ночь, и светили звезды, близкие как никогда. Звезды жгли холодом и далёким светом. Звезды дышали в тон с горами, звезды пели хвалу ночи, бесконечному времени и бескрайнему пространству, тем вечным и нескончаемым истинам, лишь какие достойны великой песни. И наступал день, и восходило солнце, появлявшееся в горах рано, когда прочая земля ещё в объятиях подлунной неги. Солнце погружалось в ледники и сверкало так, что слезились глаза. Солнце жгло холодом поутру, ибо лучи его были во власти сна. Днём же оно опаляло огнём и нависало так низко, что казалось, сделай ещё шаг ввысь и сможешь прикоснуться к нему рукой. Солнце плавило горы, и они рыдали огненными слезами, застывавшими на шершавых спинах гор подтёками ледников.

И мир сверкал, он сверкал до тех пор, пока не наступал вечер. И всё гасло, и начинало сверкать звёздами с наступлением ночи, играющей мириадами мерцающих светлячков, столь далёких и столь близких. К утру гасли и они, расплавляясь в туманный кисель, что окутывал верхушки гор влажной, чуть колкой губкой, чтоб затем обрести форму и плоть и слиться в диск, влекомый по небу чудесным конём Скинфакси[8K29].

Горы восторгали меня, я отдыхал здесь, наслаждаясь тишиной и покоем. Здесь не было тварей — ни двуногих, ни ходящих на четырёх конечностях, ни ползающих. Я отдыхал здесь от визга и крика, от шага и шороха змеино струящегося по земле тела. В горах не было никого, кроме самих гор, да меня, безумца, отважившегося пересечь их в самом сердце. Лишь однажды мне показалось, что я видел пёструю ленту змеи, но, думаю, мне показалось.

Закончился хлеб, потом я съел последний кусок мяса и последний кусок рыбы. Сыр исчез, как будто его украл ворон. Я допил остатний глоток пива. Я питался лишь воздухом и светом звёзд, и пил утреннюю росу. Грани же приходилось обходиться скудной травой, изредка попадающейся на обглоданных ветром склонах. Но он был весел, как был весел и я. А воздух был свеж…

Я очень удивился, достигнув срединной, самой высокой вершины. Всё было как обычно, но вдруг Грани тревожно заржал, и в тот же миг я уловил запах, странный для этих мест. Запах падали. Так пахнет гниющая плоть. Запах, порою приятный, если его издаёт труп врага, и омерзительный, когда источаем плотью близкого или друга, что есть одно и тоже. Сначала мне подумалось, что грежу. Голод порой вызывает причудливые грёзы, хотя и уступающие в своей фантасмагоричности тем, что порождает яд.

Удивлённый, я продолжил путь, для чего мне пришлось силой понудить Грани двинуться вперёд. Я думал, что запах всего лишь иллюзия, но он становился всё ощутимее, покуда не обратился в вонь, переносимую с трудом. Как раз в этот миг Грани достиг самой вершины, и я увидел это странное существо.

Представьте себе тварь, какую не вообразить даже в кошмарном сне. Моему взору предстало создание — громадное, в два человеческих роста, с плотным звериным телом, птичьими лапами, и головой, в какой сочетались черты человека, хищного животного и птицы. За спиною твари были огромные крылья, какие она сложила куполом, полуприкрыв свою уродливую голову. Глаза существа, затворённые, мгновенно распахнулись, едва тишину разрушило цоканье копыт поднявшегося на вершину Грани.

Глаза эти были удивительны, я бы сказал — ужасны. В них не было ничего человеческого, как и животного. Они не походили на ласковые, слезящиеся глаза коня, а в зрачках не плескалась брошенная в желток косточка южного плода, приторного на вкус. Совершенно круглый по форме глаз был залит голубым. В нём не было ни зрачка, ни радужной оболочки. Просто округлый, слепо глядящий кусок пробуждённого неба, того самого неба, ярче и насыщеннее которого невозможно придумать.

Голубой зрак уставился на нас с Грани, как показалося, с удивлением. Хотя не исключено, что я ошибался, так как прочесть что-либо в глазах существа было невозможно — они не выражали ни гнева, ни любопытства, ни ярости, ни намёка на какое иное чувство. Я не заметил в них и мысли. Это были просто глаза, суть которых заключалась в идеальном совершенстве, выраженном формой и цветом. Совершенство глаз пугало, да и сам незнакомец выглядел отнюдь не безобидным. Я будто случайно опустил руку на Трунгнир.

Тварь, доселе не проявившая себя ни единым движением или эмоцией, уловила это движение, отреагировав издевательской ухмылкой. Как я и подозревал, пасть голубоглазого существа была полна острых клыков, и ухмылка эта вышла весьма недвусмысленной. Я решил не оставаться в долгу и тоже продемонстрировал зубы. Существо моргнуло в ответ, будто предлагая продолжить игру, потом медленно развернуло, а потом и вовсе развело в стороны крылья, словно намереваясь взлететь, но тут же сложив их. Покрытые шелковистою чёрною кожей, крылья смотрелись необычайно эффектно, обрисовывая зловещим фоном массивную фигуру и голову с двумя ослепительными точками глаз. Я повторил жест, разведя в стороны руки.

— Ну и дурак, — внезапно сообщило существо. Голос его был приятен, не в пример всему остальному. — Ты отпустил меч, и я б мог одним прыжком сбить тебя с жеребца.

Признаться, я был несколько обескуражен подобной речью, но решил не оставаться в долгу.

— Ты красиво смотрелся бы на снегу с распоротым брюхом!

— Наглец! — хмыкнула голубоглазая тварь. — Да мой прыжок столь стремителен, что глупый человек обычно не успевает и глазом моргнуть.

— Я не считаю себя глупым, и потому успею.

Возникшая перепалка, очевидно, забавляла тварь. Существо ухмыльнулось, но безжизненные глаза придали гримасе неестественный вид.

— Можно проверить.

— Валяй!

Я ответил преувеличенно бодро, но не желая рисковать, вытянул из ножен верный Трунгнир.

— О-ля-ля! — отреагировало на мой жест голубоглазое существо. — Можно подумать! Какой прыткий молодой человек. Подозреваю, ты и есть тот самый Сигурд, что убил в спину сыновей конунга Хундинга.

Я хотел оскорбиться, но передумал.

— Я убил их в бою, и не моя вина, что они подставляли мне спину!

— Их ждёт старуха Хель! О-ля-ля! Славно полакомимся! — возликовало существо.

— А какое дело тебе до Хель? — полюбопытствовал я.

— Она моя подружка. Я поставляю ей души, а она подкармливает меня свежей убоинкой.

— Не очень-то она и свежая! — Я с отвращением шмыгнул носом.

— Ну не скажи. Самый смак! И потом, пора бы знать, что подпорченное мясо лучше усваивается, а у меня слабый желудок.

Гастрономическая тема, особенно с таким оттенком, представлялась весьма скользкой, — существо могло запросто перейти от слов к делу, — но я не знал, как перевести разговор.

— По твоему виду не скажешь, что ты страдаешь отсутствием аппетита.

— Внешность порой обманчива.

Существо расправило крылья, словно собираясь взмыть вверх, но потом передумало. Сложив их куполом, оно уставилось на меня. Физиономия твари приняла задумчивый вид.

— М-да, ситуация — пробормотала она.

Я был полностью согласен с этим красавчиком. Обмен любезностями плавно подошёл к концу, и, похоже, ни я, ни он просто не знали, что делать дальше. Я приготовился к худшему, но тварь, вопреки грозному виду и не менее грозным словам, была настроена вполне дружелюбно.

— Вообще-то мне надлежало убить тебя, а потом и съесть. — Существо шевельнуло основаниями крыльев, — так пожимают плечами, — словно говоря: что уж поделать, работа такая. — Ведь я Хресвельг[8K30]. Приходилось о мне слышать?

Я почувствовал, как холодеет сердце. Хресвельг был именно тем созданием, встречаться с которым рекомендовалось меньше всего. Ещё ни один из смертных не мог похвастать тем, что спасся, повстречавшись с Хресвельгом. Случалось, в горах находили их кости.

— В таком случае мне остаётся лишь дорого продать свою жизнь.

Хресвельг устало махнул крылом.

— Да не выйдет у тебя ни дорого, ни дёшево. Как можно бороться с морским ураганом?! Как можно бороться со снежною бурей?! Как можно бороться с горной лавиной?! Примерно так же можно бороться со мной. Но дело в том, что мне не хочется тебя убивать. Ты любопытен мне тем, что бежал от смерти, хотя должен был умереть. Ты любопытен ещё и тем, что сам придёшь к смерти, хотя будешь иметь возможность бежать. Ах, как всё это занятно! — Последнюю фразу Хресвельг выговорил тоном избалованной барышни, обрадованной очередным подарком. — Давай-ка лучше сыграем в игру.

— Я не буду отвечать на твои вопросы! — предупредил я.

— А я и не собираюсь их тебе задавать. Мы поступим вот каким образом. Я расскажу тебе твою судьбу, а потом мы поспорим об одной маленькой и очень простой вещи.

— Ты знаешь мою судьбу? — Признаться, я был заинтригован.

— Как свои шесть пальцев! — хохотнул Хресвельг, демонстрируя морщинистую лапу, увенчанную шестью громадными когтями. — Ну так как, договорились?

— Если я соглашусь, ты пропустишь меня?

— Конечно… — Голубоглазая тварь взяла эффектную паузу, после чего томно прибавила: — Если захочешь этого сам!

Ещё бы не захочу! Я усмехнулся и до поры до времени спрятал меч. Успокоившийся Грани, словно понимая, о чём идёт речь, пофыркивая, внимал нашему разговору.

— К твоим услугам, — сказал я. — Любопытно будет узнать, какие подвиги я совершу в будущем.

Хресвельг одарил меня внимательным взглядом. Мне показалось, что в его круглых глазах впервые за всё это время шевельнулось подобие чувства, а именно жалость.

— Любопытно? — переспросил он. — А, может быть, страшно?

Я не ответил, и тварь ухмыльнулась. Затем она сцепила когти на обеих лапах и, сладко хрустнув ими, совсем как человек, разминающий пальцы, начала:

— Ты уже прошёл часть назначенного пути, отомстив за смерть отца смертью двух отроков. Не самый благородный поступок, но я не осуждаю тебя. Ты был вправе так поступить. Хотя с другой стороны…

Я прервал мудрствующую тварь жестом брошенной вперёд руки.

— Поменьше нравоучений. Они утомляют.

— Хорошо, — покорно согласился Хресвельг. — Обойдёмся без этого. Сейчас ты спешишь домой?

— Да. Меня ждут мать и мой род. Теперь я смогу с достоинством носить имя конунга.

— Конечно! — Хресвельг развёл в стороны полотнища крыльев. — Убивший дважды, достоин править родом! Но, увы, тебе не придётся вернуться домой, в места, где прошло твоё детство. Мне это нужно!

— Это почему же?

Хресвельг ответил лишь на один из моих вопросов.

— Просто не придётся. Здесь нет причин, и не стоит их искать. Это судьба. Ты остановишься у хитрого Регина, который поделится с тобой мудростью, обретённой от отца своего Хрейдмара. Мне это нужно!

Я ощутил прилив раздражения.

— Какой ещё Регин?!

— Ётун, сын ётуна, но по виду человек. Он встретит тебя в кузне под горою.

— Я проеду мимо.

Хресвельг помотал головой.

— Нет, ты остановишься. Это судьба, никто не вправе идти против судьбы. Твой конь захромает, и ты остановишься, чтоб его подковать. И останешься у кузнеца. Мне это нужно!

На этот раз я не стал спорить, решив, что пусть этот умник городит, что на ум взбредёт. Главное, чтобы он не проголодался и исполнил обещание пропустить путника через горы.

— Ну хорошо. Допустим, я остановлюсь. Что дальше? Ведь рано или поздно я покину твоего кузнеца.

— Он не мой. Он скорее твой, ведь он станет твоим учителем. Ты научишься у него многому, хотя Регин и не даст тебе главного знания. Зато он подговорит тебя убить своего брата Фафнира, симпатичного Дракона с розовым брюхом. Мне это нужно!

— Драконов не бывает, — пробормотал я.

— Бывают! Ещё как бывают! И ты убьёшь Фафнира и завладеешь его богатством. А потом ты убьёшь и своего наставника Регина, потому что он сам захочет убить тебя, а к тому же твоё сердце уже вкусит сладкий яд золота. Мне это нужно!

— Плевал я на твоё золото!

Грани заплясал подо мной, словно откликнувшись на моё негодование.

— Сейчас — да. Но ты полюбишь его! Ты отправишься к матери, но вновь не сумеешь вернуться домой. По пути ты встретишь прекрасную деву Брюнхильд, спящую на холме. Ты разбудишь деву и станешь её возлюбленным, за что будешь вознаграждён великим знанием рун. Мне это нужно!

— И конечно я пожелаю остаться с нею.

Хресвельг с видимым удовольствием почесал уродливую голову о крыло.

— Нет, — протянул он. — Ты дашь обещание вернуться и взять её в жены, но всё же продолжишь путь домой. По пути ты остановишься в маленькой деревушке Сёфрегосс, владении конунга Гьюки, и хитрая Кримхильд опоит тебя соком забвения. Мне это нужно!

Ну как тут было не рассмеяться.

— Я так и знал! — сообщил я со смешком.

— Нет, ты не знал, и не знаешь. Но норны уже сложили об этом песнь.

Хресвельг поднял к нависшей скорлупе неба голову и запел. Пел он фальшиво, хотя и не без приятности.

Будешь, князь,

коварно обманут,

горе узнаешь

от козней Кримхильд:

дочь её, дева

светловолосая,

будет тебе

в жены предложена.

Допев последнюю строфу, тварь умолкла и выжидающе на меня посмотрела. Похоже, Хресфельг ждал оценки своему дару. Я снисходительно кивнул.

— Неплохо, но можно и лучше.

— Наглец, — беззлобно констатировал Хресвельг. — Но ты получишь своё. Ты станешь мужем Гудрун, дочери Гьюки, и отдашь ему богатство, какое возьмёшь у Дракона. А потом ты поедешь сватать прекрасную Брюнхильд, но не себе, а названному брату Гуннару. И ты поможешь ему получить деву, какая станет ему женой. Мне это нужно!

— Грустно, — заметил я, — но не более.

Удивившись моим словам, Хресвельг воскликнул:

— Грустно? Это трагедия! Вернее, завязка трагедии. Пройдёт время, и спадут чары сока забвения. Ты вспомнишь всё, что связывало тебя с прекрасной Брюнхильд. Но ничего уже нельзя изменить, и ты будешь знать это. Но ты неосторожно проговоришься глупой Гудрун, а та выболтает всё Брюнхильд. Мне это нужно! Она расскажет прекрасной деве и то, как ты обманом помог Гуннару завладеть ею. И Брюнхильд не простит тебе. Она потребует от мужа твоей головы. А он расскажет тебе обо всём этом и предложит бежать. А ты, дуралей, откажешься и отправишься прямиком в Валгаллу.

Я почувствовал себя слегка уязвлённым.

— С чего это ты взял, что я добровольно пойду на смерть?!

— Пойдёшь. Не скажу почему, скажу лишь, что пойдёшь!

Я выдавил усмешку.

— Тебе это нужно?

— Угадал! — широко улыбнулся Хресвельг. — Мне это нужно!

— Глупости всё это! Я не верю твоим сказкам.

Хресвельг улыбнулся и захлопал ресницами, на редкость длинными и красивыми.

— И правильно делаешь! Но самое любопытное заключается в том, что тебе ничего не удастся изменить. Смешно? — спросила тварь самого себя и тут же ответила на вопрос. — До слёз. Всё будет так, и ты ничего не сможешь изменить. Даже на полстолечка! — Хресвельг продемонстрировал с помощью когтя размеры «полстолечка».

Я молчал. В вдруг поймал себя на том, что мне просто нечего сказать. Предсказание крылатого голубоглазого существа было настолько нелепо, что у меня просто не возникало желания его опровергать. В конце концов, что для меня стоило промолчать! Куда важнее было сейчас перебраться целым и невредимым чрез горы.

Хресвельг уловил ход моих мыслей.

— Не бойся, я не трону тебя. Мне это нужно!

Я с деланным понимаем кивнул.

— Это тоже судьба?

— Что ты! — расцвёл улыбкою Хресвельг. Голубые глаза его были почти ласковы. — Я выше судьбы. Это блажь. А сейчас ты забудешь всё, что я сказал. Никто не вправе знать свою судьбу. Ты забудешь всё это на долгие годы, но вспомнишь в ту ночь, когда твой конь вдруг обретёт речь и напомнит тебе обо мне. И тогда я приду к тебе с глазами зелёными, словно у бога. И мы посмотрим, сумеешь ли ты обвести судьбу.

Я хмыкнул.

— Как всё просто! Думаешь, так-то легко забыть твои слова? Ты думаешь, так легко забыть самого тебя, такую-то физиономию?!

— Забудешь, — ответила тварь. — Слова забудешь… Мне это нужно! А Хресвельга вообще не существует. Это глупая сказка.

С этими словами Хресвельг хлопнул в ладоши-крылья и исчез.

Скала была совершенно пустой и над нею светило ярко-зелёное солнце. Я пожал плечами и тронул поводья, побуждая Грани продолжить путь. Я так и не понял, почему в этом месте воняло падалью. Наверно, кому-то так было нужно.

Фенрир 4.1. Вой о былом и сущем: иронично

Великанов я помню,

рождённых до века,

породили меня они

в давние годы;

помню девять миров

и девять корней

и древо предела[8K31],

ещё не проросшее.

«Прорицание вёльвы», 2

Слово вёльвы

Внимайте мне все

священные роды,

великие с малыми

Хеймдалля дети!

В этой главе мы познакомимся с четвертым героем нашего повествования, могучим Волком и выслушаем ироничный вой о былом и сущем.

Сим кончается слово вёльвы.

А-ву-ву-ууу! А-у-ву-уу! А-уу!

Нет, это не сбой в тексте, и не ошибка пьяного переписчика, как вы могли подумать. Этой мой крик, мой вопль, одним словом — вой. Что, непохоже? Нет? Жаль, я старался. Но, быть может, стоило взвыть чуть повыше. Вот так — А-иу! Хотя нет. Вечно из-за вас попадаешь впросак, становишься героем нелепого фарса. Взвыть, словно годовалый щенок! Позор! А-вууу! Позоррр! Надеюсь, вам ещё не надоела моя болтовня? Не прискучило меня слушать? Нет? Забавный читатель, забавный, забав… Вот только не надо! Не надо заглядывать мне в зубы! Я не лошадь. И не питаюсь бабушками, увольте. Из всего гастрономического изобилия, что традиционно предлагают нашему брату ушлые сказочники, я предпочитаю пирожки. И желательно с черникой. Такие сладкие, что аж взвыть хочется. Ау-ууу!

Ну вот, кажется довылся. Нет, вы не подумайте дурного. Просто милую нашу беседу восприняли неверно, превратно. Мои слуги решили, что настало время для трапезы. Ну, иди сюда, мой хороший. Какой упитанный! Что, не хочешь? А жаль. Знавал я одного парня, что протянул мне руку. Я не скажу, что она была вкусной, эта рука. Но в этом деле важен не вкус, а сам факт. Факт был приятен, рука — костлява и жилиста. Ну ничего, я проглотил её, хотя бы потому, что должен был поквитаться за коварство и несправедливость.

На, жри!

Ну, спасибо! Спасибочки!!! С культурою у нас плоховато, зато с мясом — наоборот. И это мне нравится куда больше, чем культура, но без мяса. Примитивно мыслю, скажете вы. Ну и пусть! Я вот посмотрю, как вы, культурные, запоёте, если лишить вас ежедневного бефстроганова. Небось не станете толкать патетику про Гомера с Шекспиром. Всякий там сон в летнюю ночь или зимняя сказка. Поверьте на слово, сон в летнюю ночь бывает крепким лишь на сытый желудок, а сказкой зима становится лишь в том случае, если в вашем погребке в избытке колбас и окороков, а ларь ломится от мёда и золотистого ячменя. И мясо, мясо… Сладкое мясо! Сахарная косточка — как славно! Её вкус прямо-таки ласкает глотку.

Да, кстати, как-то увлёкся беседой и позабыл представиться. Не в том смысле, чтоб отправиться к Хель. Она мне сестрица. А раз так, вы можете догадаться, что меня зовут Фенрир. Некоторые чудаки именуют меня Гармом, но это недоразумение. Другие кличут меня Лунным псом, но это сущая глупость. Я знавал лишь Звёздного пса, но он совсем из другой истории. А к тому же я не пёс. Ненавижу псов! Мерзкие прихлебатели, вечно ошивающиеся вблизи помойки или тёплой кухни! Слуги! Я выразился б похлеще, но промолчу. Я слишком хорошо воспитан, чтобы быть грубым. Я воспитан, как подобает настоящему волку!

Вы не отпрыгнули прочь, в ужасе захлопнув книгу?! И напрасно. Ведь я волк! Я не просто волк, а зверь с большой буквы — Волк. Не хвалясь скажу, что я самый волк из всех волков. Пусть это звучит нескромно, но истина и не должна рядиться в рясу ханжи. Да, я нескромен. Мне нравится быть нескромным. Ау-иу-уу!

Х-ха! Как шарахнулся. А ну-ка, попробуй. А ну-ка, подойди! Кабы не эта верёвка, я бы задал тебе добрую трёпку. Проклятые путы! Не разорвать, не размочалить! Высокопарный болтун Скади как-то сказал мне, что Глейпнир, так они обозвали эту штуку, что обвивает мою шею, альвы соорудили из медвежьих жил, женской бороды, рыбьего дыхания и прочей дребедени. Как вам фантазия убогих асов? Да и вообще всё это чушь! Но верёвка вышла крепкой. Куда прочнее цепей, что я рвал прежде. Ох уж эти цепи! Но я совсем заболтался, а вы, верно, и не знаете истории о том, как подлая Семейка во главе с Одноглазым скрутила меня. Меня, Волка!

Чертовски болит шея, когда пытаешься разорвать проклятый Глейпнир. Прямо разламывается. Верно, здесь и впрямь не обошлось без женской бороды и птичьей слюны. Кхе-кхе! Шучу! Понятия не имею, из чего её скрутили, но здесь наверняка не обошлось без атрибутов. Что такое атрибут? Спросите об этом у Вора великанов, а ещё лучше — у самого Владыки повешенных[8K32]. Они любят поговорить на темы, о каких не имеют ни малейшего представления. Существует один-единственный атрибут — сила. Всё остальное — ничто в сравнении с ней.

Уар-уув! Не люблю этого красавца! Хотя некоторые недоумки и утверждают, что он приходится мне отцом. Какая чушь! Дурррь! Вот это смачнее. А ну-ка, продемонстрируем ему зубки!

— Привет, тварь.

Приходится покорно проглотить и тварь, и небрежное почёсывание под шеей — тоненько звенит оправленный в серебро камень, окончание невидимых пут Глейпнир. Меня всегда поражало, как этот мерзавец ухитряется безнаказанно прикасаться ко мне. Он ведь не самый сильный, далеко нет. Но ловкий. И хитрый. Он всегда успевает вовремя одёрнуть руку. Как бы я не пытался на излёте движения дотянуться до пальцев. Но сегодня я делаю вид, что спокоен.

— Доброе утро, Локи.

Наглец смеётся.

— Разве сейчас утро?

— А разве это имеет значение?

— Для тебя — нет, — соглашается Локи. Он ослепительно красив, просто спасу нет! Старикашка Фрейд, не тот, что сочинял небылицы про фобии и психозы, а другой, баловавшийся ваянием[8K33], очень точно поймал лицо нашего красавца в том металлическом болване, которому назначено очутиться в славном граде Копенгагене, но переборщил с сарказмом. Он придал Локи ухмылку иезуита, соблазняющего Еву, а наш приятель улыбается открыто. И очень красиво — всеми своими тридцатью двумя зубами. Поверили? И напрасно, я пошутил. Только волк может улыбаться сразу всеми своими зубами. Человеку дано демонстрировать лишь стёртые клыки. Впрочем, зубки Локи остры, хотя он и старательно скрывает это. Он мне симпатичен, и если принять во внимание глупое предположение, что я веду род от богов, я, наверно, предпочёл бы, чтоб моим отцом был Локи. Но ещё с большим удовольствием я бы оттяпал ему ногу или голову.

— Не выйдет, — покачал головой Локи.

— Знаю, — согласился я. Время моментально утратило свою бесконечность, и мы очутились в настоящем.

— Как спалось? — холодно поинтересовался Локи. У Локи есть дурная привычка спрашивать ни о чём.

— Никак.

— Она приходила?

— Нет.

— Лжёшь.

Я помотал башкой, давая понять, что не лгу. Не думаю, чтобы Локи поверил. Он не из тех, кто верит словам. А я не из тех, кто всегда говорит правду.

— Она приходила, — настойчиво повторил Локи. Я сделал жест, заменяющий тот, что делают люди, пожимая плечами.

— Тебе лучше знать.

Да, за этой пустой болтовней я не успел объяснить суть данной перебранки с красавцем Локи. Дело в том, что меня повадилась посещать некая женщина. Я назвал её — Золотая Дама. И не потому, что здесь, в Асгарде, в почёте золото, из которого сделано решительно всё — даже миска, в какую мне наливают ячменную похлёбку. Просто моя незнакомка и впрямь золотая. У неё золотые волосы — густые и блестящие, волною спадающие до середины спины. И совершенно изумительные глаза — с фиолетовым золотом. Словно у марсианки. Помните, как там у Бредбери — они были смуглые и золотоглазые. И ещё золотое платье, формой напоминающее тунику. Хотел бы, чтоб мне объяснили, что такое туника. Я не знаток женщин. Не знаток в том смысле, что не могу судить о них, как человек, а как волку, они кажутся мне не более чем добрым куском мяса. Но если рассуждать подобным образом, Золотая Дама — самый прекрасный кусок мяса, какой я встречал в своей жизни. Когда она является ко мне, — а приходит она исключительно в снах, — я улыбаюсь. Я чувствую, что улыбаюсь. А это само по себе удивительно. Ведь волки не умеют улыбаться, мы можем лишь скалить клыки.

Так вот, Золотая Дама приходит ко мне в снах. Она улыбается — улыбается так, что сладко щемит в груди. И возникает ощущение, что я уже когда-то знал её. Когда-то очень давно. Когда-то… Но когда? Этого я не знаю. Не помню. Хотя я помню всё, что приключилось в моей недолгой жизни. А ещё Золотая Дама говорит мне добрые слова. Я не понимаю их смысл, но чувствую, что они добрые. Она словно оправдывается передо мной. Или что-то обещает. А потом она уходит, и я просыпаюсь. И всё.

Однажды я имел глупость рассказать о Золотой Даме Локи. Вроде как похвалился. Локи воспринял мои слова неожиданно серьёзно и потом каждый раз непременно расспрашивал о Золотой Даме. Сдаётся, — а вдруг, — моя незнакомка посещает и его. Но Локи скрытен, от него не дождёшься ответа, а если и дождёшься — то не того, какой намерен услышать.

Вот и сейчас он стоит и улыбается. Причём улыбка не выражает ни единого чувства. Попробуй, пойми, о чём он думает. Обыкновенно я чувствую настроение своих гостей, порой даже могу угадать их мысли. Только не Локи. И ещё Одноглазый — он тоже глубоко прячет свои чувства. Так глубоко, что не дотянуться.

— Точно, не дотянуться, — словно соглашаясь, говорит Локи. Кажется, я рычу от злобы. А что ещё остаётся делать тому, чью шею обвивают неразрывные путы и чьи мысли только что были прочитаны бессовестным проходимцем. Только рычать!

Локи смеётся. Смейся! Смейся! Смейся, паяц…

Локи смеётся и уходит, оставляя меня одного. Одного наедине с горькими чувствами и раздумьями. Эти проклятые мысли прямо лезут в голову, раздирая её на куски. В мгновения одиночества, а они бесконечны, я думаю о многом. Когда ты лишён действия, остаются только раздумья. Иногда я думаю ни о чем. Разве это возможно? — спросите вы. Ещё как! Попробуйте-ка сами! Сядьте в мягкое кресло, тупо уставьтесь в тёмное окно и думайте. Думайте о той мягкости, в какой покоитесь, и той темноте, какую видите. И тогда вы поймёте, что значит думать ни о чем. Именно так сходят с ума. Я знаю, именно так. Но я не хочу сойти с ума, ибо чувствую, что близок конец этого мира. Не знаю почему, но близок. Он близок потому, что я знаю почему. Иллюзорность, акварельные краски — вот суть мира, в каком мы живём. Древо Иггдрасиль пустило пустые побеги. Почти каламбур! Но они и впрямь пустые. Всё вокруг, все эти миры — лишь мишура. Существует лишь Священный ясень, великий маг, придающий блёсткам мишуры видимость гармонии и бытия. Вот Дети Солнца кричат, что они — боги, а я знаю, я уверен, что Иггдрасиль, чей шершавый на ощупь ствол я орошал щедрой струёй, метя силою запаха, и есть единственный, тот самый бог. Недаром Одноглазый пригвоздил себя к стволу Древа. Он хотел быть причастным к высшему, но не думаю, что это ему удалось, хотя Старик и дурит собратьев, и не только их. Но меня не проведёшь. Когда сидишь на цепи, невольно становишься мудрым. Посидеть на цепи куда полезней, чем повисеть, пригвождённым копьём. Пусть даже ты висишь на Священном древе или кресте. В распятии — суета и гордыня. Жаждущим мудрости следует посидеть на цепи. Процесс не столь болезненный и располагающий к раздумьям.

Давайте вот так запросто обвяжем загривок верёвочкой и посидим. Поглазеем на окружающий мир, подумаем о том и о сём, повоем. Я люблю повыть. И, знаете, порою получается очень даже складно. До того складно, что хочется положить свой вой на незатейливую мелодию и создать песнь — длинную, протяжную, бесконечную, словно шум моря. Я напел бы много песен. Только бы их слушали. Я напою вам много песен. Ведь вы будете слушать. Я расскажу вам о Детях Солнца, именуемых ещё богами-асами, и о Детях Льда, а иначе — людях. Я расскажу и о Детях Луны, великих турсах, и живущих в подземной тьме Детях Камня. Я расскажу о войнах и приключениях, об атрибутах колдовства и сокрытых в пещерах сокровищах. Но сначала я расскажу вам о рождении мира, как знаю об этом сам.

Говорят, — не могу подтвердить иль опровергнуть, — в начале был лишь мрак — Нифльхейм. Но это вовсе не означает, что больше не было ничего. Ведь где есть мрак, непременно должен быть свет. Чёрное и белое всегда рядом, огонь непременно должен быть противопоставлен воде. Старуха вёльва, поведавшая мне эту историю, твердила о Муспелль — огненной стране, существующей вне нашего мира. Страна эта где-то далеко, так далеко, что даже невозможно представить. Она наполнена кипящей лавой и искрами. И всё там имеет цвет горящего золота, словно дивные волосы являющейся в мои сны Дамы. Я не знаю об этой стране ничего. Кроме того, что она есть. Я не знаю, кто её населяет. Мне известно лишь одно имя — Сурт. Короткое и жестокое, словно опускающийся на шею топор. Смердящее, словно трупный скрежет зубов. Этот Сурт — великан, он властвует над Муспелль. Он скачет на огненном драконе и пьёт золотое вино. Когда наступит час, он придёт в наш мир. Я не знаю, что ему назначено делать, но знаю, что он непременно сделает то, что ему назначено. На то он и Сурт.

Ещё не было ничего, кроме Нифльхейма и Муспелль, когда начали свой стремительный бег сочащиеся ядом воды. Зловонная пена заполнила пространство того, что зовётся Мировой Бездной, постепенно превращаясь в иней, мёртвый, словно замутнённое стекло. Холод Нифльхейма способствовал затвердению инея, жар Муспелль обращал иней во влагу. Сущее рождаются лишь в противодействии — диалектика. Проныра Локи как-то объяснил мне суть этого словца. Просто диву даёшься, откуда он всё это знает! Ну так вот, иней пришёл в движение и из него вышел Имир. Я появился на свет вскоре после его кончины, но мне как-то не верится, чтобы наш мир был создан из его тела. Я повидал на своём веку великанов. Все они не столь уж велики. Ни один из них не рискнул бы схватиться со мной. Да все они просто тупые, здоровенные болваны! Но даже из самого здоровущего ётуна не соорудить холм, высотою в десять локтей. Каким же должен был быть Имир, если горы, перелететь через которые способна далеко не каждая птица, всего лишь веки несчастного. И как Одноглазый, какой боится даже подойти ко мне, сумел совладать с таким гигантом!

Нет, вы не подумайте, что я не верю или сомневаюсь. Я не скептик. Просто всему нужно знать меру. Поймите меня правильно, я готов согласиться с тем, что Имир был, тем более что это имя известно всем, но не мог же он быть таким здоровущим! Кроме Имира в те времена были и другие великаны, и было их немало. Так говорят. Но все они погибли, когда Один перерезал Имиру глотку. Как уверяют, от этого хлынули столь бурные токи крови, что великаны просто-напросто захлебнулись. Спасся лишь один, по имени Бергельмир. Он живёт сейчас далеко на севере, я видел его детей.

Да, но перед тем, как умер Имир, на свет появился Одноглазый. Ра-ауу! Прошу прощения за несдержанность. Как бы мне хотелось быть повивальной бабкой при его родах. Я бы нашёл способ исправить ошибку природы. Но я родился попозже. В те времена Один был уже стар и крив на один глаз. Сейчас принято считать, что Один породил всех прочих богов. Так утверждают подхалимы. Так да не так. Не скажу за всех, но Тюр появился на свет без помощи Одноглазого, да и Тор, как поговаривают, тоже.

Одноглазый скрывает родителей, он любит повторять, что его родила истина, но, думаю, здесь не обошлось без инеистых великанов. Как знать, не был ли Имир ему родным папой. В те давние времена считалось в порядке вещей, когда сынок перегрызал глотку папаше. Да и в наши эта славная традиция не очень-то изменилась. Но факт, что с появлением Одноглазого мир изменился. Не стало Имира, а гигантская туша его пошла на строительство нового мира. Я не поэт, но скажу о том стихами, какие приписывает себе Браги, прозванный злоязыким Локи за чрезмерную любовь к пиву Бочонком.

Имира плоть

стала землёй,

стали кости горами,

небом стал череп

холодного турса,

а кровь его морем.

Думаю, эти вирши придумал Локи, но наш Злоумный слишком хитёр, чтобы сознаться хоть в чем-то. И потому первым певцом считается Браги, которого лично я недолюбливаю. Полагаю, этот Имир был здоровенным мужиком, раз его хватило и на Асгард, и на прочие миры. В Семье принято считать, что все их сделал Один, но я-то знаю, что здесь приложили руку все Лети Солнца, и не только они. Локи давным-давно, когда мы ещё считались друзьями, рассказывал мне историю о великане, что воздвиг стены Асгарда. Семья пообещала ему за это глупышку Фрейю, но когда настал срок платить, Локи хитростью отвлёк внимание великана, и тот не успел уложить последний камень[8K34]. Как и надлежит, бедолагу тут же прикончили. Мои друзья-хозяева не отличаются сентиментальностью.

Затем были сооружены остальные миры. Вы едва ли осведомлены о том, посему я расскажу поподробнее. Устраивайтесь-ка в кресле, не забудьте прихватить бутылочку-другую доброго пива, и слушайте рассказ старого Волка, какой славится тем, что не умеет обманывать.

Всего у нас шесть миров. Эту пусть другие, с убогой фантазией, имеют лишь один, мы щедрые и можем позволить себе целых шесть. Первый, конечно Асгард. Его ещё называют Солнечным или Верхним миром. Говорят, что он и впрямь наверху — над всеми. Наверно так оно и есть — я не имел возможности убедиться в этом или в обратном. Но, по крайней мере, у нас всегда светит яркое солнце, трава — зелена, а дождик — ласков. Так и должно быть, ведь победителям всегда достаётся лучшее.

Официально считается, что Асгард сооружён из золота. Здесь и впрямь полно солнечного металла, но основу лучшего мира составляет всё же камень, ибо злато вечно, но и не вечно, прочно, но и непрочно. Не корозится, но истирается и подвержено механическому воздействию и корысти.

Милое семейство, что именует себя Детьми Солнца, и прибрало к рукам большую толику власти, украсило долы Асгарда лучшими деревьями и цветами, самой сочной травой, питаемой ласковым солнцем, особенно ярким в Верхнем мире. Здесь же пробиваются чрез камень чистые ручьи, питающие стремительные реки и размеренно дышащие озера. Рай да и только! Но это не рай и не обитель богов, как считают многие обитатели Среднеземья. Это всего лишь мир, пусть лучший из всех, но не лишённый при том недостатков. И обитатели его могущественны, но не всевластны. Уж я-то это знаю! Именно поэтому они кличут себя Детьми Солнца, хотя другие склонным именовать их богами или светлыми асами. Детей Солнца смешит это нелепое прозвище, но они не протестуют против него, ибо желающий кумиров должен иметь их.

Тем более что быть кумиром не так уж обременительно и, подозреваю, даже приятно. Живи в своё удовольствие и при том получай подношения — баранов и быков, крупных и мелких рыб, пернатых тварей, а то и злато, хотя в Солнечном мире его и без того предостаточно.

Р-ва-уу! Это я так, чтобы прочистить глотку. В самом начале существования миров Дети Солнца немало потрудились над их обустройством. Они собственноручно подготовили стену, отгородившую Солнечный мир от прочих, а потом создали чудесный мост, дабы не утратить совсем связи с этими прочими, ибо рассчитывали удержать их в повиновении. Правда, потом им надоело размахивать молотом и ворочать клещами куски раскалённого в горне металла. Едва ли кто в нашем славном Семействе обладает избытком трудолюбия. Тогда Одноглазый создал рабов — презренных цвергов и повелел им продолжать украшение Солнечного мира. А сами асы занялись тем временем приятным их сердцу занятием — войною. Сначала они сражались с тупыми ётунами, что никак не могли смириться с возвышением Семьи Солнца. Едва доказав турсам, что власть переменилась, Одноглазый и прочая компания начали свару с братьями-ванами. Вёльва поведала мне, что:

В войско метнул

Один копьё,

это тоже свершилось

в дни первой войны;

рухнули стены

крепости асов,

ваны в битве

врагов побеждали.

Пока асы и ваны бессмысленно враждовали, цверги возводили жилища своих повелителей и украшали чудесные строения всякими полезными и красивыми вещами. Они возвели чертоги Гладсхейм для Одноглазого и его супруги, хоромы Трудхейм для Тора и Брейдаблик для Бальдра. Хеймдалль получил Химиньбьёрг, а Форсети — золотоверхий Глитнир[8K35]. Каждый, даже самый ничтожный член Семейства, получил во владение персональный чертог с изрядным кусом земли. Здесь Одноглазый был щедр, благо щедрость сия ему ничего не стоила.

Да, Асгард украсился несказанно! Цверги оказались искусными мастерами и постарались на совесть. И всё бы ничего, но Дети Солнца имеют привычку дурно относиться к своим слугам. Глуп тот господин, что третирует верных рабов, и проходит время, прежде он сознает свою глупость. Семейству потребовалось слишком много времени, цверги просто-напросто не пожелали дожидаться, пока их хозяева поумнеют. В один прекрасный день они взбунтовались и оставили Солнечный мир. Они пробили ход в скалистом склоне и бежали по нему в Среднеземье, где обитали ётуны и Дети Льда, именовавшие себя людьми. Последних создал Одноглазый, намереваясь использовать их как помощников в борьбе с турсами. Ведь несмотря на все усилия, Дети Солнца так и не сумели разгромить ётунов, какие к тому времени объединились в Семью и стали именовать себя Детьми Луны, тем самым подчёркивая, что род их древнее, нежели род асов, ведь Луна появилась на свет раньше, чем Солнце. Вот на этих самых Детей Луны Одноглазый и натравил людей, и те, злобные сердцем и многочисленные, сумели оттеснить ётунов на край Среднеземья. Удостоверившись в своих силах, могучие Дети Льда стали неохотно подчиняться приказам из Солнечного мира, а потом и вовсе помирились с ётунами. С бегством цвергов, назвавшими себя Детьми Камня, в Срединном мире возникла ещё одна, уже третья Семья, как и ётуны с враждебностью относившаяся к владыкам Асгарда.

Дети Камня оказались хитры и расчётливы. Они сумели договориться с Детьми Луны, предоставив им свои умелые руки. Дети Камня и Дети Луны объединились против Детей Льда, какие, хоть и обособились от своих творцов, но всё же почитали их, признавая врагов Детей Солнца своими врагами. Хитрые цверги разобщили Детей Льда, поссорив роды между собою. Семья Детей Льда распалась, погрузившись в бесконечную вражду, а Дети Камня, устроившись в землях людей, постепенно упрочили своё положение и стали силой, с какой были вынуждены считаться даже их создатели-асы.

Вот я и поведал о четырёх мирах, мне осталось упомянуть лишь о двух. Я ничего не могу рассказать о мире Ванахейм — обители прекрасных богов-ванов. Я знаю, что он был чудесен и светел, что земля там была обильна, а твари паслись, не боясь ни стрелы, ни дикого зверя. Я знаю, что именно там обитал чудесный златорогий олень Мотроднир[8K36]. Но прошло уже много времени, как никто не слышал о земле Ванахейм. Она словно исчезла, а кое-кто из Семьи даже уверяет, будто она не существовала.

Чего не скажешь о шестом мире — ужасном царстве Хель. Впрочем, для меня оно не столь уж ужасно. Когда начинаешь производство, рано или поздно встаёт вопрос — куда девать отходы. Чтобы не утонуть самим и не утопить миры в грязи омертвелой плоти, Дети Солнца создали Нифльхель — царство мёртвых. Владычицей царства Одноглазый поставил Хель, чем-то провинившуюся пред ним девицу. Подозреваю, эта самая Хель отказала сладострастному Старцу в ласке, хотя официальной причиной ссылки объявили её уродство, совершенно для непривычного глаза невыносимое. Не думаю, что это правда. В Солнечном мире в преизбытке уродов, но никого из них за это не изгоняют ни в Среднеземье, ни в Хель.

Не скажу, что наше сущее сколь-нибудь идеально. Миры, задумывавшиеся, как единое целое, распались на части. Они слабо связаны между собою и даже нередко враждуют. Ненавидят друг друга Дети Льда и Дети Камня, трудно назвать добрыми отношения между Детьми Солнца и Детьми Луны. Цверги не прочь предпринять каверзную проделку против ётунов, а то и самих асов. Турсы, живущие в лесе Мюрквид, поедают неосторожно забредших в чащобу людей. Но более прочих раздор поразил Семью Детей Льда, ненавидящих ётунов и карликов, люто враждующих между собой. Светлые асы — единственные, кого почитают люди, но и асы не могут рассчитывать на искреннюю любовь своих порождений. Грустно? Увы, как есть. Мир жесток, раздор — первая и главная суть его. Что уж говорить о мирах, многократно преломляющих раздор и жестокость!

Ну вот мы и разделались с былым, приблизившись к сущему. А сущее для меня — Семья, Семейство, наша славная Семейка! Три десятка старцев и стариц, мужей и жён, молодцев и красных дев. Три десятка существ, почитаемых, как боги, и называющих себя родственниками. Ох уж мне эти родственнички!

Вообще, вопрос родства в Семье сложен. Подумать только, у них ещё язык поворачивается именовать себя Семьёй! Склоки, подобные тем, что устраивают эти милые родственнички, нечасто случаются и между заклятыми врагами. Глотку готовы перегрызть! Р-рау! Особенно Одноглазый и Злоумный. Взять хоть для примера прозвища, какими они оделяют друг друга. Нет, вы не подумайте дурного по поводу того, что в приличном обществе именуют эпитетом. Сами по себе прозвища у нас приняты. Так уж сложилось, что Тора чаще, чем собственным именем называют Истребителем великанов и Хлорриди[8K37]. Локи у нас именуется Лофтом. Хозяин имеет с полсотни прозвищ, большую часть которых он придумывал себе сам. Он любит покрасоваться и назваться Ганградом или Гримниром[8K38]. У каждого свои слабости! Да, к слову, и я имею несколько прозвищ. Именно прозвищ, а не кличек. Иногда меня называют Псом, а иногда — Волком. Говоря честно, ни одно из прозвищ мне не нравится. Причём тут Пёс?! А уж тем более — Волк! Ну что во мне волчьего?! Башка, да, извините, задница с хвостом. Ну, немного лапы и шкура. Может, я и похож на волка, но это так, самую малость. Примерно столько же, сколько волк походит на собаку. Но ведь никто не называет волка собакой! А тут все заладили — Волк, Волк! Прямо выть хочется от досады! А-ууу!

Но, в общем, я не обижаюсь. По характеру я покладистый. К тому же, положив лапу на сердце, нужно признать, что друг друга они обзывают ещё худшими словечками. К примеру, Локи прозвал Хозяина Одноглазым и Селёдочником. Смешно, правда? Первое прозвище дано потому, что старик действительно кривоват. Свой правый глаз он, говорят, отдал в залог за какую-то мудрость, хотя Локи мне по секрету шепнул, что Хозяин просто-напросто проиграл его в тавлеи великану из Ётунхейма. Но Локи любит рассказывать по секрету налево и направо, не очень-то стоит верить его россказням. Второе прозвище — Селёдочник — мне нравится куда больше. Локи прозвал так Хозяина за то, что он носит широкополую шляпу, какими пользуются, чтобы защитить лицо от брызг и холодного ветра рыбаки, выходящие на лов сельди в Холодное море. Селёдочник — в этом что-то есть!

Хозяин не остался в долгу. Если Локи любит называть себя Злоумным, то Хозяин прозвал его Малоумным. Прозвище не очень забавное и не соответствующее действительности, но в Семье Локи не любят, и потому оно прижилось. Тора называют Каменной Башкой и Дубиноголовым, а его дружка Тюра — Одноруким. Последнее мне особенно приятно, так как к сему прозвищу приложил руку ваш покорный слуга. Вернее, клыки! Р-ха-Р-ха! Это я смеюсь. Хеймдалля, какой гордо именует себя лучшим из асов, за глаза прозывают Ключником, так как он охраняет врата в Солнечный мир. Бальдр у нас — Очаровашка или Солнечный Мальчик, Хёд — Слепец, Улль — Лыжник, Фрейр — Огородник, Видар — Подкидыш. Ну а самые симпатичные прозвища у прекрасной половины Семьи. И здесь, конечно же, постарался Локи. Наиболее безобидную кличку он дал красотке Фрейе, прозвав её Леденцом. Насчёт Леденца — тут всё дело не во вкусе, а в его пустоте. Леденец — конфетка без начинки. Когда его сосёшь, ты уже не ожидаешь сюрприза. Потому-то Локи и прозвал нашу глупую красотку Леденцом. Чуть больше перепало Сьёви, какую Злоумный прозвал Шлюхой. Супругу Одноглазого, Фригг, за глаза кличут Колдуньей. Ну а прозвища прочих жён и девиц просто непристойно произносить в приличном обществе!

Как нетрудно догадаться, что отношения в Семье, члены которой наделяют друг друга столь симпатичными кличками, далеки от совершенства. Когда Одноглазый, обожающий цитировать собственную персону, с фальшиво грустною миной твердит: «Мир несовершёнен», он подразумевает в первую очередь Семью. Едва ли кого из Детей Солнца отличают честность и миролюбие. Напротив, почти все они лживы, воинственны и коварны. Особенно Локи, хотя по справедливости начать следовало б с Одноглазого. Но что поделать! Несмотря на всё зло, какое причинил мне Злоумный, он был и остаётся моим любимцем. Он слишком очарователен в своём стремлении устроить подлую каверзу Одину, Тору и иже. Локи всегда в движении, и потому он всегда на виду. Что не происходило б в мирах, можете не сомневаться, что к каждому событию приложил руку Локи. Злоумный поспевает везде. Утром он обманывает ётуна, в полдень сеет вражду между людьми, а к вечеру пакостит своим же собратьям. И всё это делается совершенно без злобы. Насколько я имел возможность убедиться, Локи вообще беззлобен, а стремление всем насолить кроется в чересчур энергичном характере. Но при всём этом Локи никогда не пойдёт на проделку, зная, что та может причинить великое зло. И неважно, какой из Семей. Локи вполне устраивает то состояние, в каком пребывают миры, он не желает больших перемен. Скажу даже по секрету, на ушко, Локи боится их!

Другое дело Одноглазый, единственный из Детей Солнца, остающийся для меня загадкой. Он обладает огромной властью, но добивается ещё большей. Однако он ещё не решил, в чём заключается эта большая власть. Но, по крайней мере, настоящее сущее раздражает Старца. Одноглазого уже не устраивает, что Семья провозгласила его Ярлом. Подозреваю, ему хочется зваться Богом. Одноглазого не устраивает, что все прочие Семьи признали верховенство Детей Солнца, он жаждет, чтобы они стали его рабами. Потому-то он и рыщет по мирам, собирая куски былой власти, утраченной с отпадением турсов и цвергов. Потому-то он и расправляется с любым недовольным его властью, будь то великан, карлик или светлый ас. Он хочет слишком много, вернее он сам не знает, чего хочет.

Чего не сказать о Торе, одарённом Злоумным симпатичным прозвищем — Дубиноголовый. Тор жаждет одного — власти. Он уже давно подкапывается под Одноглазого, хоть и нежно величает его папой. Тору не терпится спихнуть Старика с трона и усесться туда самому. Но он слишком туп, чтоб одолеть искушённого в интригах Одина. К тому же признать Тора Ярлом не согласятся ни Локи, ни Фрейр, ни Хёнир, ни Бальдр. Все эти влиятельные Дети Солнца, провозглашённые Одноглазым Конунгами, ни за что не признают верховенство Тора. Убедить их можно лишь силой, но Тор, несмотря на грозную мощь Мьёлльнира и поддержку Тюра, не сумеет одолеть сразу стольких врагов. Потому-то он и пытается перетянуть на свою сторону хотя бы одного из них, но покуда не слишком преуспел в своих планах.

Если уж мы заговорили о Торе, нельзя не упомянуть Тюра, моего славного крестничка. Не стоило ему тогда совать в мою пасть руку, ох не стоило! И был бы тогда сейчас конунгом и ближайшим помощником Одина. А то ведь продемонстрировал всем свою глупость, а заодно и потерял силу, какой не уступал своему приятелю Тору. Теперь на Совете мало кто прислушивается к словам Тюра.

Куда больший вес в Семье имеет Фрейр, большой хитрец, к тому же, в отличие от Локи, весьма расчётливый. Если Локи употребляет сноровку на то, чтоб развеять скуку, Фрейр согласен жить скучно. Неторопливо и уверенно, капля за каплей, он собирает частицы власти, осыпающиеся с мантии Одноглазого. Он доброжелателен и приветлив, отношения его ровны абсолютно со всеми, даже со вспыльчивым Тором и с недоверчивым Локи. Постепенно, не обладая наследственной властью, он поднялся до звания Конунга и первейшего советника Одина. Если так пойдёт и дальше, не сомневаюсь, что именно Фрейр будет назначен преемником вместо Хёнира, какой в последнее время слишком уж пренебрегает обязанностями.

Странный тип, этот Хёнир, прозванный Быстрой Ногой! Я видел его всего лишь раз или два. Обыкновенно он странствует по мирам, либо проживает в лесной глуши вдали от остальных Детей Солнца. Несмотря на это Старик отчего-то благоволит к нему. Рва-у! Если б ещё понять почему! Загадка эта весьма занимает меня. Порой я размышляю над причиной необъяснимого влияния Хёнира, но не нахожу ответа. И это хорошо, ведь жизнь должна быть полна тайн, в противном случае было бы слишком скучно жить!

Из конунгов я не рассказал лишь о Бальдре. Но это отдельный разговор. Бальдр стал Конунгом лишь недавно, в обход всех традиций. В Семье не принято оказывать столь большой почёт сыновьям, пусть даже отпрыскам самого Одина. Все дела решаются старшими членами Семьи. Но с недавних пор Одноглазый стал упорно продвигать наверх свой собственный род, надеясь, видимо, таким образом упрочить влияние. Он добился места в Совете сразу для трёх своих отпрысков, вызвав тем недовольство сыновей Тора и Локи. Тогда Старик заявил, что те смогут занять место отцов в случае их безвременной кончины. Отличный трюк. Теперь Тору и Локи приходится ко всему прочему то и дело оглядываться, дабы убедиться, не подбирается ли с заду к любящему папаше один из сыночков! Едва Дети Солнца свыклись с мыслью, что отныне Одноглазый имеет, помимо своего, ещё три голоса на Совете, как тот заявил, что намерен провозгласить Конунгом Бальдра. Вы бы знали, как взъелись Локи, Тор и Фрейр! Сам я не видел, но болтливые Братцы изложили мне в лицах сию занятную сцену. Поначалу все думали, что у Одноглазого ничего не выйдет, ведь он имел лишь два своих голоса, а против были трое. Но тут явился Хёнир, какой поддержал Старика. А затем, к нему переметнулся и Фрейр. Нетрудно догадаться, что пообещал ему Одноглазый! Так Бальдр стал конунгом, а Один заполучил возможность проводить через Совет любое своё решение.

Я поясню для тех, кто не знает. Совет Детей Льда, ещё именуемый тингом, решает все важные проблемы, стоящие перед Семьёй. Решения выносятся большинством голосов, но утверждает их Малый Совет, в какой входят лишь Ярл и Конунги. Ярл имеет два голоса, Конунги — по одному. Прежде Одноглазый мог рассчитывать лишь на себя, да временами на Хёнира, и если против выступали Тор, Локи и Фрейр, то создавалось равенство голосов. Теперь Старик получил преимущество на Малом Совете, а с ним и полную власть. Конунги утратили былое влияние, а власть всех прочих сделалась вовсе ничтожной. Одноглазый оставил каждому лишь по крохотной толике власти. Тору и Тюру дозволено воевать с великанами, Фрейр сохраняет поля, Хеймдалль сторожит мост, Ньёрд ловит рыбу да отправляет к Хель выловленных зелёною сетью Ран[8K39]. Уллю поручено заниматься охотничьими угодьями, Браги — сочинять песни, Идунн — выращивать яблоки. Любой из богов волен бездельничать, как это делают Хёнир, Локи и Фрейр, но ни один не вправе даже заикнуться о владычестве, коим они прежде сообща обладали.

Мирами распоряжается Одноглазый, а помогают ему три сыночка, преданные папаше в силу той власти, какой он их одарил. Влиятельнейший из всех Бальдр, объявленный светлым богом и покровителем всех живых тварей. Но он слаб, недаром столь часто приходит ко мне излить душу. Ему не по силам принять власть над мирами. Другое дело Видар, сын уродливой Грид[8K40]. Этот паренёк пойдёт далеко, если, конечно, не свернёт себе шею. Не скажу дурного и о Хермоде, другом бастарде Одина, но этот вряд ли сделает себе карьеру — слишком уж честен! Через Бальдра Старик поддерживает отношения с Семьями Детей Луны, Детей Камня и Детей Льда. Все они любят Бальдра, ибо тот — полная противоположность дорогому папаше. Видар, прозванный Локи Подкидышем, надзирает за дружинами эйнхериев, Хермод представляет интересы рода на Совете, когда Одноглазый отправляется в миры, где плетёт свою загадочную паутину.

И всё идёт очень неплохо. Все довольны. Все сохраняют хорошую мину. И каждый находит занятие, приятное сердцу. Кто-то убеждает самого себя, что занят важным делом, другие предаются развлечениям, третьи интригуют. Но всё это днём. А вечером все непременно собираются в хоромах Одноглазого. Тот зажигает над столами огненные мечи, и начинается пир, обильный и шумный. У-у-увв! Это мне жрать захотелось Жрать! Жрать и волчицу! И чтоб зад постройнее! А потом, а потом… А ничего потом, ровным счётом ничего! И никакой волчицы. Да и жратвы до вечера не дождёшься. Тоска!

О чём там я? А, о пирах! Ну нет, эту тему мы, пожалуй, оставим. Слишком неблагодарная тема. Я лучше расскажу вам историю о том, как Одноглазый поссорился с Тором, и чем эта ссора обернулась для Дубиноголового. Поговаривают, в те времена он помышлял назначить Тора преемником. Но все, а в первую очередь Локи и Фрейр, твердили Старику, что Тор слишком несдержан. Опасно мол, завещать власть Ярла столь буйному сердцем и слабому головой Сыну Солнца. Тогда Одноглазый, какой, уверен, и сам не слишком-то доверял Тору, решил испытать его. Он подстерёг Дубиноголового у реки, когда тот возвращался из очередного похода на великанов. Один надел чужую личину — он великий мастер на подобные трюки, и Тор его не признал. Наш вояка желал переправиться через реку, а у Одноглазого была под рукой лодка. Тогда Тор стал просить мнимого лодочника перевезти его на другой берег. Одноглазый ответил отказом. Тор сказал ему своё имя в надежде, что это произведёт должное впечатление. Но Старик лишь посмеялся. Тогда Тор стал хвастать подвигами. Но в ответ на каждую похвальбу Одноглазый отвечал своей, а кроме того он перечислил все те прискорбные случаи, а их было немало, когда наш хвастливый воитель терпел постыдную неудачу. Тор стал угрожать дерзкому лодочнику, крича: «Я убью тебя, лодочник!». Одноглазому лишь это и нужно было. Он посмеялся над Тором, после чего открыл себя. Милый мой, сказал он обескураженному подобным поворотом событий Дубиноголовому, посуди теперь сам, могу ль я назначить преемником того, кто в ответ на невинную шутку начинает грозить смертью! Тор пытался спорить, но Совет подтвердил решение Одноглазого и преемником стал Хёнир, расчётливый и осторожный. С тех пор Тор затаил неприязнь к Хёниру.

Но это не столь уж страшно, ведь каждый член Семьи испытывает неприязнь хоть к одному из собратьев. Тюр недолюбливает Хеймдалля, Улль — Ньёрда, Браги — Фрейра, красотка Фрейя — слишком уж добродетельную Идунн. И все дружно ненавидят Локи и льстят перед Одноглазым, какого также, уверен, не любят. Да и как можно любить того, кто расстался с глазом лишь для того, чтобы быть подобным солнцу!

Да, кстати о солнце… Оно заходит. Но утром взойдёт вновь. И тогда я расскажу вам новую историю, много более причудливую, чем эта. Но это случится утром…