…говорят, что размеры солнечного диска на океанском побережье при заходе больше и солнце садится с шумом, как будто море шипит в то время, когда оно гаснет, оттого что погружается в морскую пучину.
Это был год 3562-й от сотворения мира Иеговой, или год 2913-й по исчислению приверженцев дикой богини Кали, или год воды и дракона по исчислению не поддающихся счёту китайцев…
539 лет назад началась эра великого Набонассара, 334 года — ещё более великого Будды, всего 102 года — величайшего из великих, Селевка Никатора, основателя династии Селевкидов…
Минуло ровным счётом 567 лет с тех пор, как греки отметили первую Олимпиаду, имена победителей в коей не дошли до далёких потомков…
Чуть раньше, 616 лет назад, финикияне основали в Африке Новый город, который впоследствии станет известен всему миру под гордым именем — Карфаген…
Чуть позже, 545 лет назад, легендарные братья заложили на берегу Тибра стены другого града, коему суждено будет своим звучным именем — Рим — изменить ход истории величайшего из континентов…
Пройдёт 209 лет, и в городишке Вифлееме, ничтожном и никому не ведомом, родится человек, какой положит начало новой эпохе и новому исчислению. Но, скорей всего, он родится тремя годами раньше…
Это тринадцатый год нашего повествования…
Этот год был вторым годом падения городов.
В Италии при консулах Квинте Фабии Максиме и Квинте Фульвии Флакке Ганнибал дал две битвы Марку Клавдию Марцеллу, в первой из которых победил, а вторую проиграл. Консул Квинт Фабий Максим занял Тарент. Южноиталийские города перешли на сторону Рима…
В Иберии Публий Корнелий Сципион-младший нанёс сокрушительное поражение Гасдрубалу Барке у Бэкулы. Гасдрубал собрал новую армию и по приказу Карфагенского совета приготовился идти на соединение с Ганнибалом в Италию…
В Китае император Эр Ши-хуан начал укрепление личной власти, вооружив пятьдесят тысяч чиновников и истребив многих из приближенных. В августе вспыхнуло восстание недовольных в Дацзе. Восставших возглавили Чэнь Шэн и У Гуан, уроженцы царства Чу…
В Греции Филипп V Македонский вёл бесплодные мирные переговоры с этолийцами…
Антиох III Сирийский вторгся в Парфию, Аршак III подчинился ему….
В Египте у Птолемея IV родился наследник, будущий Птолемей V…
Царь Филипп, один из великих героев, любивших сравнивать себя с Александром и Дионисом, жестоко страдал. Не от любви, не от ненависти и даже не от болезни. От раны — наконец-то от раны, полученной в кровавом бою! Он возлежал на просторном ложе, покрытый пурпуровым покрывалом и страдальчески морщил лицо, встречая визитёров, приходивших выразить соболезнования и восторг по поводу беспримерной отваги наследника Александра.
Когда же визитёры оставляли царя, он поднимался, ибо рана была не столь уж болезненна, и требовал мимов, вина, шлюх и лаврового листа с кухни — герою дозволялось всё!
А ведь ничто в этот год не предвещало великой славы, ибо в драку Филипп обыкновенно не лез, предпочитая сражению симпосион после победы. И вообще, год вышел необычайно насыщенный.
Филипп всё же собрался с силами и поучил римлян, как те того заслуживали. По Ламией он дважды бил римлян, этолян и даже пергамцев. И что до того дела, что римлян не было и тысячи, да и эту несчастную тысячу составили моряки, сошедшие с кораблей. Факт победы был! И никто в этом не усомнился. Этоляне, непостоянные ни во вражде, ни в дружбе, тут же завели разговоры о мире. Аттал, сделавший ставку на Рим, мириться не желал и готовил корабли для захвата богатой Эвбеи. Это не пугало Филиппа. Аттал был далеко и славился больше не войском, а библиотекой. Куда ему было тягаться с потомком Диониса!
Филипп наконец-то ощущал себя первым героем Эллады. Завистники и недоброжелатели дружно заткнулись. Приехал Маханид, предлагая дружбу Спарты. Филипп принял его милостиво, как государь сюзерена. Наконец-то строптивые греки начинали понимать, кто в их доме хозяин. Наконец-то! Он отправился в Аргос, заранее зная, что его нарекут устроителем игр[7K1]. Греки аплодировали так, что отбивали ладоши. Филипп одаривал их мелким серебром, за спиной его стояли телохранители с золочёными щитами. Всё, как должно быть.
Счастье попытались, правда, разрушить, завистливые ко всему римляне, но удача и тут была за Филиппа. Конной атакой гвардейцы разогнали римских мародёров, опустошавших окрестности Коринфа. Филипп выдал этот успех за большую победу. Греки, так и не решившие, кого привечать, — македонян иль римлян, — на всякий случай возликовали.
А тут Филипп дал новый повод для ликования, по примеру Диониса слившись с обычным народом. Хмельной, в обычной одежде он шлялся по улицам, задирал девок, выпивал со встречными. Он отдыхал душою и телом от душного дворца, хотя впоследствии пристрастные историки представят это распущенностью.
Новоявленный Дионис ликовал, наслаждаясь славой и жизнью, ощущая себя хозяином сразу обеих — без надоедливых советников, без побеждающих врагов, обожаемый и пьяный меж славящих мужей и доступных женщин. Зачем-то он подцепил потаскуху Поликратию, с какой некогда баловался, и увёз её, пообещав жениться. Теперь-то он был окончательно квит со стариком Аратом, вконец опозорив его сына!
— Эвое, Вакх! — с этим воплем и чашей вина Филипп въехал в пределы Элеи, союзной треклятому Риму.
Вошли весело, с пьяным гулом, вызывая врагов на бой. Не зная, увы, что римляне, до неприличия трезвые, тишком проникли в Элиду. Теперь же этолийцы, элейцы и римляне всем скопом вывалили навстречу. Лишь увидев римские орлы, Филипп протрезвел от вина и восторга. Он даже отдал приказ отходить, но тут между передовыми полками завязался бой, и царь, таки хмельной, считая, что герою негоже оставлять своих, собственноручно повёл на выручку конницу.
Никто, даже телохранители, не ожидали подобной прыти, иначе непременно уволокли б. А тут Филиппу удалось оторваться от вечных опекунов и всласть помахать мечом. Правда, римляне, в бою искушённые, сразу же свалили коня — копьём в хрипящую морду. Филипп рухнул на землю, но довольно ловко, — что непросто, учитывая тяжесть доспехов, — вскочил.
Позднее царю говорили, что он разил направо и налево, сложив у своих ног груду врагов. Но Филипп, — хоть и через пелену, застлавшую глаза — помнил, что всё было куда прозаичней. Полетевши через голову коня, царь не без труда, но поднялся. Римляне насели, Филипп, громко крича, суматошно отмахивался, с ужасом сознавая, что ещё немного — и всё для него будет кончено. На счастье, телохранители не оставили повелителя, навалившись конно, тесною кучей. Клинками и копьями врагов кое-как оттеснили. Царя подняли. Филипп в общем строю опять размахивал мечом, как раз в этот момент получив несколько ударов — в щит, грудь и голень. Щит оказался крепок, панцирь с головою Горгоны тоже не подвёл, но выпад копьём, по касательной, ободрал с ноги лоскут кожи с мясцом. Филипп охнул и был тут же подхвачен подмышки, хотя, право, вовсе этого не хотел.
Никто — ни он сам, ни враги — не сочли это позором. Все видели, что царь бился достойно воина, даже римлянин, правда, пленный, славил царя. Тем паче, что Филипп, невзирая на рану, не уступил высокомерным латинянам. Он командовал войсками до тех пор, пока чванливые потомки Ромула не удостоверились, что на Балканах им в текущем году ничего не светит, и лишь после этого слег в постель, мучаясь от нанесённой вражеской сталью язвы.
Мучиться, впрочем, как вы поняли, было приятно. Геройски полученная рана равняла Филиппа, как с Александром, так и с Дионисом. Филипп упивался славою — первый раз в жизни.
Он возлежал на ложе, изображая страдание, когда слуга с должной почтительностью доложил, что прибыл посол.
— Посол! — со значением сказал слуга, облачённый в подобающий рангу хитон, с поистине царскою щедростью шитый золотом.
— От кого? — страдающим, но вместе с тем твёрдым, как и подобает герою, голосом вопросил Филипп, полагавший, что то египтяне, родосцы — чёртовы примирители, — в лучшем случае, пергамцы или этолийцы, что уж совсем невероятно — римляне.
— От Антиоха Сирийского Никомед! — доложил слуга.
Филипп позаботился, чтобы страдательная морщинка пересекла лоб. Если слава о его подвиге достигла даже далёкой Сирии, он должен был соответствовать этой самой славе.
— Пусть… — Царь осёкся, подумав, что не совсем почтительно будет принять посла от Антиоха в постели. Об Антиохе Филипп был немало наслышан и славе его, если быть откровенным, завидовал. Особенно, когда мир облетело известие, что Антиох намерен повторить путь Александра и достичь, воссоединяя отпавшие земли, самой Индии. — Постой, я встану!
Тем более что это ничего не меняло: уязвлённая нога была так плотно бинтована, что казалась конечностью мумии. Достаточно было и этой ноги, чтобы понять, сколь отважен македонский владыка. Царь поднялся, уселся в высокое кресло и твёрдым голосом провозгласил:
— Проси!
Друзей осталось мало: одни погибли в боях, другие попали в опалу, многие были казнены. Тавриону, другу ближайшему, Филипп не доверял: даже за столом одним старался не есть. Таврион умело орудовал ядами, наилучшим средством для естественной смерти! Потому подле царя никого не было, и посоветоваться было не с кем; впрочем, с недавних пор Филипп редко прислушивался к советам.
Вошёл Никомед, мужчина статный, что говорится, в соку, лицом умный и решительный, к себе располагающий. Филипп приветливо улыбнулся, позаботившись, чтобы улыбка эта вышла слегка болезненной, — свидетельством о непереносимых страданиях. Приблизившись к креслу, посол отвесил поклон и подал пергамент.
Филипп развернул послание собственноручно. Документ подтверждал права Никомеда из Апамеи на ведение строго секретных переговоров от имени царя Антиоха Сирийского. Подпись, сургучная печать — всё, как положено.
— Устраивайся, гость Никомед, — с радушием в голосе вымолвил царь, указывая на клине' подле стола. Из уважения Никомед всего лишь присел. Подумав, Филипп переместился из кафедры[7K2] на соседнее клине', придавая интимность грядущему разговору. При это царь долго и бережно устраивал негнущуюся из-за обилия бинтов ногу.
Догадливый слуга, не дожидаясь окрика, внёс кратер, килики и нехитрую, по-походному, снедь. Дождавшись, когда слуга наполнит чаши, Филипп придвинул к гостю блюдо с нарезанным ломтями мясом, виноградом, жареными в масле лепёшками, варёными вкрутую перепелиными яйцами.
— Твоё здоровье, гость Никомед!
— Твоё здоровье, царь Филипп.
Царь опрокинул кубок, чуть поморщившись. Послу следовало б быть подогадливее и пожелать не просто здоровья, но выздоровления. Ведь рана прямо-таки бросалась в глаза: своей вытянутой и туго перепелёнатой ногой Филипп едва не толкал гостя!
— Что привело тебя в наши края?
— Беда! — коротко бросил посол. — Пока она коснулась лишь нас, но скоро может стать общей для всех народов от Сирии до Италии.
Филипп широко ухмыльнулся.
— Я буду рад, если это беда обрушится на головы потомков Ромула!
— Мне ведома та вражда, что разделила Македонию и Рим, но, поверь, государь, она — ничто в сравнении ужасом, ожидающим всех нас, если мы не проявим благоразумия и не объединимся в борьбе с общим врагом.
Разведя руками, Филипп в недоумении бросил:
— Да о чём ты ведёшь речь? Кто нам всем грозит? Рим? Пуны?
— Хуже! Много страшнее. Рим — ничто в сравнении с тем врагом, с каким нам пришлось столкнуться в походе против отпавших восточных провинций.
— Я слышал о предприятии, затеянном твоим государем! — кивнул Филипп. — Достойный замысел. Кто ж мог воспрепятствовать ему? Мне неизвестны народы, способные оспорить силу сирийцев в Азии. Кто там, парфяне…
— Парфяне тоже! — бесцеремонно перебил посол. — Из степей, откуда-то издалека пришли племена, неведомые доселе. Их полчища неисчислимы, оружие странно. Они не принимают открытого боя, но стараются измотать нападениями и рассчитывают больше на лук, нежели на честный меч или копьё. Они подобны лавине, несущейся с весеннего склона!
Филипп горделиво улыбнулся, бросив с той искушённостью, что отличает повидавшего на своём веку воителя:
— И что же? Нельзя выиграть битву, лишь стреляя из лука. Фаланги рано или поздно сойдутся, и стрелки сделаются бесполезны.
— Всё дело в том, что этих людей невозможно заставить сойтись копьё в копьё, если они сами того не захотят. Когда требуется, они стремительно отступают.
— Так догоняй и бей, покуда не затупятся мечи! — закричал Филипп, грохнув кулаком о стол. На стук посуды отреагировал верный слуга, чья голова появилась в дверях и тут же исчезла.
— Они стремительны. Они уходят из-под удара, но возвращаются вновь и продолжают пускать стрелы.
— Но когда-то они должны устать от стрельбы и вытащить мечи!
— Возможно, но нам так и не пришлось увидеть их уставшими.
— Странно... — Изображая задумчивость, Филипп откинулся на спинку клине' и принялся тянуть вино. — Странно. Никто, даже римляне не способны выстоять против фаланги. Это известно со времён Александра!
— Они и не пытаются с нею соревноваться. Они сражаются в конном строю.
— Но это же невозможно. Это противоречит всем правилам военного дела, заповеданным Ксенофонтом, Энеем и великим Селевком!
— Они предпочитают играть по своим правилам! — со значением подчеркнул Никомед. — Мы имели лишь два небольших столкновения с этими людьми и оба раза потерпели неудачу. В сражении у Гирканских ворот пал отважный Теодот. — Филипп насторожился, он помнил беспокойного этолийца. — Нам чудом удалось вырваться из их лап. Сейчас царь спешно формирует новые полки и готовится оборонять владения в Сирии и к северу. Все восточные земли утрачены!
Герой, достойный славы Александра и Диониса, сам не ожидая того, в задумчивости присвистнул.
— Они достигли Сирии?
— Пока мы говорим, возможно, они уже проникли в Палестину и подступают к Египту.
— Но почему об этом никто не говорит?! Почему я слышу об этом только сейчас?!
— Эти кочевники стремительны, обгоняя даже гонцов. Они движутся быстрее ветра, не заботясь о дорогах, припасах и охранении. Никому ещё не доводилось иметь дела с такими врагами!
Филипп задумчиво пожевал полными, красными от вина губами. Из раскрытого настежь окна приятно швырнуло свежим ветерком.
— Я понимаю, твой государь и мой брат Антиох рассчитывает на македонскую помощь. Но он должен понять, у меня достаёт своих забот. Римляне, словно черви, лезут в мои владения на Балканах. Они натравили на меня глупца Аттала, подкупили элейцев. Доримах с этолийцами тоже никак не успокоится. Я же круглый год провожу в походах, отдыхая лишь по воле богов и нелепого случая. — Царь указал взором на гордо выпяченную ногу.
Наконец-то посол соизволил обратить внимание на это свидетельство филипповой доблести.
— Я наслышан об отваге царя! — сказал он, впрочем, без особенного восторга в голосе. — Герою следует быть осторожней, поберечь себя, ибо в его руках не только собственная жизнь, но и судьба великой державы, а, быть может, и всего мира. Но речь не идёт о помощи. Царь предлагает союз против варваров, общий союз, вступить в который сможет любой, кто пожелает, кто проявит мудрость простить взаимные обиды ради объединения против врагов, которые ничего не простят. Подобные же предложения сделаны Птолемею Египетскому, Атталу Пергамскому, Прусию Вифинскому, Митридату Понтийскому. Посольства отправлены и в дальние от нас державы — в Рим, в Карфаген, в Сиракузы.
Сначала Филипп решил, что ослышался, потом засмеялся.
— Твой царь, что, не в курсе событий, происходящих в мире? Верно, он долго отсутствовал. Разве ему неизвестно, что я воюю и с Римом, и с Пергамом, что Рим воюет с Ганнибалом-карфагенянином, что Сикелия — предмет раздоров римлян и карфагенян? Он предлагает заключить союз непримиримым врагам?!
— Лучше примириться с врагом, близким тебе по духу, законам, культуре, нежели стать рабами презренных варваров, уродливее которых ещё не видала земля! Пойми, царь, эти люди не остановятся! Они неудержимы! Ты думаешь, их задержат проливы?! Они преодолеют их одним прыжком! Они за один день сумели сделать то, что представлялось непостижимым для смертного человека — захватили неприступные Гирканские ворота! Их тьмы! Сколько у тебя воинов? Тридцать полков?! А их триста! Они раздавят тебя и даже того не заметят. И они не станут предлагать мир — даже самый унизительный для побеждённого. Их цель — покорить мир, собрав воедино все царства. И в достижении её они не остановятся ни перед чем!
Можно было б засмеяться на эти слова, но страстная речь посла звучала убедительно, да и умное и честное лицо Никомеда вызывало симпатию и доверие.
— Неужели всё столь серьёзно?! — пробормотал, расставаясь с геройскою позой, Филипп.
— Да, государь. Очень серьёзно. И если мы все не осознаем этого и не сумеем объединиться, варвары уничтожат нас поодиночке с той лёгкостью, с какой мальчишка расправляется с попавшей в ловушку крысой!
— Но стая крыс… — задумчиво пробормотал Филипп.
— Да, стая крыс способна отбиться и победить своего обидчика! Если мы будем вместе, варварам придётся уйти. Если останемся порознь, погибнем. Никому не удастся отсидеться в своих крепостях. Варвары даже не станут их штурмовать. Они просто не уйдут. Они не собираются уходить. Они пришли, чтобы стать нашими господами.
Со двора долетел металлический звон: то сменялся караул у ворот — пара закованных в сверкающие доспехи мужей уступала пост новой паре. Гиганты, могучие телом и непобедимые в бою! Филипп собирал их со всей Македонии — по одному из сотни новобранцев, пестуя, словно заботливая мамка младенцев. И с такими парнями бояться каких-то варваров! Царь приосанился, на безбородом лице его появилась надменность.
— Чудные вещи ты говоришь, посол. Когда это было видано, чтобы варвары торжествовали над людьми просвещёнными? Когда это орды кочевников могли соперничать с македонской фалангой? Я думаю, ты преувеличиваешь опасность, нам грозящую. Если сирийское войско не сумело одолеть толпу дикарей, это вовсе не значит, что те сумеют справиться с моими героями, в чьих жилах течёт кровь наследников Александра. Впрочем, я подумаю. Я посоветуюсь и дам ответ.
— Когда? — дерзко, в нарушение всех этикетов, спросил посол.
— На днях. Мне надо посоветоваться. А ты будь гостем…
— Но каждый день дорог! Мы должны спешить!
Подобной дерзости Филипп терпеть не стал. Он хлопнул в ладоши, вызывая слугу, указал послу на дверь и повторил с той многозначительностью, что присуща властителю и герою:
— На днях!
Это «на днях» на деле обернулось всего двумя днями. Царь как раз размышлял над словами антиохова посланца, склоняясь к тому, чтоб отказать в его просьбе: куда важнее представлялось навести наконец порядок в собственном доме, когда примчался гонец с вестью, поразившей ударом молнии. Пала Александрия, жемчужина Средиземноморья! Орды варваров повернули на север и направлялись к проливам.
В этой ситуации промедление было смерти подобно. Вызвав Никомеда, царь объявил о своём согласии заключить союз с Антиохом. Едва посланец отбыл на свой корабль, Филипп снарядил собственные посольства. Царь предлагал мир и дружбу этолийцам. Царь был готов помириться с Пергамом. Царь искал дружбы Рима…
Птолемей, прозванный Отцелюбом, известный воитель и ещё более известный бабник, предавался в то утро своему любимому делу — нежился в умащенной цветочными ароматами постели подле конкубины Агафосиклеи. Эта самая Агафосиклея была девкой ядрёной, фигуристой, шлюхой искушённой, многоопытной, и хоть не блистала ни красотой, ни уж тем более умом, накрепко привязала к себе недалёкого похотливого царя.
Так вот, Птолемей, прозванный Отцелюбом, нежился на застеленном тончайшим полотном ложе, когда в царскую опочивальню бесцеремонно, без стука и предупреждения вломился первый министр Сосибий.
— Ты что?! — пробормотал Птолемей, невольно обращая внимание на тревогу, что ясно читалась на хищном лице фаворита.
— Беда! — в ответ заорал Сосибий. — Эти ужасные люди, именующие себя воинами Солнца, у наших стен!
— Как? — изумился царь. — А река?! Наш Хапи?!
— Они переправились через неё!
— Но как?!
Сосибий пожал плечами: он и сам не знал — как — и был ошеломлён не менее своего повелителя, когда несколько мгновений назад к нему прибежал слуга с ужасающим известием.
Потревоженная шумом, пробудилась Агафосиклея. Натянув покрывало по самый нос, она сонно рассматривала Сосибия, блестя в щёлку масляно чёрными глазками. Под тонкой тканью пучился горбом живот фаворитки: Агафоклея была беременна.
Тем временем Птолемей пытался осмыслить известие и никак не мог поверить в достоверность случившегося.
— Этого не может быть! — пробормотал он, сбрасывая с себя покрывало и поднимаясь с ложа. Царь уже достиг возраста мужа, но оставался всё тем же юнцом, что и в день вступления на престол — юнцом умом и телом. Тощий, нетренированный торс и хилые угловатые конечности способны были вызвать у ценителя телесной красоты разве что брезгливость. — Этого не может быть! — придав голосу подобающую решимость, повторил Птолемей. — Ведь ты сам говорил, что варвары повернули к Геллеспонту! Говорил?
— Да, — подтвердил фаворит, тут же напомнив: — Но дозорные видели их небольшие отряды у наших границ.
— Да, ты говорил и это. Поэтому мы поставили за рекой ливийские эскадроны и наёмников — сила немалая, особенно если учесть, что сражаться им предстоит с дикарями, понятия не имеющими о настоящей войне. Как они сумели перейти через реку?! — взвизгнул царь.
Сосибий не нашёл ничего лучшего, как вновь пожать плечами. Как уже говорилось, на этот вопрос он ответа не имел. Для Сосибия так же было загадкой, как враги, не имея флота, сумели переправиться через полноводную реку, к тому же охраняемую плоскодонными судами и ратью Себека[7K3]. Он не знал, на что способны черноголовые, если дать им время, инструмент и вдосталь материала.
Времени была дана лишь ночь, инструментов хватало, а в качестве материалов Аландр решил использовать постройки на берегу.
— Сгодится! — коротко бросил он одноглазому Ли…
Александрию было решено захватить внезапным налётом: Талла не желала тратить время на осаду хорошо укреплённого города. Потому вторжение должно было стать стремительным. Реки передовые отряды хуннов достигли под вечер, в пути забирая в полон всех встречных и безжалостно истребляя тех, кто пытался спастись бегством: в Александрии не должны были заподозрить о появлении у границ полчищ кочевников.
Достигнув реки, хунны заняли разъездами весь её берег, после чего настал черед черноголовых. Тысячи бывших обитателей Поднебесной незамедлительно принялись за работу. Они раскатали по брёвнышку постройки на берегу и соорудили множество плотов, достаточно прочных, чтобы выдержать по десятку всадников каждый. Но это было ещё не всё. Используя захваченные на берегу лодки, черноголовые принялись сцеплять плоты воедино, стягивая их толстыми канатами. Делали они это в кромешной темноте под прикрытием отряда арбалетчиков, переправившихся на противоположный берег.
К рассвету гигантский мост протяжённостью в несколько стадиев был готов, и дружины воинов Солнца начали переправу.
Кони неохотно ступали на шаткий настил. Многие упрямились, норовя повернуть, некоторые даже бросались в воду, увлекая всадников в стремнину и клыкастые пасти. Но люди были настойчивы, и вскоре бесконечный поток заструился на противоположный берег. Едва ступая на твёрдую землю, всадники тут же занимали место в строю.
Когда египетские дозоры наконец-то обнаружили воинов Чёрного Солнца, было поздно. Двадцать сот хуннов под командованием князя Уйфу смяли спешивший к реке полк наёмников, отбросив тех к городу с вестью, ужаснувшей сначала Сосибия, а потом и владыку Египта. Следом за передовым полком к стенам Александрии хлынули дружины юэчжей и тохаров, дунху и массагетов. Черноголовые гнали быков, впряжённых в повозки с орудиями, назначенными для осады, но Аландр надеялся, что до осады дело всё-таки не дойдёт.
Так и случилось.
Враг был слишком растерян, чтоб оказать достойное сопротивление. В городе и подле него располагались тридцать полков — с полсотни тысяч обученных, отменно вооружённых воинов. Займи они стены, и Александрия стала бы неприступной. Но внезапность сыграла свою роль. Полки, охранявшие реку, были смяты и разбежались. Полки, что были за городом, не успели даже пробудиться от пьяного сна. Полки, расположенные на постой в самой Александрии, оказались не готовы защищать город. Ну не готовы!
Славный город, заложенный Александром, был укреплён не хуже других метрополий. Его стены были не столь высоки и массивны, как Сиракуз или Рима, но и этих стен было достаточно, чтобы выдержать натиск любой армии. Главное нашлись бы те, кто встанут на стены.
Но варвары подступили к городу столь стремительно, что защитники не успели организоваться. Пока Сосибий, всем видом своим демонстрируя растерянность, фавориту доселе не свойственную, говорил с главным стратегом Эхекратом, пока Эхекрат отдавал приказания стратегам, пока стратеги собирали воинов, пока воины спешили через весь город к стенам. Все эти «пока» отняли слишком много времени.
Воины Солнца не простили горожанам подобного промедления. Отряд обученных брать города черноголовых проник внутрь у Большой гавани; здесь стена была невысока. Арбалетчики принялись обстреливать метавшихся внизу наёмников. Те, так и не сумев до конца осознать, что происходит, попросту бежали. Тогда черноголовые спустились вниз и отворили ворота.
И всё. На этом всё было кончено. Город пал так быстро, словно был небольшим селеньицем, а не великой, прославленной на весь мир столицей. Орды всадников, воя, размахивая оружием, хлынули по улицам, радующим глаз своей прямизной и правильным расположением. Хвала Динохару — коннице было где развернуться на широченных проспектах! Варвары безжалостно рубили пытавшихся сопротивляться, не щадя порой и тех, что спасались бегством. У дворцов нападавшим путь преградила фаланга из наёмников, поспешно выстроенная Эхекратом. Три тысячи ветеранов — правильным строем. Фессалиец надеялся, что ему удастся сдержать врагов хотя бы настолько, чтоб Птолемей успел бежать в гавань. Но варвары продемонстрировали убийственную мощь своих луков.
Туча стрел обрушилась на тесно сомкнутые ряды гоплитов. Смертельные жала находили мельчайшие щёлочки и разили, разили, разили... Фаланга продержалась всего несколько мгновений, после чего рассыпалась. Солдаты удачи искали спасения в бегстве, а пытавшегося остановить их Эхекрата попросту сбили и затоптали так, что сломали ему руку. Затем кочевники хлынули во дворец…
— Славная кампания! — вымолвил Аландр, обращаясь к скачущей подле него Талле. — Мне ещё никогда не доводилось одерживать столь бескровных побед. У нас вообще-то есть убитые?
— Один или два, — безразличным тоном ответила девушка. — Может, чуть больше. Хотя откуда им взяться, этим больше. Но не думай, что каждая победа здесь будет такой же лёгкой.
Аландр ничего не сказал. Он крутил головой, любуясь величественными, закованными в мрамор зданиями.
— Красивый город. Мне ещё никогда не доводилось видеть подобную красоту.
Талла усмехнулась.
— Действительно. Это ты заложил его.
— Ты шутишь? — не поверил Аландр.
— Отнюдь нет. А наш друг Кеельсее не так давно властвовал над ним.
Аландр чуть повернул голову и покосился на скакавшего позади человека, какого привела после долгого отсутствия Талла. Человек этот о чём-то смутно напоминал Аландру, но о чём — Могучий Воин вспомнить не мог. Человек этот был крепок и искушён во многих делах — Аландр был совершенно уверен в этом; вот только в каких делах он был искушён, Аландр опять же не знал. А ещё у этого человека был неуловимый взгляд и необычные, золотистого цвета глаза. Совсем как у того, кого именовали Менандром.
Кони выскочили на площадь, сплошь покрытую пятнами тел и густой россыпью стрел. Навстречу кавалькаде направились несколько всадников, один из которых тащил на аркане упиравшегося человека. Дорогие доспехи изобличали в нём командира, и Аландр бросил витязю из племени дунху — это он захватил пленника:
— Освободи его! — Варвар ощерился, не спеша выполнить приказание, и Аландр прибавил: — Отпусти. Ты получишь свою награду.
Кочевник распутал добычу.
— Кто ты? — спросил Аландр.
— Эхекрат из Фессалии, стратег царя Птолемея! — с достоинством ответил пленник. Во взоре его, перебегающем с Таллы на Аландра, не было ни тени испуга, скорей любопытство.
— Ты командовал этими людьми?
— Да, — подтвердил стратег.
— Вижу, большой битвы у вас не получилось.
— Мы не привыкли сражаться стрелами.
— Напрасно. — Аландр изобразил усмешку. — Теперь всем придётся менять свои привычки. — Могучий Воин задумался, после чего спросил: — Ты хочешь служить в моём войске?
— Что будет, если я откажусь? — так же после некоторого раздумья спросил пленник.
— Я отпущу тебя на все четыре стороны.
Эхекрат с вызовом посмотрел на возвышавшегося над ним на коне гиганта в чёрных доспехах.
— Тогда не хочу.
— Напрасно. Что же ты намерен делать?
— Вернусь на родину, раз уж эта страна перестала ею быть.
— А где твоя родина?
— Фессалия. Это в Элладе.
— Мы придём и туда, — с улыбкой пообещал Аландр.
Лицо Эхекрата сделалось строгим.
— Знаю. Потому я и хочу вернуться, чтобы встретить вас. Я буду ждать в Фермопилах.
Аландр перестал улыбаться. Подумав, Воин кивнул.
— Поступай как знаешь. Ты свободен. Я прикажу гвардейцам проводить тебя в гавань, где ты сможешь сесть на любое судно.
— Подожди, — остановила Аландра Талла. — Пусть сначала скажет, где царь.
— Где он? — повторил вопрос Таллы Аландр.
Стратег пожал плечами.
— Должно быть, во дворце. Если не успел бежать. Я не видел его.
Аландр посмотрел на Леду, та кивнула.
— Пусть идёт.
Взглядом приказав одному из всадников спрыгнуть на землю, Аландр взглядом же предложил Эхекрату коня. Тот, поскрипывая от боли зубами, взобрался в седло и направил коня по направлению к гавани…
Царь Птолемей и впрямь был во дворце. В отличие от Сосибия, пронырливого, словно крыса, владыка Египта не успел выбраться из покоев. Воины Чёрного Солнца, рассыпавшиеся по бесконечным залам, пленили Птолемея вместе с любовницей Агафосиклеей. Торжествующие варвары бросили пленников к ногам Таллы.
— А вот и наш царёк! — вымолвила та, с брезгливой усмешкой рассматривая коронованного пленника.
Тот же смотрел куда-то за спину Таллы, и во взоре его был ужас. Девушка обернулась и всё поняла.
— Приятная встреча, не правда ли Кеельсее?!
Тот кивнул. На лице его также была усмешка, но не брезгливая, а скорее злорадная. Брезгливой одаривают квохчущую у ног жабу, злорадная назначена жабе издыхающей. Царь Птолемей был сейчас именно издыхающей жабой, остолбеневшей от ужаса при виде своей смерти — вдруг ожившего царя Птолемея Эвергета, своего возлюбленного отца.
— Па-па?! — выдавили побледневшие губы царя.
— Здравствуй, сынок. Вот я и вернулся. Я слышал, ты убил брата и мать — моего сына и мою жену? Нехорошо, сынок…
Голос Кеельсее был почти ласков, но Птолемей задрожал от ужаса.
— Я… я…
Он хотел сказать слова оправдания, но этому помешала Агафоклея. Завыв дурным голосом, она начала биться в корчах.
— Она… она… — вновь забормотал Птолемей, но Талла поняла всё без слов.
— Она рожает! — бросила девушка. Обернувшись к одному из телохранителей, она коротко приказала:
— Срочно найди слуг.
Воин убежал исполнять приказание и вскоре вернулся с двумя дрожащими от ужаса женщинами. Леда указала им на роженицу, женщины, сообразив, что от них требуют, быстро подхватили Агафоклею и унесли её прочь.
Едва это случилось, Кеельсее, всё это время молчавший, негромко повторил:
— Нехорошо, сынок.
Птолемей разрыдался.
— Папа, я не хотел этого!
Посвящённый пожал плечами, покосился сначала на Таллу, потом на Аландра и улыбнулся. Похоже, ситуация его забавляла.
— Это тебя не оправдывает, сынок. Но бог с ними, с моей женой и сыном. Но тебя не оправдывает то, что ты так запросто просрал своё царство. Негоже царю быть столь беспечным.
— Но я не хотел… Я сделал… — бормотал Птолемей.
— Ничего ты не сделал! — жёстко оборвал его Кеельсее.
Он со значением глянул на Таллу, она пожала плечами. Судьба царя Птолемея, известного воителя и ещё более известного бабника, менее всего занимала её.
— Да, сынок… — задумчиво протянул Кеельсее, и в этот самый миг в залу вбежала служанка со свёртком на руках. Из свёртка вдруг высунулось багровое личико, оглушительно заверещавшее.
Посвящённые переглянулись.
— Новый король? — почти удивлённо спросила, ни к кому не обращаясь, Талла. — Забавно! Но это означает, что король умер? Не так ли, Кеельсее?
Бывший владыка Кемта ответил улыбкой, страшной для Птолемея. Сделав шаг, он схватил царя за глотку.
— Никогда не любил этого ублюдка! — пробормотал Посвящённый, заглядывая в мечущиеся глаза царственного юнца. — Хотя все почему-то считали, что он любит меня!
Кеельсее сделал резкое движение руками, раздался негромкий хруст, и Птолемея, прозванного Отцелюбом, не стало.
— Прощай, сынок, — пробормотал Кеельсее, выпуская тело и брезгливо отирая ладони о полу хитона. — Прощай…
Впоследствии биографы будут объяснять сверхъестественную карьеру Публия Корнелия Сципиона едва ли не его божественным происхождением. Будто бы в спальне его матери Корнелии часто видели змея, при виде людей немедленно исчезавшего. А змей этот — не кто иной, как сам Юпитер, имеющий, как известно, обыкновение являться к людям в облике загадочных тварей. Любопытно, что сказал бы об этой истории Сципион-отец!
Уже в юности Публий выказал столь замечательные дарования, что в его блестящем будущем мало кто сомневался. Даже собаки и те будто бы не отваживались брехать на будущего триумфатора. В отличие от старшего брата Луция, юноши мягкотелого и бесхарактерного, Публий славился упрямым стремлением любой ценой добиться цели. Не отличавшийся крепким здоровьем, он закалял тело и волю, истязал себя физическими упражнениями. Отец рано выделил Публия среди сыновей, видя в нём продолжателя славных традиций старинного рода. Семнадцатилетним юнцом Публий спас отца в битве при Тицине, отважно сражался под Каннами, проявив особенную решимость при подавлении паники среди павших духом солдат. Впоследствии он воевал в Италии — достойно воевал.
Находились, правда, такие, кто винили младшего Публия в карьеризме. Но что, скажите, дурного в стремлении достичь славы и властных вершин. Публий и не скрывал честолюбивых намерений.
— Да, — как-то признался он сердечному другу Лелию, — Я намерен пять раз быть консулом и одержать побед не меньше Марцелла или Дентата!
— Надеюсь, не в этой войне! — пошутил Левий.
— Посмотрим! — с полной серьёзностью ответил Сципион.
Иберийскую катастрофу Публий перенёс стойко. Когда же консулы, так и не решив, кому поручить войну за Пиренеями, передали этот вопрос на суд квиритов, Публий дерзко взошёл на трибуну и объявил, что он, Публий Корнелий Сципион, сын павшего в Иберии Публия Корнелия Сципиона, желает занять эту должность, сделавшись преемником отца.
— Пуны отняли самое дорогое, что я имел! Я должен отомстить!
Это было неслыханно! Юнец двадцати пяти лет от роду добивался почести, какой не всегда удостаивались искушённые, отметившиеся не в одном сражении мужи, имевшие опыт командования легионами.
Сенаторы думали посмеяться, но народ рассудил иначе, отнёсшись к словам Сципиона серьёзно, даже с воодушевлением. В политике уже искушённый, Публий заблаговременно позаботился об этом воодушевлении, пригласив на Марсово поле многочисленных членов рода Корнелиев, дружественных Эмилиев, а также клиентов, каких благодаря щедрости и влиянию отца, имелось предостаточно.
Громким криком народ потребовал от кандидата говорить. И Публий произнёс замечательную речь. Он говорил о доблести римлян и славе Рима, о заслугах отца и всего своего рода, об обязанности своей, как сына, посчитаться с коварными карфагенянами за горе, причинённое семье. Он клялся, что разгромит пунов в Иберии и переступит через пролив на африканский берег. Он был красноречив и прекрасен в это мгновение, юный Публий Сципион из рода Корнелиев.
Народ приветствовал дерзкую молодость одобрительным шумом. Сенаторы настороженно промолчали. Тогда Сципион крикнул им, что откажется от своих претензий, если кто-то из них возьмёт на себя ответственность преломить в пользу Рима войну в Иберии.
Желающих не нашлось. Для большинства римлян Иберия оставалась непонятной враждебной страной, а многочисленность карфагенских войск там пугала. И Публий был избран проконсулом с назначением принять на себя войну на западном фронте. Так фамильное дело Баркидов стало фамильным делом и Сципионов. Два великих рода сцепились в смертельной схватке на иберийских равнинах, оспаривая победу во всей войне.
С появлением нового командующего ситуация в Иберии начала быстро меняться. Сципион был ярко выраженным полководцем-агрессором. Ему претили длительные манёвры, осады, хитроумные ловушки. В военном искусстве Сципион, не признаваясь в том, подражал Ганнибалу. Он тщательно анализировал действия Пунийца, учился быть стремительным и дерзким, при том дерзость подтверждая продуманным замыслом, а быстроту — должной подготовкой к походу.
Наступление и штурм — вот что было девизом юного полководца. И войска он готовил лишь к наступлению и штурму — наступлению стремительному, штурму решительному. Он объявил по армии, что ждёт только побед, что римляне больше не будут отсиживаться в лагерях, а станут громить, громить и громить неприятеля, где только найдут. Луция Марция, спасителя войска и верного отцова помощника он обласкал, что было с восторгом принято войском, — Марций пользовался у солдат громадным авторитетом. С союзниками новый проконсул обошёлся милостиво, обходительностью и щедростью привлёкши на свою сторону многих. Риму требовалось иметь крепкие тылы и убедить, наконец, иберов не служить под пунийскими стягами.
Зиму римляне провели в Тарраконе, а уже ранней весной начали действовать.
— Действовать! Действовать! Действовать! — объявил Сципион собравшимся на совет командирам, среди которых были Марций, друг Лелий, безвольно улыбавшийся брат Луций. — Действовать!
Против кого? Выбор был велик. Карфагеняне по-прежнему воевали тремя армиями. Гасдрубал Баркид стоял лагерем подле Сагунта, его брат Магон — у Кастулонского хребта, Гасдрубал, сын Гисгона укрепился в Гадесе. Против кого?
— Нет! — решил Публий. — Они только и ждут, чтобы мы атаковали одного, чтоб навалиться с трёх сторон сразу. А мы ужалим там, где нас не ждут. Мы атакуем главную опору Баркидов — их Карфаген!
Установилось молчание, нарушенное искушённым воякой Марцием.
— Рискованно! Гасдрубал может ударить нам в спину!
— Может, — не стал спорить проконсул. — Но может и проморгать нас, ибо уверен в своём превосходстве. А мы пойдём тихо, в мягких кальцеях!
Кальцеи, конечно, воинам не раздали — топали, как и всегда, в калигах, намертво подбитых гвоздями. Но прошли тихо, столь неслышно, что ганнибалов брат даже не шелохнулся. А ведь войско было немалое — две с половиной тысячи всадников и вдесятеро больше пехоты. Верный Лелий вёл вдоль берега флот, пройдя Сагунт ночью — рискованно, зато тайно.
Под городом обе части войска объявились, как и рассчитывал Сципион, одновременно, приведя карфагенян в замешательство. Городом начальствовал некий Магон — один из многих Магонов, что знала история Карфагена. Он не больно-то растерялся, при том трезво оценивая силы, находившиеся в своём распоряжении. Карфагенян было много меньше, по преимуществу то были горожане, с военным делом мало знакомые. Но Магон не струсил, тем более что город был укреплён добротной стеной и снабжён всеми необходимыми припасами, так что мог выдержать долгую осаду.
Однако Сципион не намеревался осаждать, немедленно повелев готовиться к штурму. Нужно было спешить, покуда не подоспела помощь от кого-то из трёх карфагенских генералов или из самого Карфагена. Римляне ограничились в своём промедлении устройством лагеря.
Магон, неверно расценивший замешательство неприятеля, решил, что тот не столь уж силён и, будучи в военном деле не больно искусен, надумал снискать ганнибаловы лавры. С нестройной толпой он вышел из города, подступил к римскому лагерю и был разбит, что оказалось несложно, римляне попросту задавили карфагенян числом.
— Воспользуемся глупой самоуверенностью пунов! — решил Сципион, отдав приказ к штурму.
Верно, это был самый неподготовленный штурм в истории. Римляне устремились к стенам с одними лишь лестницами, не подведя таранов, не установив метательные машины. Но стены оказались высоки, и большинство лестниц попросту недоставало до зубцов, а достававшие оказались хрупки и ломались под тяжестью воинов. Карфагеняне торжествовали, швыряя вниз камни и дротики, шпаря варом, римляне впадали в уныние.
И первая проба командования закончилась бы для Сципиона провалом, если б от местного варвара не узнали про чудесные свойства озера у западной стены: вода уходила чрез землю из озера в отступавшее во время отлива море, и озеро мелело настолько, что его можно было перейти вброд где по пояс, а где и по колено.
Сципион лично повёл по воде отборный отряд. Карфагеняне проявили беспечность, не выставив здесь даже дозорных, а стена была смехотворно низка. Незамеченными римляне проникли в город и устремились к воротам. С двух сторон атакованные, карфагеняне бежали. Опьянённые видом крови и сладким запахом добычи легионеры принялись грабить, нещадно избивая всех встречных мужчин. Растерявшийся Магон капитулировал, предав в руки врагов жемчужину Иберии.
Добыча была столь велика, что её с трудом сосчитали. Одного серебра захватили без малого двадцать тысяч фунтов. А были ещё и золотые чаши, и груды зерна, и груженные всяким добром корабли.
Сципион проявил милосердие к побеждённым. Пленными объявили лишь пунов из метрополии. Граждане Нового Карфагена сохранили свободу и даже город: победитель позволил им сохранить собственные законы. Несколько тысяч рабов и бодов сделались собственностью Рима, им была обещана свобода, но после войны.
И все решения юного полководца были столь дельны и мудры, что окружавшие диву давались. К Сципиону повалили вожди местных иберов, спеша засвидетельствовать свою лояльность и дружбу. Карфаген в один день утратил своё превосходство на Пиренеях, Рим же его приобрёл.
С этим известием Сципион и послал в Город верного друга Лелия, перед прощанием нежно обняв его и сказав:
— Я захватил город, заложенный родом Барки, я искореню и сам этот род. Искореню!..
Города захватываются изменой, города изменою ж возвращаются…
Для римлян десятый год Ганнибаловой войны оказался не просто удачен. Пожалуй, именно этот год не просто обозначил, но наглядно проявил перелом в войне. На всех фронтах: на Балканах, в Иберии, наконец, в Италии.
И не потому, что Ганнибал перестал сражаться. Просто воины его, разуверившиеся в скорой победе, постепенно падали духом, коим римляне, напротив, всё более укреплялись. Но когда Ганнибалу удавалось пробудить в солдатах пыл и отвагу, напоминая о триумфах Тразимена и Канн, римлянам приходилось туго, ибо посредственность, пусть гениальная, в эпизодах проигрывает гению, пусть лишённому средств воплощения грандиозных замыслов.
Ганнибал даже с полуразложившимся войском оставался непобедим. В самом начале нового года он выманил на битву Гнея Фульвия, такого же неудачливого, что и его тёзка. Понукаемый войском, Фульвий дал сражение под Гердонией и был наголову разбит, хотя сражался отважно, не только пав сам, но и увлёкши за собою к Манам свиту в одиннадцать трибунов. Солдат же погибло в тысячу раз больше — римляне сбились со счёта, а карфагеняне врагов не считали, а били.
Но, благо, у Рима был Марцелл, неутомимый меч, достойный если не гениальности, то гения Ганнибала. Марцелл воевал дерзко, не внимая предзнаменованиям, какие в представлении суеверных римлян были традиционно дурны: молнии сносили двери и кровли, морские черти прыгали из воды, а поросята упрямо появлялись на свет с человечьими лицами, хотя, право, куда проще встретить собрата с рылом свиным[7K4]. Авгурам Марцелл не внимал, предпочитая сражаться, а не щупать кур. Сражался честно, без увёрток, насев на Ганнибала так яро, что тому пришлось убеждать солдат принять бой, поминая их прежнюю славу.
Что неудивительно, Марцелл проиграл. Что удивительно, дрогнуло правое крыло, традиционно ударное. Наверно, Ганнибал выставил против него полк левшей.
Со времён возникновения фаланги пехотное построение строго следовало «принципу правой руки» Снаряжённый в тяжёлый доспех гоплит был с трудом уязвим, но при этом ограничен в подвижности. Поэтому, дабы получить превосходство, он должен был находиться лицом к лицу с неприятелем, максимально обезопасив себя с боков и со спины. Наилучшей формой построения в данной ситуации была шеренга плечом к плечу. Такая шеренга возникла не в качестве волевого решения некоего реформатора, — по крайней мере, традиции о таковом неизвестно, — а складывалась постепенно, отчасти под влиянием ментального фактора. В архаическую эпоху тяжёлое вооружение могли позволить себе лишь аристократы, сражавшиеся по рыцарскому канону: для рыцаря бесчестье стоять за спиной другого. Праворукость подавляющего большинства бойцов, когда щит держали в левой руке, оставляя тем самым открытым правый бок, создавала фактор «принципа правой руки» — руки, ударной и одновременно незащищённой. Естественное желание — обойти противника, подразвернувшись вправо, нанести удар, при том оставаясь максимально защищённым — желание, оправданное в поединке. Но в бою подобный манёвр грозил очутиться под ударом воина, стоявшего с левой руки противника, и поэтому был неприемлем. Защитить уязвимую правую сторону можно было только с помощью сотоварища. Толпа поединщиков волею-неволею вытянулась в шеренгу, все воины которой, исключая правофлангового, были защищены от ударов противника как собственным щитом, так и щитом стоявшего справа[7K5].
Исходя из «принципа правой руки», основное усилие акцентировалось на правом крыле. Каждое войско стремилось своим правым флангом как можно быстрее разгромить левый край неприятельской фаланги, затем, сделав поворот, атаковать центр и правое крыло противника. При этом левое крыло искусственно замедляло шаг, оттягивая момент столкновения с противостоящим атакующим неприятельским правым крылом, отчего классическая фаланга принимала вид фаланги косой, по определению Арриана Тактика — «Косой называется фаланга, имеющая одно крыло … сближающееся с врагами, и только этим сражающаяся, а другое посредством отвода сохраняющая».
Исключения из указанного правила чрезвычайно редки и обусловлены прежде всего диахронистичностью сражения: если атака оказалась в той или иной степени внезапной для одной из враждующих сторон, и та принимала бой, не развернувшись в боевые порядки; если один из противников нарушал привычную схему боя посредством атаки мобильной части войска: конницы или лёгкой пехоты, что, повторимся, необычайная редкость[7K6].
Кто бежал, кто отступал — разница невелика. Бросили шесть орлов — позор непоправим. Трибуны настаивали на децимации, но Марцелл ограничился выдачей вместо пшеницы ячменя[7K7] — считай, простил.
Простил? Речь его была для солдат хуже позорной смерти. Именуя бежавших трусами, Марцелл довёл их до исступления. Теперь каждый готов был принять смерть по собственной воле, не понукаемый тенью профоса.
И новая битва была страшной. Ожесточение переходило границы. Иберы и галлы, воодушевлённые предыдущим успехом, бились, как и подобает победителю, римляне — как подобает отказывающимся быть побеждёнными. Ганнибал бросил в атаку слонов, доставленных по морю из Карфагена, но озверелые легионеры забросали гигантских животных пилумами. Враги перемешались с друзьями. Хотя значительная часть войска оставалась в строю, более укрепляя своим присутствием, нежели сражаясь, в центре была такая бойня, какую не помнили даже сражавшиеся при Каннах. Едва ли каждый четвёртый выбрался оттуда.
Но Марцелл в этот раз победил. Он бросил в подмогу балеаров и гастатов, которые обратили элефантов вспять. Слоны, уже смявшие передовые манипулы, обратились против своих, разодрав карфагенский строй.
Пуны бежали, а ночью Ганнибал тайно оставил лагерь. Марцелл счёл это победой, но Ганнибал не признал поражением. Не признал…
Он не был побеждён. Но римлян, пусть и подавляемых гением, было много, а Ганнибал — один. Покуда Ганнибал возился с Мечом, в игру вступил Щит. Фабий Кунктатор никогда не хвалился ни отвагой, ни, естественно, быстротой, но был основателен, словно подпирающий колонну стилобат.
Получив в качестве консула в качестве цели Тарент, Фабий подступил к мятежному городу, полагаясь на привычную сердцу осаду. Ничто не предвещало скорой удачи.
И тут Фабию улыбнулась судьба, на какую он особенно не полагался. Некий бруттиец, не оставивший имени, офицер Ганнибала, влюбился в шлюху, сестру римского офицера.
Фабий всегда выставлял себя поборником строгих правил, достойным наследником знаменитого Фабия Максима Руллиана, трижды триумфатора, но тут не избежал искушения воспользоваться ситуацией: то ли времена изменились, то ли предки чрезмерно идеализировали себя — точнее, потомки, претендовавшие быть достойными предков.
В подобные тонкости Фабий вдаваться не стал. Офицера он вызвал к себе, сестру убедил, бруттийца банально купили — ласками и деньгами.
Едва лишь взошла луна, отряд воинов устроил кошачий концерт у гавани. Такой же дружный ор начался у крепости и с подошедших к городу кораблей. Покуда тарентийцы терялись в догадках, что происходит, отборный отряд — вексилларии — занял стену, охранявшуюся бруттийцами. Здесь римляне не спеша укрепились, чтобы с восходом солнца начать атаку.
Тарентийцы сопротивлялись, но обречённо. В бой бросились лишь самые отчаянные враги Рима, отметившиеся непримиримой враждой к Городу. Никон по прозвищу Перкон пал, пронзённый пилумом. Его друга Филемена, сражавшегося конным, не нашли, поймав впоследствии лошадь. Посчитали, что Филемен бросился в отчаянии в колодец, хотя, не исключено, ему удалось бежать и дожить свой век где-нибудь за пределами родной земли или пасть в новой битве. Погиб и аристократ с характерным именем Демократ. Он бился, покуда не рухнул, исколотый-иссечённый мечами.
Обрёл смерть и Карталон, дипломат искушённый, генерал никудышный. Нуждаясь в дельных полководцах, Ганнибал поручил командование и Карталону, сделавшемуся начальником тарентийского гарнизона. Увы, Карталон, генерал никудышный, не сумел отстоять город. Умереть же он не отважился, понадеявшись на милосердие римлян. Он шёл сдаваться Фабию, чьим гостеприимцем являлся. Римский всадник, не разбираясь, кто перед ним, зарубил Карталона.
Сражались немногие. Большинство разбежалось. Не встречая отпора, римляне принялись резать всех встречных, в первую очередь бруттийцев, как говорят, из-за того, что Фабий пожелал скрыть тот факт, что город был взят не доблестью, а изменой. В суматохе прикончили и того самого, не оставившего имени офицера, имевшего глупость полюбить распутную римлянку.
Убили всех, кого захотели, прочих обратили в рабов. Ещё взяли с боя груды золота и серебра, монет и изделий, великолепные статуи и картины. Разграбили всё, что могли.
Лишь изваяния Олимпийцев богобоязненный Фабий приказал не трогать, заявив, что оставляет тарентийцам их разгневанных богов. Это было единственное, что оставил раздавленному городу Рим.
Города, столетия соперничавшего с Римом, не стало. Верней он остался, но уже не был соперником.
Города, на какой единственно надеялся Ганнибал.
Теперь же эта надежда растаяла…
Неисповедима игра Фортуны! Если прежде Магрок поражался причудливым зигзагам судьбы своего друга Бримира, то теперь впору было дивиться своим собственным.
Причём судьба особенно расшалилась в последнее время. Первую половину магроковой жизни заняли детство и юность — вполне благополучные и спокойные. Вторую её часть Магрок посвятил достойному пиратскому промыслу, то шерстя на стремительных лембах прибрежные воды родной Иллирии, то нанимаясь на службу к пиратам коронованным иль претендовавшим таковыми считаться …
Всё завертелось кувырком последние три года. Злосчастная атака на римский рейдер стоила свободы. Спасение римского храма обернулось свободой, теперь возвращённой. Доблестная служба на римском флоте, — Магрок старался не вспоминать о ней, — обернулась новым пленением. Помятому и ободранному упавшей мачтой Магроку удалось выдать себя за несчастного раба — схваченного римлянами пирата. Ложь сработала, тем более что Магроку не пришлось выдумывать себе биографии: он попросту пересказал собственную, исключая последнюю страницу её.
Посчитав, что враг их врага будет лучшим другом, тарентийцы даровали Магроку свободу, зачислив проретом на один из своих кораблей. Что ж, это было совсем не плохо.
Но Фортуна, посчитавшись с кровным другом Бримиром, теперь рьяно взялась за Магрока. Под натиском римлян греки метались в поисках союзников. Кому-то, кажется Никону, пришла в голову мысль поискать её в Азии — у Прусия или Антиоха. Сказано — сделано. На восток отправили «Быстрого ветра» — так называлась посудина, на какую попал Магрок. Какой там ветер! Когда против памфилийской Птолемаиды на корму сели две назойливых родосских триеры, капитан решил договариваться — словами или полновесными статерами, щедро отсыпанными посольству из городской казны. Магрок, услышав это, чуть не взвыл от ярости. Договариваться — с кем?! Про родосцев ходила дурная слава. Мало того что они не блюли никаких правил, но в последнее время, уловив, куда дует ветер, они вдобавок старались услужить римлянам.
Да к тому же это были обычные пираты, если готовились напасть на судно, даже не выяснив его принадлежности. Пытаться договориться с пиратами? Да ещё искушать серебром? Да какой же смысл морским разбойникам соглашаться на малую часть, когда можно получить всё — всё серебро плюс корабль и полторы сотни выносливых рабов! Он убеждал капитана, потратив немало драгоценного времени, потом попросту выкинул его за борт и приказал изо всех сил грести к берегу. На счастье, ветер как раз затих, и родосцы, сильные парусным ходом, чуть приотстали. Магрок, осипнув до хрипоты, кричал, приказывая подтянуть парус, и ловя косые взгляды матросов, которым явно пришлось не по душе обхождение с их капитаном. Потому едва судно врезалось в узкую полоску пляжа, Магрок был первым, кто оказался на берегу. Он бросился вверх по крутому склону с такой быстротой, будто за ним гналась стая волков.
Подобная прыть оказалась весьма разумной, ибо бывший пират ушёл как от тарентийцев, вздумай вдруг они поквитаться за отправившегося на дно капитана, так и от гнавшихся по пятам родосцев. Те времени зря не теряли. Очутившись на самом краю обрыва, Магрок оглянулся. По пляжу внизу метались люди. Это пираты сноровисто ловили разбегавшихся моряков, опутывая их крепкими пеньковыми верёвками. Похоже, иллириец был единственным, кто избежал рабства. Пока избежал, ибо никто не мог чувствовать себя в безопасности в чужих краях. Особенно, если ты один и у тебя нет поручительства влиятельного в этих самых краях лица.
Потому первые дни Магрок шёл по ночам. В прежние годы ему приходилось немало общаться с путешественниками: как в портовых кабачках родной Иллирии, так и с теми, кто по воле судьбы оказывались добычей пиратов, обретая свободу или за деньги или спустя годы и годы. Никогда не бывая в здешних краях, он, тем не менее, имел представление о народах, здесь обитавших.
Ликийцы, чьи земли начинались сразу к востоку от Родоса, были людьми мирными, славясь бережливостью и трудолюбием. Там можно было рассчитывать на гостеприимство и кров, но «Быстрый ветер» успел миновать Ликию на добрые две тысячи стадий. Следующие по побережью памфилы труд недолюбливали, зато рьяно торговали, перекупая их у соседей, рабами. Магрок очутился как раз на земле памфилов, и потому должен был вести себя с предельной насторожённостью. А дальше по воле богов расселились киликийцы, скупкой рабов не увлекавшиеся, зато за невольниками охотившиеся. Именно к ним решил пробираться Магрок. Почему? — спросите вы. — Что за нелепое желание — очутиться среди людей, рассматривающих любого иноземца лишь в качестве потенциального невольника? Да потому, что киликийцы считались самыми отчаянными пиратами не только во Внутреннем море, но и во всей Ойкумене. Правда, им никогда не приходилось сталкиваться с бравыми парнями из Иллирии! И, возможно, о своих западных собратьях по профессии киликийцы и не подозревали. Но что пирату делить с пиратом! Магрок надеялся, что морские разбойники проявят к собрату сочувствие.
Он не обманулся в своих ожиданиях. Путник попался на глаза аборигенам подле холма, похожего на женскую грудь. Соском этой самой груди была небольшая крепостца, откуда пираты следили за морем, а заодно за сушей. Схваченный, со связанными руками иллириец был доставлен в прямиком в эту крепостцу. Здесь уютно расположились человек с тридцать разбойников, всем видом своим демонстрировавших сколь благосклонна к ним жизнь. Говорили пираты на причудливой смеси койне и варварских диалектов, но Магрока, с грехом пополам, поняли. Узнав, что пред ними — собрат по ремеслу, разбойники оживились. Гостя освободили от пут, напоили дрянным вином и накормили. Магрок поведал о своих приключениях — и судьба его была решена. Пират не обидит пирата! Так житель далёкой Иллирии оказался в компании разбойников-киликийцев, умом недалёких, в жизни повидавших немного, немногим же интересовавшихся: женщинами, доброй выпивкой, добычей. Как и подобает отважному парню с покачивающейся походкой.
В те времена слава о киликийцах не разлетелась так далеко, как то случится спустя полтора столетия, когда засевшие в разбойничьих замках корсары будут грабить всякого, осмелившегося показаться во Внутреннем море, невзирая на гражданство, происхождение и звание. Покуда не озлобят римлян настолько, что те объявит им настоящую войну и выжгут разбойничьи гнезда. Этому лишь предстояло быть, а покуда киликийцы свирепствовали не более прочих морских разбойников и особой дерзостью не отличались. Магрок с гордостью отметил, что его бравые парни отваживались куда на более рискованные дела.
Более того, киликийцы, чьи воды изобиловали обманчивыми течениями, были не в ладу с парусом, предпочитая совершать свои вылазки на миопаронах — небольших гребных судёнышках, быстрых на ходу и лёгких, но неустойчивых на волне. На подобном хорошо действовать в штиль да недалеко от берега — выскочить из затерявшейся в скалах бухты, сделать лихое дело и быстро уйти, опасаясь не столь жаждущего возмездия недруга, сколь каприза разгулявшегося Нептуна.
Магрок поглядел на эти самые миопароны и предложил слегка изменить их устройство. Что ж, пираты позволили иноземцу проявить себя, благо отменный лес рос прямо под боком, да и любопытством отважные парни не были обделены. Магрок же со своей стороны не стал изобретать нечто совсем уж диковинное. Он ограничился тем, что сузил борта, прикрепил вдоль днища, посередине прочный брус и установил небольшую прочную мачту. Изменённый миопарон приобрёл хищные очертания любимой иллирийскому сердцу лембы, с той лишь разницей, что новое судно было вполовину больше.
Поглазеть на диковинку приходили искушённые в своём деле моряки со всего побережья, докуда достигли слухи об иноземном умельце. Недоверчиво поцокивая языками, навархи осматривали и щупали необычный корабль, сходясь в том, что он уродлив, тихоходен и неудобен в управлении. Но, оказавшись в море, детище Магрока обошло самый быстрый миопарон. «Оса» — так по старой памяти назвал Магрок своё судно — была куда остойчивей. На ней можно было без страха выходить даже в разбушевавшееся море и совершать такие манёвры, от каких миопарон попросту перевернулся б кверху днищем.
Не так-то просто сломать давние традиции, но корабль, сооружённый иноземцем, обладал столь неоспоримыми достоинствами, что естественное предубеждение постепенно отступало перед практическими соображениями. Сначала один, потом второй, третий наварх сменял привычный миопарон на корабль новой конструкции, отчего-то прозванный гемиолией. И вскоре в стаях широких плоскодонных миопаронов замелькали хищными барракудами гемиолии.
Когда же новые корабли отлично зарекомендовали себя в деле, атаковав и взяв на абордаж родосскую триеру, быть может, одну из тех, что гнались за «Быстрым ветром», большинство искателей приключений перебралось на гемиолии, а имя Магрока произносили теперь с неподдельным уважением. Сам Протагор, избранный пиратами князем, почтил умелого иноземца приглашением в свою крепость Олимп, венчавшую верхушку одноименно горы, самой высокой вершины Тавра. Усмехаясь в бороду, разделённую на два ровных клина рано пробившейся сединой, Протагор долго говорил с Магроком. Князь слыл хитрецом, раскрывавшим людские сердца, но, право, к искушённому сердцу Магрока нелегко было подобрать ключик. Два хитреца расстались весьма довольные друг другом. По рекомендации князя иноземца приняли в коллегию навархов — своего рода пиратское правительство, состоявшее из самых авторитетных капитанов. Коллегия занималась решением значимых дел, утверждала сроки и маршруты рейдов к берегам Памфилии, Сирии и Палестины, составы эскадр, разбирала споры между навархами, улаживала дела с местными эпистатами, долею добычи покупая расположение царёвых наместников.
Но в последнее время сирийцы сделались благосклонны к пиратам. Эпистаты уже не тянули с разбойников серебро, грозя карательными отрядами, а, напротив, сами задаривали властителей моря, присылая вино, чаши и плащи финикийского пурпура. Доброта наместников объяснялась просто — по слухам, сирийцы нажили себе на Востоке сильных врагов и теперь искали союзников, соглашаясь считать таковыми даже своих вечных недругов — киликийских пиратов.
О союзе и вечной дружбе твердил посланец от Антиоха — Поликсенид с Родоса, муж, с морем знакомый не понаслышке, характера твёрдого и голоса бабьего, сорванного постоянным криком. Посол передал пиратам увесистый мешочек с жирно блестящими октодрахмами.
— Это лишь аванс за ничтожную работу — раздавить дерзких уродливых варваров! — сказал он. — Если предоставите в распоряжении великого царя свои корабли, получите ещё вдвое по столько.
Пираты не спорили. Оплата была щедрой, а дружба с царём могла пригодиться и в будущем. Поликсенида, как и положено, отпотчевали пирком, крича здравицы. Но в тот же день, под вечер на берегу объявился ещё один гость. Он сошёл с лёгкой, быстропарусной керкуры, одним уже этим вызвав уважение у пиратов. Море не на шутку под вечер разгулялось: плавание на подобной посудине было безумием, либо гость не сомневался в собственных силах.
Право, глядя на него, невозможно было поверить, что этот человек хоть в самой малости может сомневаться в себе. Был он громаден ростом — на голову выше самого высокого пирата, — могуч настолько, что Геракл показался бы подле жалким сосунком. Торс незнакомца облегал странного вида панцирь, на поясе висел массивный, невиданных размеров меч. В глазах гостя плескалось солнце — огонь, играющий быстрыми искрами. Он заговорил с вышедшими к нему навстречу на правильном, но слегка странном языке, употребляя порой слова, какими пользовались деды и прадеды, но совершенно непривычные слуху сыновей и внуков. Гость заявил, что хочет говорить с самым главным пиратом.
Его имя ни о чём не говорило, но весь облик незнакомца был столь внушителен, что дозорные не осмелились перечить. Отведя гостя в форт, они послали гонца в Олимп. Наутро был получен ответ: Протагор созвал совет и ждал гостя.
Слух о загадочном иноземце вызвал всеобщее любопытство, поэтому на встречу с ним явились все члены совета, успевшие получить весточку от Протагора. Пираты, — их собралось человек под двадцать, мужей в пёстрых одеждах, некоторые с короткими мечами на поясе, — встретили незваного гостя настороженным молчанием. Тот оглядел присутствующих, на мгновение задержав взор на одноглазой физиономии Магрока, и заговорил: на языке, действительно, необычном.
— Моё имя Аландр! — произнёс гость. — Мои люди называют меня Чёрным Императором, сам же я предпочитаю зваться Воином. Я — вождь людей, пришедших в ваши края из далёких восточных земель. Мы ведём войну против сирийского царя Антиоха и нуждаемся в крепких союзниках на море. Мы видим этими союзниками вас.
Гигант умолк, ожидая ответа. Пираты молчали, переглядываясь между собой.
— Но кто вы такие? — спросил наконец Протагор. — Какого вы рода и племени?
— Имена наших племён ничего вам не скажут. Ни вы, ни ваши предки никогда не слышали этих имён: нас разделяют расстояния, какие даже трудно вообразить; высокие горы, безводные пустыни, лихие люди делают их непреодолимыми. Никому и никогда не приходилось бывать в тех краях, где пробуждается Солнце. Мы пришли оттуда.
— Но что вам здесь нужно? Почему вы враждуете с сирийцами?! — крикнул пират, сидевший подле Протагора, верный клеврет князя. — Это не ваша земля!
Гость взглянул на пирата с тем презрительным равнодушием, с каким рассматривают раздражающую лаем собаку.
— Мы воюем со всеми, кто препятствует нашей великой цели. Мы хотим достичь западного края земли и войти в дом, куда прячется Солнце.
Облитый презрением пират фыркнул. Покосившись на него, Протагор расправил окладистую, раздвоенную проседью бороду.
— Зачем вам солнце? — спросил он вкрадчиво.
— Солнце означает жизнь. Мои воины хотят жить вечно.
Фыркавший пират засмеялся, но как-то неуверенно. Тут подал голос Магрок.
— Я слышал от путешественников, что далеко на западе Солнце садится в воду со страшным шипением и диск его много больше того, что висит над нашими головами, — сказал он.
Гость по имени Аландр кивнул.
— Да, это так. Солнце отходит ко сну, чтобы поутру пробудиться и выйти на свод. Погружаясь в свой дом, оно испускает зелёные лучи. Каждый, кого обожжёт этот луч, обретёт бессмертье. Мы задались целью выйти к дому Солнца, и ничто не остановит нас!
— Даже богоподобный Антиох?! — с хитринкой бросил Протагор.
Аландр улыбнулся — с нескрываемым презрением.
— Уж он точно! Но мы намерены покорить острова, куда могут бежать в поисках убежища наши враги. Нам нужны корабли для переброски войск и блокады прибрежных городов. Потому мы нуждаемся в ваших эскадрах и готовы предложить за союз высокую цену.
При словах о цене пираты оживились.
— Сколько же вы готовы нам дать? Вот он, — Протагор кивнул в сторону укрывшегося в дальнем затенённом углу Поликсенида, — платит золотом. Тысячу полновесных октодрахм. А потом ещё две.
— Мы тоже можем расплатиться золотом, — медленно выговорил гость. — Но я предлагаю вам бо'льшую плату…
Он сделал паузу, заставившую киликийцев насторожиться.
— Любой из вас, кто пожелает, может последовать за нами к бессмертию.
Неугомонный клеврет князя захохотал, но никто не поддержал его. Пираты молча переглядывались: предложение показалось очень уж странным.
— Что ж, вы предлагаете самое ценное, что имеете — поделиться грядущим счастьем, — вымолвил Протагор. — Но мои люди предпочитают золото, гарантирующее счастье в настоящем. Но даже и за золото, боюсь, мы не сможем принять твоё предложение. Мы уже дали согласие на союз этому человеку. — Князь кивнул на Поликсенида, по-прежнему молчком выглядывавшего из своего угла. — Мы не можем нарушить слово, это противоречит нашим законам; кроме того, мы не хотим неприятностей от сирийцев. Вы будете разбиты и уйдёте, и тогда Антиох пойдёт с полками против наших крепостей.
Гость усмехнулся, то ли с презрением, то ли устало.
— Как же вы не хотите понять, что с этого времени не будет ни Антиоха, ни Филиппа… Не станет никого, кто откажется покориться нам. Всё будет сметено беспощадным огнём. Жизнь сохранят лишь покорившиеся или наши союзники. Все прочие исчезнут, и следы их сотрёт время.
— Это слова! — заметил Протагор.
— Да, но я могу ответить за свои дела. За три года мы проделали путь в пятьдесят тысяч стадий, покорили тридцать стран и триста народов. Что же касается Антиоха, я бил его собственной рукой! Вот этой! — сжав пальцы в кулак, гигант продемонстрировал могучую руку, перевитую тугими узлами сухожилий и мышц, набухающих под грубой, иссечённой ветрами и застарелыми шрамами кожей. — Дважды! И он бежал от меня, словно заяц! И то лишь потому, что я был милосерден, каким уже больше не буду
— Ложь! — взвизгнул, наконец-то подавая голос, из угла Поликсенид.
— Правда, — возразил Аландр. — Даже более, чем правда. Антиох сломя голову бежал от нас из Мидии, а прошлую луну мои воины захватили город славного Александра, что раскинулся в устье Нила. Через луну мы захватим Дамаск, а по грядущей весне перевалим через Тавр. И те, кто будут не с нами, окажутся против нас. И те, кто не сложат оружия, будут истреблены!..
— Ты угрожаешь нам?! — негромко, но с ощутимо нарастающим гневом вымолвил Протагор.
— Я предупреждаю. И говорю, что мы хотим видеть вас союзниками, а не врагами. Я уважаю людей, дерзающих бросить вызов самому могучему противнику, какой существует в этом мире — играющему шторами морю!
Нехитрая лесть — если и была лестью — пришлась по душе отважным парням. Те одобрительно зашумели, лишь Поликсенид визгливо кричал:
— Не слушайте этого человека! Он лжец! Вы дали слово царю Антиоху! Вы взяли деньги! Вы должны быть на нашей стороне! Вам не поздоровится, я…
— Как взяли, так и вернём! — перебил Протагор. — И о здоровье своём подумаем сами. — Князь оправил густую, рассечённую сединой бороду. — Ладно, мы будем думать. Дело слишком важное, чтобы его решал только я. Раз уж намечается такая свара, мы должны принять чью-то сторону, ибо наше неучастие будет воспринято любым победителем как враждебность ему. Сами того не желая, мы оказались меж двух огней. И выбраться можно, лишь подливая огонь в один из них. Так что решим? За кем пойдём? — Протагор оглядел притихших собратьев. Одни отводили взор в сторону, другие опускали долу. Никто из отважных парней не хотел говорить первым. Тогда князь припомнил того, кто единственный мог считаться беспристрастным судьёй. — Иллириец, что скажешь ты?!
— Я — гость… — попытался отклонить сомнительную честь Магрок.
— Потому и говори первым! Многие из нас имеют в этом деле свои интересы: одни обласканы царской властью, другие ей же обижены. Мнение любого может оказаться предвзято. Ты — новый человек, хотя и сделавший для нас много больше иных старых. Говори, что подсказывают тебе ум и сердце, благо ум твой светел, а сердце отважно! Говори!
И Магрок сказал.
— Мне нравится этот человек, — указал он рукой на ожидавшего ответ гиганта. — Он честен. Он благороден. Он не ищет увёрток и не страшится нашего гнева, прямо предупреждая, что ожидает нас в случае отказа. А сириец — лжец! Он даже не предупредил, с кем нам придётся сражаться. Я всегда старался иметь дело с людьми честными и прямыми, невзирая на то, чем они готовы платить — мечтою или золотом. Я ясно вижу, с кем нам предпочтительнее иметь дело!
— Одним глазом — и ясно! — захохотал неугомонный клеврет, на этот раз поддержанный сирийским посланцем.
Аландр кивнул Магроку большой, благородно посаженной головой.
— Мне говорили, у одноглазых утрата обзора компенсируется остротой зрения. Меня не обманули.
— И остротой ума! — не замедлил встрять Магрок.
— И в этом тоже не обманули!
— И я за него! — закричал наварх с Коракесия. — Мне этот человек нравится!
— К черту Антиоха! — закричал другой, с франтовато подстриженными усами. — Сколько раз сирийцы обманывали нас!
— Да! Да! — закричали сразу и отовсюду.
Против союза с варварами были лишь двое иль трое, но они благоразумно промолчали: никто не тащил их насильно в море.
Протестовавшего Поликсенида выдворили вон, вернув золото и дав сопровождающих к Антиоху.
А через несколько дней флотилии лемб устремились на восток, в Селевкию, где приняли на борт двадцать сот странных лицом воинов, с повязками — знаком солнца — на голове, вооружённых диковинным оружием. Оттуда поплыли в обратном направлении — к Родосу, цели, указанной Аландром.
Родосцы не ожидали столь масштабного нападения и были захвачены врасплох — в гаванях. Попытка сопротивления была немедленно пресечена странноликими воинами, стрелявшими из скорпионов убийственной силы. Родос капитулировал и был оккупирован пришельцами. Местных жителей не обижали, лишь упорно искали какого-то Павсикрата. Нашли, привели к Аландру. Думали, на расправу — так полагал и родосец, мелко дрожавший.
Но Аландр встретил пленника с улыбкой, взял за руку и сказал:
— А сейчас расскажи об огне, какой испытываешь в море. Это единственное, что мне от тебя нужно.
Так воины Солнца завладели оружием, какому суждено будет войти в историю как греческий огонь…
Память — причудливое изобретение человеческого сознания, пожалуй, единственное, что в абсолютной степени преломляет хаос в гармонию, ибо память есть абсолютное выражение информации — единственного, что победоносно противостоит энтропии.
Память определяема двумя обстоятельствами: желанием сохранить информацию, т. е. помнить и наличием хранителей информации, т. е. историков, каким невольно в той или иной степени является любой помнящий человек.
История отдельных судеб выкристаллизовывается в историю семей и родов; история семей и родов — в историю городов и племён; история городов и племён — в историю держав и народов, сначала легендарную, передаваемую из уст в уста, позднее фиксируемую в анналах и хрониках.
История — единственное, что дарует вечную жизнь. Мы помним о Цезаре или Перикле — и оттого они вечны. Мы помним о грозном Риме и напоенных античным солнцем Афинах — и они существуют и будут существовать всегда, покуда останется память.
Увы, человек лишь изредка размышлял над странными свойствами памяти. Оттого многие державные мужи и завоеватели тщились прославить себя походами, грабежами соседей и возведением драгоценных дворцов, полагая, что в этом и есть величие, в то время, как истинное величие заключалось в самом обычном пере, выдернутом из крыла самого обычного гуся, что держал в руке самый обычный писец. Именно они, неприметные писцы — единственные гарантировали истинное величие и славу — память в потомках, в то время, как иные величайшие деяния, не зафиксированные в рукописной памяти, обратились во тлен неведомости.
Понимание этого приходило постепенно, с абсолютизацией человеком собственного «я», а потом «я» державного. Наиболее последовательными в фиксации своего прошлого — а, значит, и настоящего — были прежде всего великие державы: Египет, Вавилония, Ассирия, Афины, Рим. Именно здесь скрижали высекались в камне, выдавливались в глине, вычерчивались на папирусе и пергаменте, обращаясь сотнями копий, ибо память хрупка и лишь повторение противостоит хрупкости памяти. И именно эти столь мало значащие перед клинком или кошелём строки оказались в конечном счёте сильней и меча, и золота. И великими оказались именно те эпохи, что осчастливлены вниманием маститого историка или безвестного анналиста, хотя в иные времена жили люди духом ничуть не жиже, и страсти кипели отелловы, и события случались похлеще падения Сиракуз или пожаров Рима.
Именно в этом смысле не повезло Боспору, царству, по значимости и силе своей далеко не последнему, с историей, полной событий и ярких характеров. Но по воле судьбы оказался Боспор на периферии культурного мира, и внимание великих историков, всяких там фукидидов и диодоров, не привлекал. Хотя, право внимания оного вполне заслуживал…
Эллины двойственно относились к Эвксинскому Понту. С одной стороны, это море, капризное и непредсказуемое, изобилующее коварными течениями и дикостью проживавших вдоль берегов народов, греков пугало, почему и было поначалу наречено Негостеприимным; с другой влекло, ибо богатства здешних земель были велики, а черпать их было особенно некому — оттого рано или поздно Чёрное море было обречено превратиться в Гостеприимное, «самое замечательное, — по словам Геродота, — из всех морей»[7K8].
Как говорят, впервые эллины посетили Эвксинский Понт в поисках Золотого руна. На деле всё было куда прозаичней. Быть может, горстка отважных авантюристов и впрямь сплавала на восток в поисках вожделенного бессмертия, но массовые путешествия в эти края имели причину вполне прагматичную. Чёрное море изобиловало рыбой куда не в пример Средиземному, особенно пеламидой, греками весьма ценимой и употреблявшейся в качестве повседневной еды всеми слоями общества — от нищего оборванца до эвпатрида. Именно тунец завлёк эллинов за Симплегады, а уж потом они обнаружили в этих краях массу иных достоинств: от драгоценных металлов до изобильных земель, щедро дарящих пшеницей и виноградом.
Поначалу греки осели на южном побережье Эвксинского Понта, затем потихоньку расползлись и по северному. До благословенного Крыма они добрались в первые олимпиады. Местные варвары ужасали своей дикостью, особенно тавры, приносившие иноземцев в жертву божественной Деве. Но греческие мечи оказались прочнее примитивного оружия варваров. Тавры отступили в горы, а пришельцы накрепко оседлали побережье, постепенно налаживая с аборигенами отношения, выгодные для обеих сторон.
Спустя годы и десятилетия среди прочих колоний начал выделяться могущественный Пантикапей, завладевший путями в малосолёное озеро, смыкавшееся с Понтом — в Меотиду.
Меотида изобиловала рыбой ещё поболее Понта. К тому же здесь ловился осётр, быстро распробованный греческими гурманами. И степи здесь были на редкость плодородны: перепаханные, они давали урожай, лишь толикой уступавший тому, что собирали в Египте. На осётрах и хлебе Пантикапей — изобильный рыбой[7K9] — и поднялся, начав прихватывать соседние земли: как у варваров, так и у собратьев-эллинов.
Особенно возросла мощь Пантикапея при тиранах, что превратили город в мощнейшую в Черноморье державу — Боспорское царство. Сатир округлил владения предков, перешагнув через Пантикапейский пролив — в земли синдов. Левкон присоединил богатую Феодосию и подчинил синдов и соседние племена. В те времена Боспор был столь богат, что ежегодно вывозил триста тысяч медимнов хлеба — и большую часть в Афины, недаром благодарные потомки Фемистокла и Перикла во времена отъявленного демократа Демосфена воздвигли на агоре статуи боспорских тиранов. Парадокс, творцам его парадоксом не представлявшийся! Когда речь заходит о хлебе насущном — тут не до идейных тонкостей!
Но славные времена прошли, ибо тирания достойна именно тем, что подновляет себя время от времени свежей, буйною кровью. На Боспоре тирания выродилась в царствование, ленивое и мягкотелое. На смену властным правителям пришли ничтожные цари, не пользовавшиеся ни любовью, ни авторитетом.
Да и времена изменились. Афины, прежний покровитель Боспора, мало что значили в новом мире. Земли, нещадно используемые, истощились. Хлеб приходилось ввозить, меняя его на рыбу и рабов. Но и с рабами дела обстояли хуже и хуже. Окрестные племена ополчились против жадных до золота греков. На западе все большую силу набирали скифы, год из года ходившие набегами чрез пограничные валы; на востоке — меоты и рыжеволосые будины, из-за спин которых все громче доносился воинственный клич сарматов, дикарей, числом и лютостью своей превосходивших самих скифов. Да, неспокойные настали времена!
В Боспоре в те самые времена владычествовал царь с именем странным, совсем не царственным — Гигиен, — как, впрочем, и характером. Большой власти царь не имел, без особого успеха лавируя между людьми, облечёнными родовитостью и влиянием: высокомерными аристократами, богатыми купцами и варварскими вождями. Аристократы поддерживали царя авторитетом, купцы — мошной, а вожди — военною силою. Посредством всего этого можно было с грехом пополам управлять государством, являясь на празднествах народу в пурпурном плаще, порядком истрёпанном, да в златом венце, предательски поблёскивавшим через потёртости белесоватым серебром.
Не имея большой власти, Гигиен не имел и больших забот. Государственные дела вершил эпистат, за тощую казну отвечал тезаурофилакс, войском ведал стратег. Именно он, Эхистрат и ворвался в тот день в царский покой, где Гигиен предавался приятной неге, переваривая добрый шмат осетрины, заеденных горстью маслин.
— Скифы! — с ходу бросил стратег. — Очень много скифов.
Гигиен лениво приоткрыл правый глаз.
— И что же? — Спросил нехотя, чтобы спросить. — Скифы были всегда и всегда будут. Такой уж надоедливый народ, эти скифы! Пронесёт!
— Они взяли Феодосию и преодолели Дальний вал!
Дрёму как ветром сдуло.
— Как?! Как, Феодосию?! — Ошарашенный этим известием, царь даже не обратил внимания на то, что хитон сбился, некрасиво приоткрывая кривоватые, поросшие густым волосом ноги. — Как скифы, эти глупые кочевники, могут захватить город?!
Эхистрат пожал плечами.
— Мне донесли!
— Это ошибка. Наверняка, это ошибка… — пробормотал Гигиен. — Непременно пошли людей разузнать. Впрочем, я сам выеду к озёрам. Сам…
Пока седлали коня, царь с помощью слуги облачился в подходящий случаю наряд, натянув панцирь, поножи и увенчав голову старинной работы шлемом. Стратег едва сдерживал усмешку, косясь на своего нелепо воинственного повелителя. В дорогу отправились с малой свитой — большой у Гигиена попросту не было. От города проследовали на север, в сторону Зенонова Херсонеса, потом обогнули залив и неспешной трусцой поскакали мимо пригородных усадеб, среди полей и виноградников. У Среднего вала очутились ближе к вечеру. Солнце красиво садилось в море, наполовину рассечённое дальним мысом, из плавней, окружавших крохотную речушку, крякала обеспокоенная шумом утка. Мир и покой.
Гигиен сошёл с коня, зачерпнул воды и омыл разгорячённое лицо.
— Где же твои скифы?! — ядовито поинтересовался у Эхистрата.
Стратег ответил привычным движением — пожал плечами.
— Пока не видно. Но они…
Такое бывает только в дурной пьеске, но порой приключается и в жизни. Эхистрат не докончил фразы, как из-за ближайшего холма на полном скаку вылетели всадники. Немного — четыре или пять. Следом, отстав не более, чем на полстадии появилась ещё одна маленькая группа. Что там происходило, из-за пыли понять было невозможно, но когда первые всадники приблизились, стало ясно, что их всего двое. Через мгновение остался один, а второй, всплеснув руками, выпал из седла, сражённый стрелой.
— Проклятье! — Эхистрат вытянул меч. Царь последовал примеру стратега, но прикипевший за долгим неупотреблением к ножнам клинок поддавался плохо и вылез лишь после второго рывка, с противным хрустом. Слева и справа Гигиена обступили воины, вооружённые кто копьём, кто мечом, кто луком.
Последний всадник рывком послал лошадь на вал и тут же рухнул вниз, так что препятствие преодолел лишь конь. Тонко тренькнула тетива — это выстрелил один из боспорян. Но стрела упала, не долетев, во многих шагах от преследователей. Те разом вздыбили, останавливая на полном скаку, лошадей. Было их всего трое, и на скифов они не походили. Скифы надевали поверх доспехов кафтаны с косым вырезом на груди, шлемы предпочитали греческие, а луки их в нижней дуге завершались орлиною головою. На этих же всадниках кафтанов не было в помине, шлемы — диковинной формы, а луки были совершенно одинаковы: что сверху, что снизу. Эти всадники напоминали…
— Сарматы! — охнул Эхистрат. Гигиен ощутил настойчивое желание податься назад, какое, похоже, разделяли и стоявшие подле царя воины: о силе и жестокости сарматов ходила дурная слава.
— Стоять! — прикрикнул стратег. — Иначе никто из нас не уйдёт! Нас больше. Быть может, они не станут на нас нападать.
Томительно тянулось время. Троица кочевников рассматривала сбившихся в кучку боспорян, что-то решая. Потом один из них махнул рукой. Медленной рысью всадники проследовали прямо под носом оцепеневших греков и скрылись за холмом, из-за которого появились.
Гигиен шумно выдохнул воздух — пронесло!
В город возвращались с такой прытью, будто по следам гналась стая бешеных псов. Накрепко затворили ворота. На Ближний вал послали всех, кого сумели собрать: наёмников, горожан, даже царских рабов. Поскакали гонцы в Парфений с приказанием спешить через пролив в Патрей и Гермонассу — скликать на подмогу синдов, торетов, псессов и прочих варваров.
— Пронесёт! — бодрился оживший за крепкой стеною Гигиен.
Пронесло — в отхожем месте! Уже на следующий день кочевники, сбив жидкие заслоны, прорвались к Пантикапею, топча нивы, с гиканьем подрубая мечами набухшие лозы. Ещё через день дошли известия о том, что варвары захватили города за проливом. Гермонассу взяли с приступа, все прочие открыли ворота по доброй воле.
— Ничего, пронесёт! — кричал царь. — Пусть попробуют захватить наш акрополь! Ни одному дикарю такое не под силу!
Что и говорить — акрополь боспорской столицы укреплён на совесть. Сооружённый на крутом холму, он опоясан прочной стеной, по какой густо стояли лучники из эллинов и варваров, ещё более умелых в общении с этим оружием. И потому, когда со стороны предместья начал подниматься небольшой отряд пеших воинов, Гигиен взирал на них со стены со спокойствием. Сейчас полетят стрелы — и…
Стрелы полетели — со зловещим свистом, сбрасывая защитников со стены. Нападавшие стреляли не из луков, а из скорпионов, бивших с необычайной меткостью и силой. Они расчистили от защитников участок стены, а потом приставили лестницы и принялись карабкаться наверх со страшащей деловитостью, не обращая внимания на летящие в них стрелы и камни. Потеряв лишь несколько человек, они взошли на стену — пугающе уродливые ликом, в странных одеждах, с волосами, собранными в бабий пучок. Широкие мечи их с лёгкостью разрубали доспехи, а копьями они сражались необычно, сразу двумя руками, сначала обманывая ложными выпадами, а потом нанося точный удар. Наёмники попятились, не зная, как биться с такими странными воинами. А потом на стену взошли стрелки, и солдаты удачи обратились в трусливый сброд.
Нападавшие начали спускаться вниз, намереваясь открыть ворота. Сейчас враги ворвутся, и начнётся резня!
— Теперь не пронесёт! — решил Гигиен, бросаясь к гавани. Но там уже мелькали всадники, звонко пускавшие стрелы. И тогда царь пошёл навстречу уродам, в мгновение ока взобравшимся на стену. В одной руке его был сорванный с плеч, порядком истрёпанный плащ, в другой предательски просвечивавшая серебром корона. — Сдаёмся! — закричал Гигиен, с поклоном вручая власть ближайшему из врагов, с глазом, перетянутым грязной повязкой. — Сдаёмся!..
Человек с собранными в пучок волосами и глазом, перетянутым грязной повязкой, ответил странной улыбкой и без размаха перерубил царя от плеча до поясницы. Тот рухнул, залив землю на глазах чернеющей кровью.
— Не пронесло… — выдавили в серую пыль мгновенно посеревшие губы. — Не про…
Леда не сразу снизошла до разговора с Кеельсее. То ли была занята, то ли просто желала продемонстрировать свою власть: этого Кеельсее не понял. Так или иначе, он был доставлен с Тибета к войску кочевников и отдан под присмотр воинов, отличавшихся от всех прочих варваров. Эти воины имели правильные, европеоидные черты лица, русые волосы и голубые глаза. Сложением каждый из них походил на бога — широкоплечие, стройные, с сухими взрывными мышцами. Воины обладали отменной воинской выучкой. Вооружены они были иначе, чем прочие варвары. Они имели луки, но особые, клеёные из нескольких слоёв дерева и костяных пластин. Подобными луками, стрелявшими на треть дальше обычного, были некогда, ещё на Атлантиде, вооружены воины из Чёрной гвардии, личной охраны Командора. Также у воинов были прямые длинные мечи, непривычные для варваров из Степи, прочнейшие пластинчатые доспехи и небольшие щиты с торчем, идеальные для рукопашного боя. Воины были немногословны, и, пожалуй, единственное, что удалось узнать Кеельсее, имя племени, к какому они принадлежали. На вопрос об этом воин, чья перевязь была отмечена серебряный знаком, свидетельством доблести, коротко бросил:
— Я из Племени без имени.
Хорошее имечко, подумал тогда Кеельсее, попутно отметив, что не отказался бы быть вождём этого самого племени.
Парни, охранявшие Посвящённого, грозным видом демонстрировали, что не остановятся перед тем, чтоб пустить в ход оружие. Мечом Кеельсее владел лучше их, но вот владением луком похвалиться не мог, отчего к сколь-нибудь решительным действиям для своего освобождения благоразумно решил не прибегать. Следовало выждать.
Так, находясь под постоянным присмотром стражей, он проделал с армией варваров путь от Евфрата до границ родного ему Кемта и стал свидетелем штурма и падения Александрии.
Вскоре после этого Леда, наконец, соизволила вспомнить о своём пленнике. Воины без имени отвели Кеельсее во дворец фараонов. Леда встретила гостя приветливо, как старого друга. Она даже чмокнула его в щеку. Усадив Кеельсее за накрытый стол, Леда полюбопытствовала:
— Ну, что скажешь?
Пожав плечами, Кеельсее отхлебнул из поданного ему рабом кубка.
— Что скажешь ты?
Леда улыбнулась, словно говоря: пусть будет так. Она подняла килик и отпила глоточек вина, кивком предложив Кеельсее последовать её примеру. Чернолаковый килик был покрыт изумительной красоты росписью, вино с юга — превосходно, тягучее и сладкое, словно загустевшая кровь. Да и сама Леда по обыкновению была выше всяких восторгов. Обворожительно прекрасная, в шёлковом, коротко ровно до меры приличия хитоне, увенчанная диадемой с изумительными, редкой красоты, баснословной цены — Кеельсее понимал в том толк — камнями.
— Ты проиграл.
Кеельсее вновь пожал плечами, не отрицая, но и не соглашаясь. Этого ему показалось недостаточно, и он прибавил:
— Может быть.
— На этот раз, уверяю тебя, без всяких может! Игра уже близка к завершению. Я воплотила в жизнь большую часть своего плана. Варвары собрались и дошли сюда. Ещё немного, и мир окажется в моей власти. И некому тому помешать. Уже некому!
Кеельсее не стал спорить и в этот раз, ибо спорить было бессмысленно. Теперь и впрямь было некому.
— Чего ты добиваешься? — спросил он.
— Вообще или от тебя? — вопросом на вопрос ответила Леда и прикусила, взяв с блюда, сочную грушу.
— И так, и так.
— Вообще — власти над миром. Мы уже однажды говорили об этом.
Кеельсее задумчиво потёр шрам на лбу, след старого удара.
— Ты так желаешь этой власти?
— А ты полагаешь, власть не заслуживает того, чтобы её желать?
— Всё зависит от человека. Жажда власти — удел слабых духом, убогих, неполноценных, свою неполноценность пытающихся компенсировать превосходством над окружающими.
Леда подумала и отрицающе покачала головой.
— Не всегда. Порой власти жаждут и добиваются сильные и достойные. Как насчёт Александра? Не этого, не Юльма, настоящего.
— Он жаждал не власти, а славы. Полученная власть сначала отравила его душу, а потом убила и тело.
С улыбкой подняв бокал, Леда отсалютовала им Кеельсее.
— Он умер от пьянства.
— Вино было следствием, власть — причиной. Жажда власти — пагубнейшая страсть, присущая человеку.
— Не буду спорить! — внезапно отступила Леда. — Конечно же власть не столь заботит меня. Я и так наделена властью, о какой только может мечтать существо, именующее себя человеком. Весь смысл в Баггарте, в Игре. Тут ты меня понимаешь.
— Тут понимаю, — подтвердил Кеельсее. — Ты затеяла превосходную Игру.
— Я её сыграла.
Посвящённый покачал головой.
— Нет, Игра будет сыграна лишь тогда, когда Император действительно станет Императором, вознёсшись над всеми теми, кто претендуют быть Им.
— Осталось недолго.
— А что дальше?
— Ещё не знаю.
Кеельсее подумал и съел небольшую, привлекательную на вид рыбку. Съел не потому, что был голоден, а желая взять паузу. Взял ещё одну, рыбку и решил увести разговор малость в сторону.
— У тебя симпатичная игрушка на голове.
Леда усмехнулась, давая понять, что догадалась о намерении собеседника. Снисходя, поддержала игру.
— И дорогая.
— И со смыслом, — поспешил прибавить Кеельсее.
— От тебя ничего не утаить.
— И каков он?
— В этой диадеме вся мой философия, здесь вся я в окружении трофеев. Чёрный, карбонадо — это непроявленный космос. Это Чёрный Человек, который любил меня.
— Подозреваю, любит.
— Меня б оскорбило, будь то иначе. Кошачий глаз…
— Постой, постой, — перебил Кеельсее. — Мне кажется, это Арий. В нём всегда было что-то от хищной, коварной кошки. Но только тот глаз потускнел.
— Верно. Камням свойственно умирать после смерти хозяина. Особенно лунным, кошачьим. А вот аквамарин. Это Русий. Странно, но он всегда ассоциировался у меня с аквамарином. Рубин, цвет власти — Командор.
— Ну а ты, конечно алмаз…
— Кто б сомневался…
— Для меня не нашлось местечка? Как для Юльма, Гумия, Гиптия.
Леда покачала головой.
— Юльм для меня не трофей, по крайней мере, не тот, что вставляют в рукоять меча или привязывают отрубленной головой к седлу. Он больше. Гумий и Гиптий слишком ничтожны, чтобы претендовать быть подобным трофеем. Ну а ты… Всё может быть, если, конечно, мы не договоримся.
— Чего от меня ты хочешь?
Леда ослепительно улыбнулась в ответ.
— Моим союзником ты вряд ли станешь, не так ли?
— Отчего же? — попытался увильнуть от прямого ответа Кеельсее.
— А оттого, что не привык быть послушной фигурой в чужой игре. К чему вилять, мы давно знаем друг друга.
— Это верно, — согласился Посвящённый.
— Потому, — продолжила свою мысль Леда, — я предлагаю тебе придерживаться нейтралитета. Ты не будешь мешать мне, я не причиню вред тебе. После окончания Баггарта ты будешь свободен и сможешь располагать собой, как захочешь.
— Ты боишься меня? — деланно удивился Кеельсее.
Леда покачала головой.
— Конечно, нет,
— Но ты пыталась убить меня!
Красавица засмеялась.
— Я?! Если бы я действительно желала твоей смерти, ты был бы мёртв. Я капризна и привыкла исполнять свои желания.
— Но разве не твой человек напал на меня в Омбосе?
Посвящённая на мгновение задумалась, после чего неопределённо мотнула головой.
— Возможно. Не помню.
— У него был твой перстень — знак Бегущего времени.
— Тогда мой. Но я не хотела убивать. Я знала, что ты всегда насторожен и сумеешь совладать с подобным противником. Мне просто хотелось обострить твоё отношение к жизни!
— Хорошенькое объяснение.
— Какое есть! — просто ответила Леда. — Я не желаю твоей смерти и уж тем более не боюсь тебя, хотя отдаю себе отчёт, что тебя стоит опасаться. Но у меня дурные предчувствия. Мне кажется, что в Игру готовы вмешаться силы, о существовании которых я не подозреваю. Потому лучше держать тебя на короткой привязи. Ты будешь слегка ограничен в передвижениях и дашь мне одно обещание.
— Какое?
— Ты пообещаешь не открывать глаза Воину на то, кто он на самом деле. Выразимся официально: ты забудешь о его биографии, кем он был до того, как стал Императором.
Кеельсее, которому ни разу не удалось перекинуться с Юльмом даже парой слов, усмехнулся. Он подозревал, что Воин не помнит своего прошлого. И оказался прав…
— Боишься, что Игра сорвётся?
— Нет. — Леда умолкла и задумалась. — Тут нечто другое, что, не могу сказать точно. Наверно, что-то личное. Не буду скрывать, между мною и Воином установилась какая-то связь.
Кеельсее состроил гримасу — нечто среднее между удивлением и ухмылкой; удивление и самая малость, чтоб не обидеть Леду, ухмылки.
— Ты влюбилась? Влюбилась?!
— Возможно. — Леда серьёзно посмотрела прямо в глаза Кеельсее. — Это странное чувство, я ещё не разобралась в нём. Но я не хочу разрушать связь, установившуюся между мной и Воином.
— Ты всегда любила лишь Русия! — сказал Кеельсее.
Леда медленно покачала головой и отвела взор в сторону.
— В жизни, как знаешь, долгой, я испытывала всего два серьёзных увлечения. Первым — в этом ты прав — был Русий. Он разлюбил меня, но это неважно. Быть может, именно потому я спасла ему жизнь. Потому, что любила. Вторым был и остался Юльм, который никогда меня не любил. Странное чувство. Ведь он мне не интересен. В общении я предпочитаю интриганов, как ты, дружок, или властолюбцев, подобных Русию. Но этот наивный гигант так чист. А испорченной девчонке всегда хочется отведать чего-нибудь непорочного, чистого, не надкушенного! — Девушка беззаботно улыбнулась и тут же стёрла улыбку. — Так ты обещаешь?
— Да, — сказал Кеельсее. — Это не противоречит моим правилам. Но я не могу тебе дать обещания, что не попытаюсь освободиться от твоего покровительства.
Девушка засмеялась, отчего стала прекрасной, словно весенний цветок.
— И не надо. Я доверяю своим людям. — Тут Леда обнаружила, что блюда, поставленные перед Кеельсее, почти не тронуты. — Отчего ты не ешь?
— И то правда!
Сказав это, Посвящённый стал насыщаться. Леда молча наблюдала за ним, потягивая вино. Наконец Кеельсее откинулся на спинку кресла, всем видом своим изображая известную степень довольства.
— В чём тебе не откажешь, так это в гостеприимстве и хорошем вкусе.
— Это несложно, когда знаешь гостя и его гастрономические пристрастия! — со значением в голосе парировала Леда.
Кеельсее изобразил усмешку и при этом едва заметно куснул нижнюю губу, что не укрылось от Леды.
— Ты что-то хочешь сказать?
После мимолётного колебания Посвящённый кивнул.
— Надеюсь, ты не откажешь мне, своему пленнику в столь ничтожной просьбе?
Леда улыбнулась.
— Ну какой же ты пленник?! Ты — почётный гость!
— Вот как? — Кеельсее ответил улыбкой, столь же искренней и счастливой. Он умел притворяться ничуть не хуже Леды. — В таком случае позволь гостю пройтись по городу. Все-таки это мой город, я сам строил его.
— Почему бы и нет? Надеюсь, ты не задумал какую-нибудь глупость?
— Что ты?! — почти искренне обиделся Кеельсее.
Леда улыбнулась. Оба они играли, играли без особого усердия и безо всякого труда. Играли больше по привычке, чем по надобности. Просто оба привыкли играть, просто оба жили по правилам игры: каждый — своей. В этом было нечто, устраивавшее обоих. Итак, Леда улыбнулась и коснулась тонкими пальцами плеча Посвящённого.
— Вот и хорошо, но на всякий случай я оставлю при тебе своих парней. — Не то, что я тебе не доверяю. — Леда опять улыбнулась, беззаботно и ослепительно, как это умела делать одна лишь она. — Но ты не хуже меня знаешь, что с такими, как ты, как я, нужно держать ухо востро. Думаю, ты уже имел возможность убедиться, что эти ребята прошли хорошую школу и знают, как укротить хищного зверя.
Кеельсее с улыбкой, столь же открытой и счастливой, кивнул.
— Ты, как всегда права, моя королева! Я нуждаюсь в присмотре. Спасибо тебе за заботу!
— Не за что, друг мой! — в тон Кеельсее ответила Леда.
Кеельсее поднялся, его собеседница выразительно посмотрела на стоящих за спиной атланта стражей. Один из них едва заметно кивнул.
— Ступайте! — велела Леда.
Дворец Кеельсее покинул со всё той же, намертво приклеившейся улыбкой. Стражи шагали подле него, руководствуясь канонами, — Кеельсее непроизвольно отметил это, — Внутренней Службы Дворца, какие он разрабатывал лично ещё в бытность существования Атлантиды. Один шагал справа и чуть спереди, нейтрализуя правую руку, но при этом не подозревая, что Кеельсее был левшой, трое позади, с таким расчётом, чтобы пресечь любую попытку бегства. Они были на совесть выучены, эти стражи, они были готовы к любой неожиданности.
Но Кеельсее был готов разочаровать их, он не намеревался бежать. Ему и впрямь просто-напросто захотелось пройтись по городу, в каком он провёл целый век своей долгой жизни. Просто пройтись. Он неторопливо, вразвалку шагал по широченной, выложенной брусчаткой улице.
Прохожих встречалось немного. Эллины и македоняне разбежались, отправившись на юг — к порогам Хапи, или на запад — в Кирену, Карфаген, Элладу и на Сицилию. Египтяне остались, но будучи людьми опасливыми, дома оставлять не рисковали. Потому центральная улица Александрии в сорок стадий длиною, какую Кеельсее помнил оживлённой и многолюдной, сплошь запруженной говорливой толпой, колесницами, носилками, всадниками, сегодня была пустынна. Лишь немногочисленные прохожие спешили по неведомым неотложным делам. Кое-кто из них вдруг признавали в Кеельсее усопшего владыку Кемта, и тогда глаза их испуганно и удивлённо округлялись. Таким Кеельсее улыбался.
Он улыбался и всадникам-варварам — это были юэчжи, расположившимся на бивуак посреди парка — некогда парка. Прежде ухоженный, сейчас парк представлял жалкое зрелище. Ветви многих деревьев были изломаны, кусты зачем-то вырваны из земли, трава взрыта конскими копытами и загажена помётом. Кеельсее улыбался, взирая на эту картину, но глаза его гневно темнели. Он сам закладывал этот парк, и ему было горько видеть, как мохнатые низкорослые кони травят цветочные лужайки. Горько…
Кеельсее отвёл взор и повернул на рынок. Приставленные Ледой стражи держались подле своего подопечного в том же порядке: один — чуть спереди и справа, трое — позади.
Рынок, обыкновенно полный народу, сегодня был почти пуст. Лишь несколько самых отчаянных торговцев рискнули выставить на продажу товары и примерно столько же сумасшедших покупателей решились прийти сюда, чтобы эти товары купить. Два десятка невзрачных серых людей по одну сторону прилавков и чуть более — по другую. Фрукты, финики, мука, зелень, забитая и освежёванная свинья…
При появлении Кеельсее и его спутников торговля затихла. Продавцы и покупатели с опаской поглядывали на вооружённых людей, сопровождавших…
Нет!
Люди попятились. Кеельсее засмеялся, подтверждая, что это и впрямь он — Птолемей Эвергет, чьё набальзамированное тело вот уже больше десятка лет покоится в мраморном саркофаге. Улыбка эта подействовала на зрителей разно: некоторые, самые боязливые, поспешили ретироваться, прочие сгрудились толпой, ожидая, что будет дальше.
Глаза Кеельсее цепко ощупали эту самую толпу и наткнулись на некоего человечка. Он был невысок, а невзрачные серые одежды делали его совершенно неразличимым среди прочих таких же серых людей. Человечек внимательно смотрел на Посвящённого, а потом едва приметно кивнул. Кеельсее ответил глазами. Тогда человечек сделал шаг вперёд, неловко оступился и упал; из развязанного кошеля его покатились по мостовой блестящие монетки. Жалобно причитая, человечек стал собирать их. Когда он нагнулся за драхмой, откатившейся к самым ногам Кеельсее, тот произнёс одно-единственное слово. Шепнул, так тихо, что никто не расслышал его. Никто, кроме невзрачного человечка.
Но тот не подал виду, что расслышал. Он подобрал последнюю монетку и растворился в толпе, такой же серой и безликой, как и он сам. Кеельсее же улыбнулся и продолжил свой путь. Стражи ничего не заметили. Ничего…
Кеельсее шёл и улыбался. Леда предполагала, что он может предпринять ответный ход, но наверняка не подозревала, что это случится так скоро. Она не подозревала, что это уже случилось, что слово уже брошено на ветер. Одно-единственное слово, но как много оно порой значит!
Одно лишь слово…
Маленький городок Омбос затерялся в южных пределах державы Птолемеев. Теперь уже бывшей державы, ибо древний Египет, как и все земли к востоку от него, подпал под власть могучего предводителя варваров, прозываемого Императором. Подпал… Но ничто не нарушило размеренной жизни затерявшегося на дальней границе городка. Варвары не дошли сюда, а бежавшие в страхе перед нашествием греки, что пытались осесть в городке, бесследно исчезли. Омбос не любил незваных гостей, он пожирал их ночами, звёздными и полнолунными.
В один из дней, верней поутру в Омбос вошёл человек, маленький, серый и неприметный. Провожаемый настороженными взглядам, он пересёк весь городок и вошёл в дом, свой дом. Это был Омту, вернувшийся домой из Александрии. Ему довелось пережить немало приключений с тех пор, как он виделся с Кеельсее и услышал брошенное шёпотом слово. По дороге Омту ограбили дикари, потом едва не убили разбойники, какие, пользуясь воцарившимся в стране беззаконием, вышли на большие дороги и малые тропы. При переправе через Хапи опрокинулась лодка, и жрец Сета едва не стал добычей себека. Но Омту избежал смерти и вернулся. Вернулся, чтобы умереть.
Он не стал тратить время на колебания и раздумья. Поев и передохнув с дороги, он кликнул ученика, способнейшего из сотен юношей, жаждущих услужить Сету. Когда взошли первые звезды, Омту, сопровождаемый учеником, отправился в путь, который проделывал много раз, в свой последний путь. Та же дорожка, постепенно превращающаяся в тропинку, расплывающуюся в дюнах. Омту отбросил сухие ветви, загораживавшие вход в храм, запалил облитый земляным маслом факел и вошёл первым…
Кристалл, чей свет едва разгонял тьму, отливал мертвенной безжизненностью. Омту посмотрел на него, глубоко вздохнул и закрыл глаза. Ему нужно было собраться с силами и духом. Ученик молча, с почтением взирал на учителя.
Прошло немало времени, прежде чем Омту открыл глаза.
— Слушай меня внимательно, — сказал он. Голос жреца был глух. — Сейчас я уйду, ты заменишь меня.
— Но учитель! — перебил ученик.
— Молчи! — велел Омту. — Слушай и молчи! Так надо. Мы должны знать, что затевают друзья и враги. Наш хозяин должен знать. Он давно не давал знать о себе, но это не значит, что он оставил нас. Хозяин вернётся, можешь поверить мне! Он помнит о нас. Если он далеко, то скоро будет близко, если попал в беду, то скоро избавится от неё. И когда он вернётся, он должен знать всё! Всё!
Омту перевёл дух. Ученик, бледный, как полотно, широко раскрыв глаза, смотрел на него.
— Запоминай, что ты должен спросить у Оракула. Первое: кто ведёт Игру? Я подозреваю, кто это, и уверен, Оракул это знает, просто ответ на этот вопрос должен быть оплачен самой высокой ценой. Второе: в чём суть Игры? Кое-что я уже понял, но ещё не до конца. Например, я не могу понять, как удалось завлечь этих диких людей, разоривших нашу страну из столь отдалённых краёв. Третье: где сейчас Арий, Командор, Леда и Русий? Где наш хозяин? — Омту тихо хихикнул. — Мы хотим знать то, о чем, н е сознавшись в том, проведал Кеельсее. В чём тайна ненависти выходцев с планеты Зрентша. И последнее: узнай, в чём смысл смерти. Узнай… Вот так… — слабея голосом, прошептал Омту. — У Кеельсее не хватило духа сделать это, я готов умереть. Готов, если это нужно. — Жрец сурово посмотрел на ученика. — Ты всё запомнил?
Тот, сглотнув слюну, кивнул.
— Да.
— Тогда прощай!
— Но учитель!..
Омту жестом, рукою вперёд запретил ученику приближаться к себе. Он потянулся к кристаллу, сверкнула вспышка, и Омту, триста шестьдесят восьмого по счёту, не стало.
Прошло несколько мгновений, кристалл посветлел, и по зале пронёсся шорох-голос.
— Здравствуй, новый Омту.
Юноша, по-прежнему смертельно бледный, с трудом протолкнул внутрь застрявший в горле комок.
— Здравствуй, Оракул.
— Ты хочешь что-то узнать? И что-то важное, в противном случае посланцем ко мне отправился бы очередной ученик, а не сам Омту. Это он хочет знать… — Оракул тихонько, почти по-человечески хихикнул. — Спрашивай! Я получил великую жертву и буду щедр на откровения.
Омту триста шестьдесят девятый кашлянул, пытаясь избавиться от настойчиво подступавшего к горлу комка.
— Я хочу знать, кто ведёт Игру?
— Какую Игру? — хихикнул Оракул, решивший, видно, покуражиться над несмышлёным юнцом.
Но новый Омту оказался не робкого десятка; нет, решимости ему было не занимать, потому-то выбор старого жреца пал именно на этого юношу. Глаза его гневно сверкнули, бледные щеки налились румянцем.
— Не играй со мной, Оракул! — крикнул Омту. — Приняв жертву, ты обязан отвечать на вопросы!
— Да, — немедленно согласился голос. Он словно поник. — Я отвечаю. Игру ведёт Посвящённая по имени Леда, ныне именующая себя другим именем — Талла. Ей помогает Император, чьё настоящее имя — Юльм. Он тоже из Посвящённых, но не помнит этого.
— Как это — не помнит?
Голос хмыкнул.
— Не знаю, это выше возможностей моего восприятия. Я информирую лишь о том, что знаю, делюсь той информацией, какая мне доступна. Цель Игры — полное владычество над миром. Способ достижения владычества — подчинение частей света дикими варварами из Великой степи. Я ответил сразу и на второй твой вопрос, — прибавил Оракул.
— Почему варвары пришли сюда? — Омту подумал и прибавил:
— Как удалось этой Леде заставить их покинуть родные земли и отправиться в далёкий, полный опасностей путь?
— Она пообещала привести их в дом Солнца.
— Как это понимать?
— Она поманила бессмертием. Человек жаждет бессмертия. Ради него он способен отважиться даже на смерть. Великую власть получит тот, кто пообещает бессмертие в обмен на смерть. Ещё я могу сказать, что если бессмертие…
— Хватит об этом! — перебил жрец, по юности своей нетерпеливый. — Теперь скажи мне, где находятся те, кого упомянул мой учитель. Где Арий, Командор, Леда и Русий? Где тот, кто владычествует над тобой и нами, его верными слугами?! Где Сет, могучий и ужасный?!
Оракул ответил не сразу. Довольно долго в зале висело молчание, после чего голос нерешительно промолвил:
— Я немного знаю о них. Могу лишь сказать, что Посвящённого по имени Арий больше не существует. Он утолил свою вечную злобу и ушёл в мир, которого нет. Его имя принадлежит прошлому, хотя его деяния ещё способны оказать влияние на будущее. Посвящённый по имени Командор далеко отсюда. Он забыл своё имя и своё предназначение. Он способен мыслить, радоваться и печалиться, но то свойства другого существа. Но он способен вернуться, и я знаю, как помочь ему сделать это. Леда, она имеет большую силу. Это она умертвила Ария, никто не может равняться с ней могуществом. Ни сейчас, ни в ближайшем будущем. Она совершенна, она не имеет слабостей. Разве что одну.
— Какую? — спросил Омту.
— Любовь, — со вздохом, почти по-человечески завистливым, ответил Оракул. — Она влюблена, и это делает её слабой. Но я не думаю, что эта слабость сильнее её силы. В решающий момент Леда сумеет отказаться от неё и победит!
Кристалл запульсировал бликующим светом, словно ликуя по поводу грядущей победы той, что предпочитала не именовать себя Ледой.
— Последний из названных тобой — Русий. Он очень силён, но он далеко. Я не знаю даже, как определить это самое далеко. Это выше моего восприятия.
— А хозяин?
— Он тоже далеко, ему трудно вернуться. Он сейчас в плену. Существо, силой не уступающее ему, хитростью подчинило себе его волю. Но он вырвется. Он вырвется, но для этого нужно знать сокровенное слово, слово, разрывающее путы.
— Что ещё за слово?
— Слово к освобождению. Я не знаю его. Его знает маленький мальчик. Он отмечен печатью силы, что питает Оракул. Его зовут Карнеад, он — сын купца Эпикома, проживающего в Кирене. Найди его. Первое слово, услышанное тобой из его уст, и будет искомым словом.
Омту понимающе усмехнулся. Небольшой, по-детски безвольный рот его прорезали у уголков суровые злые морщинки.
— Я узнаю слово, и хозяин, могучий Сет обретёт свободу…
— Нет, — откликнулся Оракул. Свободу обретёт его враг Командор.
— Так зачем же тогда мне это слово?! — рассвирепел юный Омту.
— Свобода Посвящённого по имени Командор есть условие освобождения нашего господина. Существо, пленившее его, установило, что Сет обретёт свободу не ранее своего врага и что вернуться в этот мир они смогут только вдвоём.
— Но почему?
— Это есть ответ на последний вопрос, какой задал перед уходом в иной мир твой учитель Омту. Это разгадка ненависти рождённых планетой Зрентша. В их племени так повелось, что сын ненавидит отца и желает его гибели. Существо, завладевшее силою Великого бога, установило, что Сет может обрести свободу лишь вместе с тем, кто его ненавидит и кого ненавидит сам. Ты получил ответ. А теперь положи руку. Не бойся! Не бойся! — со смешком прибавил Оракул, почувствовав колебания Омту. — Я уже сыт сегодня. Положи руку, и ты узнаешь всё то, что было ведомо твоему предшественнику.
Юный жрец с мгновение поколебался, но затем решительно прикоснулся к кристаллу. В тот же миг Голос исчез, а перед внутренним взором жреца вдруг поплыли яркие картины — свидетельства далёкого былого. Он видел звезды, громадные и пылающие. Он видел планету, расцветающую плазмой пожаров. Он видел странный металлический дом, висящий в черноте меж цукатами звёзд. Он видел великое государство и его создателей — прекрасных, с золотистыми глазами. Он видел женщину с глазами морского света и с ужасом познал её имя — Леда; это она погубила великое государство. Он видел троих в одинаково чёрных масках; одного из них уже не было. Он с восторгом узрел своего господина, прекрасного, словно огненный лёд. И был багровый смерч, столь ужасающий, что Омту зажмурил глаза. А потом были странные миры, населённые магами, могучими воинами и людьми, утратившими путь к истине. И ущелье… Омту увидел его так ясно, словно сам стоял в ряду бронзовобронных воинов, со смехом встречавших смерть. А затем видения исчезли, и Голос с противным хихиканьем полюбопытствовал:
— Ну как, интересно?
Жрец медленно распахнул глаза. Теперь он знал так много, как никто из живущих на Земле людей. И не знал ещё большего, отчего незнание его только умножилось, а в груди образовалась великая ужасающая пустота, присущая тому, кто осознал бездну незнания.
— Да, — холодно сказал Омту триста шестьдесят девятый по счёту.
Затем он повернулся, намереваясь уйти, но тут вспомнил.
— Постой! — воскликнул жрец. — Я забыл узнать у тебя последнее, что хотел знать Омту, мой учитель. В чём заключена тайна смерти?
Голос Оракула звучал устало.
— А нет её, никакой тайны. Нет ни смерти, ни жизни. Все лишь пустая иллюзия.
— Ты лжёшь! — возразил Омту, знавший достаточно, чтобы воскликнуть: «ты лжёшь».
— Не думаю, — столь же устало ответил Оракул. — Впрочем, если и так, я не знаю этой тайны. Прежний Омту знает её, и наступит день, и ты изведаешь её тоже.
Омту кивнул. Вынув из паза в стене факел, принесённый сюда прежним Омту триста шестьдесят восьмым по счёту, жрец направился прочь.
Вскоре он стоял на песке у входа в храм. На земле была глубокая ночь…
Он горячо любил свою родину и страстно желал вернуться назад. Даже при неудачах он оставался героем и ни в каком отношении не унижался перед неприятелями, после же своих побед посылал сказать Метеллу и Помпею о своей готовности сложить оружие и жить частным лицом, если ему позволят вернуться; он предпочитал быть самым незаметным гражданином в Риме, чем, будучи изгнанником из родной страны, носить звание «повелителя» над другими народами.
Плутарх. Серторий
За окном была тишина. За окном царила тёплая ночь. Ночь и тишина, тишина и ночь. И сладостно щемило сердце от этой ночной тишины.
В триклинии было душно и шумно. По стенам метались яркие всполохи от расставленных на столе свечей. Тенями скользили слуги, вносившие новые яства и кувшины с вином. Пирующие вели себя до неприличия буйно даже для дружеской попойки. Они хохотали столь громко, что Серторий болезненно морщился, они отпускали шутки, непристойные даже в кругу солдат, они стучали чашами столь звонко, что две или три уже были разбиты и заменены новыми.
— Ты что скучен, друг Серторий! — Сальные пальцы Антония бесцеремонно лапали белоснежную тунику.
— Да так, — ответил он лишь для того, чтобы ответить.
— Гони её, печаль! Гони прочь! Ведь мы победили! И победим ещё и ещё!
— Точно! — орал в ответ Перпенна и тянулся через весь картибул к Серторию чашей, плеща розоватым вином. — И победим ещё. Скоро мы разобьём Помпея, а потом покончил и со старым Метеллом! И тогда наши полки двинулся на Рим. Окрасим мостовые кровушкой оптиматов!
— Окрасим! — подхватил Маллий! Серторий перехватил его взгляд и вдруг понял, что это — взгляд трезвого человека. Лицо Маллия было отмечено печатью пьяного безумства, но глаза были холодны и настороженны. В них не было и следа того сумасшедшего огня, что возжигает Бахус.
Словно прочтя мысли Сертория, Маллий отвёл взор и неловким движением уронил на пол посеребрённую ложку. Прислуживавший за столом раб поспешил подать её, но сделал это неловко, за что был вознаграждён увесистым тумаком. Серторий покривился: он не любил, когда попусту распускали руки.
— Мы перевешаем всех этих Помпеев, Лукуллов и Крассов! Достаточно попили кровушки! Мы зальём Рим алой водицей! — продолжал буйствовать Перпенна.
— Причём здесь Рим? — негромко бросил Серторий. — Рим — наш отец, мы должны почитать и любить его. Ни к чему перекладывать вину нескольких наших врагов на головы неповинных граждан.
— Но ведь ты хочешь вернуться домой?! — закричал Ауфидий, верный клеврет Перпенны.
— Да, — согласился Серторий. — Больше всего на свете я хочу этого. Вот только не знаю, удастся ли мне когда-либо исполнить свою мечту.
— Удастся! — Взревел Антоний. — Пей, друг Серторий! На добро тебе!
— Vitas! — дружно подхватили прочие.
Серторий кивнул и поднял чашу.
— За славу Рима!
Антоний потянулся к нему и неловким движением плеснул через край. На белоснежном полотне туники Сертория расплылись рябиновые капли. Подскочил слуга, но Серторий не принял протянутое ему полотенце. Гневно взглянув на Антония, он отвернулся к стене. Он отвернулся, не в силах больше взирать на буйство этих людей, своих невольных соратников, именовавших его другом; он отвернулся, чтобы уйти. Он отвернулся и даже закрыл глаза, воображая тот день, когда он сможет вернуться домой.
Серторий отвернулся, и в этот самый миг разбилась брошенная Перпенной чаша…
Век седьмой от рождения Рима — великий век, отмеченный великими героями. Отмеченный… И каждый из этих героев этого века имел отличительную отметину. Каждый — свою. Помпей считался красавчиком, хотя, если верить портретам, таковым не был. У него были правильные, привычные черты лица, и сам он был правильным и привычным. Цезарь был плешив. Он полысел рано, едва ли не в юности, и весьма тяготился этим своим недостатком, прикрывая тонзуру накладными прядями, а позднее — венком триумфатора. Не потому ли он стал императором, чтоб иметь свой законный венок? Красс, третий из величайших, был непомерно жирен. Это было в диковинку, ибо Рим начал толстеть в разгульные времена Калигулы и Нерона, и потому тучность Красса запомнилась. Наш герой запомнился современникам тем, что был одноглаз. Именно на эту его черту обращает особое внимание Плутарх, уверяющий, что: «… среди полководцев самыми воинственными, самыми хитроумными и решительными были одноглазые, а именно Филипп, Антигон, Ганнибал и, наконец … Серторий. Его можно было бы назвать более целомудренным, чем Филипп, более верным к друзьям, чем Антигон, более мягким к врагам, нежели Ганнибал. Ни одному из них он не уступал умом. Но всех их превзошёл своими несчастьями, ибо судьба была к нему более суровой, чем откровенные враги».
Вот так сразу и о несчастиях. Впрочем, Плутарх несколько преувеличивает, по крайней мере, юность Сертория не была несчастливой.
Он родился в крохотном городке Нуссы, что в Самнии. Отец Сертория отправился к Манам, когда тот был ещё ребёнком, и воспитанием занималась мать, женщина достойная и образованная. По её настоянию Серторий выучился ораторскому мастерству и, благодаря недюжинному таланту, достиг немалых успехов на судебном поприще. Он поселился в Риме, какой полюбил больше родной Нуссы. Рим был городом его детских грёз, таящий в себе пышность сенаторских тог и воинственное бряцанье оружия. Рим завораживал своей мощью, своим величием, своей славой. Серторий был пленён Вечным городом. Он даже взял за привычку, поднимая бокал с вином, пить первую чашу за Рим.
— За славу Рима!
Рим был благосклонен к своему верному клеврету. Серторий сделал неплохую карьеру и зарабатывал немалые деньги. Но ораторская карьера его не прельщала. Подобно многим своим сверстникам, Серторий грезил о подвигах. Время было суровое, привычно суровое для Рима, и герои были нужны.
В год 647 от основания Города[7K11] варвары-кельты нанесли очередное, третье за последние семь лет поражение римским легионам. Сенат наконец-то соизволил обратить внимание на северные границы державы. Против варваров — кимвров и гельветов — был направлен с армией консул Цепион, вояка бездарный, зато до денег жадный сверх всякой меры. Воспользовавшись тем, что кимвры нападения не ожидали, Цепион захватил Толозу, где разграбил местный храм. Говорят — а так оно и было — в храме хранились несметные богатства, какие консул честно отправил в Рим. Но конвой, сопровождавший обоз, был невелик, и по дороге золото захватили какие-то лихие всадники, как решил сенат — варвары, но как поговаривали на Форуме — сам Цепион со своим штабом. Не исключено, что в числе воинов, участвовавших в нападении на конвой, был юный Квинт Серторий. Но, возможно, он заявил о себе чуть позднее.
Нам лишь известно, что Серторий принимал участие в гибельном для римлян сражении, какое дали бездарные полководцы Цепион и Максим. Кимвры одержали победу ещё до начала битвы, потому что Цепион с Максимом рвались делить шкуру неубитого покуда медведя. Опасаясь, что Максим отнимет у него победные лавры, Цепион в одиночку напал на врагов. Битва была суматошной, и счастлив тот из римлян, кто сумел унести ноги. Остатки армии Цепиона рассеялись, после чего варвары напали на второй лагерь и наголову разбили и Максима.
Подобной катастрофы Рим не знал уже более ста лет — с битвы при Каннах. Восемьдесят тысяч солдат, бесчисленные толпы маркитантов, обозных шлюх, работорговцев пали под длинными клинками кельтов. Серторию удалось спастись. Он потерял лошадь, был ранен, но переплыл Рону, не бросив при этом ни щита, ни меча. Серторий был крепок телом.
Рим был посрамлён. Надо было срочно что-то делать, ибо варвары уже готовились перейти через Рону и хлынуть в Римскую Галлию, а потом и в Италию. И теперь уже шли не одни только кимвры, племя далеко не самое великое, хотя и разгромившее наголову сразу две римские армии. Теперь с кимврами шли тевтоны, тигурины, тоугены, и количество их исчислялось не десятками, а сотнями тысяч!
Скрепив сердце, сенаторы воззвали к Гаю Марию, плебею, покончившему с дерзким Югуртой. Марий получил деньги и громадные, почти диктаторские полномочия. Ему позволили брать в армию всех, кого он сочтёт нужным. Привлечённые славой честолюбивого генерала, под его знамёна встали многие из тех, кто уже успели прославить себя и кому это предстояло сделать в самом ближайшем будущем. Серторий был среди них. Наверно, он участвовал во всех победоносных сражениях Мария, но товарищам по оружию запомнился, прежде всего, той дерзкой отвагой, с какой не раз, и не два проникал во вражеский лагерь. Марий лично вручил храброму лазутчику награду за храбрость.
Бесчисленные орды варваров полегли на Секстиевых и Раудийских полях иль вереницами рабов достигли желанной диким сердцам Италии. Рим чествовал победителей. Теперь можно было бы вернуться к ораторскому ремеслу, но военная забава пришлась по душе Серторию. Едва успев прийти с одной войны, он отправляется на другую — теперь в качестве офицера, военного трибуна. Серторий отправился в Испанию, ещё не до конца замирённую римским оружием. Здесь как раз вспыхнуло восстание в Кастулоне. Восставшие, при поддержке жителей соседнего городка Истургия, перебили находившихся в городе римлян, лишь немногим, в том числе и Серторию, удалось спастись бегством. Другие требовали идти за помощью, но Серторий предложил нехитрый, но неожиданный план.
Уверовавшие в своей победе варвары были столь беспечны, что даже не позаботились о том, чтобы выставить на городских воротах стражу. Римляне проникли через эти ворота и напали на повстанцев. Те к этому времени обильно отпраздновали победу и потому сопротивляться были не в состоянии. Так римлянам удалось без особых хлопот расправиться со своими обидчиками. Но Серторию и этого показалось мало. Он приказал солдатам переодеться в одежды иберов и повёл их к Истургию, столь опрометчиво оказавшему помощь соседям. Обман удался. Жители городка приняли нестройную толпу воинов за своих возвращающихся с победой сограждан и были неприятно удивлены, когда мнимые сограждане вдруг выхватили мечи и принялись убивать правых и виноватых.
Эта двойная победа прославила Сертория, он стал известен в Риме. К тому времени Республика находилась в глубоком кризисе. Недовольные самовластием Рима италики требовали гражданских прав. Их интересы представлял Друз, последний из великих трибунов[7K12]. Наёмный убийца ударил Друза мечом в бедро, и тот истёк кровью. В ответ на это италики восстали.
Началась Союзническая война, в какой римлянам пришлось несладко. Италики сражались не хуже римлян, а ожесточение придавало им силы. В первый год римляне потерпели столь много поражений, сколько не претерпели за последние полстолетия. Потом римские полководцы сумели перехватить инициативу и, расколов единство врагов, начали их побеждать. Особенно отличились Марий и лучший из его учеников — Сулла. Отличился на войне и Серторий, который не только командовал отрядами, но и лично вёл воинов в схватки. В одной из них Серторию выбили глаз, чем наш герой немало гордился, ибо нет для воина высшей доблести, чем увечье, полученное в бою!
— За славу Рима! — поминал Серторий свой вытекший глаз. — Утрата обзора компенсируется остротой зрения и остротою ума!
Война завершилась победой Рима, и победители начали делить лавры. Серторий стал добиваться должности народного трибуна — громкой и многогласной. В Риме владычествовали Марий и Сулла, но последний всё более и более оттеснял от власти своего учителя. Серторий был приближенным Мария, и потому Сулла помешал ему стать трибуном. И Серторий возненавидел Суллу, поклявшись:
— Отомщу!
И случай вскоре представил Серторию такую возможность. Сулла отправился на войну с Митридатом, которая принесёт ему великую славу. Немедленно после отбытия Суллы на Восток консул Цинна, человек более буйный, чем благоразумный, поднял мятеж. Так и неясно, чего он хотел — личной ли власти или свержения власти партии Суллы. Серторий немедленно примкнул к Цинне и стал ближайшим его помощником. Во главе бесчисленных толп сторонников они атаковали на форуме клевретов Суллы, потерпели поражение и бежали из Рима. Но схватка не была закончена. Бунтовщики были приняты стоявшей в Кампании армией и поспешно сбирали силы для новой борьбы. Цинна призвал на помощь сбежавшего в Африку Мария, и тот не заставил себя упрашивать.
Во главе небольшого отряда Марий высадился в Италии и быстро сколотил войско, набрав в него освобождённых из эргастулов рабов. Объединив силы, Цинна, Серторий и Марий вновь подступили к стенам Вечного города. Цинна был наигранно весел, Марий мрачен, Серторий таил осторожность. Он опасался жестокого нрава Мария, который желал отомстить Городу.
— Я отомщу всем, кто предали меня! Всем! — кричал он по ночам в шатре, упившись чистого вина.
— Отомсти. Но помни, враг у нас один — Сулла, остальные — толпа, послушная любому вождю, — говорил Серторий.
Марий вновь кричал, брызжа слюной:
— Я перебью толпу. Толпа вообще не достойна жить!
— Поступай, как знаешь, но помни, что это — твои сограждане!
— Отомщу! — стоял на своём Марий.
Седой полководец вёл за собой пять тысяч рабов, возжелавших стать господами. Рабы эти, прозванные бардиями[7K13], готовы были исполнить любую волю своего повелителя. Они алкали крови и унижений римлян. Они таили мечту унизить, а то и разрушить город. Серторий готов был до последней капли крови стоять за Город.
— За славу Рима! — с вызовом говорил он Марию.
Марий злобно кривился в ответ. Их считали единомышленниками, но они были не более чем случайными попутчиками. Серторий почитал Мария за громкую славу и талант стратега, Марий не мог отказать Серторию в храбрости и редкой верности убеждениям. И он чувствовал ещё не раскрытый, но уже зреющий полководческий дар, присущий лишь одному из сотни генералов.
— Этот одноглазый далеко пойдёт! — говорил Марий. — Если только не свернёт себе прежде времени шею.
Но Серторий был осторожен, и всегда, прежде чем сделать шаг, смотрел себе под ноги.
Сражение за Рим было упорным, но, в конце концов, сенат капитулировал, и отряды мятежников вступили в город. Началась резня. По приказу Мария и Цинны были убиты десятки видных граждан. Марий не пощадил даже своего соратника Катула, вместе с которым пятнадцатью годами раньше одержал блестящую победу над кимврами. Когда родственники Катула молили о пощаде, Мария с кривой усмешкой отвечал:
— Он должен умереть!
Примеру своего господина следовали и рабы-вардеи, убивавшие, насиловавшие и грабившие. Серторий яростно протестовал, но Марий не внимал этим протестам.
— Пусть порезвятся! — говорил он.
Бесчинства рабов зашли столь далеко, что испугался и Цинна, поначалу во всём потворствовавший Марию. Он даже стал поговаривать с Серторием о том, чтоб образумить захмелевшего от крови старика, но тут Марий очень кстати скончался. Не стало человека, не стало и проблемы. Правда, были ещё рабы…
Но эту проблему взял на себя Серторий.
— Ребята! — объявил он насторожившимся вардеям. — Вы славно потрудились и заслуживаете награды. Рим расплатится с вами золотом!
Радостно горланя, вардеи собрались в своём лагере. Здесь их окружили и истребили солдаты Сертория. Рим расплатился с рабами кровью!
Но смерть Мария и истребление его буйного воинства не принесли Городу облегчения. Теперь в Риме владычествовал Цинна, более не прислушивавшийся ни к чьим советам. Цинна лишь посмеивался, когда Серторий напоминал ему о близящемся возвращении Суллы.
— Мы сильны как никогда. За нас вся Италия!
— Не забывай, что мы имеем дело со львом, опаснейшим из зверей!
— Мы вырвем этому льву клыки!
Сулла уже готовился к возвращению в Италию, когда Цинна наконец спохватился. Он решил встретить врага в Греции, но войско не пожелало плыть по бурному морю. Когда же Цинна, уверенный в бесконечной любви к нему солдат, отправился к войску уговаривать, те просто-напросто убили его.
С гибелью Цинны, взбалмошного, но популярного, в стане его преемников начались раздоры. Необходимо было выбрать нового вождя. Одни предлагали в консулы Сертория и сына усопшего Мария, любимого в народе благодаря памяти об отце, другие выдвигали бездарных, но родовитых Луция Сципиона и Гая Норбана.
— Кому нужен этот выскочка из Нуссы! — кричали они, обличая происхождение Сертория.
В конце концов, выбрали Сципиона и Норбана. Сулла, словно дожидавшийся этого, поспешно высадился в Италии. Он имел не столь уж много воинов, но к нему отовсюду спешили сторонники, в том числе юный, но уже популярный Помпей. Как и опасался Серторий, консулы не сумели оказать Сулле сколь-нибудь достойного сопротивления. Норбан был наголову разбит и бежал, а Сципиона Сулла и вовсе обвёл вокруг пальца, переманив на свою сторону консульскую армию. Серторий, бывший в войске Сципиона, едва успел спастись.
— Всё потеряно! — сказал он тем же вечером своему другу Луцию Гиртулею.
— Но почему? У нас ещё столько солдат. У нас тысячи резвых гастатов, сильных принцепсов, выносливых триериев! — возразил он.
— Но ни одного Мария! — отрезал Серторий. — А бараны, лишённые вожака — всего лишь стадо, идущее на бойню. Я не хочу быть закланным на бойне. Пора отправляться в Иберию. Но я верю, мы ещё выпьем за Рим в Риме!
Несколькими месяцами раньше сенат назначил Сертория наместником Иберии. Серторий отложил свой отъезд, желая быть полезным в войне против Суллы, но теперь, убедившись в бездарности вождей правительственной партии, благоразумно решил отбыть в провинцию, где не было ни Нарбонов, ни Сципионов. Наступала осень, деревья уже кутались в багрянец, когда Серторий и несколько его спутников достигли альпийских перевалов. Когда ж они перевалили их и очутились в Иберии, в Италию пришла зима.
В Иберии Серторий задержался недолго. Добрым отношением ему удалось привлечь на свою местных сторону варваров. Он сформировал армию, с какой надеялся отстоять провинцию от Суллы. Но планы спутало предательство. Агент Суллы подло убил серториева генерала, занявшего с арьергардом перевалы. Затем сулланцы сбили растерявшихся солдат с укреплённых позиций и вторгнись на равнины Иберии, сокрушая один за другим пытавшиеся заступить дорогу полки. Армия Сертория, лишь недавно сформированная и неопытная, рассыпалась, словно снежный ком. Иберы хороши в скоротечной и победоносной кампании, но стоит ей затянуться, стоит начаться неудачам, и они разбегаются по домам. В будущем Серторий учтёт это. А сейчас он был вынужден бежать из Иберии.
С несколькими сотнями воинов Серторий отправился в Мавретанию, где участвовал в междоусобной войне ливийских князьков. Но вскоре Иберия вновь поманила изгнанника. Однажды к берегу, где был разбит лагерь Сертория, подошёл корабль, и в тот же день Серторий принимал в шатре послов-лузитан.
— Гнёт римлян всегда был тяжёл, но сейчас он сделался невыносим. Приди и возглавь нас! — попросили послы.
Был год консулов Суллы и Метелла[7K14], когда Квинт Серторий вновь ступил на землю Иберии. В его крохотной армии не насчитывалось и трёх тысяч человек, и далеко не все лузитаны хотели войны с Римом. Серторию удалось навербовать лишь пять тысяч солдат. С этой армией он выступил против наместника Суллы Фуфидия и в битве у Бетиса наголову разбил врагов.
Как раз после этой битвы охотник Спан принёс Серторию оленёнка. Совсем крохотного, с четырьмя копытцами, едва проклюнувшимися рожками — всё, как у собратьев. Но шерсть оленёнка была белой. Совершенно белой, словно снег! Порой такое случается. Серторий слышал, что бывают белые вороны. Но оленёнок…
Охотник подарил чудесного малыша другу иберов, как теперь именовали лузитаны Сертория. Тот принял дар, не желая обижать отказом; принял, не зная, что делать с подарком. У Сертория было слишком много хлопот, чтобы забавляться диковинным зверьком. Уже подступал наместник провинции Эбро Марк Домиций Кальвин, с востока того и гляди должен был появиться наместник Трансальпинской Галлии Луций Манлий. Серторий отправил вперёд верного Гиртулея.
— Постарайся за нас двоих!
— О чём речь?! — ответил тот.
Гиртулей совершил чудо. С одним легионом он разбил сначала Кальвина, имевшего вдвое больше солдат, а затем и Манлия, ведшего три легиона. Эти победы поразили воображение испанцев, заодно и римлян. Казалось, сами боги стали на сторону изгнанников. Оставалось лишь подкрепить это самое «казалось» какими-то доводами. И тут Сертория осенило. Если римляне были суеверны, тот испанцы, будучи наивными варварами, многократно превосходили в этом римлян. Они были готовы поверить в любое чудо. Главное, чтоб лицезреть его воочию. Им требовалось чудо, какое можно было пощупать своими руками. И Серторий решил представить таким чудом оленёнка, который к тому времени подрос и превратился в красавца-оленя. Олень этот привык к Серторию и не боялся людей, а, значит, был именно тем, кто и требовался.
Однажды утром Серторий явил своего любимца настороженно притихшей толпе и объявил:
— Это посланец богов. Дав мне его, боги тем самым даруют нам счастье победы. Ни один враг не разгромит нас до тех пор, пока в моих руках этот чудесный зверь. Ни один! Победа всегда будет за нами!
Варвары встретили эти слова восторженным рёвом.
Через несколько дней Серторий повёл своё войско против объявившегося в Испании Квинта Метелла. То был опытный полководец, отличившийся в Марсийской войне, а потом успешно воевавший в гражданской на стороне Суллы. Метелл славился своим умением разрабатывать операции, каждый шаг его был чётко продуман, каждое действие — взвешено. Он имел больше сил и намеревался неторопливо загнать Сертория в угол и раздавить его.
— Мы закончим войну в один месяц, — говорил Метелл. — Главное, не дать противнику убежать.
— А если он не будет бегать, а нападёт на нас первым? — настороженно спросил Тораний, молодой и не столь искушённый.
Метелл снисходительно улыбнулся.
— Нужно быть сумасшедшим, чтобы напасть на столь превосходящие силы противника.
Но Серторий был именно таким сумасшедшим. Сначала он заманил в западню и уничтожил один из корпусов Метелла, а затем внезапно напал на Торания. Тораний принял бой и погиб. Вместе с ним пали и несколько тысяч испытанных воинов. Это была пощёчина, заставившая Рим содрогнуться. Разъярённый Сулла отправлял на помощь Метеллу один корпус за другим, так что, в конце концов, под началом римского полководца очутилась гигантская стотысячная армия. Но все эти сто тысяч оказались беспомощны против небольшого войска Сертория, ускользавшего от неспешных манёвров Метелла и бившего врагов по частям.
— Он воюет не по правилам! — оправдывался Метелл перед Римом. — Он не даёт мне генеральной битвы, нападает из засад, распускает свои отряды и вновь собирает их в совершенно неожиданных местах. Всё это походит на охоту на волка, обращающегося в мышь, как только загонщики окружают его сетью. Эта мышь проскальзывает сквозь ячею и, очутившись на свободе, вновь обретает клыки!
Да, Серторий играл не по правилам, но победителей, как известно, не судят. Он предпринимал настоящий фейерверк блестящих манёвров и тактических ходов. Он совершал ночные рейды, устраивал ловушки, посылал ложные сообщения, мастерки маскировал солдат знаками отличия неприятеля и бил, бил, бил Метелла. Серторий был неутомим. Он почти не тратил время ни на сон, ни на еду, ни на праздничные попойки. Он наконец получил возможность посчитаться с врагами и наслаждался этой самой возможностью. Он уронил славу римского оружия так низко, как никто до него. Когда его укоряли за это, Серторий оправдывался.
— Я не желаю зла Риму. Я лишь хочу вернуться домой. Я лишь хочу поднять в своём доме чашу за славу Рима!
Серторий был честен, но мало кто верил этим словам, большинство воспринимали их за громкую фразу.
Тем временем успехи Сертория разожгли восстание по всей Иберии. Тысячи и тысячи варваров сбирались под знамёна победоносного полководца. Серторий стал невиданно популярен, чему способствовало его доброе отношение к варварам. В отличие от других римлян, он чуждался высокомерия и дружил с иберскими вождями, а для их детей приказал устроить школу. Варвары были в восторге от этой милости, а Серторий теперь имел в своём распоряжении триста самых знатных заложников, какие могли сослужить добрую службу, если фортуна вдруг отвернётся.
Серторий полюбился иберам настолько, что они готовы были пойти ради него даже на смерть. Плутарх сообщает о древнем обычае варваров, когда вождя повсюду сопровождали люди, поклявшиеся умереть рядом с ним. Обычно это были два-три, редко десяток-другой воинов. Сертория ж сопровождали десятки тысяч боготворящих его варваров, и однажды, когда Метелл обратил армию повстанцев в бегство, и его солдаты по пятам гнались за Серторием, иберы, жертвуя собой, прикрывали его бегство, а потом на руках подняли на стену города, и лишь после этого разбежались. Варвары прозвали Сертория Ганнибалом — за выбитый глаз да за то редкое искусство, с каким он обращал в бегство врагов.
Авторитет Сертория был непререкаем и для бежавших от Суллы римлян. Перпенна, генерал, кичившийся родовитостью, поначалу воевал отдельно от Сертория, но солдаты потребовали, чтоб он подчинился Серторию, объединив усилия.
Ряды повстанцев множились, и вскоре Метелл контролировал лишь крохотную часть Иберии, ограниченную немногими городами. Как раз в этот момент в Иберию прибыл Помпей. Он был совсем молод, но чрезвычайно много мнил о себе. Помпей стяжал немалую славу как генерал Суллы, но ещё не вёл больших войн самовластно. Война против Сертория представлялась Помпею подходящим случаем, чтобы прославиться.
Помпей прибыл в Иберию, полный радужных надежд и юношеской прыти. Посмеиваясь над Метеллом, Помпей заявил:
— Старик стал слишком тяжёл, чтобы поймать эту лису. Я изловлю её сам.
Серторий, узнав об этих словах, пожал плечами.
— Я не желаю зла даже Помпею. Я лишь хочу вернуться домой и выпить там за славу Рима!
В это время Серторий осаждал предавший его город Лаврон. Помпей приблизился к городу и стал строить укрепления, намереваясь осадить Сертория и заставить его сдаться. Серторий располагался на высоком холме, ровнёхонько между лагерем Помпея и городом. Но чуть поодаль находился ещё один его лагерь, в котором был заблаговременно укрыт корпус тяжёлой пехоты. Как только Помпей закончил работы, Серторий быстро вывел солдат из обоих лагерей, в результате чего Помпей вдруг обнаружил, что в окружении может вот-вот оказаться он. Тогда Помпей поспешно отступил, а Лаврон тут же сдался.
Это был хороший урок, но он не пошёл Помпею впрок. Не желая делиться славой с Метеллом, Помпей поспешил дать Серторию генеральную битву. Помпею удалось сбить левый фланг Сертория, тогда как тот сражался на правом. Увидев, что его солдаты бегут, Серторий быстро оставил полки под начало Гиртулея, а сам устремился навстречу бегущим. Он остановил солдат и повернул их против Помпея, который был ранен и едва спасся. Тем временем помпеев генерал Афраний одержал победу на другом фланге и принялся грабить лагерь Сертория. На полном бегу развернув когорты, Серторий вернулся к лагерю и разгромил Афрания. Утром он хотел продолжить битву, подступив к лагерю Помпея. Но тут гонец сообщил о приближении Метелла, и Серторий, не желая сражаться сразу с двумя полководцами, отступил, заметив:
— Не будь этой старухи, я отшлёпал бы мальчишку и отослал его в Рим! Я пока давайте-ка выпьем за славу Рима!
Неизвестно, дошли ли до Помпея эти слова, но, видно, дошли, потому что Серторий должен был постараться, чтобы они дошли. Едва оправившись от раны, Помпей погнался за Серторием. На этот раз Помпею сопутствовал Метелл. Серторий измотал врагов манёврами и дал битву неподалёку от Сагунта. Как обычно, он лично участвовал в сражении и, пробившись к Метеллу, поразил старика копьём. Телохранители с трудом вынесли раненого полководца с поля сражения. Сам факт того, что они не сумели уберечь своего генерала, разъярил воинов настолько, что они вихрем налетели на растерявшихся от подобной прыти воинов Сертория и опрокинули их. Это было поражение, но Серторий смеялся.
— Не следует обижать старух, лучше примерно наказывать юнцов!
Но врагов становилось всё больше, а число друзей убывало, ибо испуганные мощью Рима восставшие города один за другим отпадали от Сертория. Приходилось искать союзников на стороне, и тут очень кстати был союз с Митридатом, величайшим из царей Азии, какой вёл свою третью и последнюю войну с Римом. Тремя годами ранее Митридат, прослышавший об успехах Сертория, прислал в Иберию послов. Он предлагал деньги и флот, прося взамен утвердить за ним провинцию Азия. Серторий ответил отказом.
— Что принадлежит Риму, не может принадлежать кому-то другому. За славу Рима!
Он согласился лишь прислать послать в Азию отряд испытанных воинов-инструкторов во главе с генералом Марком Марием. Марий захватил для Митридата несколько городов. Теперь Серторий бил своих врагов сразу на двух континентах. При этом он не уставал напоминать, что служит Риму.
— Пусть Рим признает свою неправоту по отношению ко мне и дозволит вернуться, и я тут же сложу оружие, — говорил он пленным, отпуская их. — Более всего на свете я хочу вернуться домой!
Но сенат не желал прислушаться к призывам своего блудного сына. Слишком много он о себе мнил, чтоб диктовать такие условия Риму. Слишком высоко занёсся…
Великая слава Сертория раздражала его генералов. Особенно ярился Перпенна, кичившийся своим происхождением.
— И почему этот плебей, полукровка, помыкает нами, чистокровными римлянами?! — вопрошал Перпенна у друзей, столь же высокородных и бездарных. — По какому праву он ставит нас наравне с грязными иберами, заставляет делать работу, достойную лишь рабов! Доколе мы будем терпеть!
— И что это за гнусная привычка именовать себя Ганнибалом, врагом Рима! — поддакивал вожаку верный клеврет Антоний.
Великие успехи всегда порождают зависть, а из зависти исходят предательство и подлость. Перпенна составил заговор, в который вовлёк большинство генералов Сертория. К тому времени Серторий лишился многих своих друзей, ковавших вместе с ним победы. Погиб Гиртулей, талантливейший из генералов. Он пал вместе с братом в сражении против Метелла. Потом исчезла чудесная лань. Возможно, она возжелала свободы, но, Серторий подозревал, что её умертвили те, кто именовали себя друзьями, на деле являясь врагами.
Кольцо сжималось. Слева подступал Помпей, справа — Метелл, вокруг скалили клыки тайные недруги. И Серторий всё острее чувствовал, что ему уже не придётся вернуться домой и поднять там бокал за славу Рима.
Он стал резок и раздражителен. Он отстранил от себя телохранителей-римлян, заменив их иберами. Он не доверял ни своим генералам, ни иберийским вождям. Он даже приказал казнить или продать в рабство многих из тех детей, что обучались в организованной им школе.
— Их отцы предали или готовы предать меня! — объявил Серторий.
Он метался, словно загнанный зверь. Он придумывал разные, совершенно фантастические планы, какие позволили б ему завершить бессмысленную войну и вернуться в Рим. Он пытался обмануть судьбу, забывая, что это — пустое дело. Но он вновь и вновь одерживал победу за победой, изумляя врагов редким талантом и немыслимым везением.
Но кольцо продолжалось сжиматься. Серторий мешал слишком многим. Он мешал Помпею, спешащему вернуться в Рим, который заждался своего героя. Мешал воюющему в Азии Лукуллу, ибо борьба Сертория порождала бессмысленные надежды у Митридата. Он мешал собственным генералам, каждый из которых грезил о лаврах Сертория и мечтал поймать свою белую лань.
И настал день, когда кольцо сомкнулось. В тот день заговорщики наконец решились нанести смертельный удар. Они прислали гонца с известием о будто бы одержанной победе и устроили пир. Гостей зазывал Перпенна, и потому на пиру оказались лишь те, кто желал смерти Сертория, а преданные римскому Ганнибалу телохранители остались за порогом триклиния. Они стояли за порогом, а Серторий остался один. Совсем один…
За окном была тишина. За окном царила тёплая ночь. Ночь и тишина, тишина и ночь. И сладостно щемило сердце от этой ночной тишины.
В триклинии было душно и шумно. По стенам метались яркие всполохи от расставленных на столе свечей. Тенями скользили слуги, вносившие новые яства и кувшины с вином. Пирующие вели себя до неприличия буйно даже для дружеской попойки. Они хохотали столь громко, что Серторий болезненно морщился, они отпускали шутки, непристойные даже в кругу солдат, они стучали чашами столь звонко, что две или три уже были разбиты и заменены новыми.
— Ты что скучен, друг Серторий! — Сальные пальцы Антония бесцеремонно лапали белоснежную тунику.
— Да так, — ответил он лишь для того, чтобы ответить.
— Гони её, печаль! Гони прочь! Ведь мы победили! И победим ещё и ещё!
— Точно! — орал в ответ Перпенна и тянулся через весь стол к Серторию чашей, плеща розоватым вином. — И победим ещё. Скоро мы разобьём Помпея, а потом покончил и со старым Метеллом! И тогда наши полки двинулся на Рим. Окрасим мостовые кровушкой оптиматов!
— Окрасим! — подхватил Маллий! Серторий перехватил его взгляд и вдруг понял, что это — взгляд трезвого человека. Лицо Маллия было отмечено печатью пьяного безумства, но глаза были холодны и настороженны. В них не было и следа того сумасшедшего огня, что возжигает Бахус.
Словно прочтя мысли Сертория, Маллий отвёл взор и неловким движением уронил на пол посеребрённую ложку. Прислуживавший за столом раб поспешил подать её, но сделал это неловко, за что был вознаграждён увесистым тумаком. Серторий покривился: он не любил, когда попусту распускали руки.
— Мы перевешаем всех этих Помпеев, Лукуллов и Крассов! Достаточно попили кровушки! Мы зальём Рим алой водицей! — продолжал буйствовать Перпенна.
— Причём здесь Рим? — негромко бросил Серторий. — Рим — наш отец, мы должны почитать и любить его. Ни к чему перекладывать вину нескольких наших врагов на головы неповинных граждан.
— Но ведь ты хочешь вернуться домой?! — закричал Ауфидий, верный клеврет Перпенны.
— Да, — согласился Серторий. — Больше всего на свете я хочу этого. Вот только не знаю, удастся ли мне когда-либо исполнить свою мечту.
— Удастся! — Взревел Антоний. — Пей, друг Серторий! На добро тебе!
— Vitas! — дружно подхватили прочие.
Серторий кивнул и поднял чашу.
— За славу Рима!
Антоний потянулся к нему и неловким движением плеснул через край. На белоснежном полотне туники Сертория расплылись рябиновые капли. Подскочил слуга, но Серторий не принял протянутое ему полотенце. Гневно взглянув на Антония, он отвернулся к стене. Он отвернулся, не в силах больше взирать на буйство этих людей, своих невольных соратников, именовавших его другом; он отвернулся, чтобы уйти. Он отвернулся и даже закрыл глаза, воображая тот день, когда он сможет вернуться домой.
Серторий отвернулся, и в этот самый миг разбилась об пол брошенная Перпенной чаша. В тот же миг лежавший подле Сертория Антоний выхватил кинжал. Он метил в сердце, но клинок лишь скользнул по рёбрам. Серторий привстал, но Антоний бросился на него, схватив за руки. Тотчас же подоспели и другие заговорщики, прикончившие Сертория множеством ударов.
Каждый из убийц мечтал стать Серторием, но все они так и остались ничтожными Перпеннами, Антониями и Маллиями. Узнав о смерти Сертория большая часть иберов просто разошлась по домам, проклиная его убийц. С остатками войска Перпенна выступил навстречу Помпею, но был наголову разбит. Пленённый Помпеем, он унижался, вымаливая прощение. Он готов был раскрыть все связи Сертория, выдать его сторонников в Риме. Помпей не желал разжигать новую гражданскую войну, и потому он приказал казнить Перпенну, как были казнены и прочие попавшие в плен офицеры из числа тех, кто участвовал в убийстве Сертория.
Спасся лишь один Ауфидий. «Быть может, — пишет Плутарх, — на него не обратили внимания или отнеслись к нему с презрением. Благодаря этому он прожил до конца своих дней в какой-то варварской деревне, в бедности и всеми ненавидимый».
А за окном была тишина…
Код Хранителя — Zet-194
Варвары продолжают победоносное шествие, совершенно противоречащее естественному развитию событий. Они захватывают Палестину, Александрию и Родос. На севере корпус под командованием китайца Ли занимает Боспор. Армия варваров напоминает спрута, пустившего в ход все свои щупальца. Изменено не только развитие событий, трансформированы многие судьбы. Это самое страшное, ибо общеизвестно, чем может обернуться непредназначенная гибель даже обычной бабочки.
Перспектива: Варвары не остановятся. Наступление их будет продолжено, вероятно, по трём направлениям: в Европу через проливы, в Европу вдоль северного побережья Чёрного моря, в Европу через Северную Африку. Не исключена операция против Крита и Сицилии.
Римляне и карфагеняне, ещё не осознав новой угрозы, продолжают кровавую вражду в Италии. Римляне возвращают Тарент, что кардинально меняет ситуацию в их пользу. Теперь у Ганнибала не остаётся крупных опорных центров. Настроение италиков меняется в пользу Рима. Ещё один серьёзный успех Рим одерживает в Иберии, где Сципион-сын берет штурмом Новый Карфаген.
Перспектива: Ганнибал проиграл войну, упорно не желая в том признаться. Должно случиться чудо, чтобы инициатива вернулась к карфагенянам, а чудес, как известно, не бывает.
Отмечены волнения в Китае, где всё сильнее проявляется недовольство новой властью.
Перспектива:?
Резюме Хранителя (код — Zet-194):
Перекос реального течения событий достиг критического. Впрочем, дальнейший ход событий можно предугадать. Вызывает всё большее недоумение фигура Аландра. Не исключено, что за ним стоит кто-то другой. Остаётся выяснить, кто истинный виновник перекоса. Испрошу у Совета Службы разрешения задействовать маяк
Это был год 3563-й от сотворения мира Иеговой, или год 2914-й по исчислению приверженцев дикой богини Кали, или год воды и змеи 37-го цикла по исчислению не поддающихся счёту китайцев…
540 лет назад началась эра великого Набонассара, 335 лет — ещё более великого Будды, всего 103 года — величайшего из великих, Селевка Никатора, основателя династии Селевкидов…
Минуло ровным счётом 568 лет с тех пор, как греки отметили первую Олимпиаду, имена победителей в коей не дошли до далёких потомков…
Чуть раньше, 617 лет назад, финикияне основали в Африке Новый город, который впоследствии станет известен всему миру под гордым именем — Карфаген…
Чуть позже, 546 лет назад, легендарные братья заложили на берегу Тибра стены другого града, коему суждено будет своим звучным именем — Рим — изменить ход истории величайшего из континентов…
Пройдёт 208 лет, и в городишке Вифлееме, ничтожном и никому не ведомом, родится человек, какой положит начало новой эпохе и новому исчислению. Но, скорей всего, он родится тремя годами раньше…
Это четырнадцатый год нашего повествования…
Этот год был годом щадящих врагов.
В Китае Эр Ши-хуан вёл упорную войну с повстанцами. Чэн Шэшь потерпел поражение и погиб. На северо-западе провинции Чжэцнян восстал чуский полководец Сян Лян, к которому присоединились повстанческие отряды Цин Бу и Лю Бана. Вельможи во главе с Ли Сы попытались уговорить императора сократить расходы на содержание двора, строительство дворца и т. д., но были обвинены в измене. Несколько вельмож покончили с собой, Ли Сы был заключён в тюрьму…
В Степи Модэ разгромил племя дунху и стал готовиться к войне с юэчжи…
В Италии попали в засаду карфагенян консулы Марк Клавдий Марцелл и Тит Квинкций Криспин. Марцелл был убит в сражении, Криспин тяжело ранен и вскоре умер. Воспользовавшись этим, Ганнибал попытался хитростью захватить Салапию, но его замысел был раскрыт и карфагеняне понесли потери…
В Иберии Публий Корнелий Сципион-младший нанёс сокрушительное поражение Гасдрубалу Барке у Бэкулы и полностью завладел инициативой. Гасдрубал собрал новую армию и по приказу Карфагенского совета приготовился идти на соединение с Ганнибалом в Италию…
Марк Валерий Левин предпринял успешную экспедицию в Африку, разорил берега у городка Клупеи и победил в сражении карфагенский флот…
В Греции Филипп V Македонский успешно воевал против этолийцев, но потерпел поражение от римлян в Элиде. Пергамский царь Аттал вмешался в войну в Элладе и соединил силы с римским войском Сульпиция. Союзники захватили города Орею, Опунт и др. Филипп с трудом восстановил положение…
В Малой Азии Прусий Вифинский вторгся во владения Аттала. Аттал поспешно оставил Грецию…
Антиох III Сирийский продолжал успешный поход на восток, напал на Бактрию и победил царя Эвтидема…
Долгие десять лет не видел горшечник Патрокл родимой Селевкии. Долгие десять лет швыряла горшечника злодейка-судьба по бескрайности азиатских просторов — от древних стен Иерусалима до жгуче солёных волн Гирканского моря. Солдат никудышный, благодаря покровительству друга, отважного Теодота, Патрокл достиг известного положения, сделавшись офицером для особых поручений при генерале-этолийце. В злосчастной битве в Гирканских воротах, что стоила благородному другу жизни, Патрокл в отчаянии набросился на предводителя варваров, понимая, что зрит пред собою саму смерть. Но смерть вдруг смилостивилась, расхохотавшись прямо в лицо сотнею уродливых образин с глазами-щёлками. Подброшенный вверх могучей рукой варвара, Патрокл пролетел прямо над этими образинами, пребольно ударившись о землю. Однако на том его беды закончились. Дикари не только не съели незадачливого вояку-горшечника, в чём тот нимало не сомневался, но не тронули его даже и пальцем. А под вечер слегка помятого и оглушённого привели в шатёр варвара, подарившего жизнь. Варвар был громаден, могуч, пугающе желтоглаз. Говорил он на странном койне, впрочем, понятном.
— Я люблю отважных людей, — сказал он с улыбкой заробевшему горшечнику. — Даже если отвага вызвана отчаянием. Я сохраню тебе жизнь, но с одним условием. Мне нужен расторопный и сметливый адъютант, владеющий языком эллинов. Ты представляешься мне именно таким.
— Но я не воин, — нерешительно возразил Патрокл. — Я просто маленький человек.
— Зато я — Воин, и человек, как сам видишь, большой. — Варвар расхохотался, продемонстрировав крепкие, на зависть ровные, чуть желтоватые зубы. — Так что, мы неплохо дополним друг друга.
— Но я хотел бы вернуться домой, к семье.
— У тебя большая семья?
— Жена и две дочери.
— А где они живут?
— К западу отсюда, в славном городе Селевкия.
— Что ж, в таком случае нам по пути. Мы направляемся как раз в те края. Я позволю тебе повидать семью, а когда всё это закончится, ты сможешь вернуться домой насовсем и очень обеспеченным человеком. Кем ты был до того, как стал солдатом?
— Я лепил горшки, — честно признался Патрокл.
— Так вот, тебе больше не придётся лепить горшки. Ты получишь столько денег, что сумеешь купить богатое поместье и закончишь свой век в достатке. Что скажешь на это?
Патрокл дёрнул плечами. Что он мог сказать? Отказаться? На это он не отважился.
— Я согласен, — ответил Патрокл.
Так он сделался приближенным человека, который командовал варварами. Его звали Аландр, и никто, даже сам бы Геракл не сумел бы одолеть его в честном бою. Но Аландр не был у пришельцев самым главным. Патрокл не сразу, но понял, что решения принимала прекрасная женщина, возлюбленная Аландра. Эта женщина не понравилась Патроклу — слишком уж велика была сила, от неё исходившая. Она то появлялась, то исчезала по одной лишь ей известным делам, а на прочих людей взирала с презрением и даже с брезгливостью, словно рассматривала выползавших из-под земли гадов. Патрокл старался пореже попадаться на глаза этой женщине.
Его приключения продолжались. В качестве адъютанта Аландра горшечник посетил Египет, куда так и не сумел попасть в свой первый поход. От Египта варвары повернули на север — в родные Патроклу края. Много диковинок довелось повидать горшечнику на этом пути. Он побывал на берегу моря, солёного настолько, что в водах его не водились ни рыбы, ни птицы, а человек не мог утонуть здесь, даже если б того захотел. Он видел странный город Риконолуру, обитель людей-теней, потомков преступников с отрезанными носами. Он вновь посетил памятное поле близ Рафии, где некогда столь славно проявил себя под началом отважного Теодота. Он шёл по сверкающему песку, из какого предприимчивые финикияне выделывали тонкое стекло; он бродил по развалинам славной некогда Газы, разрушенной по велению Великого Александра, обозлённого упрямством не пожелавших впустить его жителей. Он побывал и в Тире, что известен пурпуром: вожделением царей и стратегов и мучительной смертью для красильщиков, выхаркивающих багряную краску вместе с кровью из лёгких. В Лаодикее воины отдали должное отменному вину, лучшему в этих краях. А дальше… А дальше показались стены родимой Селевкии, где ждала верная жена Гиерея и две соплявки дочери…
Аландр великодушно отпустил адъютанта на несколько дней, дав ему в сопровождение слугу. Сам он с авангардом последовал дальше — к перевалам: варвары спешили проникнуть за Тавр. А Патрокл стучался в двери родимого дома, предвкушая ту радость, что вызовет его появление у жены и соплявок.
Соплявки оказались совсем уже не соплявками — девицы на загляденье, на выданье. Ещё бравого горшечника поджидал менее приятный сюрприз: у него подрастал сын. На вопрос: от кого, Гиерея отвечать поначалу не хотела, но потом всё же призналась — от Буйвола, того самого раба, что в отсутствие господина взял на себя хлопоты по мастерской, дому, а заодно и жене.
Патрокл хотел было прибить неверную супругу, но хлебнув вина и поразмыслив, утихомирился. Женщине нелегко жить одной в мире, сурово принимающем даже сильного мужа. Он даже не тронул раба, при появлении хозяина забившегося в какую-то щель и не показывавшего оттуда носа. Патрокл на всё махнул рукой, от огорчения напившись. А, протрезвев поутру, понял, что жить здесь больше не хочет.
— Живи, как жила, — сказал он прячущей глаза Гиерее. — Дом и мастерская — твои. Буйволу, если желаешь, я дам свободу. Ещё дам денег — дочерям на приданое.
В ответ на это Гиерея тоненько завыла, подросшие соплявки также изобразили нечто похожее на слёзы. Патрокл скривился, шмыгнул длинным, искривлённым в драке носом, бросил на стол кошель, полнёхонький новеньких октодрахм, и ушёл, чтобы никогда уже не возвратиться. Никогда…
Увидевший под вечер адъютанта Аландр не мог не приметить его печали. Не дожидаясь расспросов, Патрокл сам поведал о своей незавидной судьбе и несбывшемся счастье.
— Я маленький человек, — грустно прибавил он, топя грусть в чаше несмешанного вина. — Маленькому человеку никогда не везёт в жизни. Никогда…
— А что ты подразумеваешь, говоря о маленьком человеке? — полюбопытствовал Аландр
Патрокл передёрнул плечами.
— Не князь, не царь, не мудрец и не герой. Просто как все. Как я, как другие.
— А люди, что пришли со мной — из Поднебесной или Степи — тоже, по-твоему, маленькие?
Горшечник отхлебнул вина и честно признался:
— Не знаю. Они не такие, как мы. Они живут войной, едят иную пищу, поклоняются другим богам, у них необычные законы и то, что можно назвать характером. Поначалу они показались мне выходцами из Аида, но потом я пригляделся к этим людям и понял, что они — тоже люди, но слегка необычные.
— Чем же? — усмехнулся Аландр.
— Они маленькие, но по-своему. Что мне судить о них? Пусть сами о себе судят. Я же могу говорить только за себя и за подобных мне — золотаря Клеофана, кожевенника Мандрокла, кузнеца Ойнета. Кого я знаю, и кто похож, пусть в чём-то и отличаясь, от меня.
— Говори, это любопытно! — велел Аландр, растягиваясь во весь свой громадный рост.
И Патрокл стал рассказывать — о себе и себе подобных, как себя и подобных видел.
Что же, в глазах простодушного, но отнюдь неглупого горшечника представлял обычный, не отмеченный знатностью, богатством и славой, человечек, один из бесчисленного множества маленьких человечков, обитателей Ойкумены?
Если число китайцев в ту давнюю эпоху исчислялось 20–30 миллионами, за исключением тех смутных лет, когда войны и эпидемии выкашивали черноголовых наполовину, а то и на три четверти, то число жителей Ойкумены, т. е. стран, в той или иной мере принявших культуру и вошедших в орбиту эллинистической цивилизации, было не меньшим. И половину, а то и две трети этого числа составляли маленькие люди, не замеченные историей патроклы, клеофаны и филодемы.
Чем жили эти люди, о чём думали, чем дышали, каковы были их мысли и чаяния, тревоги и желания? Что представлял собой маленький человек в эпоху, именуемую нами Древностью, являвшуюся для этого человека, и не подозревавшего, сколь чудовищное будущее его ожидает, настоящим?
Он и впрямь ощущал себя неизмеримо маленьким, ибо подвергался давлению тех обстоятельств, что делали человека ничтожным: грозной судьбы, безжалостной природы, властолюбивого деспота, наконец, попросту расстояний. Верно, расстояния были изначальным, что принижало значимость человека, ибо на фоне просторов Ойкумены тот ощущал себя ничтожной букашкой, ползущей по бескрайнему, неоглядному, неохватному склону.
Расстояния определяли степень знания мира и сами были определяемы этой степенью. Для архаического грека громадным представлялось расстояние, разделявшее соседние города. И мир его был громаден — внешний и внутренний. Громаден прежде всего своей неразделённостью.
По мере становления сознания, то есть его разделения — обособления эго — единение утрачивалось, знание мира умножалось, не только внешне, с утратой поимённого Единого, что разрывалось расстоянием. Эллин, отмерявший расстояние путём от метрополии до заморской колонии, в ещё большей степени ощущал себя ничтожной букашкой, но — и это не парадокс — букашкой всемогущественной, божественно равной, ибо разрываемые расстояния открывали знание мира. Утратив во имя обретения собственной исключительности целостное, хотя и хаотическое — конкретное, лишённое абстракций — представление о мире, человек теперь возвращал его, но уже не в качестве единого, частью которого прежде являлся, а в качестве равнозначимого, пусть и уступающего «размерами» партнёра.
Но далеко не каждый человек способен был переоткрыть мир через преодоление расстояний — лишь тот, кто находил в себе силы разорвать путы привязанности к маленькой родине, перешагнуть её пределы, ступить в космос, — теперь внешний, — одновременно осознавая себя равнозначимым внешнему внутренним космосом — микрокосмом.
Это — свойство сильного человека, не просто ощущающего, но сознающего свою индивидуальность, постигающего мир не единственно чувственно, но разумом. Это свойство человека, наделённого гением, той самой странною душою, что превращает тварь в творца: мыслителя, полководца, морехода.
Подобных людей было не так уж много. Все прочие были придавлены и подавлены расстояниями, природой, непредсказуемостью судьбы.
Судьба — она всегда пугала человека, ибо никто, ни один, ни великий правитель, повелевающий судьбами тысяч и миллионов, ни на мгновение не ощущал себя властителем судьбы собственной. Рок одолел Эдипа; зловещие мене-текел-упарсин повергли ниц Валтасара; для Цезаря судьбою вдруг обратились ничем не примечательные мартовские иды.
Судьба неодолима — даже для великих; чего уж говорить о маленьком человеке. Такого судьба извечно пугала, даже более чем недружелюбный мир. Такого судьба толкала в объятия богов. Хотя, заметим, человек относился к означенным собою же покровителям вполне прагматично, — особенно на первых порах, — одаривая жертвоприношениями лишь в ответ на получение неких благ. Это потом, со временем, он будет молить богов и задабривать их, даже ничего в ответ не получая.
Подобный практицизм не мог не влиять на суть веры — она лишь изредка была истовой. Лишь там, где поклонялись таинственным умиравшим и возрождающимся богам, в расчёте на новое возрождение, на Ewige Wiederkunft человек готов был бичевать себя хлёсткою плетью, а то и вовсе оскоплял, отказываясь от продолжения рода во имя вечного собственного существования в роде. Но мистерии были и остались уделом избранных, маленькие ж люди относились к богам с чисто прагматичным почтением, благодаря жертвою за удачу в деле, рождение сына или богатый приплод в стаде; в противном же случае отказывая в той жертве вовсе.
При всём своём практицизме маленький человек был на редкость суеверен. Он не так уж многое знал о мире, питаясь традициями, преданиями, дикими слухами, а потому предавал чрезвычайное значение той самой случайности, что нередко сильнее судьбы. Если пресловутая Автоматия побеждала сам Рок, как мог человек доверяться предначертанному, не предохранившись до него.
Вавилоняне слепо верили таблицам гадателей; греки, — кажется, доверяли оракулам, тот есть судьбе, — но лишь кажется; римляне были суеверны настолько, что подобное трудно даже предположить, исходя из истории сильносердного народа. Тем не менее, они упрямо вставали с определённой, а именно правой ноги; плевали, дабы день был счастливым, на башмак правой ноги, с неё же преступали порог дома. Да и лечение их следует признать скорее ведьминым ведовством. От катаракты глаза мазали волчьим дерьмом, уши лечили мочой кабана, лучшим средством от желудка считался окорок, сваренный с семенами льна.
Чего уж говорить об авгурах, толковавших бессмысленные метания по небу птиц или потрошивших ни в чём не повинных зверушек. Хотя, как ни странно, порой предсказание — дурное или хорошее — сбывалось: так, Фабий Кунктатор из-за неудачного предсказания жрецов отказался от похода на Метапонт, и это помогло ему избегнуть западни; и никто не счёл случившееся нелепым совпадением.
Дикари-с? Они себя таковыми не считали. Они всего лишь являлись маленькими — несчастными, забитыми, суеверными людьми; какими, впрочем, оказывались на практике, и люди вполне влиятельные, что говорится, большие.
Что удивительно, ни одни, ни те не желали трудиться, что, в целом, присуще человеку вообще. На Востоке труд обеспечивался государством, на Западе — необходимостью. Однако государство — лучший лекарь, нежели необходимость, поэтому Восток признавал любой труд, в то время как Запад, в первую очередь, греки — труд, прежде всего, ратный. Для грека вбить гвоздь или слепить горшок являлось почти что позором — и даже совсем не почти. Физический труд во всех его выражениях считался прерогативой раба. Великое, чудовищное неуважение к труду! Но ещё далее пошли в том восприятии римляне эпохи Империи, — напрочь забывшие о благом примере лично державшего рукоять орала Цинцинната, — когда едва ли один плебей брал в руки метёлку, чтоб подмести собственное жилище: куда сладостнее было вопить «хлеба и зрелищ», предупреждая в том своих поздних потомков.
Начиная от деспотии, человек очень быстро подпадал под власть толпы, способной ужаснуть более деспотической, ибо сама страшная власть — того, кто ни за что не отвечает и отвечать не намеревается, то есть народа, закономерно непостоянного в желаниях и вкусах.
Единственной заслугой демоса во всех его выражениях являлось то, что он разрушал закосневшую с тенетах аристократии власть во имя человека талантливого, — к сожалению, талантливого не всегда во благо обществу, — позволяя попытку определиться каждому по мере собственных дарований и заслуг, а не по праву исключительно лишь рождения. Демократия более последовательно даровала маленькому человеку шанс изменить свой статус в системе — шанс, каким на деле не так уж часто пользовались люди действительно порядочные и государственные, но обыкновенно горлопаны и карьеристы. Это они выставляли пресловутую «власть народа» единственной возможностью маленькому человеку разорвать путы маленького человека, умалчивая о том, что он тут же окажется в путах многоголосой толпы, во множестве обещающей, но едва ль обещания исполняющей — существом, ещё более ничтожным, чем прежде.
О всём этом и о многом другом, простыми словами говорил Патрокл, в прошлом — горшечник из Селевкии, в настоящем — адъютант могущественного завоевателя Аландра, в будущем… В будущем? Наверно, просто маленький человек.
Аландр несильно хлопнул загрустившего человека по плечу.
— Ладно, оставь пустые мысли. Давай-ка, опрокинем ещё по чаше и займёмся делом. Я слышал, нас ожидает весёлая потеха под местечком с кратким именем Ипс!..
Развитие событий тревожило. Война в Иберии уже казалась выигранной, как вдруг римская армия возродилась и перешла в наступление. Стремительный захват Нового Карфагена стал первым сигналом. Теперь же римляне стремительно наращивали силы.
Войско Гасдрубала, сына Барки, стояло лагерем подле города Бэкула. Ничтожный городишко, ценный лишь наличием неподалёку богатых серебряных рудников. Сюда Гасдрубал перебрался из-под Сагунта, ставшего западней после того, как римляне завладели землями к юго-западу, грозя сразу с двух сторон. Дабы не попасть впросак, Гасдрубал поспешно увёл войско на запад — в края, давно освоенные карфагенянами.
Сейчас он сидел в шатре и читал донесение от лазутчика, каких имел во множестве. Лазутчик только что вернулся из Тарракона, куда ушёл на зимовку с большей частью армии Сципион.
— Чёртов мозгляк! — выругался пун. — Папаша и брат немало попортили крови, теперь ещё заявился сынок. Проклятая семейка! Да разразит Мелькарт громы на ваши головы!
На Мелькарта Гасдрубал рассчитывал, но и сам не плошал. Напасть на мощную, отменно снаряжённую римскую армию карфагеняне не отваживались даже объединёнными силами. Римляне давно доказали, что стоят вдесятеро больше ибера, чья доблесть питаема лишь победами. А побед в последнее время как раз не хватало, и иберы желания сражаться не выказывали. Нужно было найти другое решение. Гасдрубал попытался подослать к Сципиону ловкого убийцу, но подобраться к тому оказалось непросто. Римлянин вёл себя осторожно, чрезмерной отваги не выказывал, всегда окружал себя крепкою стражей. Свою осторожность Сципион оправдывал тем, что ему наречено Фортуной быть государственным мужем, а не триарием.
Государственным мужем он проявлял себя в полной мере. После захвата Нового Карфагена он повелел отпустить всех заложников-иберов, что держали в городе пуны, дабы обеспечить лояльность местных вождей. Потому многие варвары оказались обязаны Сципиону. Потому многие, чьи дети оказались у римлян, оставляли карфагенян. Уже прошедшим летом свою дружбу римлянам предложил славный Эдескон. По осени ушли от Гасдрубала Мандоний и Индибилис, начальствовавшие над многими тысячами варваров. Началось дезертирство рядовых воинов. Необходимо было положить конец предательствам. Необходимо было вышвырнуть наконец римлян прочь из страны. Необходимо было помочь Ганнибалу. Ох, как же многое было необходимо!
Гасдрубал тяжело вздохнул. Под его началом было больше двадцати пяти тысяч воинов. Примерно столько же могли выставить сообща брат Магон и сын Гисгона. Сципион имел вдвое меньше. Но то были солдаты, на каких можно было в полной степени положиться. А иберы…
Баркид не доверял варварам — всё больше и больше не доверял. Они изменяли с лёгкостью, не терзаясь укорами. Изменяли за серебро, за возвращение жён и детей. Изменяли безо всякого на то повода. Берит не имел былой силы. Варвары, прежде искавшие покровительства у Баркидов, теперь ловко играли на вражде между римлянами и карфагенянами, выгадывая за дружбу той или иной стороны богатые подарки, земли, поддержку против соседей-врагов. Не получая желаемого, они переходили на противную сторону и поддерживали римлян столь же рьяно, как прежде сражались на стороне карфагенян.
Гасдрубал отложил пергамент и потянулся к кувшину с вином, но тут в шатёр ввалился жадно хватающий воздух офицер. Баркид не помнил ни его имени, ни рода, а, значит, он не был знатен и вёл себя слишком бесцеремонно для простолюдина. Именно это пунийский военачальник и хотел сказать, но визитёр опередил его, крикнув:
— Римляне! Римляне идут!
Любые вопросы были уже ни к чему. Набросив на плечи пурпурный до черноты плащ, Гасдрубал выскочил наружу.
Лагерь уже пребывал в состоянии лёгкой паники. Воины бесцельно метались между палатками. Офицеры выкрикивали какие-то приказания, со всех сторон к шатру полководца спешили встревоженные генералы.
Никто не знал в точности, что происходит. Дальние разъезды ни накануне, ни поутру не сообщали о появлении римлян. Да и лазутчик ни слова не написал о том, что Сципион оставил город. Откуда карфагенянам знать, что лазутчик был схвачен и писал письмо под диктовку Сципиона и Лелия уже в окрестностях Бетиса: в противном случае римляне пообещали отрубить шпиону руки.
Ругаясь на чём свет стоит, Гасдрубал принялся отдавать приказания. Страже надлежало укрепиться по валу и в воротах, пехота выстраивалась чуть позади, коннице был отдан приказ в случае нападения на лагерь выйти с обратных ворот и атаковать римлян в спину.
Атаковать? Но где они? Сколько их? Что намерены делать? У Гасдрубала не было ответов на все эти вопросы.
Как не было подобных ответов и у Сципиона. Он знал лишь, где карфагеняне, не ведая их числа и не имея чёткого плана на битву. Он действовал по обычаю большинства молодых полководцев — ввязаться в битву и уж по ходу дела набросать её план. Передовые римские отряды внезапно обрушились на дозоры карфагенян и, не давая тем опомниться, погнали вверх по холму. Основные силы двигались следом, готовые в любой момент поддержать авангард своим натиском.
Но карфагеняне не приняли боя. Гасдрубал давно разуверился в способности своих солдат на равных сражаться с римскими. Шанс на успех давало лишь некое превосходство: выгодная позиция, умелая засада, измена в неприятельских рядах, внезапное нападение.
Надежда на внезапное нападение умерла сразу: очутившись на виду карфагенского лагеря, римляне немедленно начали сооружать свой, причём делали это так сноровисто, как умеют единственно легионеры. Одни солдаты копали землю, насыпая вал; другие рубили в ближайшем леске толстые жерди, вбивали их поверх вала и переплетали древесной корой столь крепко, что разметать подобное препятствие не мог и элефант. Третьи разбивали палатки. Гасдрубал прикинул высоту катящегося к горизонту солнца и убедился, что к сумеркам лагерь будет готов.
Не следовало рассчитывать и на измену во вражеском войске. Основу его составляли римляне и италики, повода для недовольства не имевшие. Малое количество иберов у Сципиона присутствовало, но они получали хорошее жалованье, были вдохновлены недавними победами и предвкушением новой с последующим дележом добычи.
Засада? Её попросту негде было устроить. Окрестные холмы хоть и покрывала растительность, но недостаточно густая, чтобы укрыть там большой отряд воинов. Да и умелых воинов, привычных к засадам, у Гасдрубала не было.
Оставалось лишь сделать ставку на выгодную позицию. Покинув лагерь через противоположные от римлян ворота, Гасдрубал в сопровождении отборного отряда всадников объехал окрестные холмы. Внимание его привлёк один из них — крутой, но с вершиной большой и гладкой, достаточной для того, чтобы поставить там войско. Позади холма текла река, что должно было придать воинам отчаянной смелости: ведь бежать было некуда. Этот холм пунийский полководец и избрал позицией для предстоявшего боя.
Лагерь карфагеняне оставили ночью — умело, как делали только они: в полнейшей тишине, без единого факела, введя в заблуждение неприятелей разожжёнными в стане кострами и рёвом брошенных на произвол судьбы быков.
Наутро римские разведчики нашли неприятельский стан пустым. В ответ на неприятное известие Сципион приказал немедленно выступать. Очень скоро дозорные сообщили, что видят карфагенян, выстроившихся на двух холмах: вопреки расчётам Гасдрубала приглянувшееся ему возвышение оказалось недостаточно просторным и потому часть войска пришлось разместить на площадке чуть ниже.
Полки стояли тесно, без промежутков — ровные ряда иберов в белоснежных туниках, сверкающий медным блеском доспехов отборный отряд карфагенян. Чуть в стороне виднелись цепи нумидийских всадников, возглавляемых отважным Массиниссой.
Неприятельская позиция выглядела почти неприступной, но это не обескуражило Сципиона, уже уверовавшего в свою счастливую звезду.
— Как тяжело нам будет карабкаться по склонам наверх, так же врагам нелегко будет искать спасения в бегстве! — объявил он воинам.
Отборные когорты перекрыли самые вероятные пути бегства: по дороге, ведшей в город, и равнину подле реки. Сципион лично возглавил атаку, примером своим воодушевляя солдат.
Карфагеняне встретили медленно поднимавшихся римлян градом дротиков, со свистом втыкавшихся в щиты и пробивавших их. Появились первые раненые и убитые, но потери не смутили легионеров. В ответ римляне стали швырять увесистые каменные желваки, во множестве валявшиеся на склоне. Град камней остудил пыл иберов, рассчитывавших без хлопот разить римлян издалека.
Ибер хорош в быстром бою, особенно убивая недруга стрелой или дротом. Рукопашного боя с обученным неприятелем варвар не любит. Как только римляне взобрались на площадку у подножия холма, иберы попятились и начали отступать по склону, на котором укрепились главные силы гасдрубалова войска.
Ещё далеко не всё было решено, но Гасдрубал понял, что ему не устоять. Но виду не показал. Разослав окружавших его офицеров с приказаниями в полки, он с несколькими приближенными начал спускаться к реке, где заблаговременно были сбиты плоты, на каких уже переправили через Бетис слонов. Когда римляне пошли на приступ, Гасдрубал стоял в лодке, невозмутимо покусывая седеющий ус. Утрата нескольких тысяч иберов была невеликой потерей. Ничего не стоило набрать новых варваров, к тому же эти не успели получить жалованье — шесть доверху набитых звонкой монетой амфор лежали на дне подле ног Гасдрубала. А раз есть деньги, раз сохранены слоны и заблаговременно получившая приказ отойти через реку конница, поражение мало что значит. Да, оно будет стоить жизней тысяч и тысяч иберов, но угрызения совести не мучили Гасдрубала. Он относился к наёмникам единственно как к средству войны, расценивая их не как людей, а как орудия к достижению цели. А целью была победа. Иберы должны забрать с собой несколько тысяч римлян, гибель соотечественников неизбежно озлобит многие племена. И тогда он сумеет выставить против поредевшего римского войска уже не двадцать пять, а двойное число воинов: яростных, ненавидящих, жаждущих отомстить.
— Порой поражение даже полезно, — пробормотал Гасдрубал.
Он уже был далеко, когда римляне начали решительный приступ. Разделившись надвое, они обошли холм с боков, где подъём был не столь крут, и взяли неприятелей в клещи. Справа атаковал с легионом Лелий, слева сам Сципион. Иберы замешкались, перестраивая фаланги, чем не замедлили воспользоваться наступавшие. Неприятельский строй был разорван и подался от края холма. Если бы в этот момент бросить навстречу расстроенным долгим подъёмом легионерам слонов, течение битвы можно было б перевернуть в пользу карфагенян. Но слоны уже медленно шли за рекой, пощипывая на ходу сочную пойменную травку.
Сражение было недолгим, обратившись в избиение. На свою беду иберы не сразу сдавались, пытаясь вырваться из западни — по крутым холмам или чрез ряды подступающих легионеров. Тогда их резали, словно баранов, и забрасывали пилумами. Так нашли смерть восемь тысяч солдат, едва ли забравших с меча восемьсот римлян. Ещё двенадцать тысяч сложили оружие.
Двадцать тысяч солдат, потерянных в бездарно разыгранной битве — это не волновало Гасдрубала.
— Порой поражение даже полезно, — повторял он, улыбаясь каким-то своим мыслям.
Полезно… Увы, он не знал, что победители захватили не двенадцать тысяч, а на одного пленника больше. Этим пленником оказался юный Массива, племянник стремительного Массиниссы. Сципион решил отпустить мальчика, одарив золотым кольцом, плащом с дорогой фибулой и отменным конём. Римским всадникам было велено сопровождать мальчика до места, какое тот им укажет. Пройдёт совсем немного времени, и мудрый поступок даст свои плоды. Благодарный Массинисса откажется от дружбы с карфагенянами и вступит в переговоры со Сципионом. Пройдёт лишь немного времени…
Гасдрубал-карфагенянин не подозревал о том, что случится и сколь пагубно скажется то, что случится, на судьбе Карфагена. Через несколько дней после резни под Бэкуле он встретится с братом и Гасдрубалом, сыном Гисгона. Три генерала будут держать совет и порешат, что им не удержать Иберию, всё более поддающуюся влиянию римлян. И порешат тогда Гасдрубалу идти в Италию, чтоб вместе с братом нанести решающий удар в самое сердце недруга. Другому Гасдрубалу поручили изматывать манёврами римлян. Магон должен был отправиться в Карфаген для набора новых наёмников, прежде всего всадников, каким надлежало пополнить поредевшие полки Массиниссы, обрадованного нежданным уже возвращением племянника.
— Порой поражение даже полезно, — сказал на прощание Гасдрубал.
Он и не подозревал, что неподалёку, всего через несколько шатров сидел у костра некий мальчик, коему судьба уготовила сыграть немалую роль в великом противостоянии.
Некий мальчик…
Тот самый приснопамятный мальчик, какого могло и не быть…
Если кто-то полагает, что Рим возвысился над миром лишь благодаря грозной силе оружия — организованности армии и героическому духу квиритов, он, конечно же, окажется прав, — но лишь отчасти. Рим от года своего основания отличался изощрённой внешней политикой, какая начала сдавать сбои лишь в эпоху чрезмерного величия, когда у римской дипломатии, по сути, не осталось равных партеров и можно было позволить себе не договариваться, а властвовать.
Когда же Рим был рядовым городишкой-городком-городом, а потом вполне рядовой — в ряду прочих — державой, его отношения с соседями колебались на удивительно тонкой грани между союзным доброжелательством, осторожным нейтралитетом и той самой войной, что при умелом её ведении неизменно оказывается лучше и доброжелательства, и нейтралитета. Рим никогда не отступался перед оружием, но, если того позволяли обстоятельства, старался не доводить до войны. Это имперский Рим будет нападать первым, Рим же эпохи Республики обыкновенно отвечал — именно отвечал! — мечом на враждебные действия соседей: близких и дальних. А до того влиял на ситуацию дипломатическим путём, увещевая, подкупая, стравливая недоброжелателей между собой.
Конечно же, не римляне придумали пресловутый принцип «divide et impera», но именно они с наибольшей гениальностью пользовались им, превратив в основу своей внешней политики. Взять хотя бы эпоху Ганнибаловой войны. Окажись римское правительство менее гибким, и Риму пришлось иметь дело не с одним только Ганнибалом, но и с его воинственными братьями, и с македонянином Филиппом, и с ненавидящими Рим галлами, и с вечно фрондирующими италиками. И иметь всех этих врагов на родной земле — в Италии. Но, верные великому принципу, римляне умело раздробили силы врагов, противопоставив Ганнибалу сильных духом квиритов, прочим Баркидам — Сципионов, бунтовавших против карфагенян иберов, Филиппу — дерзких этолийцев, галлам — соседних галлов, купленных полновесными викториалами, враждебным италикам — италиков дружественных. Рим разделил сомкнувшееся вокруг кольцо врагов, и теперь оставалось лишь властвовать, шаг за шагом тесня утратившего инициативу Ганнибала к той самой пропасти, какую не перешагнуть в два шага.
Если обратиться к Полибию или Ливию, легко обнаружить, что римская дипломатия в эти годы активна куда более чем римская армия. Если армия может позволить себе взять передышку, тратить время на бесплодные манёвры или затянувшиеся осады, то римские дипломаты — в постоянном действии. Они сбивают дружеские коалиции, угрозами и посулами перетягивают на сторону Рима колеблющиеся племена и государства, устраивают диверсии против государств и племён враждебных. Римские посланцы спешат во все стороны: на Пиренеи и на Балканы, в Африку и Сицилию, Египет и Сирию. В одних случаях это пышные представительства, в других — неприметные послы, в третьих — тайные резиденты, с большим иль меньшим искусством маскирующиеся под купцов или праздных путешественников.
Марк Сергий Сил, потомок легендарного Сергеста, был именно таким тайным резидентом. Ещё совсем молодой, но уже искушённый в тонкостях дипломатии, он был отправлен с тайной миссией на восток. Сенат предписал Марку Сергию следить за настроениями в той части Азии, что была поделена между Пергамом, Вифинией, Понтом и Сирией, предупреждая о проявлениях, враждебных Риму и завязывая связи с теми, кто искал дружбы Вечного города. Миссия Марка Сергия была небезуспешна. Он тайно встретился с владыкою Пергама Атталом, подтвердившим свой негласный союз с Римом, переговорил с недалёким Прусием из Вифинии, твердившим о симпатии к римскому народу, но одновременно искавшим выгод от союза с врагами Рима. Но потом стало не до переговоров. В Азии объявились неведомые завоеватели, числом и силой своею заставившие местных правителей позабыть о взаимных обидах и объединиться для отражения угрозы.
Марк Сергий Сил был молод, но в дипломатических делах не новичок. Он быстро оценил, чем могут быть опасны или полезны неведомые завоеватели Риму. Их наступление в Малой Азии отвлекало внимание царей, в целом благорасположенных к Риму. Но оно же беспокоило и Филиппа, прекратившего бесконечную войну в Элладе и переправившегося с отборными полками через проливы, ибо защищать родную землю удобнее всего на земле чужой. Это было на руку Риму. Но победа над варварами означала усиление Филиппа, какой, по вполне достоверным слухам, потребовал от союзников за свою помощь поддержку в будущем в борьбе против Рима. Победа варваров, в какую никто в Азии не верил, вообще перемешивала все карты. Тогда варвары могли перейти проливы и обрушиться на Македонию. Это было бы великолепно, ибо тогда уж Филиппу пришлось оставить мечтания о победном марше фаланг по равнинам Апулии. Но если вдруг варвары сомнут Македонию и устремятся дальше на Запад — к устью Пада и отрогам Апеннин? Если вдруг…
С этим неразрешимым «если» Марк Сергий Сил и поспешил покинуть Пергам. Родной Италии он достиг без больших приключений, если не считать нежданного шторма, обрушившегося на купеческое судно, на каком плыл ничем непримечательный бруттийский купец, неподалёку от Брундизия. Но старое корыто выдержало удары волн и благополучно вошло в гавань. Здесь соглядатай явился к командиру гарнизона, затребовав сопровождающих для пересечения Лукании, где встречались шайки ганнибаловых мародёров.
До Города Марк Сергий добрался в квинтилиевы ноны[7K15], немедленно, с дороги известив о своём прибытии сенат. Резидента принял сам консул Криспин, ещё не успевший отбыть к войску. Здесь же был и старик Фабий, легко узнаваемый по знаменитой, словно спелая вишня бородавке, ещё несколько влиятельных сенаторов, большинство из которых Марк Сергий знал. С десяток лучших людей государства пришли выслушать молодого дипломата, только что вернувшегося с Востока. Пришли, ибо слухи о неведомых завоевателях, идущих под знамёнами Солнца, уже достигли Города и вызывали тревогу.
Марк Сергий говорил кратко и чётко, тем языком, что так ценили лаконцы.
— Я не видел этих людей, но о них говорят как об умелых, опытных и беспощадных воинах, всё сметающих на своём пути. Их много, они, кажется, искушены в ратном искусстве. Среди них есть варвары, обитающие близ Гирканского моря, есть мидяне и персы, но есть и племена, доселе нам неизвестные, как говорят, непривычные обликом и одеянием. Кажется, они разгромили Антиоха Сирийского. Он отрицает свою неудачу, но поспешное возвращение из восточных сатрапий свидетельствует об этом. Они захватили Александрию, причём, как рассказывают, город был взят почти без осады.
— В один день, — вмешался Фабий. — Нам известно это. Что ещё говорят об этих людях в Азии?
Марк Сергий пожал плечами.
— Много что. Но больше домыслов. Однако их появление может оказаться нам на руку.
— Каким образом? — спросил Криспин, умом не блиставший.
— Они отвлекут силы восточных царей, в том числе и Филиппа. Пока наши соседи будут разбираться с варварами, мы можем спокойно покончить с Ганнибалом. Но…
— Говори, чего умолк! — приказал Фабий.
— У меня возникло ощущение, что азиатские цари, пыжась, трепещут пред этими людьми — поражены ещё до битвы. Если они разобьют Антиоха, следующей жертвой может стать Филипп. А там…
— Там и до нас дойдёт черед! — закончил Фабий. — От наших людей мы располагаем информацией, что варвары идут не только через Сирию. Ещё одно их войско идёт на Кирену и Карфаген. В Афинах объявились беглецы с Боспора, объявившие, что местные дикари захватили Пантикапей и, похоже, намереваются идти вдоль Эвксинского Понта на запад. Всё это напоминает некий изощрённый замысел… Словно варвары со всего света сговорились между собой и собираются поработить наш мир.
— А тут ещё Ганнибал! — вскричал Криспин, чьи побагровевшие щеки свидетельствовали не только о вспыльчивости характера, но и о привязанности к вину.
— Ганнибал, — задумчиво повторил Фабий. — Сдаётся, что пора мириться с Одноглазым.
— Ни за что! — побагровев ещё более, воскликнул консул.
— Сам не хочу, но, возможно, придётся. — Старик тяжело вздохнул. — Время покажет. Время, которого у нас всё меньше и меньше. Время… А пока давайте-ка сделаем вот что — доведём до сведения Ганнибала о появлении варваров. Но сделаем это так, чтобы Пуниец не заподозрил нас в стремлении к миру. Не будем отправлять послов. Лукания кишит пунами. Пусть перехватят письмо — будто бы донесение в сенат о том, что происходит сейчас в Азии.
— А кто повезёт письмо? — осторожно, предчувствуя недоброе, спросил Марк Сергий, потомок легендарного Сергеста.
— Ты, молодой человек, ты… Ты отправишься в плен к карфагенянам, но, думаю, они отпустят тебя и на следующий год римский народ отличит достойного сына званием трибуна. Ты вполне заслужил это, сынок! Отправляйся, и на этот раз у тебя не будет сопровождения.
Лукания и впрямь кишела шайками Ганнибала, одна из которых и пленила одиноко следовавшего гонца, будущего трибуна Марка Сергия Сила.
Если кто-то полагает, что Рим возвысился над миром лишь благодаря грозной силе оружия, он ошибётся. Рим возвысился ещё и благодаря своей дипломатии — средства, что в умелых руках посильнее любого оружия…
Великие наследники славы Диониса и Александра впервые могли воочию лицезреть друг друга. Место для встречи избрали нейтральное — Пергам. Царь Аттал, — мужчина крепкий, из себя видный, с величавым лицом, отмеченным выражением твёрдости и одновременно благожелательности, — благоразумно забыв былые недоразумения, предоставил своё царство для сосредоточения союзных сил. Дать отпор варварам собрались армии всех влиятельных владык Азии: Антиоха, Аттала, Пергама, отряды свободных городов. Филипп Македонский привёл с собой внушительный пятнадцатитысячный корпус, две трети которого составляла фаланга, считавшаяся лучшей во всём греческом мире. Не было лишь Митридата Понтийского, бородатого антиохова шурина, мужичка себе на уме. Он обещался прийти, но отчего-то медлил. И можно было догадаться, отчего…
Но и без понтийцев сила собралась внушительная, какой Азия не видела со времён Антигона, Селевка и Лизимаха, сведших на одном поле полторы сотни тысяч воинов. Теперь же наследники александровых гетайров готовы были вывести на битву двести тысяч. Большую половину их собрал Антиох, созвав под знамёна всех, кого сумел: от горожан до жадных до злата разбойников. Тридцать тысяч выставил Аттал. Двадцать привёл Прусий, набравший в армию даже диких галатов, коим ещё недавно учинил жестокую резню. Филипп, как уже говорилось, привёл с собой пятнадцать тысяч отборных бойцов, столько же оставив на всякий случай в Элладе. Ещё пятнадцать тысяч наёмников выставили города: сирийские, малоазийские, греческие. Мир доселе не видел подобной армады, заполонившей Пергамское царство, подобно прожорливой саранче. Оставив войска на попечении генералов, цари совещались в стольном граде Пергаме.
Говорил больше Антиох, выглядевший взвинченным, нервным. Аттал, человек недюжинного ума, слушал. Прусий, мужчина средних умственных способностей и оттого считавший себя умудрённым жизнью, лез с замечаниями. Филипп, разодетый словно павлин, в шитую золотом хламиду, увенчанный золотым венцом, молчал, перебегая глазами, рассматривал своих союзников, особенно Антиоха, в каком, право, не находил ничего царственного, достойного Александра иль Диониса.
В целом переговоры оказались недолги и свелись к следующему. Антиох вкратце сообщил то немногое, что знал о варварах. А знал он действительно немного. Численность — приблизительно.
— Их тьмы! — коротко бросил Антиох, даже не пытаясь конкретизировать, что понимает под тьмами.
— Сражаются они нечестно, не принимают открытого боя. Атакуют лишь стрелами. — И все согласились, что это и впрямь нечестно.
— Их возглавляет человек, которого прочие именуют императором. При нём — мой бывший врач Аполлофан, которого все почему-то считают царём Бактрии и сопредельных земель. — Последнее обстоятельство более всего раздражало Антиоха.
— Мы дважды сражались с ними, но так и не выявили победителя. Мы оставляли за собой поле боя, но потом уходили, потому что невозможно оставаться на месте, подвергаясь атакам лёгкой конницы. — Надо ли говорить, что здесь Антиох самым банальным образом лукавил.
И последнее, что мог сообщить владыка Сирии, претендовавший на славу Диониса и Александра:
— Как мне известно, варвары, направляются сюда. Они уже достигли границ Ликаонии.
— Ты сделал ошибку, не преградив им путь на перевалах через Тавр, — заметил Аттал.
Ответом ему был неприязненный взгляд, брошенный исподлобья. Не мог же Антиох расписаться в своей глупости, что, выставив заслоны, совершенно упустил из вида подлых киликийских пиратов, перешедших на службу к предводителю варваров. Под покровом ночи пираты высадили позади антиоховых кордонов отряды неприятельских солдат. Поутру несколько тысяч варваров атаковали проходы через перевалы в лоб, а их товарищи ударили в спину. Об исходе боя не стоило даже расспрашивать. Пять тысяч отборных воинов были частью истреблены, частью сложили оружие. Более того, такой же по численности корпус, поставленный Антиохом, сделавшимся с недавних пор расчётливым до осторожности, вторым заслоном на переправе через Сар, был окружён неприятельской конницей и в полном составе капитулировал.
Но это было не самое плохое. Куда худшим оказалось то, что население почти не сопротивлялось завоевателям. Варвары заблаговременно высылали к каждому городу послов, предупреждая, что добровольное подчинение означает сохранение свободы и собственности, сопротивление влечёт утрату и того, и другого, штурм города — смерть для всех его обитателей. Неразумные сидоняне заразились безумным примером Тира и отказались подчиниться. Послов они швырнули со скалы в море и всем людом высыпали с оружием на стены. Если Александру-македонянину потребовалось для взятия непокорного города[7K16] восемь месяцев, пришельцы захватили Сидон в два дня. Утверждали, что земля тряслась и полыхала огнём, а стены рухнули прямо к ногам осаждавших. Что случилось в действительности, не мог рассказать никто. Всё живое в городе до последней собаки было уничтожено. Остались лишь опалённые пламенем стены, словно остов иссушенного огненным смерчем тела.
Пример оказался поучителен, и прочие города предпочитали улаживать отношения с пришельцами миром. Тем более что те многого и не требовали. Они вообще редко заходили в города, обыкновенно ограничиваясь умеренным откупом, какой тут же расходовали на оплату продовольствия, лошадей, услуг кузнецов и кожевенников. Так Сирия город за городом покорилась варварам. Даже Апамея, даже Антиохия, главные царские города сдались без боя. Чего уж говорить об областях, где авторитет царской власти был не столь ощутим. Разбойники-каппадокийцы — те вообще приветствовали варваров, таких же разбойников. Киликийцы поступили к ним на службу. Кто бы сомневался в том, что ликаонцы тоже выкатят бочки с вином. А от Икония до Пергама не так уж далеко — пять тысяч стадиев — совершенный пустяк для конного войска. А за Пергамом — лишь море, а земля только та, что можно унести на подошвах сандалий.
Об этом думал Аттал, владыка рачительный, коего благополучие царства заботило более собственного.
— Я не дам разорить им мои земли! — сказал он. — Мы не можем вот так сидеть и ждать, покуда враги подойдут к городским стенам. Мы должны встретить их на границе.
— Где именно? — надменно Филипп.
— Как вам нравится Ипс?
— Ипс?! — переспросил Антиох, оживляясь. Именно там, под Ипсом, его предок Селевк разбил в жестоком бою Антигона, захватив его царство. Именно эта битва открыла начало эре Селевка, величайшего из наследников Александровой славы. — Я видел это поле. Там достаточно места для самой большой армии. Мы сумеем развернуть там фалангу, какой ещё не видывал свет — хоть на пятьдесят стадиев! Но — сириец припомнил вдруг одно немаловажное обстоятельство. — Варвары очень подвижны. Они могут обойти нас с флангов.
Аттал спокойно отреагировал на эти слова.
— У нас достанет конницы и лёгкой пехоты, чтобы прикрыть фланги. К тому же, считаю, следует нанести удар первыми. Возможно, варвары не приучены сражаться против слонов, и мы легко обратим их в бегство.
— Это всё так, но… — пробормотал Антиох, во взоре его была неуверенность. — Но что скажешь ты, достойный Филипп?
Достойный Филипп, наследник всяческой славы пожал плечами.
— Мне всё равно, где громить этих ублюдков. Главное, не стоит с ними затягивать. Мои греки только и ждут повода, чтоб взбаламутить Элладу. Неплохо бы к осени вернуться домой. Я ещё успею посчитаться с эпиротами!
— Я тоже спешу! — с многозначительностью вставил недалёкий Прусий, задетый тем, что Антиох обратился сначала к Филиппу, а не к нему, владыке Вифинии, приведшему большее, нежели македонянин, войско.
— А ты, брат Аттал?
— Я поддержу общее мнение, добавив лишь, что нужно быть предельно осторожными. Эти варвары умеют сражаться. В последнее время ни у одного из нас не было подобных врагов.
— Полностью с тобою согласен! — поспешно бросил Антиох. — Теперь надлежит условиться кто и как будет действовать…
О плане сражения договаривались уже в следующую луну, когда полки четырёх царей достигли заветного поля близ Ипса. Говорят, и сейчас здесь можно, копнув землю, выворотить наружу наконечник стрелы, обломок меча, а то и выбеленную столетием кость. Немудрено, ведь битва между наследниками Александра была яростной, и тела порою лежали грудами — один на другом. Многих потом захоронили, но некоторых, упавших в ложбине или в устье ручья, не нашли. Их могилою стало поле, а родные, случись таковые, довольствовались печальным кенотафом.
— Вот здесь мы их и похороним! — бодрясь, заявил Антиох.
Покуда всё шло по плану. Все двести тысяч благополучно добрались до заветного поля. Бородатый шурин, мужичок себе на уме, так и не подошёл, но то была небольшая утрата, ибо армия Митридата была невелика и значения ей не придавали.
Похоже, поле под Ипсом устраивало и врагов. Их конные разъезды мелькали вот уже третий день, а, когда стемнело, вдали завиднелась бесконечная цепь огоньков — это жарко пылали костры, разведённые варварами. Они не отказались от битвы, невзирая на громадную численность противостоявшего войска, раскинувшегося сразу пятью лагерями. И это слегка тревожило. Цари в сопровождении ближайших генералов собрались в громадном шатре Антиоха, чтоб обсудить план сражения. Судили и рядили долго, покуда не сошлись в едином мнении.
Центр должна была занять фаланга в восемьдесят тысяч бойцов в шестнадцать рядов в глубину: сирийцев, македонян, пергамцев, — из них первые шесть шеренг составляли сариссофоры. Удар гигантского дикобраза упреждали ужасные колесницы Антиоха, чьё описание, — понаслышке и оттого путанное, — донёс до нас Ливий, вооруживший грозные экипажи парой торчащих наперёд рогов, а заодно четырьмя серпами, перемалывающими вражью плоть, имевшую глупость не успеть разбежаться. На деле колесницы выглядели не столь уж химерично — раздвоенная змеиным языком коса спереди должна была разметать дрогнувший неприятельский строй, а выступавшие уродливыми наростами из ступиц серпы без устали косить разбегающуюся пехтуру. Смерть также сеяли лучник и притаившийся за массивным щитом возница, время от времени швырявший дротики.
На флангах поставили конницу — без малого тридцать тысяч отборных витязей и бо'льшую часть слонов. Чуть позади, готовые поддержать удар конницы или подкрепить фалангу расположились полки наёмников-греков. Варваров-галатов и горожан, как в бою не очень надёжных, поставили на холме по левому флангу. Это был хитрый ход, предложенный Филиппом, чем царь сильно гордился. Неприятель должен был принять эту толпу за край крыла и атаковать её лучшими силами. В это время вифинцам во главе с Прусием надлежало ударить в неприятеля конницей и лёгкими на ногу пельтастами, связав его. Резво брали вперёд сто пятьдесят колесниц, с визгом несущиеся по рваной земле. Конный корпус под командованием Филиппа обходил неприятельских всадников с тыла…
А далее следовал знаменитый косой удар, принёсший славу Великому Александру. Двадцать тысяч сирийских, мидийских, персидских, тарентийских всадников с пятьюдесятью элефантами и пятью полками лучников-агриан и пельтастов-фракийцев под началом самого Антиоха громили левый фланг неискушённых в правильном сражении варваров; потом в дело вступала фаланга, над которой начальствовал Аттал, довершавшаяся успех ударного крыла. Ну а дальше оставалось гнать, гнать и гнать, покуда достанет сил и духа.
План был безукоризнен: цари единодушно сошлись в этом. Оставалось лишь дождаться утра…
Утро вышло солнечным и тревожным. Верещавшие в ночи цикады разом умолкли, не подавали голосов и обеспокоенные людским столпотворением птицы. Выползающее из-за горизонта солнце слепило глаза, мешая следить за действиями неприятеля. Дабы выгадать время для построения фаланги, решено было послать вперёд сторожу' — разбойников-коссеев, прельщённых щедрым жалованьем. Коссеи несколькими ватагами отважно ушли вперёд и растворились в солнечной тьме. Впрочем, о них тут же забыли. Стоит ли внимания судьба нескольких сот оборванцев, когда речь идёт о судьбе тысяч и тысяч воинов, сплошною, чуть неровной стеною становившихся на великом ратною славою поле.
Построились споро. Солнце ещё не прогрело, как следует, воздух, когда Антиох послал вперёд великолепного нисейского жеребца, увлекая за собой царскую агему — две тысячи отборных, закованных в броню всадников, каждый из которых, споря в силе. мог поднять над головою камень в три таланта весом. Следом, по левую руку двинулись другие агемы, числом от трёхсот до тысячи всадников. редкою — от горизонта к горизонту вереницей покатили по порыжевшей траве серпоносные колесницы.
Потом дрогнула земля — это мерно шагнула, подчиняясь движению головного знамени, фаланга. И тут же засвистели флейты, задавая шаг. Шаг, шаг, шаг… Неторопливо, размеренно, чтобы не устать и не сбить дыхание. Шаг…
Вот показались неприятели, нестройно спускавшиеся с холмов, ограничивавших равнину с востока. Они казались чёрною тучей, скопищем безобразных насекомых, пожиравших жнивье.
Армии постепенно сближались. Уже можно было отчётливо различить фигуры предводителей чуть ближе основной массы. Вот только невозможно было определить, где центр, а где крылья. Варвары шли сплошной полосой, без разрывов, причём только конные, и оттого непонятно было, кого должна опрокинуть частоколом сарисс фаланга.
Антиох остановил коня, дабы отставшие хилиархии подтянулись и восстановили единый строй. Варвары также замедлили ход. Среди орд началось неясное движение — похоже, неприятели перестраивались. Спросить бы совета! Антиох невольно сглотнул слюну. Прежние столкновения с невесть откуда свалившимися врагами заставляли быть осторожным. Наследник александровой славы просто не знал, что ему делать. Чувствуя на себе множество глаз, Антиох глубоко вздохнул, вытянул из ножен меч и дёрнул поводья, направляя коня мелкой рысью навстречу неясно очерченной враждебной массе.
— С нами Дионис и Александр!
Его поддержали многие крики, обратившиеся в грозный гул — смешение голосов, конского топота и ржанья, лязга оружия и броней. Агемы и гиппархии разворачивались в клинья, постепенно забиравшие вправо. Враги, как ни в чём ни бывало, скакали навстречу. Неужели? Неужели позволят сшибиться и завязать равный бой?! Лишь в этом была надежда! Не позволили…
В отличие от Антиоха Аландр был осведомлён от соглядатаев о численности неприятеля. Врагов было много больше, тем более что ещё в Мидии воины Солнца разделились на три неравные части.
Скифы, сарматы, часть массагетов и три полка черноголовых направились по северной границе Ойкумены — через Кавказ, вдоль Чёрного моря с завоеванием Таврии и выходом на Балканы. Этой армией Аландр доверил командовать искушённому и верному Одноглазому Ли.
Вторая армия под командованием Гумия устремилась по южной окраине — через ливийские степи к Кирене и далее — в Эмпории. Эту армию составили бактрийцы, согды, вторая часть массагетов, отряды дунху и ещё три полка шицзу.
Основные силы должны были нанести удар посередине — через Малую Азию и Фракию с выходом на Грецию и Италию. На этом направлении были сосредоточены основные силы — хунны, ди, дунху и другие племена Восточной Степи, а также парфяне, мидийцы, гирканцы; в главную армию входила и бо'льшая часть шицзу — девять полков, возглавляемых повзрослевшим Сян Юем, удостоенным чина луньхоу. Численность главной армии едва ли достигала восьмидесяти тысяч человек, так что Аландр мог противопоставить лишь двух своих воинов пяти неприятельским. Потому следовало быть осторожным. Нет, Аландр не опасался поражения, но при неудачном раскладе битвы он мог не добиться победы. И поэтому план сражения был просчитан на этот раз с особенной чёткостью, и каждый командир, вплоть до последнего сотника знал, что и как должен делать. Ну а на что рассчитывает неприятель, загадкою не являлось. Попытаться отвлечь силы кочевников на своём левом фланге и нанести решающий удар правым. Обычная тактика варварских королевств. Аландр вдруг подумал, что означает варварские королевства, и внезапно припомнил, что такие и впрямь некогда существовали. Аквилония, Немедия, Гиперборея, Шем. Яркие, непохожие друг на друга с диковинными обычаями и нередким беззаконием, с отважными витязями, могущественными королями, коварными волшебниками и прекрасными девами. Существовали. Странно, — подумал Аландр. Почему он вдруг вспомнил об этом именно сейчас, когда не было времени для воспоминаний.
Ударное крыло неприятеля пришло в движение, и Император, упрямо желавший оставаться Воином, приказал хуннам закрутить излюбленную карусель. Всем прочим надлежало ждать.
С громким гиканьем кочевники бросились навстречу змеино блестящей на ярком солнце лаве всадников и начали привычную работу. Правая рука тянула стрелу, левая вскидывала лук, стрела ложилась на цевье, тетива заставляла сгибаться дерево, укреплённое полированной костью. Потом напряжение в миг исчезало, тетива обретала свободу, цевье с выдохом разгибалось, и визжащая стрела исчезала в ином измерении, чтоб через миг вернуться в своё, пронизав щит, доспехи и плоть. Двадцать тысяч стрел подобны громадному рою пчёл, но не висящему над головой, а ветром взмывающему и градом обрушивающемуся на цель.
Антиох уцелел лишь благодаря дважды прокованному панцирю, выдержавшему удар трёх стрел. Ещё одна скользнула по шлему. Но на землю он всё же упал. Вместе с изумительно красивым жеребцом, сражённым сразу десятком «пчёл». Тут же спешились уцелевшие соматофилаки, вытаскивая царя из-под придавившего ногу скакуна. В этот момент обрушился второй град, ибо хунны стреляли на счёт четыре. Теперь царя увлекли на землю собственные телохранители, поражённые кто насмерть, кто на дорогу ко смерти. Антиоху тоже досталось — стрела пронизала царственное бедро, отдавшись такой болью во всём теле, что хотелось кричать. И Антиох кричал.
— Атаковать! Атаковать! Вперёд!
И клинья продолжали атаку, редея при каждом новом залпе. Когда же до врагов осталось всего с полсотни шагов, те умело, на лёгкой рыси развернулись и побежали, не переставая кропить стрелами. Подмяв под себя нескольких замешкавшихся варваров, лава устремилась в погоню.
Царю подвели нового жеребца. С помощью пажей на него взгромоздившись, Антиох решительно рванул поводья, следуя за ускакавшими наперёд воинами. Уговоры не действовали. Царь жаждал расплатиться за свой позор, за свою кровь. Он мчался вперёд, на скаку отдавая приказы. Повинуясь им, пришли в движение пельтасты и агрианы, грузно побежали, подминая под собою землю, закованные в бронзовые передники элефанты. Стремительно неслись, терзая мечущийся воздух косами и серпами, колесницы. Двинулась и фаланга — её правый край, составленный из отчаянных в бою гипаспистов, чьи серебряные щиты слепили глаза яркими зайчиками. Всё пришло в движение, и Антиох посчитал, что битва складывается успешно.
Командовавшие центром и левым флангом Филипп и Аттал думали иначе. Филипп, дарованиями не отмеченный, но браней повидавший немало, подметил, что общая линия фронта опасно изломалась. Правый фланг оказался обнажён, оставшаяся без прикрытия фаланга из-за движения гипаспистов начала разваливаться. Теперь достаточно было опрокинуть резво бежавшие вперёд колесницы, чтобы она побежала. Меж тем враг и не думал атаковать подставленных под удар галатов. На левом краю всё было по-прежнему тихо. Стоявшие против него варвары не трогались с места. Изо всех сил пытаясь понять, что происходит вдали, где мешались с взметнувшейся пылью массы варваров и последовавшие за ними гиппархии, Филипп помедлил и решил послать гонца к Атталу, чтобы тот скомандовал атаку. Раз ловушка не удалась, оставалось размять варваров лавиной фаланги. И восемьдесят тысяч воинов шагнули, ощетинившись копьями подобно разъярённому дикобразу. Восемьдесят тысяч!
А на правом крыле сражение набирало обороты. Греческие агемы так и не настигли хуннов, зато нарвались на ровные шеренги шицзу. Аландр выстроил здесь шесть полков шестирядной фалангой, прикрыв их с левого фланга парфянскими катафрактами. Залп из арбалетов оказался ещё более убийственным, чем дождь, каким поливали недругов хунны. Сотни стрел в мгновение ока навалили вал из конских и человеческих трупов. Продвижение конницы поневоле замедлилось. Теперь атаковали пельтасты и слоны, бестрепетно ступавшие по всхлипывающим телам. Элефанту стрела — что иголка. Но если их множество, и если они метят в уязвимые места…
Если бы слоны дошли до китайских полков, те полки непременно были б растерзаны, но слоны не выдержали яростного обстрела и, трубя от боли, повернули обратно, сминая собственную пехоту.
Антиох ещё пытался выправить положение, обогнув месиво тел не до конца развернувшимися конными сотнями, но в них ударили парфянские витязи, с головы до ног закованные в блестящий металл. Сидящие в новых, глубоких сёдлах, крепко поставив ноги в стремена, их врагам неизвестные, парфяне длинными пиками, словно котят выбрасывали сирийцев и тарентийцев из седел. Им пришлось повозиться с царской агемой. Парни, способные поднять над головой три таланта, славу уступать не желали. Доспехи их были прочны, мечи закалены. Но и парфяне показали себя в рубке умелыми бойцами. Покуда три тысячи витязей крошили друг друга на крохотном пятачке, в обход их вновь устремились развернувшиеся и перестроившиеся хунны во главе с князем Сюйбу, которых поддерживали десять орд подошедших из резерва жунов.
И тут Антиоху впервые улыбнулась судьба. Очутившись в облаке взбитой конскими копытами пыли, хунны, сами того не ожидая, выскочили на пятерых запоздавших к полю битва элефантов. Началась потеха. Непривычные к страшному виду и запаху гигантских животных степные кони вставали на дыбы, сбрасывая всадников. Орда развалилась надвое, брызнув в разные стороны осколками упавшей с воза ломкой амфоры. Сирийцы возликовали. Стрелки со слонов — четыре на каждого элефанта, — укрываясь за пышными, сплетёнными из жёстких конских волос султанами, что венчали высокие лбы страшилищ, принялись разить смятенных варваров, махуты ударами стрекал гнали свои крепости прямо в гущу врагов. Воспрянула духом и пехота, устремившаяся в брешь, проделанную слонами. Пельтасты, агрианы, а следом бежали яростные в бою гипасписты. Вот он, миг удачи!
Но лишь миг…
Шицзу славились именно тем, что умели обороняться. Даже безо всяких приказов, чётко, сообразно новой угрозе, под гул барабанов и сигналы солнце-чёрных знамён, они развернули строй углом и встретили нападавших губительными залпами из арбалетов. Слоны не устояли. Один пал от шока, получив несколько стрел в голову, три повернули назад, сминая собственных пехотинцев. Лишь один, превозмогая боль, достиг вражьего строя и разметал его, в мгновение ока потоптав десятка с два человек. Но шизцу не дрогнули и перед этой неведомой напастью. Покуда одни разили громадную цель из дахуанов, другие пустили в ход алебарды. Удачный удар подрезал слону поджилки на задней ноге. Слон устало опустился на зад и в мгновение ока был истерзан множеством ударов и стрел.
На этом атаке правого фланга был положен конец. Опомнившиеся от неожиданности хунны в очередной раз повернули коней и теперь вовсю гнали недругов, истребляя их стрелами и ударами искривлённых мечей. Парфяне, после упорного боя всё же смяли и без того порядком потрёпанную царскую агему. Растеряв многих товарищей, соматофилаки теперь пятились, но спиною не обращаясь, — пятнали истоптанное поле могучими телами.
Но ещё не всё было потеряно — колесницы летели, не сбавляя прыти, фаланга мерно шагала вперёд, с левого крыла повёл свой корпус Филипп, идиоты-галаты, вообразив, что битва выиграна и их оставляют без добычи, вприпрыжку бежали вслед за всадниками — в бою неумелые, но в порыве своём страшные. Не всё было потеряно. Всё же греков было двести полков — и едва ли с десяток из них полегли на поле брани. Всё же варвары уступали числом и потому подались назад, ближе к холмам, освобождая победителям поле.
Солнце уже было в зените, пот лился ручьями по разгорячённым тяжёлой ходьбой лицам, заливая режущей желчью глаза, противно хлюпал под доспехами. Ещё одно усилие!
Удар колесниц предвещал быть страшным. Если бы они успели ударить… Тяжёлые короткие стрелы пронизали коней шампурами, увенчанные косами и серпами остовы летели через головы бьющихся в агонии скакунов, швыряя через себя и подминая, дробя плоть и кости оглушительно кричащих людей. Били убийственно, не даруя даже ничтожной надежды на ничтожный успех. Били даже тех, кто пытался повернуть, не щадя, не жалея, не размышляя. Били, сокрушая вдребезги серпы и косы — оружие, перед которым трепетали отважнейшие из отважных, но оказавшееся ничтожным пред остроклювым дождём. Девять из десяти колесниц поверглись наземь, прочие повернули обратно. Эти прочие, страшась гибели как спереди, так и сзади, дружно погнали беснующиеся четвёрки вправо, где виднелся узкий прогал между сближавшимися шеренгами армий.
Меж тем фаланга шагала на редкость слаженно, перегибаясь мелкими волнами, не ломавшими общего строя. Сам Александр похвалил бы подобное наступление! Шли без прикрытия: всяких там критян, агрианов, кардахов, мисян оставили по флангам, ибо в случае прямого боя у тех не было шанса разбежаться в крылья фаланги — настолько велика она была. С презрительным ликованием взирали на терявшуюся впереди цепочку вражеских воинов: в центре пехоту, по крыльям — всадников. Привлекал внимание лишь один отряд — агема конников в красных плащах, возглавляемая гигантом на чёрном коне. И сам гигант был чёрен, словно пробудившаяся ночь, выделяясь — не пугая. Врагов было слишком мало, чтоб проиграть. И когда полетели стрелы, воины даже не сбавили шаг: просто передние чуть присели, а сариссофоры второго и третьего рядов воздели щиты, защищая весь строй. И никто не обратил внимания на валявшиеся на пути обрубки дерева, подёрнутые дымкой.
Ужас пришёл, когда вдруг эти обрубки начали грохотать под ногами, разбрасывая воинов тугими ударами и взмётывая клубы вонючего дыма. А следом на смешавшуюся фалангу обрушились камни из небольших, поставленных прямо во вражеском строе орудий, и тучи стрел, бивших вразнобой: одни по прямой, другие навесом — по задним рядам.
Смятение было полным. Ошеломлённые стратеги тщетно пытались восстановить порядок. Бросая копья и щиты, воины обращались в стадо, нещадно избиваемое стрелами. Это длилось недолго — сколько отнимут три залпа из арбалетов, но оказалось достаточно. Пороховые мины посеяли панику, стрелы разбили строй, перемешав все эти семьдесят девять тысяч прекрасно выученных воинов, ибо от мин и от стрел пала едва ли тысяча. И неважно, что врагов было много меньше, ибо разрушенная фаланга неспособна сражаться. Этого не знал ещё никто, разве что догадывались римляне. Это выявил один единственный миг — несколько оглушительных взрывов, погубивших едва ли с десяток воинов, и тучи стрел, разметавшие расстроенную фалангу.
Филипп со своего левого фланга видел все это. Он вёл двадцать агем и гиппархий, половину своих. Против стояли жидкие полки варваров, — уступавшие числом многократно. Но, приметив колебание фаланги, Филипп, не задумываясь, повёл коня прочь с поля битвы. Он знал, что дрогнувшая фаланга не удержит строй, а значит, даже его победа на левом крыле, ничего не решит. Поэтому во что бы то ни стало нужно было спасти от гибели цвет македонской и пеонийской аристократии, что он привёл с собой. Они уже ничего не могли решить в этой битве, — Филипп нутром чувствовал это, — но должны были сыграть немалую роль в сражениях грядущих, ибо македонянин понимал, что варваров не остановят проливы. И царь не считал свой поступок предательством или изменой: он не предавал — закладывал фундамент грядущей победы.
Сотни всадников, послушные руке Филиппа, повернули налево, уходя от стрел и смерти, ещё сотни увязались за ними. Лишь галаты упрямо пошли в атаку и завязали сражение, кропя жаркую землю кровью. Это уже ничего не решало…
Ничего! Аландр тяжело опустил вниз руку, отдавая приказ следовать за ним. Громадный чёрный жеребец, выбранный для могучего Воина в бессчётных парфянских табунах и прозванный Мраком, тяжёлой рысью пошёл вперёд. Развился по ветру императорский черносолнечный стяг. В центре стояли лишь ди, несколько сот хагасов, да гетайры. Но и этого оказалось достаточно. Один конник на десятерых пехотинцев. В иной ситуации всадникам не удалось даже б прорвать строй, но смешавшаяся фаланга была неспособна к сопротивлению. Триста витязей, — Аландр набирал вместо павших в свою дружину лучших воинов иных племён, — пронизали фалангу насквозь, разорвав её посередине — на две чуть неравные половинки. Следом, расширяя разрыв и заходя неприятелям в спину, рванули отважные ди во главе с Курушем.
А далее было общее бегство: кровавое и паническое, какого не ожидали ни отважный Антиох, ни благоразумный Филипп, ни недалёкий, трусоватый Прусий. Не побежал только Аттал, до последнего пытавшийся собрать фалангу. Не побежал…
Гетайры не разбирали врагов, коля и рубя налево и направо, а Аландр попросту не заметил царя, не обременённого пышными доспехами. Его тела попросту не нашли, отчего возникла легенда, что царь Аттал выжил и ещё спустя годы являлся лидийцам. Он был достоин выжить, этот умный и энергичный царь с высоким лбом и коротко, не по моде, обрезанными волосами, но, увы: в этот день при Ипсе пали все, кто сражались, а не бежали, исключая разве что нескольких сот гвардейцев Антиоха, вытащивших своего царя из бойни и потому спасшихся вместе с ним. Все прочие пали, ибо пленных Аландр приказал не брать. Все, кто оказался против, тот был не с варварами. Древний завет действует, даже будучи перевёрнут, ибо всякое определяет лишь противоположности без первенства их озвучения. Величайшая доселе битва стоила побеждённым ста сорока тысяч погибших. Такого ещё не случалось — такое ещё будет.
Ещё…
Леда не удостоила своим присутствием грандиозную битву при Ипсе, ибо в исходе её не сомневалась. Не такие уж великие полководцы Антиох и Филипп, пусть и мнящие себя наследниками александровой славы, и не столь уж грозны их разношёрстные армии, чтоб совладать со стремительными ордами степняков и искушённых в болях шицзу — войском, отменно вооружённым, обученным и вдохновлённым на победу Аландром, упрямо желавшим называться Воином, не Императором.
Покуда сотни тысяч людей истребляли друг друга на достославной анатолийской равнине, прекрасная авантюристка улаживала свои дела, тем более что причины для беспокойства были. Что-то было не так — и что именно Леда понять не могла. Она вывела из Игры всех тех, кто мог воспрепятствовать её замыслам. Из Посвящённых против неё действовал единственно Гиптий. Да и то не столь против и даже не самостоятельно. Будучи креатурой интригана Кеельсее, Гиптий плясал под его дудку, а так как сам Кеельсее очутился во власти Леды, искомая дудка больше не звучала. Так что Гиптий, даже пожелай того, вряд ли мог доставить серьёзные неприятности.
Кто ещё? Все прочие Посвящённые находились под её контролем. Гумий — союзник, пусть не очень-то надёжный. Изида — тоже союзница, пусть ещё менее предсказуемая. Кеельсее — почётный гость на условиях нейтралитета и фактическом положении пленника. Арий мёртв. Чёрный Человек и Командор находились под надёжным присмотром, сами того не подозревая, расходуя силы на взаимное противостояние в арте-отражении. Русий, более прочих ненавидящий и оттого опасный, плыл на космическом корабле за многие тысячи световых лет от Земли без малейшей надежды в скором времени возвратиться.
Русий… Леда любила и ненавидела его. Презирала, но и боялась более прочих, хотя ни за что в том не созналась бы. Всё же он был самым сильным — не знанием жизни и даже не волею. Первое отличало Командора, второе — Чёрного Человека. Но первый проиграл ей, Леде именно в воле, второй же, ослеплённый любовью, — в знании жизни. Русий тоже проиграл, ибо чересчур рьяно стремился к цели, действовал слишком прямолинейно и позволил себя запутать, увлечь в тенета властных и любовных мечтаний. В той грандиозной битве в Заоблачных горах он так и не сумел понять, кто же наносит главный удар, подозревая врагами Ария и Кеельсее, но даже не смея догадаться, что зачинщицей контригры была маленькая хрупкая девушка с ослепительно голубыми глазами, которую он некогда страстно любил, а впоследствии столь же страстно ненавидел, и в смерти которой не сомневался. Он так и не понял этого, покуда не оказался на Кутгаре. Гордый до самоуверенности, он не принял милостивого предложения обрести свободу на земле в обмен на Силу. Что ж, это был его выбор, заставляющий уважать. И бояться…
Леда не сомневалась, что рано или поздно Русий вернётся. Она пристально следила за его судьбой, ибо наделённая по воле Чёрного Человека высшим знанием, а благодаря собственному характеру могучей волей, обладала возможностями, превосходящими потенциал даже и зрентшианцев — существ самых могущественных из тех, что знала Вселенная. Леда следила за злоключениями Русия на Кутгаре и знала, что он всё же ухитрился вырваться с дрянной планетки. Именно неожиданный побег Русия на корабле эмнаитов заставил Посвящённую ускорить развитие событий и начать Баггарт — Игру, итогом которой должна была стать власть над Землёй, настолько полной, что оспорить её оказалось бы не под силу никому, даже и Посвящённым, пусть вздумай они объединить свои силы.
Игра успешно катилась к намеченному финалу, и тут Леда вдруг начала ощущать опасность. Сначала неясного свойства. Некое беспокойство — смещение энергетических потоков, не очень сильное, словно некто, осторожненько, пальчиком пытался нарушить течение времени, последовательность и суть событий. Поначалу Посвящённая не усмотрела в том ничего опасного, ибо именно этим — нарушением течения, последовательности и сути — собственно и занималась сама. Но постепенно тревога её росла. Кто-то не просто вмешивался в развитие событий, а пытался опередить их. Леда подспудно ощущала неясные вихревые волнения временных потоков — тех, что неизбежны обратиться в будущее. Некто пытался загодя, без настоящего перекроить будущее по своей мерке, и делал это напористо и аккуратно, ничем не выдавая себя. А ведь это было не просто непросто, но почти невозможно. Леда и сама пыталась экспериментировать со временем, меняя местами три его состояния, и пришла к выводу, что незначительного успеха в том можно добиться лишь при условии кардинальных перекосов пространства, перекро'я его в глобальном масштабе — звёздных скоплений или галактик, передёргивания межгалактических расстояний. Но некто неизвестный пытался перекроить пространство, а с ним и течение времени в условиях одной-единственной планеты, и планета эта, увы, называлась Земля. Он вмешивался в Баггарт, желая сорвать замыслы Леды, и это тревожило Посвящённую, приводя её в ярость.
И именно потому Леда всё чаще и чаще покидала Аландра, предоставляя тому единоличное командование войсками, и пыталась разыскать того неведомого недруга, кто исподволь препятствовал её замыслам.
Нарушая собой же установленные правила, она прибегала к телепортациям, не в состоянии позволить себе роскошь тратить время на естественные перемещения. Несколько раз она с трудом подавляла желание волею воздействовать на Посвящённых, каким не доверяла: на Гумия и Кеельсее. Она стала раздражительна, что не укрывалось от окружающих, пару раз ловила на себе испытующие и чуть насмешливые взгляды того же Кеельсее, разбиравшегося в людях много лучше других.
Вот и в этот раз Леда вернулась, взбешённая собственным бессилием. За несколько дней она побывала во многих частях света. Она вновь посетила Оракул, не добившись ни единого внятного ответа на вопросы, на какие искала ответ. Она нанесла визит в дом Изиды, хозяйку, как и полагала, не застав. Потом долго пыталась найти её, зондируя транссофические потоки, но успеха, увы, вновь не добилась. Либо Изида временно заблокировала сознание, либо укрылась в собственном арте-отражении, обнаружить следы которого Леде не удалось. Потом она вдруг припомнила о ещё одном персонаже из далёкого прошлого, обладающем силою знания. Посвящённая поспешила на Крит и проникла, разметав завалы, — чем не в первый раз нарушила запрет на использование Силы, — в подземный лабиринт стёртого временем дворца. Здесь Леда долго бродила по наполненным затхлым сумраком коридорам — и вновь безрезультатно. Время поглотило с дворцом и его ужасного обитателя, или же он оставил покои, переселившись в другое жилище.
Все эти неудачи приводили Посвящённую в бешенство. Очутившись в покоях, отведённых ей в царском дворце в Антиохии, Леда швырнула на руки служанки, оторопевшей от неожиданного появления госпожи, лёгкий дорожный плащ и коротко бросила:
— Ванну!
Чуть тёплая вода приятно расслабила тело, освежила сознание. Раздражение незаметно растворилось в этой самой воде разводами почерневшей от дорожной пыли мыльной пены. Через мраморный парапет ванны Леда переступила умиротворённая — ровно настолько, сколь позволяли сомнения и ситуация. Насухо растёрла тело пушистым, ласково смахивающим с кожи капли воды полотенцем, набросила лёгкий хитон. Перепуганная внезапным возвращением госпожи и оттого против обыкновения расторопная, служанка быстро накрыла на стол. Вкусы принцессы Таллы, как с недавних пор велено было величать Леду, не отличались чрезмерной притязательностью. Добротно прожаренный кусок сочного мяса или свежепойманной рыбы, немного варёных или тушёных овощей, в зависимости от сезона свежие и вяленые на солнце фрукты, бокал-два лёгкого вина. Иногда Леда позволяла себе сладости на меду или в фруктовом сиропе, но особенно ими не злоупотребляла: не из боязни пополнеть, ибо обладала абсолютной способностью к трансформации, то есть могла сколь угодно и как угодно изменять внешность и тело, хотя и нечасто прибегала к подобному трюку, — просто Леда предпочитала сладкому острое, повторяя, что кровь нужно насыщать не медвяною жижей, но огненным перцем.
Перец, как и другие пряности, ею любимые, Посвящённая собственноручно доставляла из далёкой таинственной Индии, раз или два в год повергая неожиданным появлением в ужас жителей затерянных среди джунглей деревушек. Требовала искомое, приносимое ей жертвою, звонко смеялась и исчезала, побуждая поражённых увиденным дикарей воздвигать алтари всемогущей богине.
Пряности рождены возбуждать аппетит, и потому трапезничала Леда неизменно со вкусом, и никакие неприятности не могли повлиять за столом на её настроение. Вот и сейчас она ловко, помогая изящным ножом с посеребрённой, покрытой тонкой вязью рукоятью, разделалась с изрядным куском нежнейшей оленины, съела горсть маслин и кусочек печёной тыквы, запив всё это лёгким искристым вином из лозы, честь открытия которой приписывали Дионису, а на деле привезённой с далёкой Атлантиды, той, что была планетой, — и ею, заметим, осталась, — и на Земле адаптированный к местным условиям.
Лениво откинувшись на мягкую подушку в изголовье клине', Леда принялась за сочную, лишь поутру снятую с ветки грушу.
В дверь осторожно просунулась маленькая из-за прилизанных по последней моде волос голова служанки. Если бы не эта идиотская причёска, девушку можно было б признать красивой. Но красота не терпит именно подобных «если», разрушающих гармонию.
Леда молчала, служанка также, опасаясь рассердить госпожу, не терпевшую, когда слуги проявляли чрезмерную самостоятельность. Убедившись, что безмолвный обмен взглядами грозит затянуться, Посвящённая, тая вздох, спросила:
— Что тебе? — Имени служанки принцесса Талла, не обременявшая себя ненужной информацией, не знала или не помнила.
— Госпожа, вас хочет видеть князь Сян… — Тут девушка запнулась, силясь припомнить необычное для неё слово.
— Хочет видеть?! — фыркнула Леда. — Впрочем… Запомни, его зовут Сян Юй!
— Да, именно он, — обрадовалась нежданной поддержке служанка.
Леда призадумалась. Для неё не являлось секретом, что юный князь влюблён в прекрасную и могущественную принцессу Таллу, в любви своей не признаваясь даже и самому себе в силу присущей, с рождения навязываемой черноголовым скрытности чувств да ещё осознания невозможности соперничать с Аландром, превосходящим любого мужа статью, силой, сноровкою воина и дарованием полководца. Хотя…
— Позови его! — велела Леда.
Голова служанки моментально исчезла, дверь распахнулась, пропуская гостя. Леда ласково кивнула ему, не улыбнувшись, а скорее, усмехнувшись собственному «хотя».
Дело в том, что юный князь был очень даже недурён собой. Высокий, — ростом он, конечно, уступал Аландру, но для черноголового был очень высок: впоследствии историки будут утверждать, что Сян Юй был никак не ниже восьми чи[7K17], — князь был тонок в талии, плечист, необычайно гибок. Лицо его, неправильных черт, было исполнено силы и решимости, в сражении искажаясь гневом. Князь был неглуп, до безрассудства отважен. Единственным его недостатком являлось нечастое для черноголового неудержимое, притом непредсказуемое бешенство, но Леда находила в этом свойстве характера некое очарование. Страстность всегда привлекала её, а кроме того, человек, столь явственно выражающий свои чувства, неспособен на предательство — продуманное и тайное. Подобный может переметнуться, обманутый в ожиданиях иль оскорблённый словом или недооценкой и оттого разъярённый, но предать обдуманно, осмысленно, ради выгоды не способен, ибо дорожит честью более чем положением, и ставит искренность выше богатства. Ну а если он ещё и влюблён…
Грешно не воспользоваться этим обстоятельством!
Леда одарила юношу улыбкой, сражающей наповал. Лишь одна она умела так улыбаться. Изящная и сильная рука указала на соседнее клине.
— Устраивайся, любезный луньхоу!
Тот поклонился, но предложению не внял. Сняв с ложа тонкое покрывало, Сян Юй аккуратно расстелил его на полу и уселся, как принято у черноголовых, на пятки. Для хозяйки он сделал одно лишь одолжение: снял выкованный из цельной бронзы шлем, обнажив голову. Памятуя о приличии, поправил волосы, поплотнее закрепив свёрнутый на затылке пучок позолоченной шпилькой, поправил полы порядком потрёпанного, но по-прежнему весьма эффектного халата чёрного шелка, расшитого золотыми драконами. Леда наблюдала за этими манипуляциями, не расставаясь с грушей, чей липковатый сок шаловливою струйкой сочился по подбородку.
Гость склонил голову, давая понять, что закончил приготовления и готов к разговору. Леда положила на стол остатки плода.
— Ну, здравствуй, князь, — произнесла она. — Рада видеть тебя. Слышала о твоих подвигах в последнем сражении. — Ни о каких подвигах сиятельного юнца Леда, конечно, не слышала, но, зная его характер, вправе была предположить, что предводитель черноголовых не отсиживался за спинами воинов.
Сян Юй немного манерно склонил голову.
— Да, это была славная битва. — Голос юноши был не по возрасту глуховат, пожалуй, надтреснут. Леда говорила на родном для него языке, на родном диалекте; присутствуй б здесь посторонний, диалект и язык знающий, тот без труда убедился б, что женщина владеет речью куда лучше гостя, чья речь ни правильностью слога, ни изяществом не отличалась. — Наши стрелы испили вражеской крови, наши мао напитались ею.
— Ты получишь награду, какую заслуживаешь, — с улыбкою посулила Леда.
— Нет награды достойнее той, чтобы видеть тебя, — ответил юноша. В глазах его мелькнул тот чертовской огонёк, что заставляет тревожно: испуганно, радостно ль забиться сердце. Но сердце Леды осталось спокойно. Её глаза могли исторгнуть пламень сгорающих звёзд; ей не было дела до каких-то там огоньков!
— Приятно слышать это, князь. — Посвящённая умолкла, выжидающе, за длинными ресницами тая во взоре лукавство, разглядывая юношу. Тот пытался оставаться невозмутимым, что удавалось ему не вполне. Невозмутимость была чертою, прививавшейся черноголовым с самого детства, но далеко не каждый овладевал этим умением. Князь Сян Юй был слишком дик сердцем и яростен, чтобы оставаться равнодушным подле той, какую — Леда не сомневалась в том — любил. И потому она с затаённой улыбкой рассматривала гостя, а тот исподлобья взирал на внезапно умолкнувшую хозяйку.
Наконец Леда смилостивилась.
— Как настроение твоих воинов? Смущают ли их тяготы? Велика ли тоска по дому?
Юный князь с облегчением выдохнул накопившийся в груди воздух.
— Мои воины бодры как никогда. Великая победа вселила в них великие надежды. Теперь каждый уверовал в то, что достигнет Долины Мрака — далёкой земли, где останавливается на отдых солнце!
— Уже близкой, — поправила Леда. — И не Долины Мрака, но Дома Заходящего Солнца.
— Да, близкой, — согласился князь, не обратив внимания на последнее замечание. — Тяготы не томят их. Мы привыкли переносить куда большие тяготы. Пустыня страшила, пустыня выпивала нашу кровь, там была смерть. Здешние ж земли исполнены вышнею благодатью, что свойственна Поднебесной. Хотя они и не центр мира.
— Отчего же? — слегка удивившись подобным словам, полюбопытствовала Леда.
— Центр мира остался там, где восходит солнце. Мир — это Тянься, центр — священная гора Тайшань с восседающим на ней бися, моим досточтимым дядей Ляном.
— А что же в таком случае здесь?
— Другой мир, без центра. Можно лишь догадаться, но это — один из островов, отколовшийся от Тянься и отсечённый от истинного мира бесконечным морем песков. Это — неистинный, неправедный мир, образованный неверным сочетанием ци, где инь и ян лишены гармонии, объединяющей их в единое целое, где инь и ян враждуют между собой.
Тут надо признаться, Леда удивилась ещё сильнее. Чего уж она никак не могла заподозрить в юном князе Сян Юе, так это знания метафизики, проповедуемой мудрецами Поднебесной.
— Вот как? И что же мы должны делать с этим несовершенным миром?
Луньхоу медленно смежил веки, словно желая сказать: к чему подобный вопрос, недостойный тех ничтожных усилий, что потребуется для ответа.
— Совершенствовать его. Восстановить гармонию дао и вернуть этот мир в лоно Тянься.
Вот и ещё один претендент властвовать над миром! — невольно подумалось Леде. — Что ни говори, все лезут в Александры. Ну прямо отбоя нет от Александров!
— И что же именно ты полагаешь совершенствовать?
Сян Юй расцепил сложенные на животе руки и медленно потёр правой кисть левой, где виднелся ещё не до конца зарубцевавшийся шрам от недавней раны.
— Людей. По воле Неба земля наделена здесь всем, что потребно человеку, но человек недостоин этой земли. Он суетен, подвластен опасным страстям, поклоняется нелепым идолам, вместо того чтобы внимать велениям дао, традициям предков и речениям мудрецов.
— Но разве Ши-хуан не повелел истребить мудрецов? Разве он не именовал последователей Кун-цзы фу су — вонючими конфуцианцами?
— Потому-то мы и свергли, и убили его, ученика презренного Люй-бу Вэя. Но другие учителя учили человека умеренности и мудрости — тому, чего не хватает этим людям, чему они должны научиться, отрёкшись от низменных страстей и возвратив в своё сердце сяо — почтительность к семье, племени, государству.
Леда звонко рассмеялась, лицо юного князя нервно передёрнулось: несмотря на громкие слова об умеренности и бесстрастности, он не вполне владел собой.
— Я сказал глупость, рассердившую госпожу?
— Вовсе нет. Ты говоришь верно. Просто ты не хочешь и не можешь понять этих людей, так же, как они не хотят и не могут понять вас, черноголовых. Вспомни, ведь и хунны казались тебе исчадиями ада.
— Я и сейчас невысокого мнения об этих людях. Они порой храбры в бою, но никогда не сумеют разбить в честном и равном сражении полки шизцу. Это дикари, не имеющие представления ни об истинном строении мира, ни о дао, ни о цзюньцзы. Они не умеют строить и изготавливать полезные вещи. Они даже не могут как следует приготовить мясо, подать его сырым, вымоченным в ароматном вине или прожаренным тонкими ломтиками. Один из моих предков по воле Неба очутился в плену у варваров-жунов. Те едва не отравили его брошенным в воду мясом. — Лицо юного князя раскраснелось, сделалось почти уродливым и в то же время на удивление привлекательным. — Им не удалось постичь такой простой вещи, как запахивание халата. Когда цивилизованный человек прикрывает правую полу левой, замыкая тем самым свои страсти, варвар делает наоборот, выпуская все дурные свойства наружу. Да что говорить об их варварских вкусах?! Как можно судить о народе, где сын ради власти убивает отца?!
— Но, насколько я осведомлена, в эпоху семи царств нередко случались случаи, когда ради власти истреблялись многие члены царствующих семей! — деланно невинным тоном заметила Леда: разговор её занимал.
— Отец убивал сына или взошедший на трон князь истреблял братьев, способных покуситься на его власть. Это жестоко, но оправданно. Жестокость во имя сохранения равновесия инь и ян. Но убийство отца… Сын должен пожертвовать жизнью, лишь бы не допустить смерти родителей. Да известно тебе, госпожа, что в моих краях сын омоет лицо не раньше, чем навестит и осведомится о здоровье родителей! А этот нечестивый Модэ поднял руку на родного отца!
— Он был наказан за это.
— Да, и в том проявилась справедливость Неба. Пусть эти варвары наши союзники, но они несовершенны! Тебе не следует чрезмерно доверяться им, госпожа. Как не следует доверяться и тем, кто примкнули к нам тут, у Пучины Печали. Эти люди достигли немалого искусства, как в ратном деле, так и в ремёслах. Но они — такие же дикари, как и хунны! Посмотри, как они уродливы обликом. Посмотри, насколько они лживы. Посмотри, сколь их душа переполнена самыми низменными страстями. Они готовы предать не только своё государство, не только народ, не только лучшего друга, но и отца, и детей, и саму семью!
— Но, кажется, они умеют жарить мясо!
Леда кивнула на расположившийся на столе поднос, на котором лежал аппетитный кусок подрумяненной дичины.
— Но никто из них не сумеет приготовить мясо на пяти треножниках! Ни один из этих воинов неспособен поразить цель из дахуана или сражаться тяжёлым мао! — высокопарно воскликнул князь.
— У них своё оружие, — не возразила, но и не согласилась Леда.
— Оно несовершенно, что мы и доказали во многих битвах! А их поклонение идолам! Лишь неразумный человек может приносить жертву тому, кто не подаст ему никакой помощи!
— Но ведь и вы приносите жертвы! — напомнила Леда.
— Да, Небу — тому, что породило всех нас. Но при чём здесь все эти Зевсы, Аполлы, Гераклиусы. Как эти неразумные не могут понять, что богам нельзя уподобиться, зато мудрецом или героем можно стать. Потому мы почитаем мудрецов и героев. Ведь отважный способен сделаться героем, а совершенный рассудком — мудрецом, почитаемым в поколениях. И так можно достичь совершенства, что неподвластно людям этого, с нарушенным равновесием мира.
Леда вдруг — мановением скользнувшей по солнечному диску птицы — ощутила, что ей прискучил этот разговор — обличение представителем далёкого мира обитателей мира иного, ей куда более близкого.
— Всё ясно, — сказала она, привставая, чем давала понять, что аудиенция близка к завершению. — Ты вождь людей идеальных, стремящихся к совершенству, я же представляю дикарей, которым совершенства, как ни бейся, никогда не достигнуть. Ты прекрасен, я уродлива. — Леда притворно всхлипнула, с трудом сдерживая рвущийся на свободу смех. — Ты…
Но юный луньхоу не дал ей закончить. В нарушение канонов, кои проповедовали все бесчисленные поколения мудрецов Поднебесной, Сян Юй порывисто вскочил на ноги. Столь стремительно, что почти напугал Леду, в своей жизни нечасто испытывавшую страх. Почти напугал: она с трудом подавила желание ударом воли освободиться от тисков железных пальцев вцепившегося в её запястье мужчины. Лишь в последний миг удержавшись, ибо этот юнец при всех его подавляемых желаниях не мог представлять для Посвящённой никакой угрозы. Ни для жизни, ни для того, что ханжи высокопарно зовут женской честью. Он был забавен в своей исступлённости, пытаясь прикрыть любовь вуалью словес. И вот вуаль готова была спасть.
— Нет! — Князь рывком подтянул к себе, заставляя привстать, Леду. Их лица оказались столь близко, что горячая слюна редкими точками брызг оросила лицо Посвящённой. — Ты прекрасна! Ты — единственное, что прекрасно в этом мире и чего нет в Тянься! Это ты, госпожа, заставила меня пойти за собой. Этого из-за тебя я увлёк тысячи черноголовых на верную гибель. Ты — единственная, достойная моей любви.
Князь Юй попытался впиться губами в уста Леды, но та ловко увернулась, ощущая треск тонкой ткани, поддающейся цепким пальцам воина.
— Что ж… — прошептала Леда. — Говорят, великому мудрецу Чжуан-цзы приснилось, что он — порхающая бабочка. Проснувшись, он задумался: ему ли приснилось, что он — бабочка, или бабочке сейчас снится, что она — Чжуан-цзы. Говорят…
И мир вдруг утратил гармонию, обратившись в хаос чувств, какой юному князю ещё не доводилось испытывать. Он даже не сумел осмыслить сей странный хаос — наслаждение, боль, отрешённость…
Когда сознание возвратилось, князь Сян Юй обнаружил себя в одиночестве полусвалившимся с отодвинутого к стене клине'. Прекрасная повелительница его грёз исчезла, растаяла, как и положено повелительнице грёзою. Юноша привстал. На столе, в лужице вина лежал, упившись допьяна, мотылёк — тот самый, каких ещё называют посмертниками. И в голове князя назойливо крутилось слово, одно-единственное, последнее, что он расслышал, провалившись в бездонный омут страстей: говорят…
Говорят…
Сидя на руках отца, маленький Карнеад наблюдал с крепостной стены за тем, как к городу движется, извиваясь в лощинах, длинная, бесконечно длинная змея. Змея эта была серой, но порой сквозь блеклый цвет мелькали яркие чешуйки, а то и виднелись узоры, блестящие, замысловатые.
Враг подступал к Кирене. Неведомый, могущественный враг, всего в несколько дней сокрушивший Египет, державу, столетием прежде отразившую нашествия Пердики, Антигона и Селевка. И вот царство Птолемеев пало, сдавшись на милость захватчиков, которые не остановились и не повернули обратно на север, а продолжили свой путь по морскому берегу, не убоявшись ни смертоносных аспидов, ни огненного дыхания пустыни.
Предупреждённые беглецами о приближении врага, киренцы замкнулись в стенах и закрыли ворота. Александрия пала, но в этом не было ничего удивительного: хоть город, основанный Александром, защищали длинные стены, но было общеизвестно, что в последнее время стены эти порядком обветшали. Птолемеи почти не заботились о защите столицы, полагаясь на могущественный флот да на защиту Дельты[7K18]. Теперь они поплатились за свою беззаботность. Судьба сурова к беспечным.
Иное дело киренцы. Им не приходилось рассчитывать на милость природы, и потому они, несмотря на долгие мирные годы, коими даровала Кирену судьба, всемерно заботились об укреплении города. Городские стены поддерживались в должном состоянии, в арсеналах были припасены метательные механизмы и множество стрел и камней; город имел небольшую, но крепкую наёмную армию и запасы оружия, какими можно было в случае необходимости вооружить всех способных сражаться мужчин. И потому киренцы чувствовали себя довольно спокойно, не без любопытства наблюдая за приближающимся к городу врагом.
Наверно, в этот день на стенах собралась добрая половина города. Многие пришли сюда целыми семьями, словно рассчитывая поглазеть на занятное представление. Они жаждали зрелища, красочного, доселе невиданного. Никто не думал о том, что пришельцы могут принести страдания и смерть. Зеваки беззаботно перекликались между собой, делясь впечатлениями.
— Как их много! И все на конях! — кричал булочник, весёлый парень, своему соседу-кузнецу.
— А сколько знамён! — в тон булочнику вторил кузнец.
— Папа, а какие они уродливые! Словно облезлые обезьяны! — вплёл звонкий голосок Карнеад.
У мальчика было отличное зрение, и он прежде других сумел рассмотреть подъехавших ближе всадников. Те и впрямь смотрелись необычно: с широкими скуластыми лицами и узкими, словно щёлки, глазами.
Зеваки дружно расхохотались на меткое замечание мальчика. По рядам пошло гулять — «облезлые обезьяны». Эпиком ощутил прилив гордости за умного не по годам сына и ласково потрепал его по кудрявой голове.
Тем временем всадники подошли к стенам на полет стрелы и стали разворачиваться в строй, словно намереваясь атаковать город. Были они, как уже говорилось, уродливы обликом и облачены в тёмные, истрёпанные одежды, напоминавшие халаты персов, редко кто — в доспехи. Впереди колонн реяли стяги — чёрные с ослепительным жёлтым кругом посередине. Сзади подходили всё новые и новые отряды. Вдалеке появились повозки с какими-то механизмами, подле которых шли пешие воины.
Шаг за шагом, стадий за стадием пришельцы поглощали луг перед городом. Их становилось больше и больше, они выстраивались в длинную, повторяющую изгибы городской стены линию. Кто-то из киренцев пустил стрелу, но та не долетела до цели, упав к ногам коня. Тотчас же стоявший неподалёку стратег, один из десяти, каким было поручено руководить обороной, закричал на стрелка. Ни к чему дразнить льва, ещё не определившего своих намерений.
От строя всадников отделился один, чей дорогой сверкающий доспех выдавал предводителя. Это был Гумий, отправленный с бактрийцами, массагетами и корпусом китайцев покорять Африку. Нелёгкое, скажу вам, предприятие. Переход через пески трудно дался войску варваров. Добрая треть его, убитая солнцем и жаждой, навечно осталась в пустыне, все прочие были измотаны. Гумий, равно, как и его солдаты, выглядел далеко не блестяще. Он высох и почернел на солнце, и теперь мало чем отличался от своих воинов. Даже глаза его, иссечённые ветром пустыни, сузились и ничем, кроме цвета зрачков, не разнились с раскосыми очами кочевников.
Подстёгивая отощавшую, ослабевшую лошадь, Посвящённый подъехал к самой стене и поднял руку, призывая к вниманию. Горожане приумолкли.
— Предлагаю сдаться! — хрипло крикнул Гумий. — Если мои воины войдут в город штурмом, я не смогу предотвратить резню. А лишняя кровь не нужна ни мне, ни вам.
— Если! — крикнул со стены какой-то насмешник.
Сначала одна, потом сразу несколько стрел полетели в парламентёра. Гумий поспешно закрылся щитом. Первая стрела ударилась в щит, вторая попала в коня, и тот, захрипев, стал валиться на траву. Отряд всадников устремился на помощь своему предводителю. Варвары вскинули луки, и смертоносный дождь окропил стену. Истошно закричали раненые. Полетел вниз, перевалившись через стену, весёлый булочник. Зеваки гурьбой, толкая и сшибая друг друга, бросились прочь. Эпиком бежал вместе со всеми, изо всех сил прижимая к себе перепуганного сына. Раз или два его едва не сбили, купец чудом удержался на ногах…
На следующий день пришельцы начали осаду. Под стенами были прорыты окопы и насыпаны валы. На двух площадках разместили метательные механизмы, тут же принявшиеся швырять в город стрелы, камни и горшки с пылающей смесью. Над Киреной повис густой чёрный дым, пламя пожирало то один, то другой дом, и людям всё труднее было бороться с ним. Оборонявшиеся отвечали тем же, но их стрелы и камни не долетали до вражеских батарей, хотя и швырялись со стен. Оружие врага было много сильнее, а обслуживавшие механизмы низкорослые люди в истрёпанных халатах отличались невероятной меткостью.
На третий день осады горожане решили предпринять вылазку, чтоб уничтожить несущие смерть механизмы. Отряд наёмников под командою стратегов вышел из ворот и бегом устремился к одной из площадок, с какой стреляли баллисты и катапульты. Но неприятель, словно зная, был готов к этому. Не успели пельтасты пройти и половину пути, как навстречу им выскочила лава визжащих всадников. На ошеломлённых стремительностью врага наёмников обрушилась туча стрел. Бактрийцы стреляли на полном скаку. Пельтасты тщетно пытались прикрыться своими небольшими щитами. Стрелы язвили их в бедра, бока, сочно впивались в горло. Наёмники смешались. Стратеги попытались выстроить их в фалангу, но пали прежде, чем сумели это сделать. А потом бактрийские витязи разделились надвое и закрутили смертельную карусель вокруг окончательно растерявшихся защитников города. Те уже пятились назад, к воротам, оставляя на земле окровавленные тела, но спастись не сумели. На подмогу бактрийцам подоспели несколько сот массагетов, ставших заходить пельтастам в спину. Тогда наёмники побежали, но стража, опасаясь, что стремительные всадники первыми достигнут ворот, затворила их.
И тщетно солдаты удачи бросали оружие, их не щадили. И вскоре вся тысяча полегла перед городом, так не сумев сразить ни одного врага. И горожане ничем не могли помочь несчастным, которые, словно подрубленные колосья снопами валились на землю. Лишь потом, когда упал последний солдат, киренцы опомнились и принялись стрелять из баллист и катапульт. Несколько всадников были поражены камнями и стрелами, но прочие, даже не обращая внимания на летящую со стен смерть, сошли с коней и принялись добивать раненых и обирать мертвецов, и ушли не раньше, чем сорвали с окровавленной шеи последнюю цепь и стянули с закостеневшего пальца последний перстень.
Город насторожился и притих, обитатели его приуныли. Уже слышались голоса поколебленных в своей стойкости, предлагавших начать переговоры о сдаче, но оставшиеся стратеги запретили даже думать об этом. Да и нелепо было рассчитывать на снисхождение тех, кто отказывались даже брать пленных. Нелепо…
Страх и уныние поселились в сердцах горожан. Все, кто могли, покинули город, бежав на кораблях к Карфагену или Сицилии. Эпиком намеревался поступить так же, но промешкал. В день, когда его корабль должен был покинуть гавань, с моря появились паруса, множество парусов. Киликийские пираты исполнили своё обещание и прислали эскадры на помощь пощадившему их разбойничьи замки Императору.
Город был окружён. Оставалось рассчитывать лишь на помощь соседей, за которой отправили гонцов в Карфаген и Элладу, или на чудо. Скорее на чудо, ибо ни карфагенянам, ни грекам не было дела до несчастья киренцев; их заботила собственная участь.
Кирена, город светлый и радостный, всего за месяц поблекла, потускнела. Листва на деревьях пожухла, хотя была всего середина лета. Люди бродили по городу с понурым и мрачным видом. Всё труднее становилось тушить пожары, и большая часть домов, находившихся подле стены, выгорела. Эта беда не коснулась жилища Эпикома, но война пришла и сюда. Купец пустил к себе семью кожевенника, чей дом сгорел. Теперь Карнеад играл с детьми этого самого кожевенника — мальчиком, своим ровесником и маленькой черноглазой девчонкой, пленившей сердце наследника Эпикома.
Филомела ждала второго ребёнка, ждала уже без страха. Подступивший к стенам города враг волновал её меньше, чем Эпикома. Куда сильнее жену купца заботили убытки, которые понесёт семья в результате этого нашествия. Филомела была рачительной хозяйкой и не хуже мужа могла сосчитать доход, какой должна была принести в этом году продажа сильфия. И вот теперь семья этого дохода лишалась, так как большая часть корня была уничтожена пришельцами прямо на плантациях, а остальную невозможно было вывезти. И Филомелу очень огорчали грядущие убытки, ибо она планировала сделать в этом году немало дорогих покупок, и ей не хотелось отказываться ни от нового экипажа, о котором она давно мечтала, ни от шёлковой накидки. Филомела без устали твердила об этом мужу, пока тот не разозлился и не обозвал жену дурой, чего прежде никогда не позволял. Филомела так обиделась на него, что с расстройства едва не заболела. Но наутро она вновь была весела и беззаботна, и без устали хлопотала по дому.
Как раз в это утро враги предприняли первый приступ. Китайцы под прикрытием лучников подтащили таран и принялись ломать стену, густо облепленную наёмниками. Дабы смягчить сокрушительное воздействие тарана, оборонявшиеся опускали на верёвках мешки с шерстью, бросали вниз камни и бревна, поливали врагов крутым кипятком. Китайцы падали и умирали, но продолжали своё дело с настойчивостью и равнодушием к смерти, присущей этому народу. Никон, главный из стратегов, приказал возвести за этой стеной новую. Сотни горожан, в том числе и Эпиком, целый день таскали камни, скрепляя их цементным раствором.
К вечеру стена рухнула. Но позади её была готова другая — почти такая же высокая.
Но это обстоятельство мало смутило нападавших. Черноголовые перетащили таран правее и с прежним спокойствием и упорством принялись долбить новую брешь. Многие из них падали, сражённые камнями и стрелами со стены, но место погибших тут же занимали другие — смерть не страшила пришельцев.
На следующий день они пробили ещё одну брешь, за которой уже возвышалась спешно возведённая оборонявшимися стена. Эпиком в кровь стёр руки, Филомела печалилась об убытках, Карнеад с новыми друзьями тайком от матери и отца бегал на стену поглазеть на уродливых пришельцев. Те жили прямо под чистым небом, не разбивая палаток. Пищу они варили в огромных котлах, а развлечения их были грубы и странны.
— Какие они уродливые! Словно облезлые обезьяны! — твердил малыш-Карнеад, вызывая восторг у своих новых друзей.
Уродливые пришельцы пробили третью и четвертую бреши. Горожане, ломая на камень дома, спешно возводили новые укрепления. Ежедневно под стенами хоронили с сотню незваных гостей. И столько же хоронили по другую сторону стен, ибо массагеты с бактрийцами стреляли без промаха.
На пятый день Эпиком не пошёл к стене, потому что накануне неподалёку от места, где он работал, упал горшок с жидким огнём. С десяток горожан сгорели заживо, многие получили ожоги. У Эпикома была обожжена спина и левая рука. В этот, пятый по счёту день, горожане отправили послов к предводителю варваров.
Гумий принял делегацию, сидя на большом, обитом носорожьей кожей барабане. На просьбу о перемирии он рассмеялся.
— Зачем? Я теряю в день сто воинов, вы — столько же. Но у меня тридцать тысяч всадников и ещё десять — пеших воинов, а у вас — всего пять тысяч солдат и столько же мужчин, готовых стать солдатами. Нетрудно подсчитать, чьи силы истощатся вперёд. Вы можете сдаться, и тогда я гарантирую всем жизнь, хотя и не обещаю, что вы сохраните имущество.
Послы ушли, не присоливши похлёбки. Собрание горожан приняло решение сопротивляться. Появилась надежда на помощь из Карфагена. В море видели карфагенский флот, но карфагеняне не решились расходовать силы в сражении с киликийцами и ушли назад, решив, что разумней сосредоточить усилия на защите родного города.
Силы осаждённых таяли. Лишь половина от пяти тысяч воинов оставалась в строю, прочие либо погибли, либо слегли в лазаретах с ранениями. Стало заканчиваться продовольствие, а подвезти припасы извне не получалось — конные разъезды варваров перерезали дороги. Не выдержав бездействия, отряд горожан во главе со стратегом Сосистратом вышел за стену. Сосистрат хотел уничтожить таран. Все пятьсот человек полегли в считанные мгновения, поражённые дождём стрел. Тем же вечером китайцы пробили очередную девятую или десятую по счёту брешь, загородить которую у защитников города уже не было сил. Наёмники во главе с Никоном стали фалангой позади этой бреши, полные решимости не пропустить врагов.
Но те не снизошли до рукопашного боя. Покуда лучники обстреливали укрывшихся за стеною щитов пельтастов, отряд китайцев взошёл на стену в том месте, где их никто не ждал. Маленькие кривоногие человечки спустились вниз и побежали к воротам, расстреливая из тугих луков и арбалетов встречающихся на пути горожан. У ворот они вступили в бой со вторым отрядом наёмников. Бой жестокий и поначалу равный. Но к китайцам подходили всё новые подкрепления, и вскоре они задавили защитников численностью. Они прорвались к воротам и распахнули их. В город ворвались конные варвары.
И началась резня. Кочевники не щадили ни мужей, ни жён, ни малых детей. Наёмники у бреши сопротивлялись до последнего и были погребены под грудой стрел. Всадники с диким криком скакали по улочкам, врывались в дома, резали, насиловали, грабили. Кирена была цветущим городом, варвары в мгновение ока обратили её в город мёртвых. Пал со стрелой в горле Эпиком, тщетно пытавшийся защитить своим грузным телом жену. Филомелу тот же всадник рубанул наискось, рассёкши от груди до чрева и убив таким образом сразу двоих: и мать, и нерождённое дитя. Карнеад, прятавшийся в своей комнатушке, с криком бросился к матери, и тогда массагет, маленький, уродливый, с покатым лбом дегенерата, махнул мечом ещё раз.
Юному Карнеаду не суждено было стать философом. Ему никем не суждено было стать. Ему просто уже было не суждено…
Слава нередко несправедлива — как и удача. К одним она приходит легко и порой незаслуженно, другие гоняются за ней годами, выслуживают её, но им так и не удаётся ухватиться на кончик хвоста этой капризной птицы. Рим славил Марцелл, Рим славил Фабия, Рим свято чтил память погибших при Каннах Павла и даже вздорного Минуция Руфа. А вот Марк Валерий Левин большой славы не знал, хотя честно воевал все долгие десять лет войны и сделал не меньше, а, если по совести разобраться, и поболе иных прославленных мужей. Разве не он стерёг от пунийцев восточное побережье Италии! Разве не он спас от падения Тарент, вовремя усилив его гарнизон, и город бы выстоял, не приключись там измены! Разве не он с ничтожными силами тревожил македонян и привлекал на сторону Рима греков! Разве не он довершил завоевание Сицилии, так и не замирённой до конца Марцеллом. Дабы раз и навсегда продемонстрировать здешним грекам, кто отныне в их доме хозяин, Левин взял штурмом и приказал сжечь Акрагант. После этого у римлян не было союзников более верных, нежели сикелийские греки!
И действовал Левин нередко по собственному почину, силами ничтожными, дерзко, своей наглостью ошеломляя врагов. Там где окажется бессилен легион, успех могут принести несколько манипул, пущенные в дело внезапно, неожиданно для противника.
Именно по этому принципу Левин задумал свою очередную дерзкую выходку. Командуя по воле сената войсками в Сицилии, уже полностью очищенной от карфагенян, Левин, посчитав, что обороной великих лавров не сыщешь, решил снискать их на вражеском берегу. От Лилибея до Клупеи, ближайшего пунийского городка, чуть более ста миль. Квадрирема при хорошей погоде способна преодолеть это расстояние всего за полдня или, если угодно, за ночь. В лунную ночь невозможно сбиться с пути, следуя по созвездиям. А дабы уберечься от карфагенских соглядатаев, Левин распустил слух, что собирается идти к Локрам, чтоб окружить Ганнибала. Поверили ль этому, нет — Левина не волновало. Под вечер воины взошли на палубы кораблей, вдоль берегов загодя рыскали сторожевые келоксы с приказом перехватывать и задерживать любое чужеземное судно. Эскадра снялась с кораблей и устремилась на юго-запад — к вожделенной Клупее.
Все было рассчитано до мельчайшей детали. К исходу третьего часа утра[7K19] на горизонте показался пологий берег. Гребцы налегли на весла, и уже скоро можно было различить снующих у воды карфагенян, при виде неприятельской армады поспешно бросавших дела и устремлявшихся прочь — в холмы, покрытые полями и виноградниками. Днища кораблей мягко вреза'лись в прибрежный песок, легионеры горохом сыпались вниз с шатких палуб. Сноровисто выстроились в несколько колонн, двинулись вдоль побережья. Разграбили одно селение, второе, третье, взвился огонь над полями. Специально отряжённые рабы рьяно орудовали топорами, истребляя наливающиеся соком лозы. Урон можно нанести не только в бою! Подошли к самой Клупее, затворившей ворота. Штурмовать город Левин не намеревался. Слишком ничтожный приз за чрезмерно большой риск. Тем более что скоро со стороны оставленных у берега кораблей завиднелись ползущие к небу сигнальные дымы. Это значило лишь одно: пунийцы пронюхали о высадке римлян и спешили поквитаться за дерзость. Левин приказал возвращаться на корабли. Те уже были готовы к выходу в море.
— Враги! — коротко доложил трибун, указав рукой вдаль, где из-за мыса появлялись карфагенские пентеры — в беспорядке, без строя, то и дело пересекая друг другу путь.
— Отлично! — бросил Левин. Наконец-то судьба даровала ему шанс на успех в большом предприятии. В своих кораблях и экипажах проконсул был совершенно уверен. Корабли были новёхоньки, экипажи выучены и горели желанием доказать отвагу в бою.
Римляне снимались с якорей в беспорядке, но посредством труб быстро вытянулись в правильный строй. Каждый наварх знал своё место и как должен действовать. Появление неприятельского флота предполагалось, и именно с этой стороны — от Карфагена. Потому набрасывая примерный план боя, Левин намеревался атаковать неприятелей в лоб и в левый фланг, прижать к берегу и заставить сдаться.
И замысел полностью удался. Карфагеняне, действовавшие неорганизованно, не выдержали первого же натиска римлян и обратились в бегство, сталкиваясь бортами и ломая весла. Победа была полной, и если добыча римлян оказалась невелика — всего восемнадцать кораблей, то лишь по той причине, что в бегстве пунийцы оказались удачливее, нежели в бою.
Ликующие римляне не стали спешить с возвращением домой. Они разбили лагерь прямо на виду застывшей в ужасе Клупеи. В путь тронулись поутру, удостоверившись, что враг не дерзает сойтись в новом бою. Плыли против ветра, потому корабли шли неспешно, а гребцам приходилось что есть сил налегать на весла. Была пройдена добрая половина пути, когда вдруг на востоке показались паруса — один, два, три…
Шёл флот. Но чей? Странного вида флаги Левину не были ведомы. Карфагеняне могли появиться лишь с другой стороны. Киренейцы? Но Кирена придерживалась нейтралитета, подчёркнуто не отдавая предпочтения ни Карфагену, ни Риму. К тому же флот Кирены невелик, а тут на римлян надвигалась армада ничуть не меньшая числом — до сотни или чуть более кораблей. Левин приказал свернуть паруса и разворачиваться в боевой порядок. Вперёд ушли два стремительных келокса с приказанием определить принадлежность неизвестного флота, заодно и намерения.
К своим келоксы не вернулись. Было отчётливо видно, как навстречу им устремились несколько столь же небольших судов. Устремились, а потом, когда яхты поспешно развернулись, погнались и настигли. Трудно было различить, что происходит на смешавшихся в две небольшие кучки судах, но так как все эти суда почти тут же поплыли к неизвестному флоту, резонно было предположить, что келоксы захвачены, а, значит, намерения незнакомцев самые недружелюбные. Кто-то осмеливается оспаривать славу римского оружия?!
— Труби атаку! — рявкнул Левин стоящему подле него трубачу.
Туба взревела угрожающим рёвом, покатившимся по волнам. Справа и слева откликнулись другие трубы, подтверждая, что приказ принят.
Сто плывущих единым фронтом кораблей — грозное зрелище, способное ужаснуть даже отважнейшего. Но враги не испугались. Было их, как уже говорилось, тоже около сотни, но корабли размером своим ничтожные. Много лет имевший дело с иллирийскими пиратами, Левин нашёл, что суда врагов напоминают лембы, только размером немного больше и с иной формы парусом. Враги двигались с замечательной скоростью, но на что они рассчитывают?! Разве может лемба или нечто подобное сравниться в бою с грозной квадриремой, вооружённой катапультой, несущей на борту пять, а то и шесть десятков легионеров.
Левин возликовал. Он плыл навстречу своей второй победе. Вот она — слава! Вот теперь уж точно слава! Ещё ни один римлянин не побеждал подряд сразу в двух морских сражениях! Имя Левина войдёт в анналы наряду со славными именами Торквата, Дуилия и Марцелла! Его имя…
Что это? С шедшего первым вражеского судна вдруг взметнулся в воздух небольшой предмет. Ядро — подумалось поначалу. Но ядро врезалось в борт соседней с навис преториа квадриремы, с грохотом разлетелось, обдав корабль и море вокруг ослепительными брызгами огня. А в воздухе уже свистел второй «камень», третий, четвёртый.
Строй римлян сломался. Одни навархи пытались повернуть судно, подставляя его под удары таранов своих же товарищей; другие, напротив, с безрассудной отвагой бросались вперёд, но враги ловко уклонялись, ломали квадриремам весла и забрасывали, забрасывали, забрасывали беспощадным огнём, от какого пылала даже вода. Огонь стремительно, словно хищный цветок лизал просмолённое дерево бортов и палуб, а потом распускающимся бутоном взвивался вверх, обгладывая мачту, обращая в вороньи крыла белоснежные паруса. И не было спасения от этого огня. Не было.
— Корвус!
Моряки флагманской квадриремы всё же ухитрились сбросить корвус, накрепко приклепав к себе судно с чёрным флагом, посередине какого, как, наконец, понял Левин, красовалось неугасимое солнце. Но что толку! Весь экипаж его, не дожидаясь атаки римлян, дружно попрыгал в воду, а во флагмана тут же ударились сразу два сосуда с адскою смесью, обратившей мир в пылающий ад. А ещё отовсюду летели стрелы, бившие с удивительной точностью и силой, пробивая насквозь и щит, и притаившегося за ним человека. Стрелы эти пускали из скорпионов уродливые люди с лицом темным и глазами, напоминающими щёлки. Словно выходцы из Аида!
Что-то больно и тяжело толкнуло Левина в правый бок, бросив на палубу. Ослепительно жаркий огонь тёк прямо к лицу, над головой свистело и визжало.
— Спасти его! — расслышал сквозь надвигающуюся пелену римлянин. — Спасти!..
Левин очнулся уже под вечер. Он лежал на грубо плетёной циновке. Сильно болел бок, ныла голова. Над ним склонилось чьё-то лицо — хитроватый оскал, глаз перетянутый, словно рубцом, почерневшей повязкой.
Левин напряг память и вспомнил. Вспомнил пирата, некогда захваченного им у иллирийских берегов. Потом, говорили, пират честно служил в римском флоте. Потом…
— Выпей, римлянин! — пират сунул Левину едва ли не в самые зубы чашу, до краёв наполненную алым, словно кровь вином. — Выпей! Тебе это нужно!
Проконсул с трудом отхлебнул, потом привстал на локте и огляделся. Как и следовало ожидать, он был на борту вражеского судна. Повсюду виднелись люди, обличием самые разные. Одни походили на сирийцев, другие на эллинов, третьи… Третьи — те самые уроды, что так ловко стреляли из скорпионов, не походили ни на кого. Сбившись в кучку подле большой бочки с водой, они готовили на жаровне мясо и тянули заунывную песню.
— Кто это?! — выдавил римлянин. — Что… Что с нами было?
— Ничего особенного, — ответил одноглазый. — Мы просто пустили на дно весь твой флот. Сегодня вам здорово не повезло.
— Тебя ведь зовут…
— Магрок! — откликнулся пират. — Ты слышал моё имя, хотя вряд ли запомнил его. А я признал тебя и приказал спасти. Как ты некогда спас меня. Долг платежом красен, не так ли?
Одноглазый умолк, пристально рассматривая страдальчески морщащегося Левина. Тот закрыл глаза.
— Какой день! Какой день! Ты погубил день моей славы! — простонал тот.
Магрок хмыкнул.
— Слава!.. Что есть слава? То же, что и удача. То же, что жизнь. Всё преходяще. Одно лишь вечно. Доблесть. Вы бились доблестно, но вы ничего не могли поделать. Ничего! Так что, пей, римлянин. Наступит день, и слава непременно найдёт тебя! Найдёт…
Пожалуй, никто не мешал в эту войну Ганнибалу столь рьяно, как Марк Клавдий Марцелл…
Когда римляне начали борьбу за Тарент, Марцеллу было поручено сковывать силы Ганнибала. Быстрыми манёврами и небольшими стычками Меч Рима связал Пунийца по рукам и ногам, позволив Фабию без особых помех осаждать Тарент. Чувствуя, что всё более и более сдаёт позиции, Ганнибал рассвирепел.
— Пора покончить с этой надоедливой мухой!
Как известно, сражения подле Канузия завершились в общем вничью, но во втором торжествовал Марцелл, хотя Ганнибал и не признал себя побеждённым.
Как бы там ни было, Меч Рима всё решительней брал верх над пунийским мечом. Марцелл не просто истощал силы врага, но своими решительными действиями способствовал другим римским армиям. Покуда Ганнибал отбивался от назойливого Марцелла, Фабий взял Тарент. Славу этой победы по праву мог разделить и Марцелл.
Он был избран консулом в очередной, пятый по счёту раз. Считанные мужи, великие из величайших удостаивались подобной чести. Марцелл пообещал восторженно внимавшим ему квиритам:
— На этот раз я разделаюсь с Ганнибалом!
Это соответствовало общему настроению, и сенат решил бросить против Пунийца сразу две консульских армии — Марцелла и Криспина. Тревожили сообщения о неведомых варварах, победоносно идущих с Востока, поэтому римляне спешили покончить с упрямым Ганнибалом, чтобы сосредоточить силы против новой, пусть и возможной угрозы. Соединившись у Венусия, консулы тщетно пытались вызвать Ганнибала на битву. Пуниец, разуверившийся в стойкости своих солдат, старательно уклонялся от генерального сражения.
— Мне всё это надоело! — объявил он своим генералам. — Пора разделаться с этим Марцеллом, иначе он высосет из нас всю кровь.
— Дать битву? — спросил Махарбал, предводитель конницы.
— Чтобы проиграть? — вопросом на вопрос ответил Ганнибал. — Нет, битву мы давать не будем. Марцелл — не Фабий, он горяч. Там, где не удалось поймать Фабия, мы поймаем Марцелла. К западу от нашего лагеря есть холм…
Пуниец ухмыльнулся, на что Махарбал кивнул головой. Бо'льших слов и не требовалось.
Этим же вечером Ганнибал получил долгожданную весточку из дома. Послание было тревожащим. Совет сообщал, что орды неведомых врагов захватили и сровняли с землёй Кирену, — город славный, не только философами, — и теперь приближаются к Эмпориям. Совет требовал покончить с войной в Италии и спешить на стены родного города, какого Ганнибал почти не помнил.
Покончить… Легко сказать! Марцелл и впрямь вцепился в Карфагенянина надоедливой мухой.
Того же — покончить с враждой и объединить силы — требовал и Филипп Македонянин, едва унёсший ноги из Анатолии. Теперь же он и Антиох собирали под знамёна балканских варваров и греков, миря враждующие племена угрозами и посулами, дабы преградить пришельцам дорогу на запад. Филипп призывал Ганнибала замириться с Римом и переправиться в Иллирию, предрекая, что в противном случае каждый будет раздавлен поодиночке. Ганнибал не больно-то верил, что найдётся такой враг, что одним ударом сомнёт его поредевшую, но по-прежнему сильную армию. С другой стороны, уже было известно, что пришельцы — как говорили, странные обликом и манерой сражаться — разгромили войско четырёх королей, равного которому ещё не собиралось, после чего стремительными ударами захватили Сарды и Пергам, одновременно принудив к покорности Прусия из Вифинии и Митридата из Понта. Здесь было над чем поразмыслить…
Поневоле приходилось признать, что Италию придётся оставить. Но куда переправить полки — в Карфаген или на Балканы — Ганнибал не решил. Как представитель пунийской аристократии он должен был защищать отчий город, но Карфаген в последние годы лишь ставил своему великому сыну палки в колеса, почти сознательно препятствуя планам победоносно завершить столь блестяще начатую кампанию. Известно было и непостоянство карфагенской черни, ликующей от побед и впадающей в уныние от поражений. С такими защитниками, — если варвары и впрямь столь сильны, как о них говорят, — города не отстоять.
Победа же на Балканах даровала блестящие перспективы, ибо условием своего участия в этой войне Ганнибал намеревался поставить заключение мира с римлянами, если те, наконец, согласятся мириться, либо поддержку македонян, греков и сирийцев в борьбе против тех же римлян, вздумай они продолжить войну. Эта комбинация представлялась Ганнибалу куда предпочтительней. Но сначала нужно покончить с надоедливым Марцеллом!
Задув стоявший в изголовье светильник, Ганнибал снял с умершего глаза повязку и тут же заснул — мгновенно, провалившись в омут без снов и видений.
Карфагеняне были известными мастерами на всяческого рода уловки. Не раз и не два Ганнибал выигрывал битву, используя спрятанные в засаде полки, мнимых перебежчиков и другие хитрые трюки. По коварству ему не было равных, и римляне знали об этом. Но, даже зная, они не переставали попадать в ловушки, устраиваемые Ганнибалом.
— Хороший холм! — заметил Криспин, когда легионы приблизились к лагерю Ганнибала. — Одноглазый поступил опрометчиво, что не занял его. Полагаю, с этого холма можно угрожать неприятельскому лагерю.
— Наверно, ты прав, — согласился Марцелл. — Его стоит занять. Но прежде следует осмотреться. Я отправлюсь туда.
— Я с тобой! — немедленно сказал Криспин, ревновавший к славе товарища.
Марцелл засомневался.
— Стоит ли обоим консулам покидать лагерь?
— Ты думаешь, за наше отсутствие что-то может произойти?
— Нет. Но…
— Значит, поедем вместе! — отрезал Криспин.
Марцелл не стал спорить: каждый имеет право на свою долю доблести. В этот роковой рейд Меч Рима отправился в сопровождении сына и двухсот всадников. Кони бодрым намётом скакали в холм, густо поросший лесом и кустарником. Левее вдалеке виднелся лагерь карфагенян, где всё было совершенно спокойно. Спокойно…
Всадники-нумидийцы встретили римлян в лощине на полпути к холму. Они разом выскочили из-за бугра, крича и вращая над головами дротиками. Почти сразу же ещё несколько сот всадников появились и сзади. Большая часть сопутствовавших консулам всадников — это были этруски — обратилась в бегство. Бой отважилась принять лишь горстка всадников из Фрегелл. Но этого было слишком мало, чтобы сдержать натиск сотен и сотен врагов.
А те уже были совсем близко. Марцелл резко поворотил коня, ища пути к спасению. Но всюду: спереди, сзади, справа и слева — были враги. А на том самом холме виднелась группа ярко одетых всадников, один из которых, без шлема, выделялся среди прочих повязкой, наискось рассекавшей лицо. Он пристально всматривался в своего смертельного врага — Марцелла, готовый махнуть рукой, вынося приговор. Но рука неожиданно не опустилась. Вместо этого всадник направил коня вниз, подскакал вплотную к настороженно замершим римлянам и крикнул, обращаясь к Марцеллу:
— Мы должны поговорить! Настало время поговорить! Настало…
Луций Катилина, человек знатного происхождения, отличался большой силой духа и тела, но злым и дурным нравом… Телом он был невероятно вынослив в отношении голода, холода, бодрствования. Духом он был дерзок, коварен, переменчив, мастер притворяться и скрывать что угодно, жаден до чужого, расточитель своего, необуздан в страстях; красноречия его было достаточно, разумности мало. Его неуёмней дух всегда стремился к чему-то чрезмерному, невероятному, исключительному.
Гай Саллюстий Крисп. Заговор Катилины
Всадник въехал на холм. Пред ним расстилалась равнина, замкнутая на востоке Альпами, на западе — блеклой линией горизонта, а на севере, в отблесках восходящего солнца, стояла опоясанная багрянцем щитов стена.
С нетоптаной копытами пашни взлетало воронье. Взлетало и взбалмошно кружило над равниной, разрывая воздух хриплыми криками. Там была смерть и, может быть, слава. Слава — может быть. А смерть — наверняка.
Всадник тронул коня, направляя его вниз, к нестройной колонне измученных, отчаявшихся людей. Он оглядел их мрачные лица и легко спрыгнул на землю. Сильная рука обняла шелковистую шею жеребца, конь потянулся к хозяину, пофыркивая мягкими губами. Одинокая слезинка, а может, капелька пота оставила след на заросшей жёстким волосом щеке. Тускло звякнул извлекаемый из ножен меч, и конь, судорожно взбрыкнув ногами, рухнул на землю. Всадник вытер забрызганную кровью руку о край пурпурного плаща, взглянул в подёрнутые мёртвой влагой глаза коня и бросил:
— Сегодня мы умрём.
Всадника звали Луций Сергий Катилина. Он встречал рассвет своего последнего дня…
Многие вошли в историю с эпитетом Великий — Александр, Антиох, Помпей. Другие — Юлий, Август — были наречены Божественными. Многие носили почётные прозвища Сотер, Эпифан, Феликс[7K21], на худой конец, скромно — Благочестивый. Катилине не нашлось прозвища. Он был просто Катилиной — распутным, яростным и дерзким. Он был просто Катилиной — отважным, безжалостным и гордым. Просто Катилиной, и не нужно никаких эпитетов и определений.
Рим. Век первый до нашей эры. Век великих трагедий, войн и смут.
Великий век. Век великих людей. Вся эпоха Древности знала едва ли не меньше громких имён, нежели это столетие.
Какая галерея! Какие люди! Какие судьбы! Какие характеры!
Марий, Сулла, Лукулл, Серторий, Помпей, Катон, Красс, Цезарь, Курион, Антоний, Брут, Август…
Имена, овеянные славой и победоносными орлами легионов. Имена, которые слагают Историю. Историю с большой буквы.
О них много написано. Порой слишком много.
Я же хочу рассказать о человеке, занимающем своё место в этом строю титанов. Ему не суждено было стать ни великим полководцем, подобно Цезарю или Лукуллу, ни оратором, подобно сладкоречивому Цицерону, ни эталоном человеческих добродетелей, подобно Катону. Но он имел сильное и отважное сердце. Он обладал характером, выкованным из крепчайшей этрусской стали. И он был великим авантюристом — авантюристом и по складу своему, и по судьбе.
Он стал великим заговорщиком, чем и вписал своё имя в Римский век. Век трагедий, войн и смут.
Род Сергиев был издавна славен в Риме. Основатель его, Сергест, был спутником Энея. Потомки Сергеста — Сергии, любимые Ларами и Гениями, славили свой род в делах и сражениях. Многие из них растерялись в лабиринтах истории, но достоверно известно, что один из предков Катилины — Марк Сергий Сил — был героем Ганнибаловой войны. Посланный в осаждённый римлянами Карфаген, он вёл себя с таким бесстрашным высокомерием, что едва не был растерзан возмущённой пунийской чернью. Позднее это было сочтено за выражение беспримерной отваги, что позволило Силу стать претором, хотя и оказалось недостаточным для соискания консульства.
После смерти Марка Сергия Сила род стал хиреть. Отпрыски рождались не героями, а мотами, растранжирившими, в конце концов, немалое фамильное состояние.
Поэтому наш герой родился почти нищим. Сравнительно живущих рядом соседей-патрициев. А времена уже изменились. Уже недостаточно было быть просто достойным квиритом и героем, нужны были деньги — и немалые. Надо было иметь миллионы крохотных серебряных сестерциев, и лишь тогда распахивались двери, ведущие в храм власти. Минули времена Цинцинната, сбросившего диктаторскую тогу и возвратившегося к плугу, Сцеволы и Коклеса, жертвовавших собой ради гражданского долга, не помышляя о вознаграждении и богатстве, или Мания Курия, говорившего, что предпочитает быть победителем, нежели богачом. Минули времена первого консула Луция Юния Брута, а времена Марка Юния Брута ещё не настали…
Римляне распробовали вкус власти — власти над миром, и не желали отказываться от неё. Ах, как сладок этот вкус! Но чтобы ступить на первую ступеньку пирамиды власти, нужны деньги. И немалые!
Должность эдила, ничтожно малая величина в государственном аппарате Республики, и та требовала огромных средств на организацию публичных торжеств. Цезарь, еxempli causa, занимая эту должность, лишь на одном празднестве выставил триста двадцать пар гладиаторов — развлечение, стоящее целое состояние! Должность же претора стоила многие миллионы.
Катилина не имел возможности быть столь расточительным и мог надеяться достичь вершин власти лишь собственной предприимчивостью и отвагой. И того, и другого у него было хоть отбавляй, а век великих смут предоставлял и другие возможности.
В середине VII столетия от основания Города Республику поразил тяжёлый кризис, вызванный требованием италиков дать им права, равные с римскими квиритами. Это было вполне справедливо, ибо италики наравне с римлянами делили тяготы многих войн и бремя налогов. Это понимали все, но и чернь, и знать единодушно отказались дать законное удовлетворение соседям по сапогу. Возмущённые подобным высокомерием, италики восстали против Рима.
Долгие три года римляне и италики резали друг друга. Катилина был в числе тех, кто резал, не жалей ни чужой крови, ни собственной.
Но вот война завершилась. Но что дала она Катилине? Славу? Быть может. Его храбрость могли засвидетельствовать многие, но в Риме были тысячи таких храбрецов. Богатство? Марсы оказались богаты доблестью, но не золотом.
Он не приобрёл ничего, но и приобрёл много. Он приобрёл друзей-товарищей, чьи желания были подобны желаниям его, Катилины, ненавидевших всех тех, что и он. Будущий заговорщик приобрёл сноровку воина, жестокость убийцы, храбрость бойца. Он приобрёл опыт общения с людьми и никогда не ошибётся в выборе своих будущих соратников. Один лишь раз ошибётся. И ещё, он познакомился с Суллой. И Сулла понравился ему, потому что они были похожи — яростны и любили кровь.
Беды Рима не окончились с завершением Союзнической войны. Марий и Сулла: полководец уходящий, в военном венке которого — триумф Югуртинской войны и победа над кимврами, и полководец, чья военная слава ещё ждала на равнинах Сирии. Два военных гения, так и не сумевших поделить лавры Союзнической войны. Любимец черни и ставленник сената. Популяр и оптимат. Оба жаждали славы, но достаться она могла лишь одному. Слава ждала на просторах Малой Азии. Она была звонка и многоязычна, бряцала вычурным оружием. Имя ей было Митридат Евпатор. Царь, воин, авантюрист до мозга костей, он выбрал удачный момент, когда римляне завязли в междоусобицах, и откусил у них Малую Азию, а затем разинул рот и на Балканы.
Высокомерные латиняне не могли спокойно взирать на столь вопиющее беззаконие, и железные когорты потрясли калигами мостовые назначенной для сбора Нолы. Командовать армией должен был Сулла, но Марий не собирался уступать своему более молодому сопернику. Завязалась борьба, переросшая в кровавую междоусобицу. Легионы Суллы штурмом взяли Рим, вырезав промарианскую партию. Сам Марий сумел бежать. Затем Сулла отбыл на Восток, но кровавые распри не закончились. Власть захватили Цинна и Серторий, не замедлившие призвать в Рим беглеца Мария. Теперь началось истребление сторонников Суллы, которые в страхе бежали из Италии, моля своего вождя поскорее вернуться в Рим.
Тот не стал медлить. Спешно заключив перемирие с разбитым Митридатом, весной 671 года от основания Города[7K22] Сулла высадился на каблуке итальянского сапога — в Брундизии. Снова разгорелась гражданская война, победу в которой, в конце концов, одержал Сулла.
Началась расправа над побеждёнными, и на переднем плане вновь появился Катилина. Чем он занимался все эти смутные годы? История не даёт нам чёткого ответа. Известно лишь, что сначала он симпатизировал марианцам, но дальше этих симпатий дело не пошло. По крайней мере, он не занял в когорте марианцев сколь-нибудь видного места, и не из-за молодости, — Помпей Магн в эти же двадцать четыре года уже командовал целой армией, — а из-за полного отсутствия желания к этому. Катилина предчувствовал, что победа не за Марием, а за Суллой, который был популярнее Мария, которого обожали солдаты, который, наконец, был более талантливым полководцем. И Катилина не усердствовал, не лез вперёд — он выжидал; а когда стало ясно, что Марий проигрывает, переметнулся в лагерь Суллы.
Проскрипции — жёсткое, обильно политое кровью слово, почти не известное ранее. Термин, который прочно войдёт в позднейшую историю. Ибо свои проскрипции будут и у римских императоров, и у европейских монархов, и у турецких султанов, и у тиранов новейшего времени — у всех, чья власть держится не на разумении, а на силе. На кровавой силе.
Проскрипции. По Италии были разосланы списки — невинные куски пергамента, заключавшие в себе сотни и сотни имён hostis publicus — врагов римского народа, а проще говоря, противников Суллы. С точки зрения тирана, это было разумно: Сулла стремился обезопасить свою жизнь. С точки зрения республики, это была гибель, но ведь республика и без того агонизировала. В первом списке, по утверждению Плутарха, было восемьдесят человек, во втором — уже двести двадцать. Затем последовали новые и новые. Когда врагов Суллы уже не осталось, в списки стали включаться враги его соратников, враги друзей его соратников и просто богатые люди.
Началась вакханалия убийств. На улицах, в лужах крови, валялись обезглавленные трупы. Скамьи в курии были забрызганы кровью заколотых здесь сенаторов. Сыновья доносили на отцов и расправлялись с ними, обретая свободу и два таланта, назначенные Суллой за убийство его врага. Брат предавал брата, жена — мужа, рабы вспарывали животы своим господам. Рим затаился в ужасе. На улицы вышли те, чьи руки не дрожали при виде крови, пусть даже невинной, чьё сердце жаждало этой крови. Катилина был во главе их. Многие называли его главным палачом Суллы. Словно спущенный с цепи тигр, он преследовал тех, на кого указал ему повелитель, и безжалостно их истреблял. Но при этом не забывал и о собственных интересах! Ещё в самом начале похода Суллы на Рим он убил мужа своей сестры Квинта Цецилия, повинного лишь в том, что имел немалое состояние. Теперь же он попросил Суллу внести имя Квинта в проскрипционные списки, и тот не отказал в столь незначительной просьбе верному палачу. В благодарность за это Катилина выследил и убил Марка Мария, одного из дальних родственников Гая Мария, и поднёс его голову сидевшему на форуме Сулле. Проделав это, он преспокойно вымыл окровавленные руки в священной кропильнице храма Аполлона.
Ни кровь, ни гнев богов не вызывали в нём трепета! Проскрипции обогатили Катилину. Не настолько, чтобы сравниться с богачом Крассом, но достаточно — для приятного времяпровождения. Об оргиях, закатываемых в доме Катилины, судачил весь Рим.
Мысли о политической карьере оставили его. На время. Катилине не хватало этого самого времени даже на развлечения. Многообразные и порочные. Лисья охота, неистовые пирушки, гладиаторские бои, любовные игры — Venus huic utraque nota[7K23].
Дни летели быстрой чередой. Рим кружился в неистовом вихре событий, заставляя вращаться вокруг себя весь остальной мир. Умирает, захлебнувшись яростью, прогнивший насквозь Сулла. Помпей гоняется по Испании за неуловимым Серторием. Лукулл ведёт победоносную войну с Митридатом. Стены Рима потрясает восстание Спартака, раздавленное Крассом.
Все эти события проходят мимо Катилины. Он предпочитает проявлять себя не на полях сражений, а на любовном поприще. Катилина одерживает десятки побед, самой известной из которых стало совращение весталки Фабии. Дело это, вполне невинное, по мнению Катилины, получило неожиданную огласку и было передано в суд. В случае обвинительного приговора любовников ждала суровая кара: Фабию должны были закопать живой в землю у Коллинских ворот, а Катилине — отрубить голову.
Перед судом Фабия рыдала от страха, Катилина же был спокоен.
— О несчастные! В радости видят они преступленье!
Суд оправдал прелюбодеев, но Катилина нажил себе ещё одного врага. Своего главного врага — Цицерона. Весталка Фабия была сестрой жены Цицерона, и оскорблённый оратор возненавидел опозорившего его распутника, что мало беспокоило Катилину.
— У меня так много врагов, — говорил он, смеясь, выручившему его Квинту Катулу, — что одна горошина не станет обременительным грузом в сосуде с вонючей похлёбкой моей жизни!
Но всё же происшествие это заставило Катилину немного остепениться и заняться делами. С помощью влиятельных друзей ему удалось получить должность претора. Плебс рукоплескал бесстрашному прелюбодею, вновь и вновь подтверждая избитую истину, что скандальная популярность — лучшая популярность!
После претуры — а провёл он её прилично, неожиданно для многих прилично! — Катилина получил в управление провинцию Африка. Сразу же по прибытии нового наместника в провинции начался невиданный доселе грабёж. Алчность Катилины проявилась здесь в полной степени. Он обобрал провинцию почище любого завоевателя, а когда вернулся в Рим, узнал, что его опередила делегация африканцев с жалобой на притеснения и обиды, причинённые наместником.
Ну что ж, суд так суд. Не он первый, не он и последний.
Защитником вызвался быть Цицерон, — он искал пути к примирению, ведь Катилина уже был далеко не последним человеком в Республике, — но бывший наместник Африки отказался.
— Смотри! — предупредил обиженный Цицерон. — Обвинителем будет Клодий!
Клодий был пугалом Рима. Ещё совсем мальчишка, только-только вышедший из-под отцовской опеки, он был избран народным трибуном и отличался буйным и мятежным нравом. Но Катилина тоже не был подарком!
— Я сломаю щенку шею!
И сломал. Он просто не являлся на судебные заседания, и Клодий напрасно брызгал слюной, обличая лихоимство обвиняемого. Катилина выиграл процесс, но дорогой ценой: пострадала его и без того подмоченная репутация, и сенат запретил Катилине баллотироваться на ближайших консульских выборах. Здесь явно не обошлось без Катона и ненавидящих Катилину оптиматов.
— Этот мерзкий, выставляющий себя праведником Кот[7K24] и сенатские рохли боятся найти во мне нового Суллу! — негодовал Катилина.
Государство отталкивало своего сына, и Катилина вступил на скользкий путь заговора.
Самым сильным человеком в Риме был Марк Лициний Красс, бывший сподвижник Суллы, наживший на проскрипциях и ростовщичестве колоссальное состояние. Деньги давали ему власть, она сама шла Крассу в руки, но было одно препятствие — Гней Помпей, прозванный Магном — Великим, тоже метивший в диктаторы. Помпей пользовался необъяснимо огромной любовью народа, и рассчитывать на то, что он уступит без борьбы, было бессмысленно. Красс замыслил переворот, в котором и вызвался принять участие Катилина.
План заговорщиков был незатейлив. Собранные на деньги Красса отряды поднимали мятеж и, воспользовавшись начавшейся паникой, убивали обоих консулов. В этот момент на сцене появлялся Красс, вносивший всеобщее успокоение, за что благодарный народ тут же провозглашал его диктатором. Помощником диктатора должен был стать Гай Юлий Цезарь — любимец черни, а заодно крупный должник Красса, что и заставило Цезаря принять участие в мятеже. В случае удачи Помпею, поставленному перед свершившимся фактом, не оставалось иного, как покориться. Сигнал к выступлению должен был подать Катилина.
Рано утром назначенного дня он был на форуме. Сюда стекались участники заговора, прячущие под плащами мечи и кинжалы. Когда их собралось достаточно, Катилина потянул из-под плаща клинок, но в этот момент послышалась мерная поступь манипул, входящих на форум. Кто-то выдал заговор, и сенат принял упреждающие меры. Заговорщикам оставалось лишь разойтись по домам. Хотя истинными руководителями заговора были Красс и Цезарь, но они вовремя ушли в сторону, и на виду оказался лишь возмутитель и буян Катилина.
Этот заговор так и войдёт в историю как «первый заговор Катилины».
Но это будет потом.
Наутро после неудачного выступления к нему пришёл Гай Петроний Цетег, нравом сущий зверь. Ему грезились проскрипции и богатство, но более — проскрипции. Он жаждал крови. Он посмотрел на помятого неудачей Катилину и рассмеялся.
— Ну как, Катилина, дозрел?
— Кто с нами? — вместо ответа спросил Катилина.
— Это деловой разговор!
Так было положено начало настоящему заговору Катилины — заговору, которому суждено было потрясти Рим.
Костяк заговорщиков насчитывал с десяток человек — людей знатных, но обнищавших и оттеснённых от власти. Среди них были и сотоварищи по заговору Красса — Публий Корнелий Сулла и Публий Автропий Пет, трибун Луций Бестия, кандидат в консулы на будущий год Луций Кассий Лонгин… Ценным приобретением стал претор Республики Публий Корнелий Лентул, в прошлом — видный сторонник Суллы.
Это была верхушка, а требовалась послушная приказам масса, коей назначено сражаться и умирать. Здесь дела складывались тоже вполне благополучно. Ещё по возвращении из Африки Катилина выступил с требованием отмены долгов. Этого жаждали многие: и разорившиеся патриции, и растратившие награбленную добычу сулланские ветераны, и обнищавший плебс. Призыв Катилины был воспринят с восторгом, и тысячи неудачников были готовы шагнуть под знамёна новоявленного диктатора.
Собираясь вечерами на тайные встречи, он льстил своим сотоварищам.
— Сейчас настал благоприятный момент для революции, но не будь доблесть и верность ваши достаточно известны мне, от этого благоприятного случая нам было бы мало проку; великие надежды и та власть, что у нас в руках, были бы тщетны. Я просто бы не рискнул с трусливыми и ничтожными людьми гоняться за призрачным покрывалом фортуны. Но так как я во многих и притом трудных случаях оценил вас как храбрых и преданных людей, то именно поэтому я и решился приступить к столь сложному и великому делу. Как и потому, — Катилина возвышал голос, — что добро и зло, как я понял, для вас и для меня одни и те же. Ведь именно в том, чтобы хотеть и не хотеть одного и того же, и состоит прочная дружба!
Ой, как он льстил им, Катилина. Ой, как он лицемерил, прекрасно зная, что они не были ни храбрыми, ни надёжно преданными. Зная, что они корыстолюбивы и алчны. И кое-кто — трусливы. Не многие, но всё же. Но они были единомышленниками, а он не имел лучшего выбора.
Он гневно обличал зажравшихся сенаторов:
— Кучка могущественных людей захватила власть в республике, а мы, остальные — деятельные, честные, знатные и незнатные — всего лишь чернь, лишённая влияния, лишённая авторитета, зависящая от тех, кому мы, будь государство сильным, внушали бы страх! Всё влияние, могущество, магистратуры, богатства — в их руках, нам же они оставили одни неудачи, судебные преследования, приговоры, нищету. Сколько же вы будете терпеть это, достойнейшие из мужей?! Не лучше ль умереть героями, чем позорно лишиться жалкой и презренной жизни, в которой мы лишь посмешище для сильных? Но я верю, я призываю богов и свидетелей, что я верю — победа в наших руках! Мы молоды, дух наш могуч, рука крепка в ратном деле. Они слабы и ленивы. Алчность и похоть погубили их силу. Надо только начать, остальное придёт само собой!
Он говорил им не то, что думал, а то, что хотели слышать они. Неудачников, слабых и проигравших в схватке с жизнью, он величал героями, храбрейшими мужами. А им было достаточно вкусить лишь крохи того пирога, что был мал для него, Катилины. И гневно повышая голос, он бичевал и бичевал врагов, зовя друзей к мщению. Он рисовал им сладкую картину победы.
— Так пробудитесь, вот она, вот она, вожделенная нами победа! А кроме неё — богатство, почёт, слава! Фортуна даст всё это в награду победителям. Ваше нынешнее жалкое положение, время, которого у нас нет, преследования, нищета, добыча, которая нас ожидает, лучше, чем любые слова, зовут нас к действию. Так поднимем же знамя свободы и умрём или победим!
Он отдавал себя в их полное распоряжение, заверяя, что согласен быть простым солдатом, если так будет лучше для дела. Он заверял о готовности отдать им тело и душу, не забывая при этом, что они — лишь мечи, должные принести ему победу. Катилина говорил, и раскаты его голоса будоражили хмельные головы. Он мог зажигать людей: не толпу доверчивых, внимавших с раззявленным ртом квиритов, а мужей знатных, готовых смотреть в глаза смерти. Он звал их на смерть, воспаляя мужество и тщеславие. Что может быть прекрасней, чем пасть во славу Отечества?! Вот только желает ли этого Отечество?
Поднимая чаши с вином, они строили планы. Шёпот Катилины пьянил близостью успеха.
— Люди Писона ждут сигнала в Испании, нуцериец Публий Ситтий — в Мавретании. Гай Антоний Гибрида (кандидат в консулы) не забыл тех, кому многим обязан… — И они слушали, заворожённые, видя себя восседающими в сенате или ступающими перед когортами несокрушимых воинов. О, грёзы успеха, пьянящие разум! Сколько людей стали вашими жертвами, грёзы!
Но заговор заговором, а власти можно было достигнуть законным путём, и Юпитер свидетель тому, Катилина желал этого.
Он тщательно готовится к консульским выборам 691 года[7K25]. У него опасные соперники. И первый среди них — Цицерон, бывший товарищ по преторской когорте, а ныне — непримиримый враг. Популярный демагог, Цицерон гладко катился к вершине власти. У него не было досадных срывов, как у Катилины. У него не было могущественных врагов. Пока не было. Он был опасен.
Оптиматы выставили на выборы четыре кандидатуры, явно обречённые на провал. Трое из претендентов на консульскую должность были отъявленными мерзавцами, а о четвёртом, Гае Сарцедоте, не могли сказать ничего лучшего, чем: «Ни в какой подлости замечен не был». Что ни говори, исчерпывающая характеристика!
От популяров выступали Катилина и Гай Антоний Гибрида.
Красс щедро оплачивал их избирательную кампанию, посмеиваясь при этом:
— Вот уж действительно, два сапога — пара!
Гибрида так же, как и Катилина, был отмечен кровью проскрипций и вымогательствами.
Деньги могут не всё, но очень многое. Квириты, набившие кошели крассовым серебром, стали благосклонны к Катилине и Антонию.
— Omnium consensu[7K26], пусть будут Катилина и Гибрида!
Цицерон, видя, что проигрывает, заволновался. Он поднял вопрос о наказании за подкуп избирателей и о чем-то подолгу шептался с сенаторами. Трибун Квинт Муций Орестин, щедро оплаченный Крассом, наложил на законопроект вето. Тогда Цицерон разразился гневной речью, направленной вроде бы против трибуна, а на деле против Катилины и Антония. Он собрал все помои о своих противниках и выплеснул их на головы ошарашенных квиритов. Катилине он припомнил и весталку Фабию, и проскрипции. Неясной угрозой прозвучали намёки об участии в заговоре Красса.
— И должен был подать сигнал, по которому заговорщики намеревались обрушиться на законную власть и сокрушить устои Республики!
Никаких доказательств приведено не было, однако квириты, науськиваемые сенаторами, отдали голоса Цицерону и вороватому Гибриде.
Катилина вновь проиграл.
Поражение больно кольнуло его, но не более. Он остался в седле, ведь он был из тех, кто любит только необъезженных лошадей. Энергия Катилины удваивается. Добываемые всеми путями и средствами деньги идут на покупку оружия, в карманы сообщников. Деньги должны сделать их преданными! Большие суммы направляются в Этрурию к бывшему центуриону Суллы Гаю Манлию, человеку решительному и бесстрашному. Манлий собирал войско, которое должно было двинуться на Рим. Катилина завлекает к себе всех: спившихся бродяг, сопливых мальчишек, разорившихся матрон. Они неспособны держать меч? Пусть! Они вонзят ножи в животы своих мужей и отцов. Рим должен утонуть в крови. Паника! Паника бросит город в железные объятия Катилины, сильная рука которого наведёт порядок. Паника! Лишь она способна овладеть миллионным городом без армий, без оружия, лишь с горсткой сообщников.
Паника!
Он деятелен и кипуч. Тайные курьеры его носятся по городу, устраивая склады оружия, вербуя отбросы плебса и проституток.
— Шлюхи спалили Персеполь. Почему бы им не поджечь и Рим?!
Паника!
Всегда презиравший женщин, он любил лишь одну. Семпрония — словно звук сладкоголосой арфы. Прекрасная и лёгкая, изящная и шаловливая. Она писала стихи, играла на арфе, танцевала зажигающие страсть танцы. Она любила мужчин до безумия, любовью вакханки, сладострастной и порочной. Там, где любой матроне хватало одного, она желала трёх. Но больше всех она любила Луция Катилину, бывшего больше чем мужчиной, бывшего зверем! Ради него она была готова на всё — на убийство, на поджог, на смерть. Она не умрёт в тот год. Умрёт её сын, позднее. Великий республиканец, сразивший великого тирана. Его имя — Децим Юний Брут. Не текла ли в его жилах буйная кровь Катилины?!
Женщина дарит любовь. Женщина дарит жизнь. Женщина дарит смерть — женщина погубила Катилину…
Квинт Курий — ничтожный отпрыск великого рода. Его славный предок Маний Курий, победитель самнитов, удостоился чести войти в анналы римской истории. Войти деяниями и фразой. Фразой, в которой вся доблесть Римской республики.
«Самниты, разбитые им, пришли предложить ему золота и застали его, когда он варил себе репу в горшке; и он ответил самнитам, что пока он сыт таким обедом, ему не нужно золота, потому что лучше иметь не золото, а власть над имеющим золото»[7K27].
Каково! Каков ответ! Каков дух!
Но прошли века, и этого духа не стало. Вдрызг промотавшийся потомок великого Мания был укоряем любовницей Фульвией за несостоятельность. Не мужскую, хотя, может, и это имело место, — финансовую. Желая поднять авторитет в глазах возлюбленной, Курий выставил себя в роли руководителя заговора, который должен принести и деньги, и славу, и почёт. И прозвучало, так, вскользь, имя Катилины…
Фульвия была распутна, но не глупа. Сообразив, какие беды может принести этот заговор Риму, она, сбежав от любовника, направилась прямёхонька к Цицерону, которому и поведала о похвальбе Курия. Цицерон отнёсся к словам Фульвии серьёзно и тут же сообщил о доносе сенату. С этого момента сенат был готов к отпору. И чем активнее вёл себя Катилина, тем настороженнее следил за его действиями сенат во главе с недремлющим Цицероном.
Настал срок новых выборов. Сегодня или никогда!
Кандидатов на этот раз было четверо: Катилина, Луций Лициний Мурена, легат Лукулла, Децим Юний Силан и юрист Сульпиций Руф. За несколько дней до выборов Руф внезапно снял свою кандидатуру и возбудил против Мурены дело о подкупе избирателей. Это резко повысило шансы Катилины, но породило новые слухи. Молва уверяла, что Катилина подкупил Руфа, чтобы устранить Мурену, самого опасного противника, что он собирается привести в город сулланских ветеранов и готовит покушение на Цицерона.
Катилину вызвали в сенат, где Катон потребовал привлечь заговорщика к суду. Но Катилина ответил такими словами, что сенаторы разбрелись по домам ошарашенными.
На следующий день Цицерон прямо спросил Катилину:
— Можешь ли ты опровергнуть предъявленные тебе обвинения?
— Оправдываться? Мне? — удивился Катилина. — У государства два тела, одно — тщедушное, с неразумной головой, другое — могучее, но без головы. Если последнее сумеет заслужить мою благодарность, то обретёт голову и сохранит её до тех пор, пока течёт кровь в моих жилах! — Последние слова Катилина произнёс ликующим голосом — он бросал вызов сенату, после чего покинул курию. Это была уже угроза, и сенат поспешил действовать. Было объявлено о введении чрезвычайного положения. Консулы получили диктаторские права.
Консульские выборы состоялись через три дня. Марсово поле, где собирались избирательные комиции, было окружено вооружённой стражей. Цицерон, явно играя на публику, явился в латах.
— Фигляр! — бросил в его сторону Катилина. Он ещё надеялся на мирное разрешение конфликта. Однако минуло три часа, и все надежды развеялись. Консулами на 692 год были избраны Силан и Мурена.
Все ждали реакцию Катилины. Он поднял вверх руку с четырьмя растопыренными пальцами, губы его шевелились.
— Четыре раза, — услышали стоявшие рядом. — Я ждал, что власть достанется мне миром. Четыре года я ждал, когда эти украшенные красной каймой петухи милостиво соизволят бросить мне обсосанную кость. Я устал! — Пальцы Катилины сомкнулись в кулак. — Кто не хочет мира…
Конец фразы не был произнесён, но все поняли.
Этой ночью он не спал. Поскакали посланцы в Этрурию, Пицену, Апулию. Главари заговора лихорадочно совещались. После недолгих споров порешили, что главное препятствие успеху — Цицерон. Двое заговорщиков — Гней Корнелий и сенатор Варгунтей — предложили лично расправиться с оратором.
— В два ножа! Он даже не пикнет.
— Но как? — спросил Катилина. — Он же окружён стражей.
— Цицерон привык играть на публику, привык к почестям, воздаваемым консулам. Мы придём к нему на рассвете будто бы для утреннего приветствия, а дальше… — Корнелий извлёк сирийский кинжал и выразительно провёл им по горлу.
— Что ж, Цицерон заслуживает смерти. Как только он умрёт, я уеду в Этрурию к войску и поведу его на Рим.
Далее заговорщики наметили план действий. Город был разбит на участки, каждый из участников заговора отвечал за один из них. Как только Корнелий и Варгунтей убивали Цицерона, Катилина уезжал из Рима, а остальные поднимали смуту. Подкупленная и щедро напоенная чернь обрушивалась на дома сенаторов и наиболее влиятельных всадников, сыновья убивали своих господ-отцов, заранее проинструктированные отряды факельщиков запаливали кварталы. Пока сенат метался бы в панике, к городу должны были подойти отряды Манлия. Катилина возбуждённо загибал пальцы.
— Антоний — с нами! — Он ошибался. Цицерон уступил Гибриде вожделенную последним провинцию, и Гай Антоний отрёкся от Катилины.
— Красс — с нами! — За несколько дней до этого доверенный слуга Катилины подбросил Крассу анонимное письмо с советом уехать на время из города, чтобы не пострадать во время переворота. Красс тут же отнёс это письмо Цицерону. Катилина не знал об этом.
— И даже Цезарь — за нас! — Гай Юлий Цезарь действительно сочувствовал заговорщикам, но не собирался присоединяться к ним. Интриган искушённый, он чувствовал, что заговор обречён на провал.
Катилина не знал всего этого. Он верил в успех.
— Победа или смерть!
Через час Квинт Курий, купивший прощение ценой предательства, доложил Цицерону о планах заговорщиков…
Утром шестого дня до ноябрьских ид[7K28] Корнелий и Варгунтей, постучавшиеся в ворота виллы Цицерона на Палатине, были встречены вооружённой до зубов стражей.
— Проваливайте! Консул сегодня не принимает!
— Как же так?! — не на шутку возмутился Корнелий.
Острия копий притиснули кандидатов в убийцы к песчаной стене, бородатый центурион настойчиво повторил:
— Я же сказал: не принимает!
Вопреки ожиданиям большинства сенаторов, Катилина явился в курию. Спокойный, как никогда. Оправив тогу, он сел на скамью.
Первым выступал Цицерон. Но начал он неожиданно. Вместо обычного консульского доклада он вдруг обратился к Катилине.
— Quousque tandem,Catilina…[7K29]
Поражённые таким поворотом событий, сенаторы искоса посматривали на Катилину, он же с равнодушным лицом выслушивал первую речь Цицерона, направленную против него, речь, получившую позднее наименование первой Катилинарии.
— До каких пор, скажи мне, Катилина, будешь злоупотреблять ты нашим терпением? Сколько может продолжаться эта опасная игра с человеком, потерявшим рассудок?..
В голосе Цицерона, поставленном Федром и Архием[7K30], звучали гневные интонации, руки бурно жестикулировали. Было очевидно, что Цицерона более всего возмутил сам факт явки Катилины на заседание сената. По мнению консула, заговорщик должен был сломя голову бежать из Рима. Ан нет! Он сидит и ухмыляется!
— O tempora, o mores![7K31] Всё понимает сенат, всё видит консул, а этот человек ещё живёт и здравствует! Живёт? Да если бы только это! Нет, он является в сенат, становится участником важнейших государственных совещаний и при этом своими глазами намечает, назначает каждого из нас к закланию. А что же мы? Что делаем мы, опора государства? Неужели свой долг перед республикой мы видим в том, чтобы вовремя уклониться от его бешеных выпадов? Нет, Катилина, на смерть уже давно следует отправить тебя консульским приказом, против тебя одного обратить ту пагубу, что до сих пор ты готовил всем нам.
Цицерон швырял именами, призывая в свидетели славу и честь предков. Он выкладывал такие факты, что не оставалось сомнений, что среди заговорщиков есть предатель. И не просто среди заговорщиков, а где-то совсем рядом, под рукой, может быть, возлежавший на соседнем ложе во время последней встречи!
— Или ты не чувствуешь, что замыслы твои раскрыты, не видишь, что все здесь знают о твоём заговоре и тем ты связан по рукам и ногам? Что прошлой, что позапрошлой ночью ты делал, где ты был, кого собирал, какое принял решение, — думаешь, хоть кому из нас это неизвестно?
Цицерон знал и про Манлия, и про ночной совет. Он знал и про план восстания. Он знал имена тех, кто должен был войти с кинжалами в его дом. Разыгрывая из себя миротворца, Цицерон призывал:
— Опомнись! Заклинаю тебя! Довольно резни и пожаров. Остановись! Ты заперт со всех сторон…
Катилина посмотрел в лицо Цицерона, словно вопрошая: что же ты предлагаешь? И консул, словно прочтя этот вопрос, торопливо подсказал:
— Выбери день и покинь, наконец, этот город, — ворота открыты, ступай! Так называемый Манлиев лагерь — твой лагерь! — заждался тебя, своего предводителя. Да уведи с собой всех, а если не всех, то, по крайней мере, как можно больше своих сообщников, очисти город! Ты избавишь мою душу от страха, если между мной и тобой станет городская стена. Ты враг, уйти из города — такова воля консула! Ты спросишь: означает ли это изгнание? Я не даю такого распоряжения, но, если хочешь знать, таков мой настоятельный совет.
Всё было ясно. Его изгоняли из города — кара, весьма умеренная, — и он знал почему. Цицерон просто боялся взять на себя ответственность за казнь заговорщиков, зная, сколь изменчива политическая конъюнктура Рима. Сменится власть, и вполне вероятно, что бывший консул будет обвинён в убийстве римского гражданина без законных на то оснований. Такое уже бывало, и не раз. Цицерон не просто знал об этом, он лично защищал сенатора Гая Рабирия, обвинённого в убийстве трибуна Сатурнина. Обвинённого, несмотря на то, что Рабирий делал это по постановлению сената! Тот процесс был выигран, во многом благодаря Цицерону, но кто может поручиться, что найдётся защитник, способный оправдать самого Цицерона?!
Консул надеялся, что Катилина покинет Рим и возглавит отряды, набранные Манлием, чем автоматически поставит себя вне закона.
Что ж, подобное предложение вполне соответствовало планам Катилины. Он встал и направился к выходу. В спину ему полетели бранные слова, и он, обернувшись, крикнул сенаторам:
— Если вы хотите обратить в костёр крышу моего дома, то знайте — вспыхнувший пожар будет погашен не водой, а развалинами Рима!
Ответ, достойный войти в историю!
План был раскрыт. Времени не оставалось. Он лишь успел отдать несколько распоряжений Цетегу и Лентулу. Всё оставалось неизменным, только действовать нужно было быстрей и решительней.
До Аппиевых ворот его провожал Курий. Копыта коней сухо поцокивали по серой брусчатке. Катилина сказал попутчику:
— Мы действовали верно, но допустили три досадные оплошности: предупредили Красса, но сумели обезвредить Цицерона…
Катилина замешкался, и Курий спросил:
— А третья?
— Мы не нашли предателя. Но думаю, ему ещё воздастся!
Не прощаясь, Катилина стегнул коня, и тот унёс его по извивавшейся вдали дороге.
Воздастся!
На следующий день, пятого дня до ноябрьских ид, Цицерон обрушился на уже отсутствовавшего Катилину со второй Катилинарией. Узнав, что глава заговорщиков исчез из города, он лицемерно воскликнул:
— Он ушёл, он удалился, он бежал, он вырвался!
Но было поздно, тигр и впрямь вырвался на свободу. Спустя несколько дней Катилина был в лагере Манлия, зажёгшего пламя восстания в Этрурии. С дороги он отправил в Рим несколько писем, в которых заверял адресатов, что отправляется в изгнание в Массилию. Лишь одному из своих друзей — Катулу, что защищал его в суде по делу весталки Фабии, он написал правду. Принцепс сената Катул зачитал это письмо сенаторам.
Уходят друзья.
Пред войском Катилина явился в пурпурном плаще консула, в окружении ликторов.
— Мы представляем законную власть! А те, что в Риме — предатели Республики!
Войско сделало вид, что поверило. Оно очень хотело поверить.
Узнав о том, что Катилина самовольно назначил себя консулом, сенат объявил его и Манлия врагами народа. Они были поставлены вне закона. Любой мог убить их и получить за это награду. Началась охота на тигра.
Тем временем заговорщики действовали согласно намеченному плану. Манлий, как и обещал, написал письмо проконсулу Рексу, но тот отказался поддержать восставших и посоветовал им сложить оружие и надеяться на милость сената.
Оставалось ждать известий из Рима. А события там развивались не так уж плохо для заговорщиков.
Рим середины I века до нашей эры был мало похож на тот старый город, заставлявший дрожать своих многочисленных врагов. Нет, конечно же, Рима боялись. Он был могуч, как никогда. Седьмой век Республики — эпоха расцвета Римской державы, но и точка отсчёта её падения. Завоевав десятки и сотни царств и городов, Рим был сам завоёван ими. Роскошь и богатство совращали граждан и рушили древние устои предков. Забывались традиции, строгая и цельная система римской религии расплывалась бесформенной массой множества верований.
Богатство и удовольствия. Там, где предки довольствовались глиняной чашей, теперь требовался золотой, на худой конец серебряный кубок. Трижды консул Маний Курий обходился собственноручно сваренной репой, Лукулл лакомился язычками фламинго. Рим всё более погрязал в роскоши, которая, в конце концов, повергнет его под копыта варварских коней. Блюстители строгих нравов предков — Катон, Цицерон, Саллюстий — пытались предотвратить это падение: издавались суровые законы, нарушителей привлекали к суду, казнили, — но кто в этом мире не без греха?
Бессребреник Катон, что Старший, тайно ссужал деньги под бо-о-ольшие проценты, а когда был уличён в этом — не сказать неблаговидном, ростовщичество было дозволено, но ведь Катон бичевал ростовщиков и как бичевал! — поступке, ничуть не смутившись, обрушил на своих обвинителей потоки ругани и проклятий. Корыстолюбие сгубило Рим. Не его первый, не его и последний.
Вечный город шёл по пути, проторённому многими великими державами, бывшими могучими в строгости и рухнувшими, стоя по колено в злате.
Рим эпохи Катилины был переполнен обиженными на весь мир неудачниками. Кто-то делил провинции, устраивал грандиозные гладиаторские бои, закатывал роскошные пиры для самого себя, а другие были вынуждены влачить убогую и беспросветную жизнь посреди этого великолепия. А им хотелось власти, им хотелось триумфов, им хотелось лукулловых пиров. Но пробить себе дорогу в размеренной, словно болото, жизни они не могли. Им нужна была буря, шторм, выносящий любимцев Фортуны на гребнях вспененных волн. И их не волновало, что многие будут погребены этими волнами. Они не задумывались над тем, что на одного Цезаря приходится сотня тысяч безвестных Юлиев, выстилающих своими костьми дорогу кумиру. Зачем об этом думать?
Подобных людей было великое множество, и на них ставил Катилина.
Они жаждут власти? Они её получат. Власть толпы. А он будет властвовать над толпою.
Они жаждут крови? Они жаждут золота? Будут резня и проскрипции. Много крови и много вожделенных кружочков.
Они жаждут славы? Сам Катулл сложит песнь в их честь!
Они получат всё, чего желают, а за это они должны сделать то, что желает Катилина — преподнести ему Рим.
Подточенный червём похоти и необузданных желаний, город был готов пасть яблоком к ногам тигра.
Нужен был лишь сигнал. Катилина ждал сигнала.
Заговорщиков в Риме возглавлял теперь Публий Корнелий Лентул Сура, консул 683 года, исключённый позднее из сената за распущенность.
На мятеж провалился. Заговорщиков задушили в Мамертинской тюрьме.
— Vixerunt! — Они прожили! — объявил Цицерон, выйдя к толпе. Толпа бешено рукоплескала.
Этот день был днём триумфа Цицерона. В этот день едва не лишился жизни Гай Юлий Цезарь, на которого напали отпрыски богачей-оптиматов. Цезаря спас Курион, авторитетный уже в юные годы, какой прикрыл будущего диктатора тогой, а затем и подоспевший на помощь Цицерон, не желавший, чтоб его триумф был омрачён столь злодейским деянием. В этот день проиграл, ещё не зная этого, Луций Сергий Катилина.
Декабрьские ноны 682 года со дня основания Города. Солнечный день…
Всадник въехал на холм. Пред ним расстилалась равнина, замкнутая на востоке Альпами, на западе — блеклой линией горизонта, а на севере, в отблесках восходящего солнца, стояла опоясанная багрянцем щитов стена.
С нетоптаной копытами пашни взлетало воронье. Взлетало и взбалмошно кружилось над равниной, разрывая воздух хриплыми криками. Там была смерть и, может быть, слава. Слава — может быть. А смерть — наверняка.
Всадник тронул коня, направляя его вниз, к нестройной колонне измученных, отчаявшихся людей. Он оглядел их мрачные лица и легко спрыгнул на землю. Сильная рука обняла шелковистую шею жеребца, конь потянулся к хозяину, пофыркивая мягкими губами. Одинокая слезинка, а может, капелька пота оставила след на заросшей жёстким волосом щеке. Тускло звякнул извлекаемый из ножен меч, и конь, судорожно взбрыкнув ногами, рухнул на землю. Всадник вытер забрызганную кровью руку о край пурпурного плаща, взглянул в подёрнутые мёртвой влагой глаза коня и бросил:
— Сегодня мы умрём.
Антоний настиг мятежников, когда те пыталось пробиться в Галлию. Там был простор, там была поддержка ненавидящих Рим варваров. Но дорогу через перевалы загородил Квинт Метелл Целер. У него было три легиона — восемнадцать тысяч отборных воинов. Сзади подступал Антоний ещё с двумя легионами. У Катилины было всего две тысячи бойцов, которые он гордо именовал двумя легионами. Вооружена же была лишь четверть. Остальные имели заострённые колья, в лучшем случае — пилумы. Ни мечей, ни щитов, ни доспехов.
Когда до войска дошло известие о провале заговора и последовавших казнях, многие тайно покинули лагерь, но большинство осталось. Не надеясь уже ни на что, но предпочитая смерть в бою позорному бегству. И Катилине не оставалось иного, как умереть с умиравшими за него людьми.
Посовещавшись с Манлием, он решил принять бой против Антония. Гибрида попал в незавидное положение. Мало чести — проливать кровь в гражданской междоусобице, а ещё меньше, если твой противник — бывший товарищ, взгляды которого разделяешь и сегодня. В конце концов, Антоний сказался больным и передал командование своему легату Марку Петрею, тем более что исход битвы был заранее предрешён.
Рассвет застал Катилину уже бодрствующим. Мятежник приносил краткую клятву богам.
— Янус, Юпитер, Марс-отец, Квирин, Беллона, Лары… Боги, имеющие власть над нами и над врагами, боги Маны, вас я заклинаю, умоляю, прошу как милости, чтобы вы послали римскому войску силу и победу, а врагов римского народа поразили страхом, ужасом, смертью. Я предаю своё войско и самого себя богам — Манам и Земле-Теллус.
Обычай был соблюдён. Ликторы, небрежно сжимавшие пучки розог, равнодушно смотрели в серевшую жидким снегом даль гор.
Ну всё, богам достаточно, надо подумать и о людях. Войско ждало его слов. Он окинул нестройную толпу взором. Кого здесь только не было! Ветераны Суллы, крестьяне, несколько вольноотпущенников-гладиаторов, беглые легионеры, прибывшие из Рима патриции и их клиенты… Но ни одного раба! Они толпами сбегались в лагерь Катилины, но он отверг их помощь. Он считал себя патрицием, консулом, римским гражданином! А гражданин считал ниже своего достоинства дать меч рабу, пусть даже это могло принести победу.
Что же сказать им, когда всё и без слов ясно? Но они ждали, и Катилина заговорил — глухим, напористым, как всегда, голосом.
— Вы так же хорошо, как и я, понимаете, в каком мы положении. Перед нами — легионы Антония, позади — наместника Галлии. Куда бы мы не пошли, нам придётся пролагать себе путь мечом. А ждать мы не можем… Не можем! Враг объединится, и тогда — конец. А пока у нас есть шанс. Крохотный, но шанс! Мы должны проложить себе путь сквозь вражеские легионы. Я знаю, врагов много больше, их — десятеро на каждого из нас. Но им не за что сражаться, а мы знаем, что толкнуло нас на смерть. Нищета, позор, унижения — всё это позади. Сейчас мы стоим на распутье. Мы победим, и нас ждут слава, почёт и богатство; нас ждут должности и доходы провинций. Мы проиграем, и нас ожидает смерть и, неизбежно, слава! — Глаза Катилины загорелись сумасшедшим огнём. — Да, мы проиграем! Но не позвольте врагам перерезать вас пленными, подобно скотине. Умрём как мужи, как доблестные сыны своего отечества, достойные славы предков! — Выхватив меч, он указал на приближающиеся ряды вражеских легионов. — Да! Они победят! Но пусть их победа будет кровавой и горестной!
Катилина взмахнул рукой, запели рожки, и войско, осенённое орлом непобедимого Мария, двинулось навстречу врагу.
— Всё не так уж плохо, — говорил идущий рядом Манлий. — Равнина узка. Они не смогут развернуть свой строй полностью и охватить нас с флангов. Это будет равная битва.
— С той лишь разницей, — усмехнулся Катилина, — что на место каждого павшего врага станет другой воин, а нам придётся теснее смыкать ряды. Но ты прав. Это — не самое худшее. Как, впрочем, и смерть.
Войска выстроились друг против друга. Катилина стал в центре, рядом с орлом. Справа встал Манлий, слева — отряд фезуланцев. Против обычая центурионы и опытные триарии из бывших сулланцев стояли в первом ряду. Далее располагались прочие, что имели доспехи, а позади колыхалась нестройная толпа вооружённых чем попало людей.
Всего одна когорта воинов! Шестьсот человек против двух легионов! Рим вряд ли помнил такое.
А впереди готовилось к бою войско сената. Видно было, как между маневрировавшими манипулами носится всадник на белом коне. Это был Петрей, ободрявший своих воинов.
— Ребята! — кричал он солдатам, называя ветеранов по имени. — Нам предстоит разгромить банду разбойников, жаждущих разорить и поджечь Рим! Раздавим этот сброд — и на зимние квартиры!
Солдаты, хорошо знавшие и любившие своего командира, сегодня отвечали неохотно, лица их были хмуры. Им не хотелось участвовать в братоубийственной бойне. Не слишком надеясь на стойкость своего войска, Петрей выставил вперёд когорты триариев — ветеранов, прошедших с ним не один поход. Манипулы из новичков оставались в резерве.
Дождавшись, когда солдаты займут назначенные им места, Петрей в последний раз прикинул план сражения, — а он был прост, даже слишком прост, — и махнул рукой. Загудела туба — труба легиона, запищали рожки манипул. Им ответили трубы войска Катилины. Ударив в землю калигами, квириты пошли навстречу друг другу. Засвистели стрелы, звонко ударили по щитам продолговатые пули пращников
Потрясая землю, солдаты сходились все ближе и ближе. Сто шагов, восемьдесят, шестьдесят. Полетели пилумы, и воины с криком бросились навстречу братьям.
Завязалась жестокая схватка, не столь скоротечная, как думал Петрей. Солдаты Катилины сражались ничуть не хуже опытных триариев, а напором своим даже превосходили их. Сам Катилина был везде: и слева, и справа, подбадривал приунывших, помогал раненым, отчаянно рубился, словно динахер, с иссечёнными шрамами центурионами. Петрей с тревогой отметил, что его когорты поджались назад и начали пятиться к лагерю.
— Остановить!
Во фланги войска восставших ударили две резервные когорты. Третья, преторская, ударила в центр — прямо в орла.
Бой закипел с новой силой, но уже во много раз неравный, чем было в начале. Свежие, полные сил легионеры Петрея поражали старых, задыхавшихся ветеранов-триариев и буквально выкашивали выходящий из-за их спин молодняк. Шестеро триариев окружили Манлия. Вонзив в его щит несколько тут же изогнувшихся пилумов, они заставили центуриона биться одним мечом. Он сразил троих врагов и пал, изрубленный. Пали и фезуланцы.
Преторская когорта, врезавшаяся в центр войска Катилины, рассекла его надвое. Повалился ниц знаменосец, орёл исчез в гуще сражавшихся воинов. Ряды оборонявшихся таяли и таяли. Их осталось совсем немного. Легионеры Петрея кричали Катилине, предлагая бросить оружие.
Тигр в клетке? Это не тигр, это — большая полосатая кошка!
Катилина прыгнул в кучу врагов — прямо на мечи и, поразив многих, был пронзён множеством клинков…
Саллюстий, считавший Катилину олицетворением всех возможных пороков, так описал картину, представшую глазам легионеров Петрея после боя.
«Только тогда, когда битва завершилась, и можно было увидеть, как велики были отвага и мужество в войске Катилины. Ибо чуть ли не каждый, испустив дух, лежал на том же месте, какое он занял в начале сражения. Несколько человек в центре, которых рассекла преторская когорта, лежали чуть в стороне, но все, однако, раненные в грудь. Самого Катилину нашли далеко от его солдат, среди вражеских тел. Он ещё дышал, и лицо его сохраняло печать той же неукротимости духа, какой он отличался при жизни. Словом из всего войска Катилины ни в сражении, ни во время бегства ни один полноправный гражданин не был взят в плен, так мало все они щадили жизнь — как свою, так и неприятеля»[7K32].
Гибрида пил кубками неразбавленное вино и плакал…
Здесь бы можно и закончить повествование, но история Катилины на этом не завершилась. Действующие лица и герои её ещё долго будоражили подмостки театра жизни.
Никто из сообщников Катилины, уличённых в участии в заговоре уже после смерти предводителя, серьёзно не пострадал. Двое или трое отделались недолгою ссылкой.
Сбылись опасения главного противника Катилины — Цицерона. Не успел он насладиться сладким званием, как был — ещё при жизни Катилины — обвинён трибунами в незаконной казни римских граждан. Тогда Цицерону удалось отбиться от обвинения, но спустя пять лет он все же будет привлечён к суду трибуном Публием Клодием и приговорён к изгнанию из Рима. Спустя ещё пятнадцать лет его отрубленная голова будет лежать на блюде перед торжествующим наследником Катилины Антонием, а жена последнего, Клодия, будет колоть язык оратора булавкой.
Марк Красс погибнет в песках Парфии, потеряв за пару дней перед тем единственного сына.
Гай Юлий Цезарь достигнет того, о чём мечтал Катилина — власти, завоюет полмира и падёт под мечами убийц, которых считал друзьями, а одного — даже сыном.
Марк Порций Катон, «последний республиканец», пощажённый Цезарем, покончит жизнь самоубийством в Утике. Больше всего в жизни он боялся позора! Вместе с ним умрёт и республика.
Марк Петрей, командовавший легионами в последней битве Катилины, будет одним из противников Цезаря во время гражданской войны. После разгрома республиканцев в Африке он, не желая попасть в плен, устроит показательный поединок с другим отверженным, царём Мавретании Юбой. Петрей заколет Юбу, после чего покончит с собой.
Ничтожный Квинт Курий подохнет в своей постели от страха. И за мгновение до смерти пред ним предстанет призрак Катилины.
Пройдут годы. Столетия. И о Катилине вспомнят. Досужие историки поставят его в один ряд со Спартаком, доказывая, что он жаждал сокрушить могущество рабовладельческого Рима. Его запишут в революционеры, ему будут поклоняться, ему будут подражать.
Конечно же, он не был революционером. По крайней мере, в нашем понимании этого слова. Из него бы мог получиться неплохой анархист, но он жаждал не безвластия, а сильной власти, не разрушения основ государства, а создания Римской империи. Катилину прельстил бы трон Суллы или Цезаря, но не призрачная свобода Спартака. Хотя, наверно, он не полез бы в Суллы. Как не полез и в Спартаки. Возможно, он не захотел бы стать и Цезарем.
Он был Катилиной. Тигром. Заговорщиком. И ещё он был римлянином. Великим римлянином. Великим в когорте великих.
Многие вошли в историю с эпитетом Великий — Александр, Антиох, Помпей. Другие — Юлий, Август — были наречены Божественными. Многие носили почётные прозвища Сотер, Эпифан, Феликс, на худой конец, скромно — Благочестивый. Катилине не нашлось прозвища. Он был просто Катилиной — распутным, яростным и дерзким. Он был просто Катилиной — отважным, безжалостным и гордым. Просто Катилиной, и не нужно никаких эпитетов и определений.
Quousque tandem, Catilina!
Код Хранителя — Zet-194
Перекос событий принимает всё более грандиозные масштабы. Из реально произошедших можно отметить лишь два, связанных с войною римлян и карфагенян. Сципион-младший громит карфагенян при городке Бэкуле. Здесь следует обратить внимание на постыдное поведение Гасдрубала, по неким соображениям, — возможно, из-за недоверия союзным иберийским князьям, — оставившего войско в самом начале сражения. Ещё одну неудачу карфагеняне терпят у собственных берегов, где консул Левин обращает в бегство неприятельский флот.
Перспектива: Трудно вести речь о некоей перспективе, ибо привнесённые события совершенно нарушают развитие событий реальных. А именно:
Победив карфагенян, Левин тут же подвергается нападению флота варваров. Благодаря использованию греческого огня, который в реальности должен появиться спустя два десятилетия, варвары одерживают полную победу. Перед этим варвары, следуя вдоль южного побережья, захватывают и стирают с лица земли Кирену.
Ещё более грандиозные события происходят в Малой Азии, где громадная армия варваров наголову громит ещё большую численно армию правителей Сирии, Пергама, Вифинии и Македонии. Подобных битв история ещё не знала — лучше сказать, вообще не знала.
Перспектива: Конечно же варвары не остановятся. На очереди — Карфаген и Греция. Что будет дальше…
Остановить победоносное шествие кочевников способен лишь союз Рима и Карфагена, который, кажется, близок к заключению. Римляне ищут связей с Ганнибалом, тот, в свою очередь, вновь подтверждает готовность завершить вражду с Римом, для чего щадит попавших в засаду консулов Марцелла и Криспина.
Перспектива: Рим и Карфаген заключат мир и возглавят коалицию, противостоящую варварам.
Резюме Хранителя (код — Zet-194):
Перекос реального течения событий переходит критический. Остаётся надеяться, что объединённые силы Запада сумеют остановить наступление сил Востока и вернут развитие событий в реальное русло.
Это был год 3564-й от сотворения мира Иеговой, или год 2915-й по исчислению приверженцев дикой богини Кали, или год дерева и коня 37-го цикла по исчислению не поддающихся счёту китайцев…
541 год назад началась эра великого Набонассара, 336 лет — ещё более великого Будды, всего 104 года — величайшего из великих, Селевка Никатора, основателя династии Селевкидов…
Минуло ровным счётом 569 лет с тех пор, как греки отметили первую Олимпиаду, имена победителей в коей не дошли до далёких потомков…
Чуть раньше, 618 лет назад, финикияне основали в Африке Новый город, который впоследствии станет известен всему миру под гордым именем — Карфаген…
Чуть позже, 547 лет назад, легендарные братья заложили на берегу Тибра стены другого града, коему суждено будет своим звучным именем — Рим — изменить ход истории величайшего из континентов…
Пройдёт 207 лет, и в городишке Вифлееме, ничтожном и никому не ведомом, родится человек, какой положит начало новой эпохе и новому исчислению. Но, скорей всего, он родится тремя годами раньше…
Это пятнадцатый год нашего повествования…
Этот год был годом неисповедимых путей судьбы.
В Китае Чжао Гао разбил повстанцев, Сян Лян погиб. Восставших возглавили Лю Бан и Сян Юй. В ходе девяти сражений Сян Юй разбил императорские войска. Два полководца императора погибли, ещё двое сдались в плен. Чжао Гао отказал в подчинении императору, и тот покончил с собой. Чжао Гао выдвинул в качестве нового правителя цинского вана Цзы Ина, но тот заманил вельможу в свой дворец и умертвил его. В августе Лю Бан захватил заставу Угуань на подступах к Сяньяну. Цзы Ин сдался и был пощажен.
В Степи Модэ начал войну против юэчжей…
В Иберии Публий Корнелий Сципион-младший успешно воевал против Гасдрубала сына Гисгона м Магона Баркида, одержав победу при Илипе…
В Африке Сципион и Гасдрубал одновременно посетили царя нумидийцев Сифакса. Тот склоняется на сторону Рима…
В Италии при консулах Гае Клавдии Нероне и Марке Ливии Салинаторе ни Ганнибал, ни римляне активных действий не вели. Ганнибал дожидался прихода брата Гасдрубала, какой прошёл через Альпы, купив нейтралитет местных племён, всего за два месяца, но римляне предотвратили встречу Баркидов. Перехитрив Ганнибала, Нерон сумел соединить лучшую часть своего войска с армией Салинатора. Римляне навязали Гасдрубалу битву на реке Метавр. Несмотря на отвагу наёмников, Гасдрубал был побеждён, чему способствовал дерзкий манёвр Нерона, оставившего с лучшими когортами свой правый фланг, обошедшего поле сражения слева и атаковавшего карфагенян в спину. Римляне одержали полную победу, Гасдрубал принял геройскую смерть, на коне ворвавшись в неприятельскую когорту. Битва при Метавре имела для римлян значение не меньшее, чем для Ганнибала сражение при Каннах, ибо после неё карфагеняне окончательно простились с надеждой вернуть стратегическую инициативу…
В Греции Филипп V Македонский опустошил Этолию. Филопемен, стратег Ахейского союза разбил спартанскую армию Маханида у Мантинеи…
Неисповедимы пути судьбы…
В то утро сенат собрался в обычном месте — в Курии Гостилиа. Овальная зала была заполнена до отказа. Пришли все, кто имел право присутствовать, — поспешили на столь необычное заседание из самых отдалённых уголков Италии, а кое-кто успели добраться и из сопредельных земель. Собрались все — слуги внесли даже разбитого параличом сенатора из рода Эмилиев. На пороге смерти, он, во что бы то ни стало, желал присутствовать на столь знаменательном заседании, заглянуть в глаза тому, кто для римлянина уже стал если не самою смертью, то предвестником её.
Собрались загодя, расселись на поскрипывающих скамьях, настороженно переговариваясь — более сотни мужей, совесть, слава и величие Рима, ряды славных родом патрициев и не менее славных плебеев, все как один в белоснежных тогах, отмеченных по спине и груди парою вертикальных пурпурных полос: от ворота к подолу, забрызганному грязью: весна, как и обычно, была слякотной.
Пришлось ждать. Ждали, негромко переговариваясь. Ждали с редким для сенаторских заседаний терпением, то и дело бросая — будто нечаянно — взоры на вход в залу, где вот-вот должен был появиться…
Первым вошёл Марцелл, облачённый в кованый панцирь и пурпурный плащ, ярко оттенявший бледное лицо консула. Меч Рима не расстался не только с доспехом, но и с верным клинком — вопиющее нарушение традиций, но кто сейчас обращал внимание на какие-то там традиции! Сенаторы поднялись, приветствуя победоносного генерала, а заодно и появившегося следом Криспина, в отличие от сотоварища по власти пунцового от волнения. И, наконец…
Появление этого человека было встречено затаённым эхом — не гулом, не воплем негодования, не стоном, а неким звуком, что не поддавался определению. Пожалуй, это все-таки было удивление, заранее приглушенное, но всё же вырвавшееся на свободу.
Ганнибал! Он был невозмутим, ни мимикой, ни суетливостью движений не выдавая волнения. Аккуратно подстриженная, вьющаяся с проседью борода была ровно уложена на груди, мёртвый глаз прикрыт свежей повязкой. Пуниец был без оружия, если не считать небольшого изящного ножа, рассмотреть который под плащом сумел бы разве что самый зоркий.
Остановившись, Ганнибал обвёл собравшихся пристальным взором. Многим эта нарочитая неторопливость показалась оскорбительной: по рядам пронёсся гул. Тогда Марцелл поднял руку, призывая к спокойствию. Обернувшись к Ганнибалу, он резким движением руки указал гостю кресло, поставленное чуть в стороне от курульных, положенных консулам.
Ганнибал, ни слова не говоря, сел. То же сделал и Марцелл. Криспин, словно растерявшись, замешкался и уселся неудобно, бочком.
У жертвенника подле трибуны засуетились авгуры. Протяжно заверещал петух, поплыло по воздуху подхваченное сквозняком пёстрое перо. Собравшиеся терпеливо ждали, залу переполняла тяжёлая, почти зловещая тишина, сродни той, что случается перед грозою. Лишь мерно потрескивало масло в светильниках, взволнованно дышали люди, да время от времени раздавался совсем уж тихий, словно испуганный шёпот.
Наконец авгур подал знак, возвещая, что гадание прошло успешно: боги обещали покровительство высокому собранию и удачу утверждённым собравшимися решениям. Марцелл медленно поднялся со своего кресла.
— Достойные отцы славного города Рима! — провозгласил он. Хрипловатый, сорванный голос клёкотом ворона пролетел по зале. — Всем вам известна причина нашего сегодняшнего собрания. Все вы прекрасно сознаете, сколь необычно оно, если без переговоров о мире на наш совет приглашён тот, кого мы и сейчас считаем злейшим врагом Города! — Ганнибал спокойно выдержал обращённый на него тяжёлый взгляд консула, подкреплённый ещё сотнею взглядов, столь же недружелюбных. — Но ситуация такова, что мы обязаны говорить даже с нашим злейшим врагом, принёсшим страдания гражданам, какие не доставлял никто другой. Смертельная опасность грозит всему цивилизованному миру, живущему по законам отечества и заветам достойных предков. Грозный враг посягнул на благополучие мира, какой мы привыкли считать своим. Враг, равного какого наш мир доселе не знал. Уже сокрушены могущественные правители Азии и Македонии, пали Александрия и Кирена. Орды варваров подступают к самому Геллеспонту, ещё более многочисленные и жестокие, нежели полчища, что привёл некогда против эллинов персидский царь. Полчища, не знающие жалости и удержу, алчущие поработить весь мир. Они сокрушили всех тех, кто пытался противиться им поодиночке, они разгромили громадную армию восточных владык, смяв даже фалангу, несокрушимую со времён Александра. Теперь они готовятся вторгнуться в Грецию. Они спешат к стенам Карфагена. Надо ли говорить, что, завоевав Грецию и Карфаген, они хлынут и дальше — в наши пределы! И мужество наше может не стать им преградой, ибо врагов неисчислимо много и сражаются они по законам, нам непривычным, рассчитывая не на стойкость стоящих в строю сограждан, а на стремительный натиск и причиняющие большой ущерб метательные приспособления. И нелегко нам будет выстоять в этой борьбе, а ещё сложнее — победить. И невозможно сделать это лишь собственными силами, истощёнными долгой войной с Ганнибалом! И потому, в интересах римского народа квиритов, отцы-сенаторы, мы предлагаем на ваше обсуждение следующее: как поступить: рассчитывать ли лишь на собственное мужество иль, затаив горечь, соединить наше мужество с умением искушённых солдат, сражающихся под началом… — консул сделал паузу, обозначая хрупкость впитавшей отзвуки его голоса тишины, и бросил резко, словно ударил мечом: — Ганнибала-Пунийца!
Ответом был гул, лавиной прокатившейся по замкнутому стенами пространству Курии. Говорили если не все, то разом многие. Одни повскакав с мест, кричали, взывая к вниманию всего сената, другие доказывали что-то ближайшим соседям; молчавших можно было пересчитать по пальцам — столь яростной была реакция собравшихся на слова Марцелла. Стройность речей тонула во всеобщем вопле, разрываемом лишь отдельными выкриками, во множестве возмущёнными, лишь изредка одобрительными.
— Верно! Всё это чушь! К черту Марцелла! Убить Пунийца! Намотать его кишки на вертел! Рассчитывать на себя!
Иные, привстав со скамей, с угрозами потрясали кулаками в сторону Ганнибала, по-прежнему невозмутимого. Иные грозили и Марцеллу. Один из молодых сенаторов, кажется из Юлиев, даже выскочил под трибуну, но был тут же водворён на место шагнувшими вперёд по знаку Марцелла ликторами.
Консул терпеливо ждал, пока отцы Города всласть наорутся. Лишь после этого он поднял руку, восстанавливая тишину.
— Криком делу не поможешь, — объявил он. — Я не менее вашего ненавижу Ганнибала, но готов отдать должное его государственному уму и его рассудительности. Ещё недавно он имел полную возможность убить меня и Криспина, чем привести в смятение наши армии. Имел, но возможностью этой не воспользовался, ибо по достоинству оценил грозу, накатывающуюся на всех нас с Востока. Он смирил гордыню и предложил нам союз, который вовсе не означает неотвратного мира. Мы объединяемся лишь против новых врагов, а после общей победы вправе продолжить нашу вражду или вести переговоры о дружбе меж Римом и Карфагеном. Так предложил Ганнибал-Пуниец, и я согласен с его словами. И ни к чему сейчас заявления о ненависти и нашей вражде. Оставим их на потом. Сейчас же мы должны определиться: сражаться ли нам бок о бок с пунами иль продолжать войну, чтоб сделаться добычею врагов ещё более беспощадных и страшных, страждущих не победить Рим, но совершенно разрушить его! Вот в чём вопрос, на какой нам предстоит дать ответ! Лишь в этом! И мы будем последними дураками и врагами всему своему роду, если откажемся внять достойному предложению Пунийца! Да, он наш враг! Но ситуация сейчас такова, что злейший враг в одночасье может сделаться лучшим другом! И не оттолкните его, умножая число наших недругов! Не свершите ошибку, которая может стать погибельной для нашего Города! Будьте мудры, судите не сердцем, а разумом! Я всё сказал, квириты, теперь слово за вами!
Марцелл сошёл с трибуны и сел. Горячая речь разволновала его: по бледному сухому лицу пошли красные пятна, сведённые судорогой пальцы вцепились в рукоять меча.
Многие заметили волнение Марцелла, кое-кого это волнение заставило призадуматься. Если уж сам Марцелл, страстный ненавистник Пунийца, призывает к союзу с ним, значит, Риму и впрямь грозит нешуточная опасность. Значит, необходимо трижды рассудить, прежде чем принять решение. Но так считали далеко не все. Большинство не желали отказываться от своей ненависти к Ганнибалу. Многие, подавляющее большинство сенаторов потеряли в этой войне близких: отцов, сыновей, братьев. Были и такие, для кого утрата была не единичной. У этих многих были причины ненавидеть Ганнибала, и ненависть — сладкое чувство! — брала верх над разумом, подавляя рассудок.
— Долой Ганнибала! Смерть ему! Убить Пунийца!
Крики, сначала единичные, из разных концов залы, ширились, раскатывались прибойной волной. Ганнибалу грозили кулаками, некоторые привставали со скамей, выказывая желание посчитаться с Пунийцем не на словах — на деле. Ликторы из осторожности вышли вперёд, готовые защитить консулов и нежеланного гостя.
Назревавшую свалку предотвратил старик Фабий, властным голосом перекрывший гул голосов.
— Молчите, квириты! К чему пустые угрозы! К чему громкие слова! Давайте голосовать — скажем своё нет предложению Марцелла!
— Скажем! Нет! — поддержали Фабия множество голосов. Но кто-то один крикнул: — Пусть скажет принцепс!..
Шум откатывающейся по песку волной стих, словно по мановение властной руки. Все дружно повернулись к Тиберию Семпронию Лонгу. Старший среди равных, он был принцепсом сената и обладал правом первым высказать вое мнение. Семпроний, за минувшие годы совершенно облысевший старик, великими деяниями не отмеченный и славный разве что прожитыми летами, кряхтя, поднялся со скамьи. В старости он стал осторожен в суждениях и, право, с готовностью, уступил бы неблагодарное первенство мужу, в себе более уверенному, но, увы, подобного права не имел. Потому и попытался уклониться от прямого ответа, промямлив:
— Я против Ганнибала, но Марцелл говорил дельное. Здесь надо подумать!
В ответ раздались оскорбительные смешки. Кто-то молодой и горячий крикнул:
— Не верти! Скажи: ты за или против?
Старик попытался вновь увильнуть.
— Я думаю, надо подумать…
Собравшиеся отреагировали дружным негодующим криком.
— Говори, ты за или против.
Принцепс был нерешителен, но и неглуп. Он уловил настроение зала и не желал конфликтовать с большинством. Не без труда выпрямившись и старчески хрустнув коленями, Семпроний громко, чтобы слышали все, провозгласил:
— Я против союза с Ганнибалом! Смерть ему!
— Смерть! — подхватили дружные голоса.
Принцепс с кряхтением уселся, физиономия его от осознания собственной значимости выражала предельное высокомерие. Но на него уже не обращали внимания: он сделал своё дело и никакой роли более не играл. Теперь все смотрели на Кунктатора, настал его черед сказать веское слово.
Фабий был категоричен.
— Вы знаете моё отношение к Пунийцу. Нельзя прощать великое зло, причинённые нашему Городу. Нельзя забыть Тразимен и Канны, горе матерей и слезы жён. Мы не вправе простить сиротство наших детей. Я против союза с Пунийцем!
Это решение, вполне предсказуемое, было встречено криками:
— Браво, Фабий! Браво!
Решение Кунктатора определило дальнейший год голосования. Сенатор за сенатором подавал голос против Ганнибала. Десять, двадцать, тридцать. Лишь четверо из тридцати осмелились пойти против общего мнения, высказавшись за союз с Пунийцем. Один за другим поднимались сенаторы с деревянных скамей, объявляя свой выбор. Один за другим… Очередной внезапно осёкся, потому что на трибуне стоял Ганнибал.
В горячке голосования никто не обратил внимания, как Пуниец покинул отведённое ему место. И вот теперь он стоял на трибуне, поднятой рукой требуя слова.
Молчание, тяжёлое и настороженное, окутало залу. Молчание…
Ганнибал, сохраняя прежнюю невозмутимость, решительно разорвал его.
— Римляне! Граждане гордого Рима! Я обращаюсь к вам не от своего имени, а от имени тех народов, что служат в моём войске и чьи интересы я поэтому представляю! — Говорил Ганнибал на удивление чисто, речь свою строил с искусством искушённого ритора. Слухи не врали: Пуниец и впрямь свободно владел добрым десятком языков, на которых говорили друзья, и ещё одним, — на нём общались враги. — Я понимаю, римляне, всю страстность и глубину вашей неприязни ко мне, неприязни, какую я заслужил. Но и вы обязаны понять меня. Мною в этой войне руководили не тривиальные жестокость и жажда наживы, а желание отомстить за позор моего народа, моего отца, месть — чувство не менее сладкое, нежели ненависть. Но я сумел совладать с моей жаждой мести, отречься от власти чувства, ибо убедился, всем нам: и вам, и моему народу — грозит ужасная беда. Два дня назад я получил донесение: варвары, захватившие Александрию и Кирену, уже на подходах к моему городу. Что бы вы не решили, я прекращаю войну и отправлюсь на родину — защищать Карфаген. Что бы вы не решили! Но вы обязаны осознать: за падением Карфагена последует падение Рима. Враг страшно силен. Ни Рим, ни Карфаген ещё не имели столь грозного врага. Ни Рим, ни Карфаген, напрягши все свои силы, не в состоянии отразить его натиск. Свидетельством тому сокрушительные поражения, что потерпели Антиох и Филипп, выведшие на бой огромную армию! Свидетельством тому Александрия, павшая в один день! Мы получим шанс лишь в том случае, если объединимся и выставим против захватчиков общую армию, спаянную римским духом, галльским напором и иберийскою стойкостью. Я предлагаю вам отбросить на время вражду и соединиться для войны с общим врагом. И я даю вам торжественное обещание: после нашей победы я лично явлюсь в Рим на суд римского народа и отвечу за преступления, если вы сочтёте мои поступки таковыми! Я клянусь вам в этом! — Ганнибал умолк, обвёл настороженно приумолкших сенаторов взором своего единственного глаза и тихо закончил:
— Или же смерть рассудит нас!
Вымолвив это, Ганнибал сошёл с трибуны. Шёл он медленно, устало, сопровождаемый сотнями глаз. И молчанием, на этот раз удивлённым. Никто не ожидал подобных слов, никто не был вправе рассчитывать на подобные обещания. Сенаторы понимали, что гордому Пунийцу нелегко было вымолвить такие слова. Ой, как нелегко!
Настроение начало меняться, и Марцелл чутко уловил это.
— Мы, консулы, обговорили с Пунийцем условия нашего соглашения. Ганнибал предоставляет в распоряжение римского народа половину своей армии: нумидийцев и кельтов. С собою он забирает лишь перебежчиков, судьбу которых мы сообща определим после победы над варварами, и иберов, с какими будет защищать Карфаген. Отбив врагов, он вернётся в Италию и будет сражаться бок о бок с нами на Балканах, а, если понадобится, под стенами Рима. Кроме того, Ганнибал прикажет своим братьям идти с войском в Италию и умножить наши ряды. Он предлагает реальную помощь, он предлагает честный союз, оставляя нам право на месть. Я ещё раз призываю вас, отцы-сенаторы в интересах римского народа принять предложение Ганнибала-Пунийца, забыть, хотя бы на время, о той вражде, что пролегла между нами! Я всё сказал!
Марцелл сел, давая тем самым понять, что можно продолжить голосование. Теперь всё зависело от тех сенаторов — трёх или четырёх, что должны были сделать свой выбор после обращения Ганнибала. Теперь всё зависело только от них.
— Я за союз с Ганнибалом, — решительно произнёс доблестный Гай Клавдий Нерон, коего дружно прочили в консулы на текущий год.
— Я тоже! — поддержал, противореча отцу, Фабий-младший.
И третий, и четвёртый высказались за союз с Ганнибалом. А дальше словно прорвало плотину. Сенаторы один за другим воздавали должное честности и чести Пунийца. Лишь шесть человек из оставшихся восьми десятков проголосовали против. Подавляющим большинством голосов сенаторы приняли решение о заключении перемирия с Ганнибалом и образовании союза с Карфагеном. Решение нежданное, ошеломляющее, судьбоносное.
Неисповедимы пути судьбы…
Неисповедимы пути судьбы…
Мы закончили прежнюю главу о юном Карнеаде на столь печальной ноте — не суждено…
Но, к счастью, течение судеб менялось не только по воле Леды, не только по воле наделённых могуществом Посвящённых, но порой и по воле обычных людей, самых обычных — не наделённых ни знанием, ни силой, ни могуществом — просто людей, жаждущих изменить.
После беседы с Оракулом Омту, триста шестьдесят девятый по счёту, знал, что должен делать. К тому времени захватившие Александрию варвары уже разделились. Большая часть их устремилась на север — к проливам, вдогонку за укрывшимся в своих малоазийских владениях царём Антиохом. Меньшая шла берегом к Кирене и дальше — к Карфагену. Омту примкнул к этой меньшей. Он сумел пробиться к самому предводителю варваров. Гумий удивился, узнав о просьбе невысокого юноши, по виду — жреца.
— Кому ты служишь и какую цель преследуешь, присоединяясь к нам? — спросил он.
Омту не стал лукавить, отвечая «кому», но цель свою скрыл.
— Моему господину Сету, великому и ужасному, — сказал юный жрец. — Он хочет, чтобы я шёл с вами.
— Жрец Сета? — не без удивления переспросил Гумий. Омту кивнул.
Как и все Посвящённые, Гумий знал об Оракуле Сета. Оракул имел большую власть, Оракул способен был оказывать влияние на ход событий. Оказывать…
Гумий задумался. На чьей стороне сейчас Оракул? Он внимательно посмотрел на жреца, — его юное лицо походило на бесстрастную маску. Если…
Посвящённый усмехнулся.
— Ладно, можешь идти с нами. Он будет одним из нас, — сказал Гумий стоявшему подле адъютанту. — Дайте ему коня.
И Омту стал одним из варваров, называвшихся бактрийцами. Его посадили на разномастного жеребца, ему дали лук. Когда варвары продолжили поход на запад, Омту скакал подле Гумия и беседовал с ним. Посвящённого занимала информация, какой располагал жрец Сета. Он расспрашивал юного жреца о Леде, Командоре, Аландре. Особенно Гумия интересовал Кеельсее. Но Омту умело избежал откровенных ответов. Единственным признанием, сделанным не без умысла, стало брошенное вскользь упоминание о том, что прежний жрец, Омту триста шестьдесят восьмой, перед самой своей смертью виделся с Кеельсее и будто бы даже с ним говорил. Омту обмолвился об этом неспроста, ибо знание, полученное от Оракула, настаивало на целесообразности подобной обмолвки. Реакция Гумия могла сказать о многом. Он был достаточно неглуп, чтобы понять, что Кеельсее задумал какую-то каверзу. В этом случае он мог донести о намерении недруга Леде, либо попросту устранить жреца — здесь Омту порядком рисковал. Подобные действия можно было бы расценить как свидетельство преданности своей повелительнице. Но Гумий не сделал ни того, ни другого, а это наталкивало на мысль, что он ещё не определился окончательно с выбором и пытается играть собственную игру.
Пытается играть — Омту почти совершенно уверовал в это. Любой раздор был на руку хозяину. Теперь лишь оставалось в точности исполнить веление учителя и услужить великому и ужасному Сету. Омту был готов пройти ради этого через любые испытания.
А их было немало, этих испытаний. Само уже пребывание среди варваров стало для юного жреца испытанием. Если эллины и все те, кто приняли их культуру, относились к пришельцам из Степи, как к дикарям, варварам, существам уродливым обликом, обычаями, речью и всей своей душою, то в представлении Омту, наследника древнейшей на Земле цивилизации, пришельцы были самыми омерзительными существами, каких только мог вообразить человеческий разум. У этих людей не было души, они были дики умом и сердцем, и дикость эта ужасала Омту. Именно дикость, неукрощённый в душе хаос.
Юного жреца, хранителя накопленных за тысячелетия знаний, вовсе не смущали бесстрашие и жестокость варваров. Да, они были отважны, да, они были жестоки, превосходя в том и давних поработителей Кемта эллинов, за годы процветания утративших отвагу, а жестокость подчинив целесообразности, а не велениям сердца. Ещё больше варвары превосходили в том самих обитателей страны Хапи, которые, усыплённые размеренным течением жизни, утратили все свои первобытные дикие качества, не приобретя равных им по достоинству и силе. Омту невольно завидовал дикой силе варваров.
Ещё Омту поражало отношение варваров к смерти. Когда войско шло через пустыню, смерть настигала многих. Лошади не выдерживали перехода, хотя варвары позаботились о корме для них. Воины из далёкой страны, именовавшие себя шицзу и выносливостью тела не уступавшие диким кочевникам, гибли сотнями в песках иль между холмов. Этим воинам недоставало силы духа. Варвары же шли вперёд с тем упорством, что отличает людей неудержимых, неукротимых. Падал конь, но его хозяин снимал седло и продолжал путь. Он мог идти день и ночь, лишь бы не отстать от войска. Дорога до Кирены была усеяна сотнями и тысячами трупов шицзу, но среди мёртвых тел едва ли можно было обнаружить с десяток обитателей степи — столь сильна была у них жажда жизни, стремление достигнуть обители Солнца. Этих людей не занимала мысль о смерти, их интересовала лишь цель. Одна лишь цель.
Это было столь необычно, что Омту проникся к варварам толикой уважения, но это не значит, что он полюбил их. Он просто не мог их полюбить.
Кирена не открыла ворота врагам. Торгаши и ремесленники посмеялись над пришельцами, чей истерзанный вид внушал скорей жалость, нежели страх. Но обыватели просчитались, — Омту знал это ещё до того, как пролилась первая кровь. У них не было ни духа, ни умения, ни просто человеческих сил противостоять варварам, которых долгий путь и одержанные в этом пути победы сделали непобедимыми. И ещё мечта. Омту знал об этой мечте, показавшейся и кажущейся ему нелепой. Но он не мог не оценить могучий интеллект и волю того, кто подарил варварам мечту, сладкую грёзу о бессмертии. Ведь готовый принять смерть ради бессмертия наделён величайшей силой. И никому не устоять пред натиском готового обрести смерть. Никому!
Киренцы слишком верили в силу цивилизации, способной отразить натиск дикости. Они не учли того, что пришедшая под их стены дикость зубаста, — неведомо зубаста, — что помимо варваров, грозных лишь в поле, в войске пришельцев были также и воины, искушённые в ратном умении более, чем наследники Алкивиада и Александра. Эти воины показались обывателям такими же варварами, ибо имели схожее с кочевниками лицо и такую же одежду, но на деле они были варварами в меньшей степени, чем греки или эллинизированные обитатели Востока. Город был обречён, и требовалось лишь время, чтобы киренцы осознали это.
Омту с холодным любопытством наблюдал за тем, как воины с повязками на головах, именовавшие себя шизцу, устанавливали на отсыпанных площадках метательные механизмы. У них ушло всего два дня на работу, какая отняла б у македонян или сирийцев по меньшей мере недели. Уже на третий день на Кирену обрушился град стрел и камней. Стреляли шицзу с замечательной меткостью. Другие отряды установили стенобитные орудия, и вскоре появились проломы. Все попытки защитников города разрушить несущие смерть механизмы разбивались о конные орды варваров, денно и нощно сторожившие у стен.
Пришельцы исполняли работу с терпением и спокойствием, способными ужаснуть. Их не тяготили неудобства, что непременно сопутствуют войску, осаждающему вражескую крепость; они не испытывали ни жалости, ни усталости. Они просто выполняли свою работу, обстреливая город и устраивая приступы, а по ночам, сидя у костров, распевали заунывные песни, столь разные и в то же время неуловимо похожие.
Потом рухнули стены, и начался штурм. Шицзу взобрались на стены и распахнули ворота, в которые хлынули варвары. Омту, к тому времени научившийся неплохо держаться в седле, был среди кочевников. Он что есть сил гнал коня по городу, чтоб оказаться первым у дома купца Эпикома. Он не рубил и не пускал стрелы, но защищался, сразив мечом воина, пытавшегося заколоть его, Омту. Жрец не имел права умереть, ибо ещё не исполнил своей миссии — не даровал свободу хозяину.
На одной из улочек Омту бросил в седло полумёртвого от ужаса горожанина, и тот указал путь к нужному дому. Омту нёсся по городу, словно свирепый призрак, терзаемый одним-единственным желанием — успеть.
Он опоздал. Варвары-массагеты, числом четверо или пятеро, уже ворвались в дом купца. На дворе валялось мёртвое тело мужчины со стрелой в горле. Неподалёку билась в конвульсиях залитая кровью женщина. Массагет как раз поднимал кривой меч, готовясь опустить его на голову в страхе закрывшегося руками мальчика. Дико завизжав, Омту бросил коня прямо на варвара. Тот не ожидал нападения и испуганно отшатнулся, но тут же опомнился. Злобно ощерившись, массагет повернулся навстречу Омту.
Он был уверен в своей победе, этот варвар, побывавший не в одном сражении и сразивший не одного врага. Он не сомневался, что без труда разделается с маленьким, наголо бритым человечком в странной одежде. Он не учёл лишь одного: знание, полученное Омту от Оракула, научило жреца не только мудрости, но и искусству даровать смерть. С лёгкостью поднырнув под тонко свистнувший меч, Омту махнул рукой — маленькой смуглой рукой, лишённой оружия. Напружиненные пальцы жреца врезались точно в кадык варвара, и тот рухнул замертво.
Собратья убитого с криками негодования устремились на незнакомца, дерзнувшего поднять руку на их товарища. Тогда Омту выхватил меч — не потому, что боялся не совладать сразу с тремя или четырьмя воинами; он опасался, что один из этих людей может нечаянно или нарочно причинить вред мальчику, от которого зависела судьба Великого бога.
Каждый из варваров получил свой удар, каждому хватило одного. Сунув окровавленный клинок в ножны, Омту спрыгнул на землю и подбежал к сидящему на земле мальчику.
— Слово! — закричал жрец. — Скажи только слово!
Карнеад поднял глаза. Во взоре ребёнка было безумие, язык не повиновался ему. Тогда жрец схватил ребёнка и бросил его на спину коня. Спустя несколько мгновений ошалевший от крови и дыма скакун нёсся по улицам города, выбивая звонкую дробь калёною сталью копыт.
Через день орда ушла прочь, оставив за спиной мёртвый город, когда-то называвшийся Киреной. Варвары, направились на запад, вдогонку за умирающим солнцем. Тридцать тысяч человек, как один, устремились к настороженно ощетинившемуся дозорами Карфагену. И лишь один выбрал обратный путь. Вернее двое: юный Омту и спасённый им мальчик, отмеченный печатью того, что непосвящённые люди порой именуют Богом.
Омту верил, что рано или поздно мальчик вымолвит сокровенное слово, и тогда он, жрец могущественного Сета, передаст его Оракулу, и хозяин обретёт свободу.
Неисповедимы пути судьбы…
Неисповедимы пути судьбы…
Разгром при Ипсе сбил спесь с наследников александровой славы. Филипп с Антиохом и примкнувший к ним Прусий Вифинский с остатками своих армий бежали к Геллеспонту с быстротой охотников, удирающих от стаи оголодавших волков. О прежних похвальбах никто не поминал — думали лишь о том, чтобы спасти царственные шкуры. Вздохнули, лишь очутившись в Сесте, провинциальном городишке, куда некогда плавал к Геро Леандр[7K33].
В Сесте позволили себе отдых, помянули пирком безрассудного Аттала да подвели итог численности воинства. С проклятого поля спаслись едва ли пятнадцать тысяч солдат, из них половина филипповых. Но всё было не так уж плохо. Антиох ещё в бегстве кинул клич по городам и весям, приказав эпистатам вербовать наёмников и спешить с ними к Геллеспонту. Отправил гонцов и Прусий, скоро вернувшихся с дурными известиями: Митридат Понтийский оставил в покое Синопу и жадно, словно проголодавшийся зверь, пожирал Вифинию. Войск оттуда ждать больше не приходилось. Броситься на защиту родных очагов Прусий не отважился: был он не просто мужчиной средних умственных способностей и оттого считавшим себя умудрённым жизнью, но ещё трусоват и расчётлив, предпочитая жизнь в безвестности славной смерти.
— Плевать! — заявил, щипля кудрявящуюся бородку. — Как обрели, так и потеряли, как потеряли, так и обретём. Надеюсь, друзья, вы не откажете в куске хлеба и чаше вина несчастному изгнаннику!
«Друзья» — Антиох и Филипп — переглянулись и в куске с чашей решили не отказывать. На том Прусий и успокоился.
Варвары не форсировали событий, взяв передышку, а заодно покоряя западные области Анатолии: Карию, Лидию, Пергам. Население встречало их настороженно, кто могли, оставляли дома, спасаясь бегством на Херсонес[7K34] или острова. Многие из беглецов охотно нанимались на службу к наследникам александровой славы, хоть как-то определявших туманное будущее. Антиох и Филипп с удовольствием обозревали долгие ряды новобранцев — каждый своих; мямля Прусий толкался то подле одного, то при другом, исправно исполняя роль прихлебателя.
Набрали с полсотни полков, истратив всё золото. Филипп влез в долги к барышникам, Антиох, недолго думая, ограбил припонтийские городки — от Кардии до Перинфа, собрав немалую мзду. На эти деньги навербовали ещё воинов, в том числе фракийцев во главе с царьком Каваром.
Стали решать, что делать дальше. Антиох, не желавший удаляться от своих владений, предлагал, разбившись на две армии и усилившись флотом, удерживать проливы; Филипп, по повелению которого в Македонии собиралось новое войско, настаивал отходить на запад и занять позицию за Стримоном; Прусий в зависимости от настроения поддерживал то одного, то другого. В конце концов одержал верх Филипп, неожиданно подкреплённый самым веским доводом, какой можно было вообразить. В Сест прибыл собственной персоной Меч Рима Марцелл. Хотя плавание в эгейских водах, как и в других частях Великого моря с недавних пор сделалось небезопасным, римляне рискнули отправить доблестнейшего из полководцев — столь большое значение они придавали сей миссии. Появление варваров всерьёз обеспокоило покуда не Вечный ещё город: Рим принялся сбивать коалицию. Помимо карфагенян сенат готов был предложить союз всем своим недругам: явным и потенциальным — и, конечно же, немногим союзникам. Были отправлены послы к этолийцам, спартанскому царю Маханиду, в Пеллу — к регентскому совету. Но совет отказывался давать ответ без царя, поэтому сенат и послал лучшую из квинкверем к проливам — в неведомый римлянам городишко Сест, где обосновались незадачливые наследники александровой славы и примкнувший к ним прихлебатель Прусий.
Грозная слава Марцелла шагнула далеко за пределы Рима, отчего приняли его с чрезвычайной предупредительностью. Поводов для разногласий не было. Марцелл сразу же предложил Филиппу мир и союз, на что тот ответил согласием. Антиоху помимо союза была посулена помощь Рима в изгнании варваров из захваченных теми сатрапий. Судьба Прусия никого из присутствовавших не волновала, но какие-то бонусы были обещаны и ему.
Стали рядить о планах. Марцелл, вояка искушённый, сразу же предупредил против намерения оборонять проливы. Было известно, что варвары сговорились с пиратами, потому преодолеть узкую полоску воды и выбросить десанты на всём более чем тысячестадиевом припонтийском побережье Фракии для пришельцев никакого труда не составляло. Они могли поступить и проще — отправиться прямёхонько в Аттику или Пелопоннес. План Филиппа был признан более разумным. Позиция на Стримоне позволяла контролировать большую часть Балкан: прикрыть Македонию, держать под присмотром пути из владений гетов и даков, в случае необходимости войти в Грецию.
— Идеальное место! — горячился Филипп, по случаю чрезвычайной ситуации переставший брить бороду и оттого походивший на изрядно потрёпанного жизнью босяка. — Отсюда легко вступить в сношения с бастарнами и ордами кельтов, заручиться помощью иллирийцев. Этим мерзавцам не видать моей Македонии!
Антиоху не оставалось ничего иного, как согласиться; мнения Прусия никто и не спрашивал.
С тем Марцелл отбыл восвояси; ему поручили прикрывать побережье Италии. Для связи он оставил офицера Антония — совсем ещё юного, но не по возрасту прыткого. Антоний охотно делил стол с царями и, как случается с человеком маленьким и незначительным, кичился заслугами предков.
— Мои предки славны своим именем! — хмельно кричал офицерик, поднимая очередную чашу с крепким исмарским вином. — Мои потомки ещё скажут своё веское слово.
Никто не знал предков Антония, никто не собирался оспаривать грядущую славу его потомков.
Согласно союзному плану, армии снялись с квартир и потянулись на запад, оставив на переправах через Геллеспонт небольшие заслоны. Продвигались неспешно, вбирая всё новые и новые отряды. Филипп рассылал посланцев по городам Эллады, призывая прекратить вражду и собирать силы для отпора общему недругу. Ставший в последние годы не по возрасту расчётливым, он прикидывал плюсы и минусы столь неожиданно сложившейся ситуации.
Да, варвары причинили ему немалый урон и грозили уроном не меньшим. Но с другой стороны, Филипп не сомневался в том, что объединёнными силами Рима, Македонии, Карфагена, Сирии и греческих государств пришельцы будут побеждены и отброшены восвояси — откуда пришли. И тогда складывалась весьма заманчивая перспектива. Так как верных друзей у него не осталось, царь беседовал на сию тему с самым преданным другом, какого только можно вообразить — с самим собой.
— Итак, — бормотал он, оставшись наедине в своём шатре, — что мы имеем? Ахейцы почти совершенно покорны мне, нужно лишь обломать рога прыткому Филопемену. Это раз. С этолийцами я заключил мир, после победы над варварами я окончательно их подчиню. Это два. Маханид, царь Спарты ищет моей дружбы. Пусть маленькое, но три! Римляне, учитывая мои заслуги, откажутся от влияния на Балканах, и тогда я смогу подчинить Плеврата Иллирийского — четыре! С северными варварами я тоже как-нибудь совладаю — пять! Фракиец Кавар спит и видит, как бы сделаться моим вассалом. Шесть! Что мы имеем на востоке? Антиох ещё долго не сумеет расхлебать кашу в своих владениях. Разумно воспользоваться этим и сделать небольшие, но милые сердцу приобретения, например побережье от Элея до Аполлонии. А что вы скажете о Халкедоне? И разве не вправе македонский царь рассчитывать на Троаду? Думаю, Антиоху будет не до неё. А там недалеко и Пергам. Антиоху хватит и Сирии. Если хочет, пусть возвращает земли к востоку. Вся ближняя Азия, населённая греками, должна принадлежать мне! Македония ещё вернёт себе славу величайшей державы! Посмотрим, что запоёт тогда Рим! Посмотрим!
Воспалённое воображение Филиппа рисовало картины грядущего величия — одну радужнее другой. Вот он сидит на коне во главе громадного войска. Вот объезжает бескрайние владения, снисходительно внимая ликующим воплям толпы. Вот принимает иноземных послов, почтительно гнущих спины в нижайшем поклоне. Он, достойный наследник александровой славы, ещё совершит деяния, величественнейшие, чем те, что совершил сам Александр! Он победоносно дойдёт до Инда! Да что там дойдёт — перешагнёт через его пределы в неведомые обильные земли, где вместо росы сочатся мёд и вино, а золото можно черпать из ручьёв просто ладонью! Он под ликующие крики боготворящих солдат воссядет в пурпурной хламиде на Капитолии, а все эти чванливые Марцеллы и Левины будут лебезить перед ним! Он растрясёт мошну Карфагена, а Ганнибала сделает начальником дворцовой стражи! И всё это не сказка, не сон, не пустая мечта! Нужно только разбить варваров, да укрепиться твёрдой ногой на Балканах, чтобы ни одна тварь — ни этолийцы, ни иллирийцы, ни ахейцы, ни спартанцы — не осмеливалась подать голоса без его дозволения! Не осмеливалась!
И Филипп отправлял грозные письма, запрещая своим грядущим вассалам враждовать между собою. Если этолийцы притихли, настороженно дожидаясь развития событий, ахеяне и Спарта никак не могли договориться между собой. В Ахайе мутил воду Филопемен, после смерти Арата возвратившийся на родину с Крита, где командовал наёмниками. Возомнив о себе невесть что, он затеял переустройство ахейского войска и рвался распространить власть союза на весь Пелопоннес. Этолян, как союзников римлян, Филопемен благоразумно не трогал, а вот спартанцы, никак не определявшиеся в своих симпатиях, вызывали его живейшее раздражение.
Тощий и желчный, Филопемен ненавидел Филиппа, виня его в стремлении поработить ахеян, и к призывам смирить гордыню и сплотиться против общего врага прислушаться не намеревался. Он разбил спартанцев на Лариссе и намеревался теперь оспорить их власть над многострадальной Мантинеей.
Маханид, вождь спартанцев, также получивший послание от Филиппа, готов был отступить. Человек благоразумный и осторожный, он не искал войн, а лишь отстаивал величие Спарты, противясь стремлениям соседей возвыситься над героическим городом. Маханид согласен был отвести войско, уверенный в своём превосходстве Филопемен не дал этого сделать. Так случилась нелепая битва, стоившая немалых жертв и причинившая вред общему делу.
Битву навязал Филопемен, но атаковал Маханид — атаковал яростно — тарентийцами и наёмниками, щедрого и отважного тирана обожавшими. Левое крыло ахеян было смято, но Маханид вместо того, чтобы атаковать вражью фалангу во фронт, погнался за бегущими. Это было ошибкой, сколь нередкой во все времена, столь и погибельной. Покуда лучшие отряды спартанцев растрачивали время и силы в бесплодной погоне, ахейская фаланга атаковала лезших по склону лакедемонян и опрокинула их. Маханид с немногими всадниками оказался в ловушке — между сомкнутым строем врагов и враждебным ему городом. Пытаясь вырваться, Маханид подскакал к канаве — точно против того места, где стоял с телохранителями Филопемен.
Предводители пересеклись взглядами и убедились, что им не избежать поединка. Для каждого было невыгодно атаковать, ибо коню пришлось бы карабкаться через канаву на другой склон, где поджидал противник. Но если Филопемен мог позволить себе ждать, ибо его воины подступали со всех сторон, для Маханида промедление было смерти подобно. Смерти…
Спартанский царь пришпорил коня, бросая вперёд. Он рассчитывал вырваться на ровное место и там испытать судьбу в честном поединке, но ахеец того не позволил. Ловкий, жилистый, быстрый, Филопемен направил коня навстречу и метким уколом копья поверг недруга наземь, новым ударом прикончив его. Телохранители тут же отрубили тирану голову, воздели её на копьё и помчались туда, где доблестные спартанские наёмники всё ещё разили ахейских гоплитов. При виде головы предводителя наёмники дрогнули и побежали, нещадно поражаемые в спину. Говорят, их погибло не менее четырёх тысяч. Велики были потери и ахеян.
Нелепая битва, лишившая армию запада сотен и сотен отважных, искушённых в ратном деле солдат. Бессмысленная, нелепая…
Неисповедимы, а порой и нелепы пути судьбы…
Неисповедимы пути судьбы...
Мог ли Ганнибал ещё год назад вообразить, что ему придётся вот так поспешно оставить Италию и спешить на помощь родному городу! Думали ли жители гордого Карфагена, что им доведётся оборонять от врагов отчие стены!
Карфаген издревле воевал на чужой территории, предпочитая нападать, нежели защищаться. Истину, что лучшая защита — нападение, карфагеняне усвоили прежде прочих. Хотя изначально готовились именно защищаться. Когда легендарная Дидона хитростью завладела лакомым куском земли, обратив бычью шкуру, какой местные аборигены позволили отметить подаренную пришельцам для поселения землю, в тончайший жгут, достаточный, чтоб очертить контуры Акрополя, этой «шкурой» покрыли высочайший из холмов Прекрасного мыса. Холм окружила стена — невысокая, но вполне достаточная, чтобы оборонить животы и жизни от местных варваров, искушённых в конном набеге, но твердыни штурмовать необученных. Появились Бирса — крепость, являющаяся началом любого из городов.
По мере роста благосостояния и числа жителей Карфаген прирастал новыми территориями. Ещё одна стена окружила Старый город, вобравший в себя и Бирсу. С севера приросла Мегара или Магалия, обширное предместье с виллами богачей, окружённая собственной стеной. Надёжно прикрыли и гавани, одна из которых, Кофон — для кораблей военных — буквально вросла в город, защищённая общей стеной с гигантскими воротами для пропуска судов; другую, торговую прикрывала рассечённая надвое коса, какую в случае необходимости несложно было защитить камнемётными машинами и кораблями.
Одним словом, Карфаген был отменно защищённым городом, не уступая в сем качестве крупнейшим мегаполисам древности. Потому-то за всю долгую историю один Агафокл, неразумный и оттого дерзкий, осмелился осаждать Карфаген, но удачи в том предприятии не достиг и вынужден был с позором оставить Африку. Все прочие недруги: как местные, так и пришлые — ограничивались разорением нив, ни на штурм, ни на осаду не отваживаясь. Не такой то был город, Карфаген, чтоб подарить неприятелю пусть крохотную надежду на свою капитуляцию.
Но к вести о нашествии неслыханных доселе врагов карфагеняне отнеслись со всей серьёзностью. Во-первых, Александрия была городом укреплённым и обороняемым многочисленным войском. Во-вторых, киренцы, невзирая на своё миролюбие, тоже сражаться умели. Та стремительность, с какой пришельцы взяли эти города, невольно заставляла задуматься. В-третьих, карфагеняне не любили воевать на своей территории из-за обилия здесь недовольных могуществом Карфагена, завидовавших его богатству. Все эти ливийцы, нумидийцы, бездельники-боды спали и видели как бы погреть руки на несчастии Нового Города.
Едва ли кому это в последние годы удавалось. Собравшийся почти в полном составе Совет постановил мобилизовать под знамёна ливийцев и нумидийцев — к туземным царям отправились эмиссары с тяжело позвякивавшими на ухабах мешками. Немало денег выделили на наём авантюристов из северных стран — Иберии и Сицилии. Несколько кораблей были спешно снаряжены к балеарам — куда ж без знаменитых пращников! Наконец был брошен клич в самом Карфагене: суффеты призвали взяться за оружие аристократов и купцов, ремесленников и земледельцев. Пообещали свободу ворам изобличённым и освобождение от наказания преступникам недоказанным. Было решено посулить гражданство самым сильным и отважным бодам.
Казначеи подсчитывали расходы, стратеги выстраивали новобранцев. Из громадных стойл в крепостных стенах выводили слонов. В преддверие долгой войны было отловлено и обучено без малого две сотни могучих животных. Склоны Бирсы окутались клубами дыма: тысячи и тысячи мастеров и подмастерьев ковали оружие: короткие мечи, отшлифованные до мягкого блеска копья, щиты, перевитые бронзовой лентой. Невольницы крутили из жил и волос канаты для метательных механизмов. На вервях спешно смолили и оснащали двутаранные пентеры, способные наносить смертельный удар как носом, так и кормой.
Вся эта сутолока тревожила, но одновременно и вносила успокоение. Ещё никогда Карфаген не собирал для защиты родных стен столь многочисленной армии в семьдесят пехотных полков и сто эскадронов. Ганнибал, отправляясь в Италию, вёл меньше. Карфагенские генералы в Иберии даже сообща ни разу не выставляли на битву подобного войска. А ведь они имели дело с несокрушимыми римлянами. Что в сравнении с тем какие-то дикари!
Народ, в свою мудрость, силу и цивилизаторскую миссию уверовавший, карфагеняне ко всяким там варварам относились с пренебрежением, ничем не рознясь в том ни с греками, ни с латинянами, но даже в презрении своём северные народы превосходя. Всякие там массилии и масейсилии причиняли порой неудобства, но не настолько серьёзные, чтобы о них вспоминать. Ливийцам в незапамятные ещё времена на пару с наёмниками удалось Карфаген встряхнуть, но не потрясти — и расплата за то была жесточайшей. Нет, варвар — не соперник тяжеловооруженному, сражающемуся в строю под пристальным присмотром офицера гоплиту! Не соперник!
Но на всякий случай отправили гонца к Ганнибалу, извещая о грозящей напасти. На том настоял Гимилькон, человек осторожный.
— Мало ли что! — сказал суффет. — Полководческий дар сына Барки не будем нам лишний. Да и его ветераны окажутся кстати!
В ожидании Ганнибала порешили держать войско подле Тапса. На восток, навстречу варварам отправили дозорные полки. Назначенный главнокомандующим, Гасдрубал, сын Гисгона пребывал в отменном настроении духа, хотя и слегка ревновал к ганнибаловой славе, уверяя, что и сам способен разделаться с непрошеными гостями.
— Моим парням стоит только дунуть на них — и они разлетятся цветочным пухом!
Никто с ним не спорил: не к чему было спорить. Едва ль во всём Карфагене можно было сыскать пессимиста, сомневавшегося в триумфе пунийского оружия. Едва ли…
Примчавшиеся в середине лета гонцы принесли ужасающие известия. Варвары — во что не очень-то верилось — всё же не отказались от похода на запад. Из сожжённой Кирены они двинулись по побережью, без боя покоряя цветущие городки. Подле пограничного Харакса, где киренские купцы обыкновенно меняли свой сильфий на товары из Карфагена, они наткнулись на дозорных нумидийцев. Поставившие на свою быстроту, нумидийцы атаковали, но были отброшены, даже не сумев послать в цель ни единого дротика. Варвары стреляли из луков, поражая защищённых одними накидками африканцев за сотни шагов.
Нумидийцы бежали, особенно, впрочем, не унывая. На их стороне была пустыня, африканцам привычная. Мало кто сомневался, что пустыня остановит пришельцев, как останавливала уже многих. Взять хотя бы сумасбродного Камбиса, вознамерившегося после захвата Египта овладеть ещё и Карфагеном. Минуло четыре столетия с тех пор, как пески занесли кости персидских солдат, поглотив целую армию. Целая армия, отменно снаряжённая и выученная, шла на закат, предвкушая добычу. Шла — и в один прекрасный день исчезла! Словно пожранная беспощадными демонами, не оставив ничтожных следов. Говорят, тогда-то Камбис и сошёл с ума, а карфагеняне славили богов: милосердную Тиннит и грозного Мелькарта, швыряя в пасти огнедышащих ваалов своих первенцев. Боги помогут и в этот раз!
Гимилькон приказал принести щедрую жертву. В жертвенный огонь были брошены сразу десять младенцев — дети презренных бодов. Небесные владыки встретили дар ликующим рыком. Теперь оставалось лишь ждать известий с побережья Сирта, где сторожевые судёнышки денно и нощно следили за передвижениями пришельцев.
Но боги не помогли. Пал Лептис — город с гарнизоном немалым и стенами из прочного известняка. Пал в один день и был совершенно разрушен — лишь воронье кружилося над пепелищем.
Известие о происшедшем породило волнение. У кого-то оно вызвало прилив воинственности, трусливые и осторожные втайне паковали имущество и потихоньку свозили его на укрытые в торговой гавани корабли. Гимилькон приказал сурово пресекать любые проявления трусости. На Малом Совете, где собрались лишь влиятельнейшие из влиятельных, решено было послать нового гонца к Ганнибалу, а армию перевести на запад — под Гадрумет.
Гасдрубал прошёл добрую выучку у Баркидов в Иберии и хорошо представлял себе как совладать с кочевниками. Перво-наперво он разбил неподалёку от побережья вблизи обильных источников лагерь, оборудовав его по всем правилам военного дела. По обе стороны от лагеря были протянуты две линии валов, укреплённых наклонным тыном. В валах были предусмотрены проходы для быстрого выдвижения войск. Флот, заново отстроенный после недавней катастрофы, обеспечивал снабжение провиантом и фуражом. По морю же отправлялись и донесения. Оставалось лишь ждать. Ганнибала — так полагали в Карфагене; варваров — так рассчитывал жадный до славы Гасдрубал.
Первыми появились варвары. День уже перевалил свою половину, когда вдали взметнулись клубы пыли. Вскоре прискакали дозорные. Гасдрубал приказал готовиться к бою.
Но варвары битву не начали. Разбив шатры, они стали на ночь, даже не озаботившись об обустройстве лагеря. Однако когда ловкие в ночи нумидийцы в погоне за славою и наградой попытались проникнуть к шатрам, их встретили стрелы, поразительно меткие даже в ночи.
С рассветом неприятель пришёл в движение. По фронту появились отряды всадников. Приблизившись, они принялись сыпать стрелами, большого ущерба не причиняя. Гасдрубал приказал отвечать пальбой из онагров, бивших метко и далеко. Столь нерадушный приём пришёлся конным варварам не по душе: они отошли, уступая место пехоте.
Она была и вовсе немногочисленна. Жидкая фаланга вызвала презрительный смех расположившихся за тыном карфагенян. Три тысячи воинов — вряд ли их было больше. Три тысячи против девяноста, приведённых Гасдрубалом! Дерзость или расчёт? Можно было заподозрить ловушку, и Гасдрубал велел ждать. Осторожность верней опрометчивости — к тому приучили римляне. Лучше поступиться малым — отсрочить победу, нежели потерпеть поражение.
Пехотинцы также рассчитывали единственно на стрелы — тяжёлые, короткие, с массивным наконечником. Стреляли они ещё более метко и начали причинять урон.
Гасдрубал ждал, опасаясь подвоха. Слишком мало было врагов, слишком беспечно они себя вели.
Медленно тянулось время. Стрелы редким дождём орошали лагерь, язвя воинов, коней и слонов. Начинался ропот. Сначала своё недовольство принялись проявлять нумидийцы во главе с Сифаксом, потом свой голос присоединили ливийские гоплиты, не упускавшие случая позлословить в адрес карфагенян. В унисон ливийцам заорали наёмники-иберы. Под конец не выдержали и карфагеняне — от вчерашнего раба до кичливого аристократа. Войско требовало сражения.
Гасдрубал не стал спорить. Он проявил терпение, достойное самого великого полководца. Похоже, варвары оказались не такими уж грозными, как их представляли. План сражения был рассчитан заранее. Каждый стратег знал, что должен делать. Потому Гасдрубал просто отдал приказ к началу баталии.
Солдаты только и ждали этого. Вперёд с воинственными криками побежали реденькие цепочки балеаров и вооружённых дротиками и луками бодов. Через ворота начали выходить слоны. Застоявшиеся кони резко понесли в пески поджарых нумидийцев. Сразу десятком ручейков потекли в поле фалангисты — из лагеря, из окопов. Недостаточно обученные, они плохо держали строй: офицеры сбивались с ног, выстраивая солдат в ряды — по шестнадцать и по три тысячи человек в ряду. В резерве оставалась прорва бойцов: ливийцы, гоплиты-пуны, тяжёлая конница, набранная из зажиточных торгашей.
Сыну Гисгона даже сделалось совестно, что он вывел на бой такую армаду против горстки врагов. Если те и впрямь являлись грозными варварами, о которых рассказывали беглецы из Александрии и Кирены, то их ряды здорово поредели, а, скорее, досужая молва попросту — как бывает нередко — преувеличивала число и воинственность неприятеля.
Сотрясая тяжёлым гулом воздух, полки двинулись на дикарей. Было жарко, потели нещадно, орошая солёной влагой жадный песок, тела под доспехами взопрели и чесались.
— Не битва, а мучение! — ворчали наёмники.
Перегоняя медлительную пехоту, рванули вперёд нумидийцы. И тут же отхлынули, остановленные дружным залпом стрел.
Слоны! Слонов не проймёшь стрелою. — На слонов обрушился огненный смерч. Горшочки с родосским огнём упали под ноги животным, один раскололся о голову элефанта, и несчастная тварь со смертельным воплем кинулась прочь. Заколебались и остальные. Некоторые, понукаемые погонщиками, восстановив шаг, продолжали идти, другие, невзирая на болезненные уколы стрекала, повернули назад. Ряды наёмников, испугавшихся атаки собственных слонов, смешались. И моментально поле заполнилось эскадронами неприятельских всадников, словно осы набросившихся на пришедших в замешательство карфагенян. Одни всадники расстреливали из луков пехоту, другие погнали прочь нумидийцев, третьи умело отсекали слонов, сбивая с их спин погонщиков и направляя гигантских животных на свои же фаланги.
И вот тогда-то Гасдрубал осознал — с той ясностью, с какой не сознавал ещё никогда, что численность войска решает немногое, ибо необученная армада при малейшем же натиске обращается в хаотичную, не подчиняющуюся приказам толпу. Массилии и масейсилии бежали прочь, слоны топтали своих же воинов, а немногие, добравшиеся до неприятельских пехотинцев, были встречены убийственным залпом и пали. Лишь два, превозмогая боль, разметали вражеский строй и учинили там немалую суматоху, топча и швыряя врагов, но скоро и они были обескровлены меткими попаданиями стрел и ударами копий и топоров.
А потом бежали все — все сто тысяч: ливийцев и нумидийцев, иберов и сицилийцев, балеаров и греков, карфагенян — и аристократов и презренных бодов. Многие рассеялись по пустынным холмам, где были или истреблены безжалостными варварами, или нашли смерть от жажды и от жары, из беглецов спаслись лишь немногие. Большая часть укрылась в лагере, рассчитывая пересидеть. Здесь был провиант, была вода, с моря поддерживал флот, готовый доставить любые припасы.
— Отсидимся! — не унывали редко унывающие наёмники. — Отсидимся!
Не вышло! С запада появился неприятельский флот. Средь небольших пиратских кораблей карфагеняне с изумлением и ужасом признали остроносые квинкверемы римлян, ещё недавно торжествовавшие над пунийскими эскадрами. Пунийские корабли спешно вздымали паруса, спеша укрыться в гаванях Прекрасного мыса.
Но бравого настроения наёмников сия ретирада не сломила.
— Отсидимся! — не унывали редко унывающие солдаты удачи. — Отсидимся!
Не вышло! Варвары медленным натиском отрезали лагерь от родников. А тут ещё пришло известие, что Сифакс, духом изменчивый, сговорился с пришельцами, пообещавшими нумидийскому царьку соседние земли.
Выхода не оставалось. Гасдрубал приказал отступать. Почему-то варвары не преследовали беглецов. Лишь всадники изменчивого Сифакса время от времени пощипывали фланги пунийского войска.
В Карфаген вернулась треть изначального войска — тридцать с ничтожным тысяч измученных, павших духом людей, сражаться неспособных. Город, лишённый защиты, замер, затаился с подленьком страхе, подрагивая осыпающимися стенами. Всё было кончено. Всё!
И тут на горизонте показались квадратные паруса пентер. Это возвращался Ганнибал, а, значит, Карфаген был спасён. Спасён!
Неисповедимы пути судьбы…
Неисповедимы пути судьбы…
Они сидели друг против друга — вчерашние враги, сегодня — кажется, союзники. По крайней мере, на союзе настаивали оба народа, чьи интересы эти вчерашние враги представляли.
После нелепого сражения при Бэкуле, какое карфагеняне отказывались признать поражением, а римляне упрямо именовали победой, враждующие стороны на время поуспокоились. Сципион копил силы для решительного натиска. Копил их и Гасдрубал, но вовсе не для войны с римлянами в Иберии: сей край средний Баркид намеревался оставить на попечение других карфагенских стратегов и двинуться на подмогу брату в Италию. Армия его была невелика, но зато денег Карфаген отсыпал щедрою мерою. На эти деньги Гасдрубал намеревался навербовать полчища галлов, Риму недружелюбных, соединить эти полчища с ветеранами Ганнибала и довершить, наконец, затянувшуюся войну.
Сципион преследовал цели противоположные: не дать Гасдрубалу покинуть Иберию, заставить карфагенян принять бой, который должен был стать для пунов последним. Сципион спешил на север, Гасдрубал готовился к броску на восток, когда в один день прискакали гонцы с посланиями от Марцелла и Ганнибала. Что удивительно, каждое из писем было подписано обоими полководцами, во что было трудно поверить, и если бы Гасдрубал лично не знал прибывшего к нему офицера, а посланцем к Сципиону не был бы его собственный брат Луций, ни тот, ни другой столь странным посланиям не поверили б. Но сейчас…
Врагам оставалось лишь обменяться грамотами, гарантировавшими взаимную неприкосновенность и избрать место для встречи. Таким назначили Сагунт, куда и явился каждый из генералов, сопровождаемый ближней свитой.
Прежде они не встречались, почему и рассматривали друг друга не без любопытства. Оба были полны сил и молоды: Гасдрубал приближался к возрасту акмэ, Сципион же был попросту юн, уступая сопернику на добрые десять лет. Оба искушены в ратных делах и овеяны славой, только у римлянина она была без горечи поражений. Оба исполнены честолюбия. Гасдрубал был причиною смерти отца Публия, но римлянин не испытывал ненависти к своему врагу: то была честная битва, победителем в какой мог стать любой. В тот раз повезло Гасдрубалу, в другой не повезёт. Такова жизнь, состоящая из чёрных и белых полос. Такова…
— Жизнь — странная штука, — вымолвил Сципион. Они — двое карфагенян и двое римлян — сидели за небольшим столом. Перед каждым был кубок, на подносе лежали дичь и свежие фрукты, но покуда ни один не притронулся ни к еде, ни к вину.
Гасдрубал кивнул.
— Да. Удивительно странная. Выходит, теперь мы должны мириться…
— И действовать сообща. Сенат приказывает мне следовать в Северную Италию и разбить лагерь за Треббией.
— Ганнибал пишет о том же. — Карфагенянин криво, в бороду усмехнулся. — Оказывается, есть враги, грознее, чем римляне или пунийцы, способные заставить примириться даже самых непримиримых.
— Оказывается… — эхом подтвердил Сципион.
Протянув руку, он поднял свой кубок и пригубил вино, не отрывая взора от лица Гасдрубала, поражавшего удивительной редкой мужской красотой. Он удивлялся тому, что не испытывает ненависти, какую должен как сын лелеять к убийце отца. Или всё же испытывает? Вино оказалось кислым, и Сципион невольно поморщился.
Эта гримаса отчего-то смутила пунийца. Он поколебался и последовал примеру римлянина. Глядя на них, подняли чаши и ближайшие помощники полководцев: Магон Баркид и Гай Лелий.
— Я не намерен противиться воле брата, — сказал Гасдрубал, спокойно выдерживая пристальный взгляд Сципиона. — Нет той вражды, какую не сумели бы преодолеть наши народы.
— Нет такого противоречия, какое б мы не могли разрешить миром, — вежливо согласился Сципион, насчёт вражды далеко не уверенный.
— Вот и отлично! — Гасдрубал поставил кубок. — Тогда надлежит согласовать наши действия…
За окном послышался крик. Карфагеняне вздрогнули и переглянулись. Сагунт был в руках у римлян. А что если это ловушка, коварная изощрённая ловушка?!
— Это меняются часовые, — поспешил успокоить врагов, вчерашних врагов Сципион. — Вам нечего беспокоиться.
— А мы и не беспокоимся! — довольно резко ответил Магон, убирая ладонь с рукояти меча. — Мы способны постоять за себя…
— Мы полагаемся на честное слово хозяина! — перебил брата средний Баркид, дипломат более искушённый. — Итак, как нам объединить наши армии для перехода в Италию?
— Я думаю, не стоит этого делать. — Сципион кивнул своему помощнику. — Лелий, изложи наш план.
Гай Лелий, друг настолько верный, что многие полагали его другом интимным, торопливо развернул на краю стола карту Иберии с чётко очерченной линией южного побережья и обрезанным прямою линией побережьем неизведанным, северным.
— Мы предлагаем соединиться в Лигурии. Мы пройдём туда морем, высадившись в Генуе. Оттуда мы двинемся на северо-восток, ближе к устью По. Вы же пойдёте сушей.
— Через Альпы? — встрял Магон, нервно дёрнув кокетливую бородку.
— Да, — подтвердил Лелий.
— Хорошо же вы задумали! Себе назначаете лёгкий и безопасный путь, а нам горы и орды озлобленных кельтов!
— Но мне казалось, что эти кельты вас как раз и интересуют. — Сципион одарил пунийцев хитрой улыбкой. — Разве не так?
Гасдрубал кивнул, возвращая римлянину улыбку ещё более щедрую. Сципион вновь не мог оторвать глаз от поражавшего своим совершенством лица карфагенянина.
— Да. Именно альпийских кельтов мы собирались нанять для войны против Рима. Теперь же они послужат нам всем против восточных варваров. Мы согласны с твоим планом. По весне мы спустимся в долину Пада.
— Когда вы намерены выступить?
— Сразу же, как только очутимся в своём лагере.
— Если конечно же благополучно доберёмся до него! — вновь встрял несносный Магон, упрямо отказывавшийся верить в порядочность римлян.
— Доберётесь. Если опасаетесь враждебных иберов, мы обеспечим сопровождение.
— Спасибо! — Гасдрубал бросил сердитый взгляд на брата, прибавив магоновыми словами: — Мы способны постоять за себя.
Он был необычайно красив, могучий и благородный обликом Баркид, совершенно не похожий ни на братьев, ни вообще на пунийцев. Настолько привлекателен, что невозможно было не залюбоваться им. Сципион откровенно, не скрывая того, любовался.
Похоже, Гасдрубал наконец это заметил, но виду не подал. Условив сроки встречи, переговорщики разошлись. Сципион так и не решил, ненавидит ли он Гасдрубала. Так и не решил, теперь обязанный сражаться с ним плечом к плечу.
Неисповедимы пути судьбы…
Неисповедимы пути судьбы…
— Кто бы мог подумать, что нам ещё придётся свидеться! — Леда улыбнулась Гиптию — привычно завораживающе, как умела делать одна лишь она.
Гиптий молчал. Он был застигнут врасплох. Ещё мгновение назад он мирно трапезничал в кельтской хижине в компании верного Дора. И вдруг, ниоткуда возникли ещё два персонажа. Изумлённый Дор отреагировал незамедлительно, схватившись за меч, с каким не расставался даже во сне. Мудрец замешкался. Спустя мгновение меч Дора обратился в цветок, а комнату наполнили аромат и звонкий, горным ручейком журчащий смех, от какого у Гиптия захолонуло в груди. Вот уж с кем бы он меньше всего желал в этот миг повстречаться, так это с ней, очаровательнейшей из женщин, чья красота была губительна, а сила и ум ничуть не уступали в сем свойстве её красоте. Вот уж кого он втайне мечтал увидеть… Позади Леды стоял Кеельсее, друг ненадёжный, улыбавшийся столь широко, что по-волчьи скалились зубы. «Похоже, парочка спелась!» — скользнула быстрая мысль в мозгу Гиптия.
А потом Леда произнесла свои слова, улыбаясь столь завораживающе, как умела делать одна лишь она. Что оставалось Гиптию? Правильно, лишь выдавить вымученную улыбку. Ради приличия, а вовсе не из желания продемонстрировать радость от нечаянной встречи.
Леда восприняла эту улыбку как должное, неторопливо огляделась, оценив обстановку, мощную фигуру Дора, ошеломлённо взиравшего на прекрасную незнакомку, а заодно и мгновенно взмокшую физиономию Гиптия.
— Неплохо устроился, хотя и незатейливо! Впрочем, излишняя скромность всегда была свойственна тебе, — прокомментировала Посвящённая. — Полагаю, слова о том счастье, что доставила тебе наша нечаянная встреча, будут излишни. Позволь сразу к делу.
Леда бесцеремонно подсела к столу, удобно устроившись в изящном, повторяющем контуры её тела, кресле. Подобное, но не такой тонкой работы оказалось под Кеельсее. Гиптий после некоторого колебания опустился на вытертую до блеска дубовую лавку. То же он велел сделать и Дору, всё ещё в себя не пришедшему.
— Неплохо бы отметить встречу, но у нас, к сожалению, нет времени, — сообщила Леда. — Думаю, ты уже догадался, что Игру, суть которой вы с Кеельсее тщетно пытались разгадать, веду я. Суть её, полагаю, для тебя теперь уже не загадка. Ведь так?
Гиптий кивнул. Из бороды его выскочила застрявшая при трапезе хлебная крошка. Заметив это, Посвящённый отёр рот.
— Власть! — буркнул он сквозь пальцы.
— Власть — это слишком банально. Власти у меня и без того хоть отбавляй! — отмахнулась Леда. — Хотя, впрочем, эффектно разыгранная партия сродни власти, ибо победитель чувствует своё превосходство над побеждёнными. Однако оставим праздную философию. Кеельсее поведал мне о вашем милом союзе и намерении поддерживать баланс сил в этой точке Земли. Полностью одобряю столь благое желание. Оно как нельзя отвечало и моим планам — взаимоослаблять враждующие стороны, покуда я не выйду на сцену со своими верными варварами. Так что, большое спасибо.
— Всегда рад услужить, — спокойно, безо всякой иронии ответил Гиптий, покосившись на Кеельсее. Он тщетно пытался понять, какую игру ведёт его неверный союзник, вернее, чью сторону занимает: играл ли Кеельсее тогда или же он, не выдавая себя ни словом, ни лицом, играет сейчас. Но Кеельсее и впрямь изображал саму невозмутимость, взирая на происходящее с равнодушием, словно оно его никоим образом не касалось.
— Вот это я и хотела услышать. Баггарт, моя Игра вступает в завершающую фазу. Осталось сделать лишь пару ходов, чтобы победоносно её завершить. Ты мне поможешь?
— Ты так считаешь?
— Да, дружок! — Леда покровительственно, с фамильярностью ей не присущей, потрепала Посвящённого по щеке. Гиптий ответил взглядом, исполненным бессилия и неприязни. — Куда ты денешься! В твои планы не входит конфликтовать со мной. Кто не со мной, тот против меня, а к тем, кто против, я не испытываю ни симпатии, ни даже снисходительности. Время чрезмерно милостиво к нам. Слишком многие фигуры сохранились ещё на доске. Пора бы заменить часть их на новые.
Гиптий попытался выдавить усмешку.
— Ты не посмеешь причинить вред Посвящённым!
— Ты так считаешь?! — вернула Леда вопрос Гиптию. — Поговори на этот счёт со своим приятелем Кеельсее.
Кеельсее пожал плечами, поймав вопросительный взгляд Мудреца.
— Что тебе сказать… — Посвящённый помедлил и с язвительностью прилепил словцо, произнесённое только что Ледой: — Дружок! Наша красавица настроена серьёзно. Арий перечил ей, и его не стало. Та же участь ожидает и меня, если буду уличён в третьей попытке интриговать против нашей милейшей хозяйки.
— Так ты не с нею! — обрадовался Гиптий.
— Нет. — Кеельсее потёр обветревший нос. — Реально определяя своё настоящее положение, я бы выразился: я при ней.
— Это меняет дело! — Гиптий коротко бросил фразу настороженно внимавшему незнакомым ему словам Дору. Реакция молодого воина, за эти годы заматеревшего и превратившегося на кельтских харчах из юноши в настоящего исполина, была стремительной. Одна его лапища схватила плечо Леды, вторая метнулась к горлу, намереваясь поймать хрупкую шейку в зажим, от которого нет спасения…
Если бы Дору кто-то сказал, что есть человек, способный вот так запросто швырнуть его через всю залу, он ни за что б не поверил. Если бы ему сказали, что этим человеком будет хрупкая девушка, красотою которой он любовался, он расхохотался б.
Но так и случилось: хрупкая девушка с васильковыми глазами и обликом ангела лёгким мановением руки швырнула его через десять шагов о противоположную стену с такой силой, что затрещали ребра. Через мгновение туда же врезался и Мудрец, сползший на пол, подобно скользящей по глинистому откосу реки лягушке.
Леда тряхнула кистями рук, оправила хитон, с неудовольствием обнаружив на груди небольшую прореху.
— Вот уже чего не ожидала от тебя, Гиптий, так подобной глупости! — В голосе Посвящённой звучали удивление и раздражение, причём ненаигранные. — Ты всегда казался мне осторожным в речах и поступках! Ладно, рисковать собственной шкурой, но ты подверг опасности жизнь этого воина, который тебе, кажется, небезразличен.
— Поглоти тебя вспышка Сверхновой! — выругался Гиптий. — Каюсь, имел глупость забыть, насколько ты превосходишь всех нас силой.
— Особенно, если использую её! — насмешливо оборвала Посвящённая. — Не обольщайся, ты очутился на полу вовсе не из-за силы. Дешёвый трюк — обычное смещение координат сингулярным импульсом. Пора бы и тебе научиться подобному.
— По мне меч вернее.
Гиптий уселся за стол, держась за ушибленный бок. Леда смеялась, казалось, совершенно забыв о нелепой выходке.
— Как раз по тебе этого не скажешь. — Потом посерьёзнела. — Ну что, надеюсь, ты достаточно проверил мои возможности?
— Вполне, но это не значит, что ты убедила меня.
Девушка осуждающе покачала головой.
— Ты упрямо не желаешь прислушаться к моим словам! Речь идёт не о том, сумею я убедить тебя или нет. У меня нет ни желания, ни потребности убеждать. Партия перешла в эндшпиль, а значит, исчезнут все лишние игроки, то есть все те, кто намерены играть против меня. Это тебе понятно?
— Да, — неожиданно севшим голосом подтвердил Посвящённый, не в силах оторвать взора от столь прекрасных и пугающих васильковых глаз.
— Наконец-то! Пойми ещё, я предлагаю тебе дружбу только из расположения. Ты не представляешь для меня ровным счётом никакой ценности, но если готов быть полезным мне, попадаешь в число фигур, которые останутся на доске. Кеельсее согласился играть на моей стороне и сохранил жизнь, а заодно и положение. Изида пошла на союз со мной, а потому не просто сохранит моё расположение, но и умножит его. Юльм, Гумий… Кого я ещё могу назвать?
— Командор, Русий, Арий, твой приятель Чёрный Человек! — подхватил Гиптий.
Леда осталась спокойной.
— Они пытались сыграть против меня, за что и поплатились. Нам, Посвящённым, нужно держаться вместе.
— Какой тогда смысл в Игре, если мы будем действовать сообща?!
Леда призадумалась, словно открыла для себя нечто такое, что обескураживало.
— Резонный вопрос. И, знаешь, я нахожу, что ты в чём-то прав. В будущем я приму этой к сведению. Но на сегодня я всё решила. Эта партия расписана до последнего хода и ничто нельзя изменить. Уже невозможно. Так что, решай, намерен ли ты играть на моей стороне. Если же нет, наш разговор завершён.
Гиптий ответил не сразу. Он покосился на Дора, молча сидевшего подле стены, куда отшвырнула его Леда, потом на Кеельсее. Но Кеельсее подсказать не хотел: хитрец продолжал придерживаться каких-то своих резонов, а Дор, даже если бы и хотел, совет дать попросту не мог: разговор шёл на языке атлантов, какого росс не ведал. Гиптий мог рассчитывать лишь на себя, и выбор у него был невелик. Собственно говоря, выбора у него не было. Поэтому после недолгих колебаний Посвящённый выдавил:
— Чего ты от меня хочешь?
— Это уже по делу! — прокомментировала Леда. Подвинувшись к Гиптию, она принялась шептать ему на ухо, явно с желанием подразнить Кеельсее, чрез напускное равнодушие которого сквозило любопытство. Закончила свои инструкции она уже вслух, объявив: — Нашими союзниками станут вой и шелест! Ну а остальное пусть решает судьба!
Неисповедимы пути судьбы…
Неисповедимы пути судьбы…
О Митридате III Понтийском известно так мало, как почти ни о ком из государей этого времени. Был он деятелен и очень неглуп. С сильными мира сего не ссорился, враждовал с равными или слабейшими. Много лет подряд воевал за Синопу, попивая доброе винцо. И славная-то была война — что ни говори!
Когда объявились незваные варвары, Митридат притих в родимой Амасии. Человек он был благоразумный, свои силы оценивал трезво. Но варвары обошли Понт стороной, едва зацепивши границы. Обошли и растворились где-то на западе, не подавая о себе известий. Всё было спокойно, знамения — благоприятны. Митридат поразмыслил и…
Возвратился к Синопе! И вновь началася война, занятная, скажем, вещь! Дело, достойное мужей больше какого иного. Митридат вновь восседал на коне и вновь же воображал себя новым Александром. А что? Был он силен, лицо имел правильное и привлекательное, манеры — царственные. На окружающих производил самое выгодное впечатление. А тут ещё синопейцы лишились прежней поддержки с Родоса, захваченного пиратами. И прежде всего доброго родосского винца. Теперь понтийское воинство бодро лакало, не разбавляя, прямо из амфор, а неприятели, стоя на стенах, облизывались, ибо своё уже попили, а урожай для нового был сведён на корню.
И всё было замечательно, и упрямые синопейцы готовы были уж сдаться, ибо на кой сдалась им эта война — жестокость и несправедливость! Но тут приключилася неприятность. Из Пафлагонии объявилось некое войско. Было оно невелико — частью пеше, частью — конно. Митридат, не подумав, приказал верным наёмникам вышвырнуть непрошеных гостей. Тех было не более тысячи, наёмников — более двух. Назад вернулись с полсотни — тех, что из более двух. Были измотаны и подавлены происшедшим. Оказывается, остальных перебили — даже не вынимая мечей. Били стрелами: пешие — в лоб, конные с флангов. Били страшно, насквозь прошивая щиты и доспехи. В ближний бой так и не вступили, избивая на расстоянии. Когда ж избиваемые побежали, враги погнались следом — стремительные, беспощадные. Стреляли, кололи, рубили. Пленных не брали. Оглушительно хохотали, словно сама смерть казалась забавой.
Митридат схватился за голову. Сомнений быть не могло — он поднял меч на тех самых варваров, что в пух и прах разнесли войско его царственного шурина Антиоха!
Известие о митридатовых неприятностях достигло ушей синопейцев. Высыпавшие на стены горожане выразительными жестами — рукою по горлу — предрекали царю его грядущую судьбу. Всё было плохо, всё было просто ужасно! Митридат посовещался с друзьями и решил положиться на волю Рока. Влив в глотку пару кубков несмешанного вина — дабы придать должную бодрость, он в сопровождении малой свиты отправился навстречу незваным гостям, подошедшим тем временем к понтийскому стану.
Их и впрямь было ничтожно мало — несколько эскадронов всадников, странных обликом и одеждами, и примерно столько же не менее непривычного вида пехотинцев, растянувшихся жидкой фалангой. Просто удивительно, как столь ничтожная кучка людей могла совладать с лучшими воинами Митридата!
Вздохнув, царь спешился. Навстречу шагнул невзрачного вида человек, к радости Митридата, внешности самой обыкновенной — так выглядят слуги, лиц которых по обыкновению не запоминаешь. Движения человека были немного суетны, царю даже показалось, что тот хотел было отвесить поклон, но в последний миг передумал и выжидающе уставился на Митридата. Поклониться пришлось самому царю, как не постыдно было гнуть спину на глазах придворных.
— Рад видеть тебя… — Митридат замялся, не ведая, как именовать незнакомца, но весьма ловко на собственный взгляд вышел из положения… — почтенный господин в наших краях. Надеюсь, ты не таишь обиды за то маленькое недоразумение. Я имею в виду случайный бой между твоими доблестными воинами и моими людьми…
Царь умолк и выжидающе посмотрел на незнакомца. Тот молчал, приводя в замешательство. Митридат кашлянул, невольно косясь на стоявших за своим предводителем воинов. Лица их, на редкость уродливые, пугали неведомой дикостью. Луки и странного вида метательные механизмы готовы были в любой миг извергнуть смертельный дождь. Захотелось спрятаться, убежать, зарыться в землю — желание несбыточное. Митридат сглотнул и тронул рукою укрытую бородкой вмятину под нижней губой, что делал в минуты особенного волнения.
— Что же ты, молчишь, достойный гость? Мы рады приветствовать тебя на нашей земле и…
— Это наша земля! — резко выплюнул человек. — Здесь всё теперь наше! Тебя ведь зовут Митридат? — Не дожидаясь ответа, пришелец продолжил. — Моё имя Патрокл. Я — стратег и командую этими людьми!
— Достойный князь Патрокл! Я…
Митридат не договорил и в этот раз.
— Я не князь! Я — горшечник из Селевкии и приближенный императора Аландра!
Горшечник?! Судьба явно издевалась над владыкою Понта. Ведь друзья в ответ на стенания о горькой судьбе неизменно напоминали, что Митридат мог родиться горшечником! Какая злобная шутка Судьбы — горшечник указывает государю! Митридат готов был оскорбиться, — приличествует ли ему общаться с горшечником! — но вовремя одумался, не стал расправлять гордо плечи, покрытые пурпурным плащом. Случается — и золотарь торжествует над князем. Немало великих нашли срам и погибель от рук самых ничтожных. К счастью, сие — исключение, нежели закономерность. К счастью, судьба рано или поздно расставляет всё на свои места, то есть отведённые каждому судьбой.
Эмоции эмоциями, но Митридат был практичным государем и не боялся, если требовалось, казаться смешным. Он поклонился, со сдержанным достоинством.
— Благородный Патрокл, что привело тебя в… — понтийский царь едва не обмолвился «наши края», но вовремя спохватился… — в эти земли?
— Наши земли, — поправил горшечник. — Отныне они принадлежат императору!
Митридат не стал возражать и улыбнулся, не сомневаясь, что тонкостью ума переиграет недалёкого мужлана.
— О, император! Я много слышал о нем! Я был бы счастлив видеть его своим гостем…
Горшечник, не скрывая усмешки, смотрел на холеного, дородного человека, кичащегося происхождением и властью и готового пресмыкаться пред тем, кто знатностью похвалиться не может, зато во власти по воле случая искушён поболе. Из западных окраин Дальней Азии Аландр отправил Патрокла на восток, поручив привести к покорности местных правителей. Когда горшечник усомнился в своих способностях для такой миссии, затянув привычную песню о маленьком человеке, Аландр с усмешкой заметил, что историю творят именно маленькие люди, сильные в душе, чтобы стать большими, а большие-то как раз и оказываются на поверку ничтожными. Ты ещё сам убедишься в этом, — прибавил Аландр.
Своему нечаянному приятелю он дал под команду всего тысячу воинов — половину хуннами, половину черноголовыми, заметив, что этого должно хватить. Патрокл был предоставлен самому себе, получив полное право воевать и мириться, карать и миловать. Пусть эти коронованные олухи поймут, что значит маленький человек! — смеялся Аландр.
К своему немалому изумлению горшечник вполне справился с порученной ему задачей. Его ничтожное войско без особого труда разогнало дружины вифинских и каппадокийских князей. Галаты, сердцем дикие, предложили мир и союз, какой Патрокл торжественно подтвердил собственноручной подписью, на редкость неразборчивой. Теперь на очереди был этот самый Митридат. Как поступить с ним?
Новоявленный генерал потёр горбатый нос и решительно бросил угодливо улыбавшемуся царю.
— Отойдём-ка в сторону.
Митридат повиновался, лицом излучая доброжелательность. Они отошли в сторону от прочих: горшечник и царь — властитель, оказавшийся в зависимости от раба, и раб, диктовавший свою волю властителям.
— Я слышал, ты разумный царь, — негромко сказал Патрокл.
— Самый разумный, мой друг! — со всей горячностью, на какую только способен, подтвердил Митридат.
— Тогда, полагаю, мы договоримся. Мой господин готов оставить за тобой твоё царство, при двух условиях…
— Считай, что они уже выполнены!
— Первое, — не обращая внимания на Митридата, начал горшечник, — ты признаешь себя слугой Чёрного императора.
— Со…
— Второе! — перебил Патрокл. — Ты передаёшь мне половину своей армии.
Если первое условие Митридата не удивило, ибо было вполне ожидаемым, требование расстаться с любимой игрушкой — столь долго и рачительно собиравшимся войском огорчило. Царь и не скрывал этого.
— А как же я?
Столь нелепый вопрос рассмешил Патрокла.
— Для парадов достаточно и половины полков.
И тут Митридат неожиданно для себя не сдержался.
— Для парадов?! — яростно фыркнул он. — А как я сумею занять Синопу?!
Его реакция была столь искренней, что на этот раз Патрокл совсем уж не выдержал и расхохотался, потом похлопал царя по плечу.
— Ладно, считай договорились! Я помогу тебе завладеть этим городом, после чего ты передашь мне половину войска! По рукам!
— По рукам! — ударил царственной дланью по подставленной ладони горшечника Митридат, сразу повеселевший. Сделка была выгодной. Вожделенный город стоил того, чтобы признать могущество некоего далёкого царя, какой, как надеялся Митридат, либо сгинет в далёких краях, либо нахапает столь много, что и думать забудет о каком-то там Понте!
Митридат закатил пир и порядком упился, пьяно откровенничая с горшечником.
— А дело не в землях, и не в богатстве! — кричал он. — Всё это — пфу! — И Митридат дул на ладонь, наглядно демонстрируя своё это «пфу». — Всё дело во власти! Власть! — кричал Митридат, и бородка его грозно топорщилась. — Власть! Что можешь знать о ней ты, не испытавший этой власти? Она — слаще женщины! Она — пьянее вина! Она — живительнее глотка воды! Она — слаще славы!
Тут мысли владыки Понта привычно начали путаться, слова заплетаться, сравнения кончаться. Митридат горестно всхлипнул. Ему так много хотелось сказать о мучающем его: о власти, славе, других прекрасных вещах; ему хотелось раскрыть этому олуху глаза. Но царь не мог этого сделать, ибо миг просветления, приходящий под воздействием дара Диониса, краток, и никогда не удаётся поведать о тех многих истинах, что неожиданно пришли в голову. Обидно!
— Обидно! — закричал Митридат, растирая грязной рукой обильно струящиеся по щекам и бороде слезы. — Как мне обидно! Если бы вы знали! Ну почему одним всё дано от рождения, а другим приходится выцарапывать счастье у богов?! О, как же обидно…
Митридат попытался схватить кратер с вином, какой опять-таки не дался царю и упал, вино ручейками заструилось по полу.
— Готов! — выдохнул Патрокл, почти по-отечески гладя по голове свалившегося на его плечо Митридата.
Наутро, протрезвев, послали к синопейцам парламентёра. Дабы у горожан не оставалось иллюзий, шицзу продемонстрировали своё искусство стрельбы, обкусав стрелами с десяток зубцов на стенах. Это произвело должное впечатление. Отворились ворота, и вышедшая наружу делегация отцов города покорно молила Митридата взять под покровительство славный город Синопу.
— Да будет так! — провозгласил Митридат и, повинуясь его знаку, наёмники потащили к делегатам, сразу повеселевшим, тяжело булькающие амфоры. И был пир, какого давно не помнили в Синопе. И горожане обнаружили, что им люб Митридат, деятельный и неглупый царь, и не понимали, отчего столько лет противились его воле.
Через день Патрокл прощался с царём. Он оставлял гостеприимную Синопу и отправлялся дальше — в земли халибов и тибаренов. Он имел приказ покорить побережье вплоть до славного Трапезунта. Митридат провожал гостя, с собачьей преданностью заглядывая в глаза.
Они расставались вполне довольные друг другом, почти друзьями — царь и горшечник.
Неисповедимы пути судьбы…
Неисповедимы пути судьбы…
День был ослепительно жарок, но сидевший в беседке Кеельсее от духоты не страдал. Увитая плющом крыша принимала на себя удары солнечных стрел, налетавший с моря ветерок ласкал тело приятной прохладой.
— Недурно! — пробормотал Посвящённый, отведав из килика, украшенного причудливой сценой борьбы лапифов с кентаврами, красного вина, весьма тонкого на вкус. — Недурно. Мне как обычно везёт. Даже в этом бардаке я сумел неплохо устроиться!
Но тут, надо признаться, Кеельсее кривил душой. Его настоящее положение — пленника Леды — было незавидно. Нет, конечно же такая судьба была предпочтительней той, что Леда подарила Арию, но и такая судьба была не по душе Кеельсее, потому что он сам привык решать собственную судьбу. И поэтому Посвящённому было над чем поразмыслить.
Он сидел в небольшой, отделанной мрамором беседке на окраине Пеллы. Именно здесь, в резиденции македонских царей остановилась армия варваров перед решительным броском. Леда явно раздумывала, как поступить дальше: вторгнуться ль в Грецию или преодолеть Балканы через Иллирию и Эпир с тем, чтобы без промедления обрушиться на Рим. Леда явно раздумывала, но к какому решению она пришла, Кеельсее не знал: Леда не утруждала себя любезностью извещать пленника о своих планах. Кеельсее спокойно к этому относился. Он и сам не слишком церемонился б с Ледой, поменяйся они вдруг местами. Достаточно, что с ним обращались с известным почтением, не отказывая ни в сладкой пище, ни в вине, ни в женщинах. Весьма комфортабельный плен!
— Но, черт побери, это все-таки плен! — пробормотал Кеельсее. Он предпочёл бы терзаться от голода и жажды где-нибудь в песках Красной пустыни, чем сидеть сейчас вот здесь, в увитой плющом беседке, у самого фундамента которой негромко шумело море.
Кеельсее отхлебнул вина и покосился за спину. Его верных стражей не было видно, но наверняка они расположились в тени жимолости, что росла у крайнего здания. Четыре цербера, от которых никак не избавиться. Все эти три года, что Кеельсее находился в плену у Леды, они неотступно следовали за ним. Их идеально правильные лица сделались столь знакомы, что Посвящённый едва ли не каждую ночь видел их в дурных снах. Так как имён у них не было, Кеельсее присвоил стражам порядковые номера: первый, второй, третий и — отчего-то — тринадцатый.
Атлант потянулся к бокалу и, обнаружив, что тот опустел, плеснул вина из стеклянного, редкого изящества кувшина. Александрийские мастера научились выдувать изумительные вещицы.
Этот бокал Кеельсее выпил залпом, после чего не без аппетита съел куриную ножку и пару груш. Дурное настроение никак не влияло на его аппетит. Никак…
Откинувшись на мраморную спинку, Кеельсее принялся изучать безбрежно одинаковое море, сливавшееся вдали с небом, чуть более светлым из-за выскользнувших из горизонта облаков. В мозгу Посвящённого лениво ворочалась мысль: «Достойное дело — рассматривать облака! Достойное… До…».
И тут мысль вдруг исчезла, словно её отсекли незримым клинком, а Кеельсее насторожился. Прямо над столом висело странное облачко, совершенно непохожее на обычные облака. Облачко было бесформенно и в то же время предполагало некую форму, по виду оно казалось более плотным, хотя с другой стороны — Кеельсее знал об этом — ни о какой плоти в данном случае речи вести не стоило. Это был арте-демон, подобный тем, что некогда создавал сам Кеельсее. Но это был не его демон. Ещё демонов лепили Русий, Гумий и Командор. Но особенно Русий.
Облачко продолжало висеть, ничем, кроме своего появления, себя не проявляя. Тогда Кеельсее прочистил рот здоровущим глотком питья Диониса и громко, но так, чтоб не услышали затаившиеся неподалёку стражи без имени, провозгласил:
— Да это же Русий! Привет, вражина! Что-то тебя долго не было видно!
Поначалу облачко никак не отреагировало на эту тираду, но спустя несколько мгновений оно слегка потемнело и послышался искажённый расстоянием, но вполне узнаваемый голос того, кого Кеельсее был вправе считать своим злейшим врагом.
— У меня проблемы! — Вот что сообщило облачко.
Кеельсее расплылся в ухмылке. Приятно знать, что проблемы не только у тебя.
— Большие? — спросил атлант.
— Да, — на этот раз без промедления откликнулось облачко.
— Как этот кувшин? — продолжил допрос Кеельсее.
— Больше.
— Говори.
Облачко замерцало и выпалило:
— Сейчас мой корабль исчезнет. Если ты не примешь меня, я исчезну вместе с ним.
— Грустно, — пробормотал Кеельсее, чьё лицо выражало задумчивость.
— Ну так что? — спросило облачко тоном, какой можно было б назвать заискивающим.
Кеельсее хмыкнул.
— А знаешь, Русий, — неторопливо, со вкусом вымолвил он, — без тебя здесь чертовски скучно. Я приму тебя!
И атлант протянул вверх руку, чтоб чрез миг почувствовать прикосновение другой руки.
Облачко распалось, и Кеельсее обнаружил напротив себя высокого, великолепно сложенного человека с лицом, какое можно было б назвать прекрасным, если бы его не уродовал тянувшийся через левую щеку шрам. Гость был облачен в местами прожжённый, странного вида комбинезон. Он окинул Кеельсее настороженным взглядом, после чего улыбнулся.
— С возвращением, Русий! — Кеельсее со смехом протянул гостю свою чашу.
Тот принял её, улыбаясь. С мгновение Посвящённые смотрели в глаза друг другу, после чего Русий залпом осушил чашу.
— Ну, как тут поживаете без меня? — спросил он, отставляя килик в сторону и с любопытством осматриваясь.
— Смотря, что тебя интересует, — увильнул от прямого ответа Кеельсее.
— Что новенького на Земле, — ответил зрентшианец. Кеельсее ничего не сказал, взяв многозначительную паузу. — Ну-ну, не тяни! — потребовал Русий. — Не думаю, что мы когда-нибудь станем друзьями, но ты выручил меня, и потому сейчас я тебе не враг.
— Приятно узнать, что тебе не чуждо чувство благодарности.
— Не чуждо! — подтвердил зрентшианец. — Так что новенького?
— Баггарт! — коротко бросил Кеельсее, тут же прибавив: — Если тебя это интересует.
Русия это интересовало, что он даже не попытался скрыть.
— И кто же его ведёт?
— А ты попробуй догадаться сам.
Зрентшианец усмехнулся, растянув рот и рваный шрам в единую, причудливо изломанную линию. Если говорят о саркастичной улыбке, то в этой гримасе было большее, чем сарказм.
— Леда! — уверенно произнёс он.
— Один-ноль в твою пользу! — прокомментировал Кеельсее.
Русий немного помедлил, внимательно изучая лицо спасителя.
— Ты на её стороне?
— Это как посмотреть, — ответил Кеельсее.
— Ответь поопределенней.
— Я с нею, но не за неё.
— Как это может быть?
Кеельсее не больно-то хотелось раскрывать своё настоящее положение, но он признался.
— Она пленила меня. Она убила Ария и пленила меня.
— Арий мёртв? — На лице Русия отразилось удовлетворение. — Приятно слышать. Полагаю, это он на пару с тобой штурмовал Замок в Заоблачных горах. — Кеельсее кивнул. — Тогда мне следует сказать Леде спасибо. Она сделала работу, какую должен был сделать я. Что ж, меньше хлопот. Ты расскажешь мне, что за Игру затеяла наша красавица.
Кеельсее улыбнулся, Русий ответил ему тем же.
— Почему бы и нет, — сказал атлант. — Она пытается проделать то же самое, что пару столетий назад хотели сделать вы с Командором.
— Захватить мир?
— Более того. Она пытается перекроить цивилизацию, отдав её во власть дикарей. Надеюсь, ты помнишь географию Земли?
— В общих чертах, — подтвердил зрентшианец.
— Леда организовала кочевников, покорила Поднебесную, после чего бросила свои орды на запад. Вся Азия в её власти. На очереди Балканы и Апеннины. Затем настанет черед Карфагена с Иберией. И всё. Мир будет принадлежать нашей красотке. Баггарт будет сыгран.
— А потом она разрушит свой мир, — задумчиво вымолвил зрентшианец.
— Да, ещё раз нарушив естественный ход истории и умножив за счёт этого силу. Законы энтропии ещё никто не отменял.
Русий взглядом поднял стеклянный кувшин и наклонил его точно на киликом.
— Хорошее вино! — похвалил он, делая глоток. Кеельсее не сказал ничего, он знал, что это не ответ. — Кто из наших задействован в Игре?
— Я… Верней, я уже нет, — поправился Кеельсее. — Гиптий, Гумий, Изида и Юльм.
— Юльм? Разве он не погиб?
Кеельсее покачал головой.
— Леда спрятала его и в нужный момент вытащила на сцену. Но она украла его сознание, и он не подозревает, кто есть на самом деле. Теперь он Чёрный Император или Аландр. Так называют его воины.
— Красивое имя, — задумчиво вымолвил Русий. — Так значит, они близки к тому, чтобы завершить Игру?
— Более чем близки. Осталось всего два или три шага.
— И никто не может им помещать?
Кеельсее покосился на стайку подплывших к самому берегу дельфинов.
— Непосвящённые бессильны сделать это, хотя Леда и не прибегает к Силе. Им не устоять против варваров. Воины Греции и Рима сильны, но им не устоять. На земле есть несколько великих, гениальных полководцев, но никому из них не сравниться с Юльмом. К тому же все уцелевшие Посвящённые на стороне Леды. Гумий служит ей с самого начала. Изида, похоже, тоже. Недавно она уговорила и Гиптия. — Тут Кеельсее благоразумно не стал распространяться о своей роли в этом деле.
— А ты?! — перебил зрентшианец.
— Я пленник.
Русий усмехнулся. Он держал эту усмешку долго, одновременно занимаясь костюмом. Опалённый комбинезон плавно растёкся в непрозрачное облако, какое, в свою очередь, трансформировалось в белоснежный, тонкой работы хитон и фиолетовый плащ; ноги мягко облегали выделанные из мягкой кожи эндромиды.
— Ты, и не можешь вырваться? Что-то не верится!
— Она приставила ко мне четырёх парней, от которых даже мне нелегко отмахаться мечом. Магические чары мои, как тебе известно, невелики. Попытка пустить их в ход вызовет лишь смех Леды. Кроме того, она сделала мне два предупреждения по поводу использования Силы, заявив, что третье будет последним.
— Ты испугался? — холодно удивился Русий.
Атлант оскорбился.
— Ты знаешь, я не трус, но почему-то мне не хочется попусту лишиться головы, как это приключилось с Арием. Мне ещё не наскучило жить!
— Как каждому из нас, — кривя рот и шрам ломаной линией, подтвердил Русий. — А что известно о Командоре и Чёрном Человеке?
— Ничего. Но Леда намекнула мне, будто бы обмолвившись, что оба они живы и находятся неподалёку.
— Это радует. Но как с ними связаться? Ты пробовал?
Кеельсее пожал плечами.
— Их ттулы не реагируют на обращения, но, кажется, однажды я видел Командора.
— Где?
— У Золотой горы в Мире льда. Это арте-мир, судя по всему созданный Ледой. Я не уверен в точности, что это был Командор, но мне показалось, что это он. И не совсем он.
— Она завладела его сознанием, — глухо бросил Русий.
— Видимо, да.
— Что ж, это осложняет дело, но отнюдь не свидетельствует о его невыполнимости.
Кеельсее оживился. В глазах его появился блеск, небритый подбородок воинственно дёрнулся.
— Из твоих слов можно сделать вывод, что ты готов вмешаться в Игру?
— А как же иначе? — вопросом на вопрос ответил Русий. — Леда сделала всё, чтобы меня победить. Потом она домогалась моей сверхсути, поставив расставание с силой как условие возвращения. Настало время поквитаться за всё. Думаю, у меня достанет возможностей, чтоб создать ей проблемы. Видишь ли, — Русий улыбнулся холодной гримасой бездушной твари, — за время невольного путешествия по иным мирам я кое-чему научился и приобрёл ещё несколько сутей, сделавших меня в несколько раз сильнее. Думаю, теперь я в состоянии победить Леду. Если же нет, я сумею нарушить ход Игры. Это уже неплохо. Ну а там что-нибудь может случиться.
— Что? — спросил Кеельсее.
Зрентшианец пожал громадными плечами.
— Не знаю, но что-то может. И ещё: ты не представляешь, как же я рад, что вернулся сюда. Я даже рад видеть тебя!
— Можешь не верить мне, — захохотал Кеельсее, — но взаимно! Без тебя было скучновато.
— Зато теперь будет весело. Полагаю, нам пора покинуть это гостеприимное место.
— Я остаюсь, — мгновенно откликнулся Кеельсее.
Зрентшианец бросил на него взгляд — не без подозрительности.
— Это ещё почему?
— Ты хочешь, чтобы Леда узнала о твоём возвращении? Она наверняка бросится искать меня, а найдёт тебя.
— Мы можем устроить ей хорошую встречу. Неожиданность — немалое преимущество.
Кеельсее энергично замотал головой.
— Не думаю, что это поможет. Она очень сильна. Арий на собственной шкуре в том убедился. Надо как следует подготовиться, чтоб победить её.
— Наверно, ты прав, — после небольшой паузы согласился Русий. — Выждем какое-то время. — Он покосился через плечо. — Сюда идут. Леда и ещё какие-то люди.
— Леда? — Кеельсее обернулся столь резко, что едва не свернул себе шею. — Да, она! Неужели уже пронюхала?
— Маловероятно. Я попал сюда не через ттул. Подобное перемещение трудно зафиксировать.
— В любом случае, тебе лучше исчезнуть! Потребуется помощь, ты знаешь, как связаться со мной!
Русий кивнул. Он допил свой бокал, подмигнул Кеельсее и растаял…
Неисповедимы пути судьбы…
Война была проиграна, а жизнь прожита. Великий флот покоился на дне у мыса Акций, великая армия, сложив оружие, спешила стать под знамёна победителя, а царьки, прежде обращавшие угодливые лица к Востоку, спешили повернуть взор на Запад, приветствуя нового повелителя. И неважно, что он был немощен и скуп. И неважно, что умел лишь проигрывать, предоставляя побеждать своим полководцам. И неважно, что он не был любим солдатами и что чернь не встречала воплем восторга известие об очередной его выходке. Всё это было неважно. Важно было лишь одно — он победил.
Победил?
Но победил ли?
И проиграна ли война? И прожита ль жизнь? А если…
Придерживая рукой бьющий по бедру меч, он грузно мчался по гулким коридорам дворца. И сердце пылало надеждой, а в голове вставали воздушными замками грандиозные планы. Да, он соберёт новую армию! Да, он пророет канал, что отсечёт плодородную долину великой реки от прочего мира. Да, он привлечёт на свою сторону парфян и прочих восточных варваров, неисчислимых и грозных. Да, вот только если…
Он так и не понял, что история не выносит сослагательного наклонения. Он так и не понял, ибо вся жизнь его зависела скорее от случая, сторонней судьбы, нежели от собственной воли и дарований. Он всю жизнь свою прожил под знаком «если» и теперь желал тем самым «если» провести спешившую к нему смерть. Вот только смерть не терпит «если». Не терпит…
Не скрою, это место должна была занять история совсем другого человека. Я мечтал бы написать панегирик Куриону, ярчайшему из персонажей ярчайшего периода ярчайшей из историй — римской. Но так уж случилось, что жизнь его была слишком короткой, чтобы потомки сумели составить пространное жизнеописание. Слишком короткой…
Но нет худа без добра. Без времени покинув подмостки сцены, именуемой течением жизни, Курион освободил дорогу другому герою, столь же безалаберному и отважному, с той же безграничною жаждой жизни — не бытия как такового, а яростного фейерверка, составленного из бесконечных интриг и интрижек, сражений и битв, попоек и любовных приключений.
Его звали Марк Антоний, и был он, наверно, не самым блестящим героем эпохи, именуемой нами Древностью, но характер его был столь непредсказуем, а жизнь полна таким множеством нежданных поворотов, что старик Плутарх, составивший несравненную галерею портретов владык и героев, отвёл истории Антония второе по размеру место, лишь парой страниц дав первое жизнеописанию богоподобного Александра. А это, поверьте, немало. Плутарх свёл Антония в пару с другим беспутным героем античности Деметрием, прозванным Полиоркетом, присовокупив, что ставит рядом «…двух мужей, на которых убедительнее всего оправдались слова Платона, что великие натуры могут таить в себе и великие пороки, и великие доблести. Оба они были одинаково сластолюбивы, оба пьяницы, оба воинственны, расточительны, привержены роскоши, разнузданны и буйны, а потому и участь обоих была сходной: в течение всей жизни они то достигали блестящих успехов, то терпели жесточайшие поражения, завоёвывали непомерно много и непомерно много теряли, падали внезапно на самое дно и вопреки всем ожиданиям вновь выплывали на поверхность и даже погибли почти одинаково…»[7K36].
Но до смерти была ещё целая вечность. Покуда Антония ждала жизнь — долгая и полная славы и приключений. И слава, и приключения были ему гарантированы, так как род Антония был достаточно знатен, чтобы претендовать на славу, ну а приключениями эпоха, в кою было суждено родиться и жить Антонию, даровала щедро, даже не вопрошая: а желаешь ли ты приключений.
Отца юный Марк Антоний лишился рано, и, может быть, это было к лучшему. Не столь уж и выгодно для карьеры иметь отцом человека, наречённого насмешливым прозвищем Критский. Мать, Юлия из рода Цезарей, вышла замуж вновь, войдя в дом Корнелия Лентула, человека неглупого, но взбалмошного и склонного к авантюрам. Этот самый Лентул впутался в заговор Катилины и лишь по чистой случайности не увлёк за собой пасынка. Когда ж заговор был раскрыт, Лентулу снесли голову, а Антоний заимел своего первого и самого лютого в жизни врага — Цицерона, ханжу, демагога и склочника.
— Он ещё обо мне вспомнит, этот гороховый суп[7K37]! Если только я войду в силу… — бормотал Антоний, тайно грозя кулаком неторопливо шествующему по форуму Цицерону.
Хоть Марк не очень любил отчима, но отомстить поклялся, ибо лишь способный на месть может достичь вершин власти и славы.
Надо ли говорить, что казнь Лентула толкнула Антония к людям, порицающим государство и общество. И первым, кто заметил юного Антония, был Курион, самый блестящий и самый беспутный из римлян. Вне сомнения, замешанный в заговоре Катилины, но счастливо избежавший расплаты, Курион стал покровительствовать юноше. Антоний был красив, а Курион — весьма неравнодушен к красоте — женской ли, мужской.
— Душка Марк! Ты даже не представляешь, какой ты красавчик! — с насмешкою шептал Курион, лаская пальцами завитки кудрей на шее Антония.
Курион вовлёк юного Марка в такой чудовищный разгул, что не прошёл и год, как Антоний был должен алчным ростовщикам двести пятьдесят талантов — громадную сумму! Но ростовщики давали ещё и ещё, так как за Антония ручался Курион, на котором висел долг по меньшей мере в пять раз больший. Но скопидомы-ростовщики верили Куриону, намётанным глазом угадывая в нём того баловня судьбы, которому позволено всё, и который не просто вернёт долг, но проделает это со сторицей. Денег хватало, и друзья-приятели гуляли, цепляя на Субуре шлюх, а потом перебираясь на Этрусскую улицу, где до самого рассвета пили мульс и несмешанное вино, с размаху швыряя опустевшие чаши в заблёванную стену.
Конец столь славному времяпровождению положил папаша Куриона, приказавший рабам гнать беспутного Марка, едва тот появится на пороге его дома. Друзья разбежались в разные стороны, заметим, ненадолго. И оба не скучали. Курион сломя голову бросился в омут политики, где очень скоро преуспел, а Антоний продолжил разгульную жизнь. Он родился слишком поздно, чтоб записаться в друзья к Катилине, величайшему из авантюристов этого века. Но свято место редко бывает пусто, и Антоний примкнул к Клодию, вождю ботуляриев, крутуляриев и им подобных, человеку недюжинных дарований, но при том негодяю редкостному. В то время Клодий правил Римом, распугивая добропорядочных граждан диким буйством и толпой готовых на всё прихлебателей. Антоний стал одним из них и ходил вместе с Клодием на Форум, где кулаками, а то и дубиной увещевал чересчур много мнящих о себе сенаторов. Но вскоре выходки Клодия надоели даже его покровителям, и в Городе стали поговаривать о том, что пора уж избавиться от буяна. Антоний, почувствовавший близкую грозу, решил покинуть своего предводителя. И сделал это, надо заметить, вовремя, потому что вскоре Клодий был прирезан разбойниками из шайки своего давнего соперника Милона. Друзьям его тоже перепало, но Антоний был далеко — он наслаждался красотами Греции, где изучал ораторское искусство и изнурял себя телесными упражнениями. Марк решил, что достаточно пустых развлечений и что пора бы делать карьеру.
Это было не столь уж и трудно. К тому времени возмужавший Антоний был скандально известен по Риму как человек, который способен добиться всего, чего хочет. Он был привлекателен, а это считалось немаловажным в век, ценивший мужскую красоту. Многие находили, что Антоний весьма похож на Геракла — и сложением, и на редкость героической внешностью. Антоний как мог поддерживал это сходство, отрастив солидную бороду и цепляя на пояс тяжёлый меч. Он даже старался вести себя, как подобает Гераклу. Шутки его стали грубы, он заимел привычку обедать с легионерами, жадно хватая с их блюд куски немудрёной пищи. Кого-то это раздражало, но солдатам поведение Антония было по духу.
— Свой парень! Свой в доску! — восклицали они, щедро плеща в чашу несмешанного вина, какое Антоний единым залпом отправлял в здоровенную глотку.
Надо ли говорить, что его дружбы стали искать люди влиятельные и известные. Сам консул Габиний предложил Антонию присоединиться к нему в походе на иудеев. Антоний сделал вид, что размышляет, и тогда Габиний в виде аванса отдал под его начало конницу. Это было совсем неплохо, это было даже превосходно, учитывая, что Марку Антонию едва лишь исполнилось двадцать пять. Мало кто римских мужей мог похвастать столь успешной карьерой. Разве что Сципион. Но в этот век в Риме не было недостатка в претендовавших быть Сципионами. И нужно было доказать своё право потеснить их. И Антоний принялся доказывать. Антоний был в числе первых, кто восходили на стены вражеских крепостей, и заслужил великую славу. Затем он подбил Габиния напасть на Египет, раздираемый сварой между царём Птолемеем и его своенравной дочерью Береникой. За десять тысяч талантов Габиний и Антоний взялись вернуть Птолемею трон и сделали это. Антоний лихим наскоком захватил Пелузий, а потом разгромил узурпатора Архелая, за что был прославляем и собственными воинами, и слегка оторопевшим от подобной прыти Габинием.
Удача вскружила голову Антонию, и он, в приступе хмельной откровенности, поделился как-то с Габинием:
— Вот если бы мне твои легионы…
Тут Антоний многозначительно замолчал, отчего Габиний полюбопытствовал:
— Что «если»?
— Если! — ответил Антоний, нарочито пьяно роняя голову на грудь.
В Рим Антоний вернулся не столь опытным, сколь известным воином. И сразу попал в объятия сердечного друга Куриона. Тот только что переметнулся на сторону Цезаря, оплатившего громадные долги беспутного гения ночного Рима. И теперь Курион честно отрабатывал аванс, представляя интересы Цезаря на форуме и в сенате. Денег у него было бессчётно, и Курион радовался этому обстоятельству, ибо более всего на свете любил тратить деньги. Курион привлёк Антония под свою ставшую сильной руку. На пару они выступали против ханжи Катона и примазавшегося к нему Цицерона, какого Антоний по-прежнему ненавидел. Когда же сенаторы с руганью выгнали их из курии, друзья бежали к Цезарю, уже готовому перейти свой Рубикон.
Далее пути их разошлись. То ли не доверяя ещё до конца Антонию, то ли напротив, Цезарь не дал ему войска и не направил против врагов, а поручил блюсти Италию. Курион же отправился в Африку. Друзья-приятели отметили расставание доброй попойкой в доме у Куриона и условились как следует отметить новую встречу.
Увы, ей не суждено было состояться. Курион сломя голову бросился в пламень сражений. Не имея военного опыта, одной дерзостью, он, тем не менее, наголову разбил противника под Утикой. Солдаты, находившиеся под обаянием беспутного гения, просто не могли не победить. Но следующая битва стала для Куриона роковой. Он опрометчиво ввязался в битву с многократно превосходящим вражеским войском и к ночи был окружён неприятельской конницей. Друзья советовали Куриону бежать, ибо всадник мог прорваться сквозь неплотное ещё вражеское кольцо. Но Курион счёл достойным разделить судьбу своих солдат. Он сражался до последнего и пал вместе с другими. Мужество, с каким этот гуляка и шалопай встретил смерть, потрясло даже врагов, а историк Моммзен, высоко оценивавший дарования Куриона, спустя столетия написал: «Но незаменимой утратой для Цезаря и даже для Рима была преждевременная смерть Куриона. Не без причины доверил Цезарь важнейший самостоятельный пост неопытному в военном деле и известному своей развратной жизнью молодому человеку; в этом пламенном юноше была искорка цезарева гения. И он, как Цезарь, осушил до дна чашу удовольствий; и он не потому стал государственным человеком, что был воином, а, наоборот, меч вложила ему в руки политическая деятельность… Если, как говорит о нём его полководец, юношеская горячность и высокая отвага толкнули его на неосторожные поступки, и если он, слишком гордый, чтобы получить прощение за извинительный промах, искал смерти, то в истории Цезаря нет недостатка в минутах такой же неосторожности и такой же гордости. Можно только пожалеть о том, что такой богато одарённой натуре не было дано перебродить и сберечь себя для следующего поколения, такого скудного талантами и так быстро подпавшего страшному господству посредственностей»[7K38].
Неведомо, оплакал ли Антоний смерть закадычного приятеля. Наверно, оплакал, так как любил Куриона и порой бывал сентиментален. А, может быть, пропустил её мимо в круговороте событий, увлёкших в эти смутные годы сотни и сотни тысяч квиритов и прочих обитателей бескрайнего Рима. Возможно, он говорил:
— Вот если бы на его месте был я!
Но, скорей всего, Антонию было не до Куриона. Вернувшийся из Иберии Цезарь поспешил на Балканы. Антоний и Габиний должны были последовать за ним со второй частью войска. Был шторм, за которым прятались эскадры Либона. Габиний кричал:
— Мы должны идти берегом, иначе погибнем!
Но Цезарь ждал подкреплений, и Антоний не мог обмануть его ожиданий. Он покинул Габиния, поведшего свои полки вдоль побережья, и вывел флот в море, где разбил Либона и, невзирая на шторм, пробился к Цезарю. Появление Антония стало решающим козырем. Великий Юлий переломил ход борьбы и вынудил врагов дать генеральное сражение. В битве при Фарсале Антоний командовал левым крылом и был достоин славы не менее Цезаря. Когда помпеянские полки смяли правый фланг, которым командовал Цезарь, Антоний держался, не давая врагу сомкнуть клещи. Когда же Цезарь остановил противника и перешёл в атаку, ударил и Антоний. Победа была полной. Помпей бежал. Цезарь, провозглашённый диктатором, устремился за ним в Египет, а Антоний вернулся в Рим, дабы защищать интересы Юлия в Италии.
Даже вознёсшись на вершину мыслимого успеха, он не изменял себе. Покуда Цезарь изнурял себя тяготами походов, Антоний занимал себя пьянками и любовными забавами. Пить — так пить! И Антоний пил так, что однажды облевался, произнося речь на Форуме. Гулять так гулять! И Антоний гулял с размахом, вызывавшим возмущение ханжей. Он одаривал шлюх золотыми чашами, достойными лишь царей и запрягал в колесницы неприручённых львов.
Стоит заметить, Антоний не отличался сколь-нибудь высокими качествами. Своим высоким положением был обязан исключительно Цезарю. Несколько утрируя образ Антония, Плутарх пишет: «Антоний отличался чрезмерным простодушием, слепо доверяя окружающим. Вообще он был простак и тяжелодум и поэтому долго не замечал своих ошибок, но, раз заметив и осознав, бурно раскаивался, горячо винился перед теми, кого обидел, и уже не знал удержу ни в воздаяниях, ни в карах»[7K39].
Антоний не желал видеть собственных недостатков и считал свой успех личной заслугой. Он вёл себя так, будто это он возвёл Цезаря к вершинам власти, вёл нагло, бесцеремонно, вызывая раздражение у квиритов.
Надо ли говорить, что Цезарь выказал раздражение поведением помощника, когда вернулся из Египетского похода. Но Антония это не слишком-то волновало. Он уже понял, что под рукой Цезаря не так уж много талантливых людей, чтобы он мог отказаться от услуг Антония. Великие уходили. Одни: Красс, Катилина, Помпей, Курион — в никуда. Другие: Лабиен, Катон, Цицерон — во враги. Цезарь всегда славился даром подбирать себе талантливых помощников, но теперь выбирать было не из кого. Лепид? Бездарен. Долабелла? Ненадёжен. Оставался лишь Антоний — беспутный, разгульный, бесшабашный, но зато верный. А разве сам Цезарь был образцом добродетели? Разве он не волочился за каждой юбкой? Разве гнушался киликом доброго фалернского?
Великий Юлий и сам понимал это. Он помирился с Антонием, посоветовав тому:
— Женись. Это пойдёт тебе на пользу. Быть может, тогда ты остепенишься.
Антоний исполнил пожелание Цезаря, но выбрал себе такую жену, остепениться с которой было попросту невозможно. Он взял в жены Фульвию, вдову того самого Клодия, в подручных у которого по молодости пребывал. Цезарь удивился, узнав об этом выборе.
— Ты сделал глупость, — сказал он. — Эта дамочка живо опутает тебе руки шёлковой перевязью.
— Если сумеет! — самодовольно сказал Антоний.
Не прошло и месяца, как он и впрямь очутился под каблуком у жены, и мало кто догадывался, что Антонию это было приятно. Антоний, считавшийся одним из величайших героев Республики, был рождён подкаблучником. Одни рождаются, чтобы повелевать, другие, чтобы быть повелеваемыми. Антоний был из числа последних. Судьба буквально за уши тащила его к вершинам власти, а он полагался на своё любимое «если».
Близились приснопамятные мартовские иды. Роль Антония в этих событиях так и осталась неизвестной. Некоторые считали, что он знал о заговоре и молчал. Молчал либо из зависти, либо по каким-то иным, одному ему ведомым соображениям. Возможно, истинные настроения Антония были известны Бруту. По крайней мере, именно он решительно восстал против намерения умертвить заодно с Цезарем и Антония. Брут кричал:
— Мы убиваем тирана во имя права и римских законов. Наши руки должны быть чисты от новых смертей!
Возможно, Антоний и впрямь ничего не знал. Но он задержался на несколько мгновений перед входом в курию, каких заговорщикам как раз хватило для того, чтобы расправиться с Цезарем. Увидев выбегающих из курии сенаторов с обагрёнными кровью кинжалами, Антоний поспешно сбросил тогу и скрылся. Но тем же вечером он угощал обедом Кассия. А наутро предложил сенату предать смерть диктатора забвению и дать его убийцам во власть провинции. И лишь спустя несколько дней, убедившись, что чернь негодует по поводу убийства диктатора, Антоний осмелился поднять голос против его убийц. Он вышел к толпе, держа окровавленное одеяние Цезаря, и призвал к мести.
Толпа ждала сигнала. Тело божественного Юлия было торжественно предано огню здесь же, на Форуме, после чего квириты с пылающими головнями бросились к домам заговорщиков, поджигая их, дома.
Рим разделился на два лагеря. Вокруг Антония сплотились те, кто были облагодетельствованы Цезарем и сражались под его знамёнами. Их было большинство. Прочие спешили убраться из Вечного города, не дожидаясь, пока пылающие головни обратятся в обнажённые мечи. Власть сама спешила в руки Антония, но тут вмешался проклятый Цицерон. Он не запятнал себя кровью диктатора и всё ещё был любим чернью. Цицерон пригрел маленького гадёныша, выкормыша цезаревой сестры Октавиана и начал противиться всем замыслам Антония. Антоний сделал глупость, с первой же встречи настроив против себя юнца, какой, несмотря на телесную хилость, оказался стойкого нрава. Дело дошло до вооружённой свары. Антоний с войском засел в Мутине, а консулы Гирций и Панса с благословения Октавиана и Цицерона пытались выбить его из Италии. Сражение под Мутиной Антоний проиграл и был вынужден бежать в Альпы. Несчастие словно отрезвило его. Куда подевался заносчивый шалопай, растрачивающий свои дни на шлюх, попойки и сомнительные наслаждения. Куда подевался напыщенный павлин, признающий лишь самые изысканные одежды! Куда подевался обжора, готовый наградить повара поместьем за особенно изысканное блюдо! Бежавшие из Италии солдаты лицезрели совсем другого Антония, без брезгливой гримасы пьющего грязную воду и питающегося наравне с ними плодами диких дерев и кореньями. И они были готовы боготворить своего полководца, идти за ним и в огонь, и в воду.
Выбиваясь из последних сил, беглецы перевалили через Альпы и очутились в Иберии. Антоний рассчитывал на поддержку Лепида, но тут он ошибся. Лепид относился к числу людей, кто делят лишь радости и победы, но отрекаются от былой дружбы при первой же неудаче. Лепид отказался даже принять Антония, и тогда тот проник в его лагерь самовольно. Жалкий вид Антония: нечёсаная длинная борода, рваная туника, потрёпанный плащ — всё это вызвало сочувствие у солдат Лепида. Хоть Антоний и был выдворен стараниями Лепида за ограду, но той же ночью к нему прибыли переодевшиеся потаскухами посланцы.
— Многие из нас готовы поддержать тебя, Антоний! — сказали они. — Только не мешкай. Будь решителен, а если Лепид поднимет против тебя оружие, мы заколем его!
— Если поднимет, не трогайте Лепида! — велел Антоний, не желавший проливать кровь друга, пусть и бывшего. Лепид ещё мог пригодиться.
Едва рассвело, как Антоний в сопровождении немногих спутников был в лагере. Солдаты Лепида приветствовали гостя радостными криками и всем скопом перешли на его сторону. Лепид прятал глаза, а кадык его нервно дрожал, когда Антоний вдруг с почтением приветствовал его, назвав отцом и другом. Тогда и Лепид вдруг вспомнил, что всегда относился к Антонию как к сыну и лучшему из друзей. Солдаты приветствовали примирение ликующими воплями.
Через пару дней под руку Антония стал со своими легионами Мунатий Планк. Фортуна в очередной раз продемонстрировала капризный характер. Ещё пару недель назад Антоний считался конченым человеком, беглецом без родины, войска и денег, а теперь под его началом было двадцать три легиона и десять тысяч конницы. Теперь Антоний имел не только слово, но и силу, чтобы сделать своих противников посговорчивей.
Октавиан понял это первым. Мерзавец Цицерон ещё витийствовал на Форуме, твердя красивые слова о libertas и virtus[7K40], когда Октавиан отправился навстречу Антонию. Наследники Цезаря встретились на крохотном островке посередине реки и быстренько обо всём договорились. Они порешили править втроём, а заодно разделаться со всеми своими врагами — и теми, что умертвили Цезаря, и теми, что досаждали им лично. Антоний получил голову Цицерона, за что уступил Октавиану своего дядю Луция Цезаря. Лепиду было дано право прикончить родного брата. Всего умертвили триста человек, и это было не так уж много, ибо в правление Суллы были умерщвлены многие тысячи. Цицерону по приказу Антония отсекли голову и праву руку. При виде ненавистной головы, Антоний радостно воскликнул:
— Если Цицерон мёртв, казням конец!
Убийства и впрямь прекратились, а затем Антоний и юный Цезарь отправились на Восток, где ждали Кассий и Брут. Сражение при Филиппах стало триумфом Антония. Это его армия наголову разгромила войско Кассия, в то время как солдаты Октавиана бежали под натиском легионов Брута. Это его армия спустя несколько дней довершила разгром врагов, уничтожив и войско Брута. Любитель красивых жестов, Антоний и тут остался верен себе. Он бросил слова упрёка мёртвому Бруту, но тут же покрыл его тело своим драгоценным плащом, стоившим целое состояние, и приказал торжественно похоронить. Когда же выяснилось, что слуга, какому было поручено позаботиться о теле Брута, похитил не только выданные для этого деньги, но и плащ, Антоний казнил слугу.
Ну а далее было триумфальное путешествие по греческим и сирийским городам, встречавшим Антония как своего освободителя. В Азии Антоний вкусил сладость злата и власти. Здесь он погрузился в бездну постыдных наслаждений, вызывая горячее осуждение людей достойных и одобрение порочной черни, многолюдной и громкоголосой в переполненных людом малоазийских городах. Окружённый толпой кифаредов, флейтистов, плясунов и прочих прихлебателей, Антоний шумно въезжал в городские врата, приветствуемый льстивой толпой как триумфатор и бог. Особенно пышным было вступление в Эфес, порочнейший из всех восточных городов. Антоний въехал в Эфес подобно богу Дионису, окружённый свитой из вакханок, облачённых сатирами и панами мальчиками и юношами, а конь его ступал по грудам плюща и плодов. Именно в Эфесе Антоний решил повторить путь Диониса и Александра и дойти до Индии. Но вначале следовало покарать Парфию, виновную в позоре Красса.
Вот тут-то и зародилась одна из величайших любовных страстей, какие знала Древность. Антоний был слаб до женского пола — это было известно каждому. Но мало кто подозревал, что он не только волочился за каждой привлекательной бабёнкой, но и готов был плясать под дудку этой самой бабёнки, если у той доставало ума и умения играть на дудке играть. А женщина, с какой судьбы столкнула Антония, как ни одна другая умела играть сердцами мужей.
Её звали Клеопатра, и она уже сумела обольстить величайшего из великих — божественного Юлия, от которого имела сына. Теперь на очереди был преемник Цезаря — Антоний. Клеопатра ответила на призыв Антония явиться к нему, обставив своё прибытие с пышностью, какая затмила даже дионисийские шествия Антония. Триумфатор ждал царицу, к нему ж приплыла сама Афродита. Громадная вызолоченная ладья с пурпурными парусами и посеребрёнными вёслами двигалась под звуки флейт, свирелей и кифар. Клеопатра возлежала на бархатных подушках под тканым золотом покрывалом. Её окружали прекрасные мальчики с опахалами и облачённые нереидами и харитами юные девы. Из расставленных вдоль бортов курильниц струились облака благовонного дыма. Всё это производило впечатление. И на толпу простолюдинов, и на горделивого, но недалёкого по натуре своей Антония.
И триумвир купился на нехитрую уловку властительницы Египта. Если Цезаря привлекли юность и дерзость Клеопатры, то Антоний пленился роскошью Востока, переполнявшей эту женщину. Она не была красива, напротив, она была на редкость уродлива. Но привлекательность женщины не в её красоте. Антоний давно понял это. Привлекательна та женщина, какая хочет быть привлекательной. Клеопатре хотелось очаровать весь мир, и она без особого труда делала этого. Куда проще было вскружить голову туповатому солдафону, привыкшему иметь дело либо с дешёвыми шлюхами, либо с добропорядочными матронами.
Антоний попал в сети, из каких не мог выбраться. А тут ещё судьба избавила его от Фульвии, женщины, властной не менее чем Клеопатра. Пока триумвир тешил себя глупыми развлечениями в Александрии, его неистовая супруга пыталась отстоять интересы муженька в Италии. Связавшись с братом Антония — Луцием, Фульвия выступила против Октавиана, но потерпела поражение. Она бежала, призывая Антония отомстить Цезарю. Тот было поверил полным вздорных обвинений посланиям Фульвии и начал даже собирать флот для похода в Италию, но тут всё прояснилось. Виновницей раздора была Фульвия, Октавиан лишь защищался, что нельзя было поставить ему в вину. Пока Антоний размышлял, что делать дальше, пришло новое известие — Фульвия благополучно скончалась.
Эта смерть меняла всё. Теперь, когда Фульвии не стало, можно было помириться с Октавианом, а на досуге поразмыслить о том, что делать дальше. Каким-то чудом избавившись от чар Клеопатры, Антоний отплыл в Италию. Октавиан встретил его дружелюбно, ибо имел много забот — намного больше, нежели развлекающийся в Александрии Антоний или пауком затаившийся в Африке Лепид. Октавиан предложил скрепить союз родственной связью — браком Антония с Октавией, сестрой Октавиана, одной из достойнейших женщин Рима. Антоний согласился принять столь лестное предложение.
— Если это поможет сохранить мир, — сказал он.
Воздух Италии вернул ему разум, и чары Клеопатры спали. Наследники Юлия подтвердили союз и стремление властвовать вместе. Они заключили мир с младшим Помпеем, проводили в Азию войско Вентидия, какому предстояло усмирить вконец обнаглевших парфян, и проводили время в дружеских беседах и развлечениях. Но вот досада — Цезарь был неизменно дружелюбен и приветлив, но столь же неизменно обыгрывал Антония во что бы они не играли — в кости ли, стравливая петухов иль просто метая жребий. И это печалило Антония, ибо он разучился проигрывать. Потому к зиме Антоний покинул Рим и перебрался в Грецию, где тешил себя весёлыми пирами и борьбой в гимнасиях. Тучный и тяжёлый, но при этом быстрый Антоний ловко валил наземь незрелых юнцов и наслаждался рукоплесканиями, какими награждали его всегда готовые к дешёвой лести греки; он сделался соглядатаем на Скире[7K41].
Дела шли неплохо. Полководцы Антония возвращали славу римских орлов на Востоке. Соссий успешно действовал в Сирии, Канидий — в Армении. Вентидий, чей гений был отмечен ещё Цезарем, трижды разгромил парфян, выбив их из римской Азии. Он мог бы пойти и дальше — за Евфрат, но убоялся зависти Антония. Тот и впрямь ревниво следил за успехами Вентидия и поспешил в Азию, чтобы лично скрепить мир своею рукой. Но здесь триумвира ждал конфуз. Возжаждав победных лавров, Антоний занялся осадой городка Самосата, где укрылся совсем уж ничтожный царёк с громким именем Антиох. Но тот, вопреки ожиданиям Антония, не сдался, и наш герой был вынужден отступить, удовольствовавшись ничтожным выкупом. Следовало б подтвердить свой авторитет победоносным походом против парфян, но Антоний вновь запутался в сетях страстей. Он зачем-то повздорил с Цезарем, явившись с трёмястами судами в Тарент, и лишь слезы Октавии залили уже готовый вспыхнуть огонь вражды триумвиров. Не успели эти слезы просохнуть, как появился повод для новых. Антоний нежно распрощался с супругой и тут же послал за Клеопатрой. Та не замедлила явиться на этот зов, за что была по-царски вознаграждена, получив во владение Финикию, Кипр, Келесирию и ещё несколько лакомых кусочков.
Теперь настал черед обрести великую славу. Воспользовавшись смутами в Парфии, Антоний собрал армию и повёл её на Восток. Под его знамёнами было более ста тысяч человек — отборная пехота, отборная конница, осадные орудия, громадный обоз. С такой армадой Антоний намеревался просто-напросто раздавить ничтожного Фраата, чрез убийство занявшего отцовский престол.
Шагали легионы, бряцая коваными доспехами и блестя остриями копиями и оковкой щитов. Скакали турмы всадников — быстрых испанцев и могучих телом галлов. Нестройными толпами шли критские лучники и балеарские пращники, наёмники из Греции, Сирии, Галатии и Киликии. В стройные звенья легионов то там то здесь вливались облачённые в яркие одежды и поражающие взор пестротой вооружения отряды союзных правителей, самый могущественный из коих, Артавазд Армянский привёл с собой целый легион пехоты и аж шесть тысяч закованных в броню всадников. Ещё никогда прежде Рим не собирал против врагов столь великой армии. И вряд ли когда прежде война велась столь бездарно. Антоний ступал точнёхонько в призаметенные песком и временем следы Красса. Он раздробил свои силы, бросив большую часть армии на осаду парфянской крепости. В это время парфянская конница обрушилась на обоз и полностью его уничтожила, обратив в пепел всё множество осадных орудий, приготовленных запасливым Антонием для штурма Ктесифона и Селевкии.
Не успел Антоний опомниться, как войско оставил высокомерный Артавазд, уведя с собой всю свою бронированную рать. Заколебались и прочие царьки, сомнение посетило сердца римлян. Парфяне, следуя излюбленной тактике, кружили вокруг сбившегося в кучу войска. Антонию удалось навязать кочевникам битву, длившуюся добрых полдня. Парфяне не приняли удара и обратились в бегство. Римская конница преследовала их полторы сотни стадиев, но когда сосчитали трофеи, выяснилось, что парфяне потеряли всего с сотню убитых и пленных. Слишком ничтожный итог грандиозных усилий. На другой день битву дали парфяне, и теперь побежали римляне. Антоний пробовал хорохориться. Он скакал вдоль строя, ободряя солдат, но те всё более падали духом. И тогда Антоний принял решение.
— Если они не хотят сражаться, возвращаемся! — бросил он. — Я не хочу разделить участь Красса!
И римляне повернули на север. К счастью, проводник оказался честен. К счастью, воины не потеряли голову и встречали врагов грудью. К счастью, в решающий момент, когда арьергард был готов дрогнуть, на подмогу подоспел сам Антоний с лучшим, третьим легионом. Но и счастью когда-то приходит конец. Парфяне продолжали наседать, и римляне постепенно теряли от страха голову. Они побросали раненых и уж никто не обращал внимания на отстающих. Обезумевшие солдаты принялись грабить багаж офицеров, растащив, в конце концов, поклажу и самого Антония. Был миг, когда Антоний подумывал о самоубийстве, но тут заблистали на солнце спасительные воды реки. Аракс перешла едва лишь половина армии, да и те, кто спаслись, мучились от ран и болезней.
Это был провал, чувствительный для любого полководца. Но Антония, казалось, мало волновали вопросы чести.
— Если я и проиграл, во всём виноваты армяне!
Свалив вину за поражение на сбежавшего Артавазда, он поспешил к морю. Война больше не интересовала Антония. Он думал лишь об одном — о сведшей его с ума Клеопатре. Разбитая армия всё ещё тащилась к своим квартирам, а Антоний пил вино и мечтал о встрече с прекраснейшей из цариц. И когда она прибыла, это был счастливейший день для Антония, мужа, недостойного своей великой судьбы. Ради пленительного носика Клеопатры Антоний окончательно порвал с добродетельной и верной ему Октавией, а потом ещё и усугубил оскорбление, нанесённое Цезарю и Риму, объявив своих сыновей от Клеопатры властителями земель, покорённых или обречённых быть покорёнными римским оружием. Юный Александр получил Армению, Мидию и Парфию, каким в скором будущем предстояло испробовать остроту иберийского меча, ещё более юный Птолемей — Финикию, Сирию и Палестину.
В ответ Цезарь обвинил соправителя в бесчестии государства. Антоний не остался в долгу и отослал в Рим список своих обвинений, весьма нелепых даже в глазах антониевых сторонников.
Война была неминуема, и Антоний решил первым начать её. Шестнадцать легионов под командой Канидия двинулись к Геллеспонту, флот собирался в Эфесе, куда прибыла и пленительная Клеопатра со своей эскадрой. Уже трубили военные трубы, а Антоний, словно забыв о своих грозных намерениях, тешился сначала на Самосе, а потом — в Афинах. Бесчисленные пиры чередовались с представлениями в театрах и выступлениями хоров. Нежно звенели флейты, коим вторили кифары, тонкие пальцы арфистов чувственно щипали дрожащие струны. Клеопатра придумала игру — Союз неподражаемых, участники которого отличались особой роскошью и изысканностью. Антоний наслаждался любовью и собственным великолепием, упустив момент для удара. Италия, истощённая непомерными поборами, негодовала на Цезаря, и достаточно было кораблям Антония показаться у Брундизия или Тарента, как очень многие из его недругов немедля обратились бы в горячих друзей. Но Антоний упустил момент, а Октавиан улестил недовольных. Глядя на безрассудство вождя, оскорблённые пренебрежительным отношением Клеопатры, бежали к Цезарю Титий и Планк, затем переметнулись цари Дейотар и Аминта. Антоний лишь пренебрежительно отмахивался при этих известиях. У него было много друзей и очень много воинов. На его стороне продолжали оставаться владыки Нумидии, Киликии, Каппадокии, Пафлагонии, Коммагены, Фракии, Понта, Аравии и Иудеи. Антоний имел перевес в пехоте, пехоте испытанной, и двойное преимущество в судах. Он мог дать битву хоть на суше, хоть на воде. Верный Канидий советовал Антонию сразиться на суше, где армии Цезаря было не устоять с испытанными в войнах против парфян, мидян и армян легионами. Но Клеопатра придерживалась иного мнения.
— Судьба мира решится на море! — сказала она, — египетская ведьма рассчитывала, что море даёт ей больше шансов спастись, в случае неудачи, бегством, — и Антоний не стал спорить.
— Если ты так считаешь, пусть будет море!
Был второй день осени, когда улеглась буря, и флоты триумвиров сошлись. Октавиан имел чуть больше судов — около четырёхсот, Антоний уступал числом, но среди его судов было немало гептер и гекстер, увенчанных башнями и оттого походивших на плавучие крепости. Во флоте ж Октавиана самым большим кораблём была пентера. Антоний разделил свои корабли на три эскадры, взяв себе правый, ударный фланг.
— Если боги будут благосклонны, мы раздавим этого сопляка мощью наших гигантов! — сказал он.
Цезарь выставил против Антония верного Агриппу, сам же встал против Целия. Битва началась лишь в полдень, когда навархам Антония надоело ждать, и они устремились вперёд, оставляя узкий пролив, где были фактически неуязвимы. Цезарь тут же подался назад, выманивая вражеские эскадры на морской простор, где быстрые, снаряжённые опытными экипажами либурны получали явное преимущество. Тактически он уже переиграл Антония, но исход боя был ещё далеко не решён, так как, несмотря на всю их быстроту и мобильность, либурны и триеры Цезаря не могли пустить ко дну неповоротливых гигантов Антония, ибо тараны ломались, натыкаясь на четырехгранные балки, что крепили остов. Бой менее всего походил на морское сражение, напоминая штурм стен. Три или четыре судёнышка Цезаря облепляли гигантскую гептеру, вцепляясь в её борта, и пытались взять её на абордаж. Италийские легионеры лезли наверх, поражаемые стрелами, дротиками и камнями из катапульт.
Хрустело древо, истошно вопили раненые и умирающие, то там, то здесь взметались к небу языки пламени, зажжённые родосским огнём[7K42]. Антоний был великолепен. Стоя на носу навис преториа, он громогласно кричал, раздавая приказы.
— Ещё немного, и мы победим! Ещё немного… Если не замешкает Клеопатра! — И он оборачивался, ловя взором идущие в арьергарде египетские корабли.
Все ещё было ох как неясно, когда вдруг суда Клеопатры подняли паруса и стали покидать строй. У царицы сдали нервишки, и она, а за ней и её люди, устремились с поля битвы, ломая весла отчаянно бьющихся судов Антония. И плюнуть бы на царицу и продолжить сражение, лично повести в бой жаждущих славы и золота воинов, как было не раз, но у Антония не хватило духа расстаться со своей госпожой. Едва завидев её летящий на всех парусах корабль, Антоний спрыгнул с борта флагмана в юркую лодку и бросился за Клеопатрой.
Всё было кончено. Флот бился до последнего, прекратив сражение лишь с наступлением сумерек, когда вражеские тараны и разыгравшаяся буря нанесли судам Антония столь сильные повреждения, что те уже не могли продолжать баталию. Лишь двадцать судов пошли ко дну, а триста попали в руки победителя. А затем сдалась и армия — все девятнадцать легионов — сто тысяч пехотинцев и двенадцать тысяч всадников. Канидий ждал Антония семь дней, а когда понял, что тот не вернётся, бежал. Наутро армия капитулировала.
Клеопатра укрылась в Александрии, за ней последовал и Антоний. Какое-то время он жил в полном одиночестве, на дальнем концу убегающей в море дамбы, уподобившись приснопамятному Тимону, коий желал человечеству столь много зла, сколь оно заслуживало[7K43]. Кому-то даже почудилось, что Антоний возненавидел Клеопатру, а заодно и себя, но это был лишь сплин. Очень скоро они сошлись и проводили время в разудалых попойках. Любовников не смутила даже весть о потере войска, какую принёс Канидий. Узнав об этом, а также о предательстве всех восточных царьков, Антоний отреагировал тем, что распустил Союз неподражаемых и создал новый — Союз смертников, куда записывались все те, кто решились умереть вместе с ним.
— Если уж умирать, так красиво! — пьяно кричал триумвир.
Антоний пил, а Клеопатра испытывала яды, заодно размышляя над тем, как обойтись без оных. Она попыталась сбежать вместе со всеми богатствами в Индию, но арабы сожгли уже готовые к походу суда. Тогда Клеопатра обратилась с мольбою к Цезарю. Тот обещал снисхождение, но потребовал выдать Антония.
Минула зима, и неприятели двинулись в Египет, наступая сразу с двух сторон — через Сирию и чрез Африку. Лишь сейчас Антоний очнулся от пьянства и попытался восстать против судьбы. С отрядом всадников он дал бой коннице Цезаря и наголову её разгромил. Антоний вернулся гордый и славил воина, более прочих отличившегося в битве. Воин получил золотой шлем и золотой же панцирь, а ночью сбежал к Октавиану.
Война была проиграна, а жизнь прожита. Великий флот покоился на дне у мыса Акций, великая армия, сложив оружие, спешила стать под знамёна победителя, а царьки, прежде обращавшие угодливые лица к Востоку, спешили повернуть взор на Запад, приветствуя нового повелителя. И неважно, что он был немощен и скуп. И неважно, что умел лишь проигрывать, предоставляя побеждать своим полководцам. И неважно, что он не был любим солдатами и что чернь не встречала воплем восторга известие об очередной его выходке. Всё это было неважно. Важно было лишь одно — он победил.
Победил?
Но победил ли?
И проиграна ли война? И прожита ль жизнь? А если…
Придерживая рукой бьющий по бедру меч, он грузно мчался по гулким коридорам дворца. И сердце пылало надеждой, а в голове вставали воздушными замками грандиозные планы. Да, он соберёт новую армию! Да, он пророет канал, что отсечёт плодородную долину великой реки от прочего мира. Да, он привлечёт на свою сторону парфян и прочих восточных варваров, неисчислимых и грозных. Да, вот только если…
Он так и не понял, что история не выносит сослагательного наклонения. Он так и не понял, ибо вся жизнь его зависела скорее от случая, сторонней судьбы, нежели от собственной воли и дарований. Он всю жизнь свою прожил под знаком «если» и теперь желал тем самым «если» провести спешившую к нему смерть. Вот только смерть не терпит «если». Не терпит…
Антоний вызвал Цезаря на поединок.
— Если ты победишь…
Но тот никогда не отличался сумасбродством и ответил:
— Никаких «если»! — ответил Октавиан. — Тебе, мой друг, открыто много путей к смерти.
Тогда Антоний решил дать последнюю битву и вывел в море свой флот, а за стены войско. Но флот не принял сраженья: едва сблизившись с кораблями Цезаря, моряки Клеопатры подняли вёсла и перешли на сторону врага. Тотчас же переметнулась и конница. Пехота пыталась изобразить бой, но почти сразу сдалась.
Антоний вернулся в город, крича, что Клеопатра его предала.
— Если бы не твои трусливые солдаты!
Но никто не ответил ему, ибо Клеопатра предала его ещё раз, приказав сообщить, что уже мертва.
— Царица покончила с собой! — доложила служанка, и Антоний зарыдал от горя- искреннего, ибо любил Клеопатру.
Теперь ему незачем было жить. Конечно, ещё можно было б пофантазировать — вот если отправиться к эфиопам или арабам. Но побеждённый властелин не нужен был ни арабам, ни эфиопам. Все любят победителей, никто не любит проигравших. А идти в ошейнике за триумфальной колесницей Октавиана. Ну нет!
— Если бы повернуть время лет на двадцать назад!
Тогда он был молод и отчаян. Тогда рядом был Цезарь, не допускавший никаких «если». Тогда… Много что было тогда!
Антоний кликнул Эрота, верного слугу, и подал ему меч. Он должен был ударить мечом Антония, но Эрот ударил себя. Это было неверно, но правильно. Слуга должен умирать прежде своего господина, чтобы успеть накрыть ему стол в царстве мёртвых. Тогда Антоний поднял с пола дымящийся кровью клинок и с размаху вогнал его в бок.
Боль пронзила пылающим стержнем, но смерти не даровала. Удар был неверен. Вот если бы он вонзил клинок на пару дюймов левее. Если бы…
И тут прибежали слуги, крича, что Клеопатра жива. Они подняли Антония и отнесли его к усыпальнице, в какой укрылась царица. При помощи служанок Клеопатра втащила истекающего кровью Антония через окно погребальных покоев. Он мучился долго, с тоской взирая на Клеопатру, а испуская дух, прошептал:
— Если бы я не любил тебя!
Это случилось в августовские календы 724 года от основания Рима[7K44].
Клеопатра пережила возлюбленного лишь на несколько дней. Убедившись, что Октавиан намерен сделать её постыдной игрушкой своей славы, царица подставила руку под укус аспида.
Антония не стало, но история его не была закончена. Сумасбродная кровь Антония ещё долго будоражила мир. У него было семь детей — от Фульвии, Октавии и Клеопатры. Бешеное потомство! Август казнил лишь старшего из них — Антулла, боясь, что тот будет мстить за отца. Все прочие были неплохо устроены в жизни. Антоний, сын Фульвии, играл виднейшую роль в государстве, уступал лишь Агриппе и сыновьям Ливии — Тиберию и Друзу. Он пользовался подчёркнутым покровительством Августа, но имел неосторожность вступить в постыдную связь с Юлией, дочерью принцепса. Оскорблённый Август вынудил прелюбодея покончить с собой.
Более счастливой была судьбы дочерей триумвира. Клеопатра была выдана замуж за Юбу, учёнейшего из царей, и была счастлива. Антония стала женой Друза и имела сыновей Германика и Клавдия, первый из которых был любимейшим из римлян, а второй был вознесён по воле судьбы на престол. Немалую роль сыграли потомки Германика, в чьих жилах также клокотала буйная кровь Антония. Внук триумвира Гай был императором, величайшим из сумасбродов, каких только знал Рим. В историю он вошёл как Калигула. Внучка, Агриппина, стала матерью ещё одного сумасброда, из праздной прихоти поджёгшего Рим. Его звали Нерон.
Говорят, этот самый Нерон не прочь был пофантазировать, представляя себя то звездой, то солнцем, а то и просто блестящим комедиантом. Говорят, что пред смертью своей он тихонечко сказал:
— Какой актёр умирает! — А потом тихонечко прибавил:
— Если бы я умел летать!
Если!
Код Хранителя — Zet-194
Искажение событий принимает необратимый характер. Пред опасностью вторжения восточных варваров злейшие враги Карфаген и Рим заключают союз. Римский сенат большинством голосов утверждает перемирие с Ганнибалом. Карфагенский Совет ратифицирует этот акт. По воле своих правительств Гасдрубал Баркид и Сципион-сын прекращают военные действия в Иберии и отправляются на восток. Римляне предпринимают титанические усилия по созданию коалиции всех народов Ойкумены, вовлекая в неё сирийцев и македонян, греков и иберов.
Перспектива: Если усилия Рима оправдаются в полной или почти полной мере, можно предположить, что армии Запада удастся остановить армию Востока. Но вот вопрос: что будет дальше? Сохранят ли Рим и Карфаген дружественные отношения или же возобновят войну?
Варвары продолжают ниспровергать реальность. В Малой Азии они активных действий не ведут, ограничиваясь подчинением мелких династов, зато подступают к Карфагену, где наносят поражение намного превосходящей пунийской армии. Побеждённые откатываются к городу, куда прибывает Ганнибал.
Перспектива: Не вызывает сомнения, что варвары будут штурмовать Карфаген, как это было в случаях с Александрией и Киреной. Вопрос: сумеют ли взять? Вопрос: сумеет ли Ганнибал отстоять?
Единственное реальное событие указанного года — битва между ахейцами и спартанцами при Мантинее. Филопемен побеждает Маханида и лично сражает его.
Перспектива: Ахейцы не воспользуются плодами победы, так как будут вынуждены бросить все свои силы на отражение агрессии восточных варваров.
Зафиксирован мощный всплеск энергии на юго-востоке Балкан. Ничего подобного прежде не наблюдалось.
Перспектива:?
Резюме Хранителя (код — Zet-194):
Перекос реального течения событий всё сильнее переходит критический, однако сохраняется надежда, что объединённые силы Запада все же сумеют остановить наступление сил Востока и вернут развитие событий в реальное русло.
Это был год 3565-й от сотворения мира Иеговой, или год 2916-й по исчислению приверженцев дикой богини Кали, или год дерева и овцы 37-го цикла по исчислению не поддающихся счёту китайцев…
542 года назад началась эра великого Набонассара, 337 лет — ещё более великого Будды, всего 105 лет — величайшего из великих, Селевка Никатора, основателя династии Селевкидов…
Минуло ровным счётом 570 лет с тех пор, как греки отметили первую Олимпиаду, имена победителей в коей не дошли до далёких потомков…
Чуть раньше, 619 лет назад, финикияне основали в Африке Новый город, который впоследствии станет известен всему миру под гордым именем — Карфаген…
Чуть позже, 548 лет назад, легендарные братья заложили на берегу Тибра стены другого града, коему суждено будет своим звучным именем — Рим — изменить ход истории величайшего из континентов…
Пройдёт 206 лет, и в городишке Вифлееме, ничтожном и никому не ведомом, родится человек, какой положит начало новой эпохе и новому исчислению. Но, скорей всего, он родится тремя годами раньше…
Это шестнадцатый год нашего повествования…
Этот год был годом тайных интриг…
В Италии при консулах Гае Клавдии Нероне и Марке Ливии Ганнибал потерпел два поражения в Лукании. Гасдрубал перешёл Альпы и попытался взять Плаценцию. Армии консулов Ливия и Нерона перехватили его войско у реки Метавр. Карфагеняне потерпели сокрушительное поражение, потеряв около 65 тысяч человек; сам Гасдрубал погиб в бою. Рим расплатился за Канны. В том же году был заключён в тюрьму первый римский поэт Гней Невий…
В Китае Эр Ши-хуан продолжал борьбу с восставшими и оппозицией. Был казнён Ли Сы. Сян Юй вступил в конфликт с Лю Баном, и лишь счастливая случайность спасла последнего от гибели на пиру у Сян Юя. Сян Юй захватил Сяньян, вырезал его жителей и казнил отрёкшегося от власти Цзы Ина. Сян Юй стал гегемоном нового государства, какое разделил между предводителями повстанческих отрядов, взяв себе девять округов на территории бывших царств Чу и Вэй. Уже в конце года против Сян Юя восстали его бывшие союзники Тянь Чжун и Чэнь Юй…
В Иберии Публий Корнелий Сципион-младший победоносно завершил кампанию против карфагенян. В новом сражении у Бэкулы была наголову разбита армия Магона Баркида, в сражении у Илипы армия Гасдрубала, сына Гисгона, сам он бежал в Гадес, который капитулировал перед Сципионом. Сципион взял штурмом города Илитургис и Кастулон. Луций Марций взял и разорил Астапу. Сципион подавил мятеж в своём войске, усмирил недовольных иберов, после чего отправился в Рим. Магон оставил Иберию и устремился на помощь Ганнибалу в Италию. В пути он потерпел неудачу под Новым Карфагеном…
В Греции Филипп V Македонский опустошил Этолию. Набис стал царём Спарты…
В Азии Антиох III Сирийский заключил мир с Эвтидемом, царём Бактрии…
Херонея — место, зловещее для каждого грека.
Херонея — место, для грека славное.
Именно здесь, при Херонее, некогда сошлись великие армии. Одну из них, македонскую, вёл Филипп Одноглазый; другую составили отряды греческих государств, оспаривавших растущее влияние Македонии. Афины, Фивы, Коринф, Мегары и мелкие их союзники навербовали пятьдесят тысяч лучших кондотьеров со всей Эллады. Наёмники дрались отчаянно, но проломить строй педзэтайров так и не смогли, а македонская конница, ведомая Александром, ещё не Великим, фланговым ударом смяла греческое войско. Тогда греки не лишились ещё былой свободы, но утратили былую славу и осознали, что недалёк тот день, когда её, свободы лишатся.
Тогда-то греки и возненавидели македонян, неотёсанных варваров, старательно впитывавших законы и культуру Эллады, но упрямо отказывавшихся расставаться с отечественными традициями. Естественная неприязнь умного, но разучившегося быть сильным, к сильному и готовому учиться, дабы обрести ещё и ум.
По своему происхождению эллины и македоняне были ближними родственниками, если не братьями, то двоюродными, но взаимной симпатии не испытывали. Это обыкновенно для народов, живущих в соседстве. Эллин, подкрепив ратною славой подхваченные на Востоке знания, возомнил себя пупом мира, совершенным во всём — в афинской предприимчивости, лакедемонской стойкости тела и духа, коринфской изысканности. Слабыми варварами эллины помыкали, третируя их за неотёсанность. Помыкали кому не лень — афиняне, фиванцы, фессалийцы. Македонянин был для эллина объектом шуток; даже самый тупой абдерит[7K45] мнил себя Сократом или Платоном, когда заводил речь об обитателях пеонийских равнин.
— Македонянин сродни ослу — глуп и упрям!
Так и есть — афинской живостью ума македоняне похвалиться не могли, да и не искали они такой живости, перенимая у эллинов их практическую смекалку да гражданские доблести. Пустых болтунов гнали прочь, зато мужей достойных с радостью привечали: македонский двор с почётом принял великого Еврипида, не менее великий Аристотель был приглашён в менторы к наследнику Александру.
Старшему брату македоняне платили взаимной неприязнью. Эллин в восприятии македонянина был чванливым, высокомерным господинчиком, — не барчуком, но барином, презиравшим всё и вся, пресыщенным благами цивилизации и тонкими искусствами, познавшим мир. Соседи приходили к македонянину с кошелями, полными золота, с сердцами обманными, исполненными интриг, ибо цивилизованный человек не считает зазорным обмануть иль подкупить неотёсанного дикаря.
Меж тем дикарь этот был не так прост и всё более осознавал, что имеет и силу, и практические навыки, и мужество, и национальную сплочённость, чтобы не только быть на «ты» с цивилизованным миром, но и покорить его.
Нельзя сказать, чтобы Македония поднялась как-то вдруг, внезапно. Она крепла год из года, обрастая законами, городами, ремёслами, организованным войском. Если Ясон из Фер воспринимал царя Аминту презренным вассалом, то спустя какие-то пятнадцать лет Филипп Одноглазый манипулировал греческими государствами как опытный актёр играет марионетками. Он доказал своё право считаться греком, а потом заставил почитать себя достойнейшим из греков. Когда же греки попытались оспорить сие право, Филипп утвердил его решительной викторией при Херонее.
Тогда-то впервые пролегла суровая неприязнь между эллином и македонянином — сменившая прежнее пренебрежение эллинов и заискивание македонянин. Теперь уже поздно было считать умных и глупых. Теперь всё решал сильный, а сильным оказался македонянин, что греку казалось невыносимым. Не показывая вида, все эти демосфены македонян возненавидели, при том в сотрудничестве отказать не смогли. Эллада, обессиленная декадентством и смутами, была ничем без Македонии — единой, пассионарной, гражданственной. Эллины на хвосте македонян обрели немалую толику благ в завоёванной и разорванной на царства Персидской империи, образовав прослойку служилой знати. Эллины благодаря Македонии получили шанс на обновление, каким не воспользовались, ибо считали постыдным принимать подобный дар от вчерашних варваров. В своей самовлюблённости Эллада упустила возможность влить свежую кровь, обновиться, вернуть славу лидера цивилизованного мира. Минули десятилетия, минул век, а македонянин по-прежнему был в глазах афинянина или фиванца грязным варваром, рядящимся в одеяния цивилизованного человека — варваром, достойным презрения, ненависти и... зависти, ибо сделалось очевидным, что македоняне устроились куда лучше эллинов, в глазах всего мира обратившись великой нацией, в то время как эллины очутились на вторых ролях, заметной роли не играя даже в самой Элладе, где их значение определялось разве что отношением к македонскому двору — за или против.
Македоняне ж правили миром — все диадохи происходили из княжьих македонских родов. Македоняне правили в Сирии и Египте, в Малой Азии и собственно в Македонии. Соратники Александра и их потомки к эллинам относились снисходительно. В глазах македонянина эллин сделался человеком второго сорта — потенциальным рабом или пушечным мясом, какое можно было расходовать без жалости для себя или убытка.
Именно так — снисходительно относился к своим греческим союзникам Филипп Македонский. Ахейцам он покровительствовал, вчерашних врагов этолян не ставил ни в грош, обескровленной Спарты для Македонянина просто не существовало. Потому когда возник нелёгкий выбор между царской короной и существованием Македонии и Эллады Филипп не колебался, не мучил себя сомнениями.
— Своя шкура дороже! — прямо заявил он младшему Арату, прискакавшему к Пелле. — Не желаете оставлять свои города, выпутывайтесь как хотите! Должны сами понять — ситуация!
Ситуация к тому времени для Филиппа и впрямь сложилась безрадостная. Как и следовало ожидать, варвары не стали играть по правилам, предложенным бравыми наследниками александровой славы. Отменно укреплённую позицию на Стримоне обошли орды сарматов, скифов и примкнувших к ним гетов, пришедшие по северному побережью Понта. Основная армия пришельцев, перебравшись через проливы, готовилась нанести лобовой удар. В такой ситуации Антиох с Филиппом приняли единственно верное решение и побежали со своим воинством на запад — в Иллирию, где со стороны Альп уже подтягивались, цокая подкованными подошвами калиг, римские легионы, подкреплённые оставшимися в Европе ганнибаловыми корпусами. Македония и Греция отдавались во власть варваров.
— Великая, но совершенно необходимая жертва! — решил Филипп, позволив всем подданным, для военного дела непригодным, уходить с армией либо бежать в горные селения, куда, как полагали, захватчики не доберутся.
Без сопротивления сдали Фракию, Пеонию, Халкидику. Пеллу Филипп приказал запалить, чтобы враг не сумел насладиться красотами резиденции Аргеадов. Как раз на виду пылавшей столицы и произошла встреча Филиппа с Аратом, сыном великого Арата.
Отца Филипп недолюбливал, неприязнь перенёс и на сына, чью жену совратил. Но смущения по сему поводу не испытывал, — напротив, ощущал приятное злорадство. Потому и бросил со всей резкостью, в отношении к союзнику непристойной, что защищать Элладу не намерен и что советует всем, кому жизнь дорога, уносить ноги на запад — в Иллирию или Италию. На том разговор оборвал и повелел продолжать путь: армия была велика, нужно было успеть вывести её из-под удара стремительных варваров.
С этим ответом Филиппа Арат и вернулся в Фивы, подле которых сходилась всеэллинская рать. Ещё никогда эллинам не удавалось собрать воедино подобную армию. Даже в суровую годину ксерксова нашествия против персов выступили лишь тридцать полисов. Теперь же полки прислали все, кто полками располагал: даже Спарта, обескровленная сражением при Мантинее, отправила две тысячи воинов: половину гражданами, половину наёмниками. Пять тысяч кондотьеров выставили Афины, столько же Фивы; Фессалия, давшая воинов в армию Филиппа, смогла прислать лишь три тысячи человек, но то были знаменитые фессалийские всадники, ценимые некогда Александром сродни с гетайрами. Этоляне призвали к оружию всех, кто оружие мог держать, и пришли числом в тридцать тысяч. Ахейцы, словно продолжая извечный спор с заклятыми врагами, а теперь союзниками, собрали ещё больше — почти сорок. Сотни и тысячи воинов пришли на подмогу с островов.
Воинство собралось громадное и разношёрстое. Лучшую часть его составляли наёмники — к службе приученные, снаряжённые. Остальные годились разве что для создания иллюзии — спасительной или ложной — о неисчислимости защитников Эллады. Стар и млад, вооружённые оружием дедовским и ещё более древним, чуть ли не времён александровых войн — эти вояки были скорее обузой, чем подмогой. Не хотелось даже думать о том, как выстроить эту толпу в случае генеральной баталии. Этолиец Скопас, плотный здоровяк с замашками мужлана, предложил гнать их прочь, но Филопемен, желчный и тощий, воспротивился — предстоящее сражение, исход которого решали не стойкость и ратное искусство, но и отважный дух, неразумно отказываться от тех, кто исполнены решимости умереть за отчизну.
Скопас настаивал, Филопемен не соглашался. Они порядком поругались — молодые вожди соперничавших союзов, оба исполненные сил и энергии, самоуверенные, резонно подозревавшие, что после этой войны им придётся сцепиться в новой — между собою, не догадываясь, что новой войны не будет.
Конфликт не без труда удалось уладить объявившемуся Марцеллу. По воле сената Меч Рима принял обязанность контролировать морские подходы к Италии — от Крита до Сицилии. В Беотию он прибыл, однако, по собственной воле, высадившись с небольшим войском — ветеранами, испытанными под Сиракузами и в схватках с Ганнибалом.
В словах твёрдый, Марцелл урезонил распалившихся эллинов, осмотрелся и посоветовал убираться.
— С этим войском не победишь! — сказал он.
— Мы будем обороняться в Фермопилах! — заявил Филопемен.
Марцелл, вояка искушённый, пожал плечами.
— Антиох Сирийский пробовал удержать Гирканские ворота, по слухам тянущиеся узкой кишкой почти на пятьдесят стадий, но его выдавили, словно печать из амфорного горла. Фермопилы вам не удержать, у вас нет Леонида.
— Мы все Леониды. И не мешай нам с достоинством умереть! — с высокомерием, достойным соперника, воскликнул Скопас, как и все этоляне, муж предерзкий.
Марцелл пытался переубедить единодушных противников, но его словам не внимали. Эллинам вдруг представился шанс на деле доказать, что не уступают в доблести ни македонянам, ни латинянам. И тщетно было доказывать, что умирать тоже следует с пользой. Красивая смерть воодушевляла идеалиста Филопемена, а Скопас в свою смерть не верил. Дерзкий этолиец был неисправимым оптимистом.
Марцеллу дали понять, что римлянину не стоит совать свой нос в дело эллинов — всеэллинское дело. Тот не обиделся: в своей жизни ему не раз приходилось сталкиваться с ещё большими упрямцами. На всякий случай консуляр приказал флоту перейти в Коринфский залив и стоять там в полной готовности. Легион разбил лагерь неподалёку от Дельф. Солдаты, благо представилась такая возможность, — и Марцелл тому не препятствовал, — пили доброе фокидское вино да глазели на красоты славного города.
У эллинов теплилась надежда, что варвары минуют Элладу, направятся прямиком в Иллирию. Надежда не оправдалась. Пришельцы разделились на две орды. Первая, числом побольше, двинулась к иллирийским перевалам, одним своим приближением наводя ужас на беженцев. В Орестиде варвары настигли арьергард македонского войска. Перестали существовать пять полков, тщетно пытавшихся перекрыть горную тропу.
Другая орда — тысяч на тридцать — устремилась восточным побережьем через Фессалию на юг. Вели себя пришельцы вполне мирно, обид населению не чинили, изумляя необычным обликом, одеждами и вооружением. Шли быстро, сопротивления не встречали. Оставленный в Фермопилах заслон, как и предсказывал Марцелл, сбили первым же натиском. Буйные этоляне не устояли под дождём насквозь прошивавших пельты стрел и бежали, открывая дорогу в Среднюю Грецию. Тотчас же конные орды рассеялись окрест, побуждая сельский люд искать спасения за городскими стенами.
Беотяне потребовали не допустить разора их плодородных полей, угрожая в противном случае покинуть войско и держать осаду в городах. Соперники Филопемен и Скопас вынуждены были внять им и выйти с войском навстречу стремительно накатывавшемуся врагу. По воле Рока на варваров наткнулись темнёхонько близ Херонеи — на том самом поле, где сорок три Олимпиады назад состоялась злосчастная для Эллады битва. Теперь был шанс восстановить древнюю славу, повернуть врага вспять, чем заслужить признательность и почет всего мира.
— Филипп с Антиохом трусливо бежали, а мы устоим! — заявил Скопас.
— И да падёт власть Македонии! И да воспрянет величие Эллады! — вторил единодушный соперник Филопемен.
На битву вывели всех. Поле было просторно, предводители сочли целесообразным заполонить его как можно плотнее, дабы сковать конницу, какой у пришельцев было во множестве. В пехоте у них, напротив, была недостача. Центр вражьего строя заняла небольшая фаланга воинов в чёрных плащах. С обеих сторон от неё — воины, облачённые и вооружённые по греческими образцу. Фланги заняла конница — самая разномастная: тяжеловооруженные витязи на статных могучих конях, уродливые даже издалека всадники на косматых, плотно сбитых лошадках. Важно было не дать врагам охватить с флангов: эллинской коннице в силу своей малочисленности и думать не приходилось о равной рати с неприятельскими эскадронами.
Поэтому Филопемен, по решению совета стратегов старший на эту битву, приказал растянуть фалангу сколь это было возможно. Шестьдесят тысяч наёмников стали по шестнадцать человек в глубину, выстроившись на двадцать стадий. Фланги заняли конные корпуса, за которыми толпились гражданские ополчения — ещё без малого сорок тысяч бойцов, вооружённых чем попало, но яростно воодушевлённых.
Генералы объезжали ряды, взывая к доблести и отваге, поминая славные имена Леонида, Эпаминонда, Агесилая и Фокиона. Особенно неистовствовал Скопас, задетый тем предпочтением, что коллегия стратегов оказала его сопернику. Самоуверенный и дерзкий, Скопас выехал вперёд, вызывая на бой любого охотника. Тот объявился немедленно — пугающе громадный воин на столь же громадном, изумительной красоты жеребце. Гигант был облачен в чёрный доспех и шлем, увенчанный острым гребнем. Меч, ослепительной струной покинувший ножны, размерами своими был под стать владельцу.
Всадник проделал ровно половину расстояния, разделявшего армии, и откинул забрало шлема. Безбородое лицо его напоминало личину каменной статуи. И ещё… Скопасу вдруг почудилось, что он уже видел это лицо — вот только не помнил где.
И глядя на это сильное лицо человека, без тени сомнения уверенного в себе, этолянин ощутил робость, подкрадывающуюся при приближении силы, соперника, с которым не совладать; но виду не подал и тронул коня, подавая вперёд. Он остановился, когда до гиганта оставался какой-то десяток шагов. Тот молчал, и тогда Скопас крикнул, чтобы как-то рассеять настороженно повисшую над полем тишину:
— Кто ты и что ищешь в наших краях?!
Незнакомец ответил не сразу, голос его был глух, речь правильна, но обороты её звучали несколько старомодно: так говорили предки, каждый на своём языке, ещё до появления койне.
— Моё имя Аландр. Ещё меня называют Чёрным Императором. Я повелеваю этими людьми. Мы не желаем крови. Вам достаточно признать мою власть и разойтись. Тем, кто владеет домом, дом будет сохранен. Тот, кто имеет иное имущество, не утратит его. Тот, кто обретается у власти, будет властвовать и впредь. И каждый получит право на жизнь!
— Ты слишком самонадеян, варвар! — заорал Скопас. — Знай же, что имеешь дело с лучшими воинами этой страны и обретёшь смерть, если не бросишься сломя голову прочь из наших земель!
Пришелец лишь усмехнулся на эту похвальбу.
— К чему слова! Докажи свою храбрость на деле!
— Сейчас! — завопил Скопас, шёпотом прибавляя: — Разбежался!
Этолянин заворотил коня, галопом посылая его назад — к дожидавшемуся перед фалангой Филопемену. Он и здесь остался верен себе, этот неисправимый хвастун, дерзко солгав союзнику и сопернику.
— Мне не удалось убедить их предводителя отступить, но я поколебал его уверенность! Он отказался биться со мной. Враги в замешательстве! Осталось лишь разогнать их!
Не дожидаясь ответа, Скопас погнал жеребца вдоль фаланги — к правому крылу, где ожидали сигнала пятьдесят ил конницы, командование над которыми этолянин вытребовал у Филопемена.
— Вперёд! В атаку!
Повинуясь крикам Скопаса, всадники погнали коней, скользкой чешуёй доспехов заполоняя равнину. Всадники были полны решимости подтвердить собственной славу предков. Они скакали на верную гибель, намереваясь принять удар целой орды врагов, чтобы подарить фаланге шанс пересечь подвластные стреле стадии и опрокинуть пехоту врагов. Отважным витязям не подарили славную смерть. Аландр повелел щадить неприятелей, врагами тех не считая, и поражать лошадей.
Хунн — отменный лучник, за сто шагов протыкающий стрелой яблоко. Попасть в коня много проще. Герои Эллады один за другим летели на землю, мешаясь с телами хрипящих коней. Поверх шли новые эскадроны, — копыта крошили тела сотоварищей, — чтобы через мгновение тоже покатиться по земле. Потом они не выдержали и повернули обратно.
Видя это, наёмники-фалангисты сбили шаг, потом вовсе остановились, не внимая приказам. Зато пришли в движение варвары. Всадники противоположного фланга выдвинулись вперёд и принялись пускать стрелы. Стреляли намеренно поверх голов, давая понять, что убивать не хотят. Пехотных строй врагов тоже оскалился стрелами — вдруг дал залп, взрывом разорвавший воздух. Стрелы упали точно под ноги переднего ряда фаланги — короткие, чёрные, плотно, до самого оперения входящие в землю. Предупреждение убедительное. Наёмники умирать не желали — наёмники не любят умирать. Они постояли и медленно начали пятиться, не обращая внимания на крики Филопемена. Тогда он пошёл вперёд один, примером своим вырывая из рядов немногих, коих уязвляла слава предков. К этой жидкой цепочке справа и слева присоединялись ополченцы, сражаться не умевшие, но сердцем восторженные. Одни искали славы, немногие — смерти. Они получили и то, и другое.
Шицзу не терпели бессмысленных потерь. Они сражались, повинуясь рассудку — не чувству. Порыв врагов оставил черноголовых равнодушными. Те угрожали их жизни, а, значит, должны были умереть. И никакие приказы неспособны были переубедить этих людей, сражавшихся и умиравших с тем шокирующим прагматизмом, что ужасал их врагов. Аландр знал это. Потому он просто посторонился, тронув коня влево — к коннице. Едва он оказался в стороне, шицзу дали залп. Три тысячи стрел буквально смели отважных безумцев, повергнув их на спины, лицом в ослепительно яркое небо. Три тысячи стрел выбили последнюю славу Эллады, уложив замертво безумцев во главе с желчным и тощим Филопеменом. Прочие побежали — все: наёмники и ополченцы, всадники и пельтасты, этолийцы и ахеяне, на бегу избавлявшиеся от ненужных теперь щитов и копий.
Им дали уйти, не преследуя. Большинство разбежались по своим градам, с молчаливым презрением принявшим беглецов. С четверть войска ушла в Дельфы, а оттуда — на корабли Марцелла, перебросившего пушечное мясо в Иллирию — к новым сражениям. Лишь четверть к тем сотням, что остались лежать на поле близ крохотного беотийского городка.
Что ни говори, у македонян и эллинов было немало причин недолюбливать друг друга. Битва при Херонее — она не положила начало неприязни, она её проявила. Битва при Херонее, она положила конец не только величию, но и самой свободе Эллады. Битва при Херонее…
Когда-то они были друзьями — бо'льшими, чем это можно себе вообразить. Когда-то они были партнёрами в общем деле, чуть неравноправными, но признававшими достоинства друг друга. Когда-то они друг другу верили, словно себе. Но всё это было когда-то…
Гумий ничуть не удивился, когда вдруг запульсировал ттул, а чрез миг обнаружив перед собой явившегося ниоткуда Русия. Он лишь помедлил, желая убедиться, что перед ним — именно тот, за кого себя выдаёт, а не артефакт, фантом или динктатор. Леда владела умением динктировать не хуже собственной улыбки. Она вполне могла устроить подобную каверзу.
Но это был именно Русий — лицом холодный, изуродованным шрамом, оставленным а далёкие времена рукой Юльма; холодный и сердцем. Русий молча рассматривал старого друга, потом улыбнулся — лениво, словно нехотя.
— Давно не виделись, — вымолвил он.
— Давно! — подтвердил Гумий, покосившись на приоткрытый полог шатра. Стража, похоже, ничего не слышала. — Ты исчез, и никто не знал, куда ты подевался.
— Леда. Это её проделки. Она переместила меня на планету Кутгар. Дрянная, скажу, планетка! Понадобилось время, чтобы выбраться. А что поделывал ты?
Вместо ответа Гумий указал на небольшое клине.
— После поражения у Замка моё сознание похитил демон, — сказал он, наполняя тонкой работы килики. — Кеельсее сохранил моё тело, за что я ему благодарен. Потом мне удалось освободиться: сначала сознанием, а потом и физически. Кеельсее никак не желал расставаться со мной, пытался использовать в качестве подручного. Но, в конце концов, я сбежал, и он потерял мои следы.
— Я виделся с Кеельсее. — Зрентшианец потёр изуродованную щеку. — Это он помог мне очутиться здесь, по сути — спас меня. Так что теперь я тоже обязан ему.
Гумий сухо рассмеялся.
— Узнаю Кеельсее. Даже очутившись в клетке, он ухитряется вести свою игру.
— И у него это неплохо получается.
— Как я подозреваю, ты намереваешься участвовать в Игре? — словно невзначай полюбопытствовал Гумий.
— Естественно. Упустить такой случай поквитаться с Ледой! Я бы себе не простил. Потом здесь такие возможности поразвлечься! А что намерен делать ты?
Посвящённый ответил не сразу. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой.
— Как видишь, я на стороне Леды.
— Надеюсь, не по доброй воле?
— Она не оставила мне выбора.
Это было ложью, но Русий отреагировал на ложь как на неверную посылку.
— Неправда, выбор всегда есть.
— Между жизнью и смертью!
— Хотя бы так. Я был в подобной ситуации, но отказался принять условия Леды, хоть это и дорого мне обошлось.
— Что с тобой было? Расскажи! — попросил Гумий.
— Что там рассказывать! Наша подружка зашвырнула меня в такой рай, где не выжил бы сам господь бог. Единственной милостью этой планеты было наличие там кислорода, позволявшего существовать множествам форм жизни — все, как одна, агрессивные. Я развлекался в состязании с всякими тварями, от одних удирая, других уничтожая. Потом меня захватили некие МЫ — коллектив разумных букашек, объединённых единою волей. Едва я разобрался с этими МЫ, как объявился корабль тумаитов — естественно, крайне пренеприятных созданий. Командовал им один из наших, зрентшианец по имени Го Тин Керш. Он попытался прикончить меня, но просчитался. Я победил, хотя это далось нелегко. С этой победой я впитал воли Го Тин Керша и зрентшианцев, побеждённых им прежде. В качестве нового капитана я направил корабль к Земле, однако в пути экипаж раскусил во мне чужака и взбунтовался. Они хотели уничтожить корабль, но в последний момент я сумел связаться с Кеельсее, и тот меня вытащил.
— Порой ему свойственна сентиментальность, — заметил Гумий, с чем его собеседник не согласился.
— Он просто желает насытить Игру. Мы заключили с ним союз против Леды.
— Что ж, я бы сказал, что не знаю Кеельсее, узнай, что это не так. Но он здорово рискует. Леда не церемонится со своими противниками. Она разделалась с Арием.
Губы зрентшианца растянулись в жестокой ухмылке.
— Ну, этим она доставила мне разве что удовольствие! Я и сам бы с превеликой охотой прикончил этого негодяя. Но с чего она обрела подобную силу?
Гумий пожал плечами.
— Она многому научилась за эти годы, приобрела куда больше, чем все мы.
— Я чувствовал это. Она несколько раз посещала меня на Кутгаре, искушая своим милосердием. Впрочем, без успеха. Однако куда подевались мой папаша и братец? Думаю, в этот раз я нашёл бы с ними общий язык.
— Никто не знает. Они попросту вдруг исчезли. Сначала Чёрный Человек, потом Командор. Последний раз я видел его более века назад, незадолго до того, как Леда начала прелюдию к Баггарту. Она или кто-то из наших — этого я не знаю… Кто-то похитил тело Александра, заодно принявшись уничтожать его приближённых, возможно причастных к смерти царя. При этом пропал перстень Александра, как мы решили — Вселенское Око. Но это отдельная история. Тогда мы с твоим отцом недурно посидели в портовом кабачке, кажется, где-то на Лесбосе. Впоследствии я его не встречал и, насколько знаю, никто его не видел. Но есть основания считать, что он жив.
— Знаю. — Мертвенные глаза Русия застыло уставились в пустоту. — Я чувствую, что жив. Он на Земле, но не в нашем мире. Душа его путешествует по отражениям. Он — во сне, отравленный ядом призрачных грёз. Ведь нужно немного яду; он вызывает приятные сны. И, в конце концов, много яду, для приятной смерти. — Русий рассмеялся. — Кажется, так некогда говорил Заратустра!
У Гумия эти слова, подтолкнувшие к воспоминаниям, не вызвали большого восторга.
— Что было, то было. Впрочем… — взор его все-таки затуманился. — Хорошие были времена!
— Времена всегда одинаковы! Хорошими или плохими их делают люди. В нашей власти сделать прекрасной и эту эпоху. Ты согласен со мною?
— Допустим, — состорожничал Гумий.
— Это не ответ. Или ты и впрямь намерен играть роль преданного пса Леды?
— Не буду утверждать, что эта роль мне по нраву, но вовсе не желаю разделить судьбу Ария.
— Когда-то ты был смелее!
В голосе зрентшианца была издёвка, но хозяин ничуть не обиделся.
— Времена меняются. После пребывания в плену у демона я стал трепетнее относиться к жизни, к тем маленьким радостям, что она нам предоставляет. Впрочем, я ещё не сказал «нет».
— Что же ты хочешь услышать, чтобы сказать «да»? — холодно полюбопытствовал гость.
— Хотелось бы убедиться в том, что ты в состоянии справиться с Ледой и обеспечить мою безопасность. Ты прекрасно знаешь, как я отношусь к тебе. Нас многое связывает, для меня ты — самый близкий из Магистериума. Но, как говорится, своя шкура дороже.
— Иными словами, ты желаешь знать, насколько велика моя сила?
— Совершенно верно!
— Смотри! — Русий щёлкнул пальцами. Полог откинулся и появилось лицо часового. Новый щелчок, и воин рухнул на расстеленный у входа ковёр. — Достаточно?
— Ну, это не самый сложный фокус, — протянул Гумий.
— Что же ты хочешь? Чтоб я разрушил город, какой ты осаждаешь, или истребил твоё войско?
— К чему такие страсти! Наверно, ты не в курсе, но после нашей Игры Посвящённые договорились не прибегать к Силе. Нарушитель договора будет иметь дело сразу со всеми.
— Но я не давал никаких обещаний!
— Согласен. Но не думаю, что это будет принято во внимание. Так что, поосторожнее с Силой. Если будешь ей злоупотреблять, Леда получит право расправиться с тобой на вполне законных основаниях!
Почему-то это замечание задело зрентшианца.
— Мы ещё поглядим, кто будет вершить расправу! С Силой или без неё верх будет за мной! — Гумий скорчил неопределённую гримасу: кто знает. Гость рассердился. — Вот уж не думал, что придётся тебя уговаривать! Тебя! Был убеждён, что ты будешь со мной!
— Я хотел бы быть с тобой, но не хочу рисковать. Однако последнее вовсе не значит, что я откажусь оказать тебе небольшую услугу. Главное, чтобы об этом не пронюхала Леда.
— Играешь в обе руки?! — зловеще осведомился зрентшианец.
— Это уж как тебе угодно. Ссориться с Ледой я не хочу, но маленькую услугу лучшему другу окажу.
— Например, какую?
— Леда спешит завершить Баггарт. В твоих интересах затянуть его как можно больше, чтобы организовать контригру. В этом я могу быть полезен.
— Объясни.
— Пожалуйста. Леда требует как можно быстрее овладеть этим городом. Я же затяну осаду. Это отвлечёт от основного театра войны значительные силы, на которые рассчитывает Леда. Возможно, это нарушит её планы.
— Это с Юльмом-то нарушит?! — Русий хмыкнул. — Никакое войско не устоит против армии, какой командует Юльм. Кстати, как Леде удалось приручить его? Помнится, он ещё со времён Острова её на дух не переносил!
— Он не помнит, кто он, а Леда предупредила меня и Кеельсее, что с нами случится, если попытаемся открыть глаза Юльму. Что же касается военного гения Юльма, в этот раз ему придётся иметь дело с очень сильными армиями, которыми командуют талантливые полководцы. В любом случае, если осада затянется…
Посвящённый многозначительно не завершил фразу.
— Леде это вряд ли понравится.
— Она ни о чём не догадается и уж в любом случае ничего не докажет. Я рискую, но в меру, что меня устраивает.
— Понимаю. Что ж, в таком случае меня тоже устраивает. Это не совсем то, на что я рассчитывал, но лучше, чем ничего. За наш союз!
— За наш тайный союз! — со значением поправил Гумий, касаясь краем бокала килика Русия.
Потом зрентшианец исчез. Гумий кликнул слуг и приказал убрать лежащее на входе тело. Наутро он связался с Ледой и сообщил, что делает всё, дабы взять Карфаген, но тот изо всех сил держится. Леда не укоряла, но в голосе её отчётливо слышалось недовольство. Гумий заверил, что сделает всё, что в его силах. Он сделал большее, то есть — ровным счётом ничего.
Воинство Солнца бездействовало. Карфаген держался. Игра продолжалась. Игра по новым правилам…
Думал ли Гасдрубал, что когда-нибудь повторит путь своего брата, преодолеет с армией горы, ещё недавно считавшиеся непреодолимыми. Причём проделал это Гасдрубал блестяще. Если Ганнибал в буквальном смысле слова проламывался через воинственные галльские племена, его брат заблаговременно позаботился о том, чтобы превратить врагов в друзей. Галлы не испытывали симпатии ни к римлянам, зарившимся на их земли, ни к карфагенянам, «славным» той же слабостью. К чему они указанную симпатию испытывали, так это к деньгам — к полновесным серебряным монетам, каких у Баркида было в переизбытке. Казна его была столь велика, что при известном терпении можно было б навербовать армию хоть вдвое большую той, что повёл на Рим Ганнибал.
Гасдрубал проявлял именно такое терпение. Он благоразумно миновал стороной владения воинственных во'лков и по осени расположился в землях аллоброгов. Вели себя гасдрубаловы воины предусмотрительно, с местным населением не конфликтуя, вербовщики трясли кошелями, полными новеньких монет с изображением Тиннит и Мелькарта. От желающих послужить под знамёнами щедрого и могучего Карфагена отбоя не было. К своим двадцати тысячам иберов и нумидийцев Баркид прибавил сначала двадцать, потом ещё двадцать галлов. К концу зимы, суровой в здешних краях, в разбросанных неподалёку друг от друга четырёх лагерях собралось около ста тысяч воинов. Облачённые в звериные шкуры, кельты не страшились холода, а чтобы согреться, столь яростно рубились в нешуточных поединках на своих длинных мечах, что клинки не выдерживали и, хрупкие от мороза, разлетались в осколки.
Воодушевляемые щедрою платой и ещё более щедрыми обещаниями, варвары пылали решимостью продемонстрировать свою удаль неведомым дикарям, покушавшимся на самое святое, что имели все эти галлы и иберы — их дикую отвагу, устрашавшую цивилизованного обывателя Италии или Эллады.
— Мы им покажем, что значит галлы! Они ещё узнают, чего стоят иберы!
И всё было хорошо, настолько хорошо, что Гасдрубал боялся сглазить. Не за горами была весна, какая освободит скальные тропы и сделает доступными перевалы. Тогда-то неисчислимые полчища хлынут на юг, пополняя ряды великой армии Запада, какую не одолеть никаким дикарям. Тогда-то…
Неприятности начались внезапно, придя ниоткуда. Однажды к утру часовые одного из лагерей увидели громадного волка, тащившего на спине ребёнка. Горячие головы немедленно бросились по хрустящему насту в погоню за зверем и не вернулись. Все восемнадцать человек, сильных и при оружии! Исчезли бесследно, как будто и не существовали.
О происшествии доложили. Погибших искали до темноты, потом перестали, списав случившееся на лавину. А наутро на виду лагеря показалась уже стая волков — восемнадцать тварей, каждая из которых тащила на могучем хребту истерзанного человека.
Ярость была таковой, что за ворота выбежали сотни воинов, жаждавших отомстить.
История повторилась. Все они, исключая немногих, тех, что одумались и повернули, исчезли, растаяли в горах, сверкающем снеге и подступившей в ночи темноте. Их не искали: робость поселилась в сердцах людей.
А в подлунную пору лагерь потряс жуткий вой, нёсшийся отовсюду. Воины выскакивали из палаток, на бегу хватая оружие. Холодная в мертвенном свете сталь готова была окраситься волчью кровью, но твари не шли, лишь выли и выли, наполняя колющим страхом сердца.
Наутро вокруг лагеря уже сновали мириады волков, волочивших туда и сюда тела отважных, вышедших накануне из лагеря.
И начался хаос. Напрасно Гасдрубал, не без труда извещённый о происходящем, послал на выручку обложенному хищниками лагерю нумидийские эскадроны. Лошади наотрез отказывались выходить за ограду, где деловито сновали неестественно громадные волки. Люди также не хотели идти на верную смерть, отказываясь повиноваться приказам и даже не прельстившись на предложенное серебро — по двадцать монет для тех, кто найдёт в себе мужество сразить хотя бы одну тварь.
Волки нарушили подвоз провианта — обрушился голод. Отчаявшиеся солдаты принялись оставлять лагерь. Сколько их добралось до отчих мест — неведомо, но назад не вернулся ни один. Минуло лишь двадцать дней с той памятной ночи, когда волк нёс маленького ребёнка, а лагеря почитай не существовало. Лишь несколько сот обезумевших от страха и каждоночного воя людей призраками бродили между палаток. Четверть войска. Эта история стоила Гасдрубалу ровно четверти войска. И эта загадочная история не положила предел бедам.
Другой лагерь, расположенный к северу от прочих, подвергся нападению летучих мышей. Твари объявились ночью, тучами атаковав палатки. Трепеща крылами, вампиры набрасывались на людей, расцарапывали им лица и головы когтями, норовили впиться в шею. Мыши — не волки, от них удалось отбиться, но на следующую ночь всё повторилось. Тьма наполнилась шелестом, твари атаковали забившихся в палатки людей. Многие были покусаны так, что на рассвете отправились к предкам. Перепуганные варвары начали толпами оставлять и этот лагерь. Ни уговоры, ни угрозы, ни серебро не останавливали их. Минуло лишь двадцать дней, наполненных в ночи шелестом, и второй лагерь опустел на девять десятых. Под влиянием зловещих значений началось брожение и в остальных лагерях. Каждый день Газдрубал не досчитывался пары сотен солдат. Держались одни лишь иберы — оно и понятно: трудно рассчитывать добраться невредимым до дома, отделённого сотнями и тысячами стадий. Галлы, ещё недавно петушино воинственные, потихоньку растекались по домам. Дабы удержать не ушедших, Гасдрубал приказал нескольких беглецов повесить, а сохранившим верность присяге было удвоено жалованье. Но эти меры почти не приносили плодов.
На счастье пришла весна, и Гасдрубал приказал сниматься с зимних квартир. Потеплевшее солнце прогнало ужасы, наёмники повеселели. Шли налегке, взяв лишь самое необходимое: римляне обязались обеспечить союзников снаряжением и провиантом. Шли тысяч пятьдесят воинов — серьёзная сила! Сила, способная — Гасдрубал об этом помалкивал — в зависимости от ситуации обрушить мечи как на неведомых варваров, так и на римлян.
Шли, уверенные в грядущей победе, уповая на щедрую добычу…
Их ждали на плато между хребтами — плато ровном, словно расчищенном неведомой властью специально для битвы, покрытым яркой травой и проплешинами не сошедшего местами снега. Плотно сбитые шеренги таких же варваров, облачённых в шкуры и вооружённых длинными мечами, но сытых, полных сил и осенённых победой. А из окрестных — на склонах позади и по обе руки — лесов слышался знакомый вой, над верхушками сосен густой тучей кружилося — показалося — вороньё, издававшее вкрадчивый шелест — летучие мыши! Вой и шелест вернулись — точащим сердца ужасом.
И выбора не было. Обойти было нельзя. Воины под страхом смерти не вошли бы в чащобу, полную воя и шелеста. И отступить было, увы, невозможно: ужас подкрадывался и со спины.
Гасдрубал намётанным глазом оценил силы врагов. Их было заметно меньше.
— Раздавим их! — решил Баркид.
Стратеги принялись выстраивать войско. Повинуясь окрикам, наёмники вытягивались в шеренги. Окрестные горы играючи перебрасывали по склонам гнусавые звуки труб. Медленно, топоча в грязь местами не сошедший ещё снег, пошли вперёд застрельщики. За ними двинулись элефанты: все десять слонов, в отличие от людей, пережили страшную зиму. Следом мерно шагнули пехотные фаланги. Нумидийские и иберские эскадроны, набирая ход, начали обходить неприятелей с флангов.
Никто не понял, откуда вдруг появилась конная дружина — отряд сверкающих, в пурпуровых плащах всадников на рослых конях. Она словно взялась ниоткуда, хотя, как впоследствии уверяли немногие уцелевшие, всадники вышли через расступившийся строй неприятелей-галлов. Они не мучили себя сомнениями и сразу же устремились вперёд во главе с предводителем на вороном коне. Облачённый в чёрный доспех, предводитель этот казался исполином даже на фоне своих воинов, сложением — настоящих богатырей.
Это было завораживающее, призрачное зрелище — три сотни гигантов, клином несущихся на врага. Витязи пошли по правому краю, намереваясь обрушить удар на разворачивающуюся к бою нумидийскую лаву. Витязи уступали числом, и атака их казалась совершеннейшим безрассудством, но дурное предчувствие толкнуло в грудь Гасдрубала. Он бросил короткое приказание стоявшему подле трубачу. Хриплый рык трубы заставил элефантархов переменить курс своих чудовищных скакунов, взять влево — в сторону диковинных всадников. Слоны грозным видом, рёвом и запахом своим должны были смутить лошадей и расстроить ряды неприятелей, перемешать их, нумидийцы — опрокинуть и гнать с поля битвы, отсекая фалангу. В то же время эскадроны закованных в броню иберов атакуют врагов с противоположного фланга.
— Отличный план! — не удержался от похвалы самому себе Гасдрубал.
Отличный, если бы слонам удалось опрокинуть вражий отряд. Сверкающие всадники не подарили гигантским животным подобного шанса. На полном скаку они взялись за луки, и облако точно направленных стрел накрыло разбившихся на две группы слонов. Слону стрела, что иголка, но кто сказал, что иголка не причиняет боль! Кому неведомо, что ловким ударом шила можно выколоть глаз! И уж тем более нельзя забывать, что игла для слона остаётся стрелой для элефантарха: четверо их мертво обвисли на ремённых путах, предоставив своим подопечным неуправляемую свободу.
Плато огласил рёв элефантов, эхом откликнувшийся воем и шелестом в подступивших лесах. Ударный клин рассыпался. Часть животных повернула назад, часть бросилась прочь с поля битвы; лишь три слона продолжили свой таранный бег. Чрез миг навстречу всадникам бежал последний элефант: прочих остановили стрелы. Но этот, самый большой и свирепый, с погонщиком, умело прикрывшимся массивным щитом, мчался прямёхонько на предводителя-исполина в чёрных доспехах, оставшегося один на один с разъярённым слоном. Прочие витязи, разделивши строй надвое, обходили справа и слева, готовясь излить свою ярость на приближавшихся нумидийцах.
Время замедлило бег. Сбили шаг воины Гасдрубала, затаили дыхание их враги бойи, ожидая развязки. Разве по силам человеку один на один одолеть страшилище, хоботом вырывающее кряжистые деревья, движением ноги повергающее всадника вместе с конём. Разве…
Витязь в чёрном вытянул меч, громадный и ослепительный. Блеск клинка ослепил слона, заставив того на мгновение зажмуриться. В следующий миг витязь, привстав в стременах, обрушил меч на голову гиганта — точно за правым ухом, перерубая жилы, питающие ослеплённый яростью мозг. Один лишь удар — и гигантская туша упала на землю, брызнувшую грязью и осколками льда. Один удар — и всё было решено.
Нумидийцы — без малого две тысячи всадников — не отважились сразиться с людьми, одолевающими слонов. Они принялись коротить коней, рассчитывая на свою быстроту, не раз выручавшую прежде. Но стрелы дважды пронзали визжащую массу, прежде чем поредевшие эскадроны вырвались из-под огня и нашли спасение в лесу… В лесу на нумидийцев набросились волки и летучие мыши. Стаи и стаи, коим не было числа. Вой и шелест — нумидийцы растворились в сем ужасе.
Их судьба осталась неведомой прочему войску, духом ещё крепкому. Битва лишь начиналась. Внимая истошному вою труб, офицеры сплачивали ряды. На другом крыле иберы погнали коней на скакавшие навстречу неприятельские эскадроны и устроили там побоище — дикое и жестокое. Теперь нужно лишь устоять.
— Устоять! — кричал Гасдрубал, сознавая, что это будет великой удачей.
Сверкающие всадники продолжали погибельную работу. Разделившись на турмы, они атаковали фалангу. Часть гнали, язвя стрелами, на иберов и аллоброгов обезумевших элефантов, часть расстреливала во фланг уже поддавшиеся панике галльские полки. Издалека доносился неровный гул: это пошла в наступление пешая рать бойев — шеренги, шагавшие с пугающей размеренностью, словно прошедшие добрую выручку сариссофоры.
Они шли не сражаться, они шли добивать, ибо всё уже сделали витязи в пурпурных плащах. Это под их выстрелами слоны вломились в собственную фалангу, расстроив её ряды; это они, обойдя карфагенский строй со спины, принялись истреблять иберские эскадроны, пустив в ход громадные, неподъёмные для обычного человека мечи; это они с непостижимой уму меткостью валили стрелами одного за другим карфагенских аристократов, щадя единственно Гасдрубала. Его не хотели убивать: Гасдрубал понял это.
Его армии фактически не существовало: сотни и сотни были сражены стрелами, изрублены, растоптаны вдрызг слонами, тысячи и тысячи метались по полю, десятки тысяч сломя голову бежали в обступившие леса — в вой и шелест, на верную смерть, ибо нет спасения от ужаса.
Гасдрубал не желал подобной смерти — постыдной, позорной. Потому он рванул коня, бросая его вперёд. У него был выбор — напасть на гигантского чёрного всадника, неподвижно застывшего, словно бросая вызов, неподалёку, или попытать фортуну в поединке с его подчинёнными. Но исполин — Гасдрубал чувствовал это — не даст ему умереть. Он был слишком искушён в ратном ремесле, этот неведомый витязь в пугающих ночью доспехах, чтобы отпускать в смерть. И Гасдрубал избрал верную гибель, какой и добивался. Пуниец бросился на группу витязей в облитых пурпуром плащах. Сильной рукой он поверг наземь двух вражеских всадников, пытавшихся обезоружить его. Тогда третий, устрашённый судьбою товарищей, отпустил тетиву. Стрела нашла щель между шлемом и панцирем, пробив жилу, рывками толкавшую кровь. Оросив воздух фонтанчиком алых капель, Гасдрубал вывалился из коня в перемешанный с травою талый снег.
Войско его, совершенно разбитое, складывало оружие. Разбежавшихся по лесам аллоброгов добивал ужас — вой и шелест. Всё было кончено…
Когда шум битвы затих, к распростёршемуся в грязи Гасдрубалу подъехали трое — чёрный воин, мужчина с окладистой бородой в рогатом галльском шлеме и женщина, ослепительно прекрасная в отражении мёртвых глаз Гасдрубала. Она всмотрелась в сведённое судорогой лицо. Чёрный Воин сказал:
— Прости, я не сумел пощадить его, как ты того хотела. — И вина была различима в глухом голосе исполина.
— Я знаю, — ответила женщина. — Он не захотел пощады. — Талла перевела взгляд на Аландра, потом вновь на Баркида, словно их сравнивая. — Но какой красавец! Он вправе б проклясть меня, но я подарила ему лишний год жизни. Судьба подарила…
Мощь клокотала…
Русий ощущал в себе гигантскую, несравненную мощь, равной которой не испытывал, даже одержав победу над безжалостным соперником Го Тин Кершем, впитав в себя сразу несколько сутей. Тогда он стал необычайно могуч, но мощь эта не находила выхода, ибо некуда было её приложить. Мощь словно дремала, ожидая мига, когда получит шанс распуститься ужасающим и прекрасным цветком.
Посвящённый расставил вширь руки, и словно незримые крыла выросли за спиной. Он накрепко сомкнул веки, воображая Силу: небольшая предгорная рощица сбитыми костяшками домино осыпалась по горному склону, словно сметённая беспощадной лавиной. Он отворил глаза и посмотрел вверх. Закружились снежинки, бархатные, ослепительно яркие, громадных причудливых форм — поздний снег посреди раннего лета.
Поздний снег… Не опоздал ли он со своей сладкой местью? Не зашла ли Игра слишком далеко, когда невозможно поворотить её ход? Этого Русий не знал. Он слишком долго отсутствовал на Земле, он утратил ощущение дыхания этой планеты, ставшей ему родной на многие годы, но так и не сделавшейся родиной.
Земля изменилась за минувшие здесь два с половиной столетия. Мир, некогда утративший единство, вновь начал объединяться, но уже в новом обличии. Единая прежде культура сменилась множеством культур различных, перетекающих между собою. Человек понемногу возвращал осознание себя как некоего единого, но уже не во Вселенной, а в человечестве — как уникальной особи, имеющей право быть везде и относиться к любому племени.
Хотя, неправда, это было бы слишком идеальным чтобы являться правдой. Человек по-прежнему упрямо цеплялся за свой род и племя, особенно, если род имел славные корни, а племя — власть и богатство. Человек по-прежнему оставался жалкою тварью, полагающейся на грубую силу.
Впрочем, не каждый. Некоторые полагались ещё и на ум. От помощи подобного человека не стоило отказываться. Русий поднёс к лицу руку, которую украшал странного вида перстень. Ромбической формы, он был украшен изображением трискеле. Подобные перстни появились на Зрентше, они помогали своим владельцам вступать в телепатическую связь, разрывая расстояние силой мысли. Они ломали пространство, перемешая и тело владельца. Когда-то Командор изготовил подобный перстень Русию. Арий и Чёрный Человек к тому времени обладали ими. После гибели Атлантиды перстнем обзавёлся каждый уцелевший, что вошли в число Посвящённых. Достаточно было сосредоточиться, вызвать в памяти образ нужного тебе человека и, если тот готов был расположен говорить с тобой, вступить в телепатическую связь, разорвать которую можно было в любой миг, просто закрыв глаза. Несложное и чрезвычайно эффективное средство для переговоров. Посвящённый сконцентрировал силу воли и представил себе волевое, с хитринкой лицо Кеельсее. Тот откликнулся незамедлительно.
— Русий? Слышу тебя!
— Мне нужно посоветоваться с тобой. Это удобно?
— Советоваться со мной вообще или в данный момент?! — не удержался от ехидного уточнения Кеельсее.
— В данный момент.
— Удобно. Если не опасаешься, что наш разговор отследит Леда. А так мне никто не мешает. Подле только один страж, взирающий на меня с покорной тупостью барана. Говори, что тебе нужно?
— В прошлый раз нам не удалось договорить. Хочу до конца прояснить ситуацию. Каковы силы Леды и как можно ей помешать?
Кеельсее задумался или же недолгим молчанием изобразил раздумье.
— Это непросто. В настоящий момент она — единственный игрок. Никто не в силах воспрепятствовать ей довести Игру до конца. Как я уже тебе говорил, она намерена сделать то, что не удалось некогда вам, тебе и Командору — овладеть миром. Для того она извлекла откуда-то Юльма и помогла ему подчинить восточных кочевников, а потом покорить страну серов, именуемую ещё Поднебесной. Потом она сумела организовать грандиозный поход на запад, преодолев в пути громадные расстояния. Кочевников, как я понял, она поманила обещанием богатой добычи и надеждой обрести вечную жизнь в стране, где садится солнце. Как она убедила серов, пока не знаю.
— Узнай! — попросил Русий. — Это важно!
— Попробую, но это нелегко. Леда не обращается в этой Игре к Силе. Хотя нет, кажется один раз всё же её применила, но это осталось незамеченным. Свидетелем тому лишь Гиптий, но он не станет связываться с Ледой. В остальном все Посвящённые действуют, не прибегая к Силе, используя лишь возможности, отведённые обычному человеку. Так было установлено соглашением, какое заключили мы между собой вскоре после твоего исчезновения. Ты знаешь об этом?
— В общих чертах. Я говорил с Гумием.
Из пустоты донёсся мысленный смешок Кеельсее.
— Я это предполагал. Он перешёл на твою сторону?
Русий заколебался: выдавать или нет истинное положение вещей. Возможно, следовало солгать. Но следовало б? Он ещё не до конца разобрался в том, как намерен вести Игру. Потому на всякий случай решил обойтись в этот раз без блефа.
— Он думает.
Новый смешок из пустоты.
— Узнаю нашего друга! Вечно в сомнениях! Но он ещё придёт к тебе. Он боится Леды, а потому ненавидит её. Тебе следует ещё переговорить с Гиптием.
— Едва ли ошибаюсь, но он боится меня!
— Но не испытывает тёплых чувств и к Леде. Ему всё равно. Ты можешь этим воспользоваться.
Русий усмехнулся, передавая движение губ за многие сотни миль устроившемуся в уютном креслице Кеельсее.
— Понять бы ещё — за кого ты! Ты необычайно щедр в советах. Хотелось бы знать, даёшь ли ты их только мне или же балуешь ими и Леду.
Издали донёсся раскатистый хохот.
— Она их не спрашивает! А что касается моей позиции, сам знаешь: я всегда за себя. Я жду, когда вы свернёте друг другу шеи, вот тогда и начнётся моя сольная партия!
— Резонно. Что можешь сказать ещё?
— Попробуй взбунтовать земли, что служат опорой Леде. Попробуй найти способ укрепить пошатнувшийся дух людей Запада. Важно, чтобы они держались до тех пор, пока нам не удастся наладить свою игру. И вот ещё что, раз никто из Посвящённых не использует Силу, значит все прячут её. И значит, где-то должны скрываться Источники Силы. Источник Ария наверняка исчез, Силы моя, Гиптия и Гумия ничтожны. А вот Леда может иметь сразу несколько Источников. Она может иметь Вселенское Око. Попробуй разыскать их и уничтожить, а лучше — поглотить.
— Источники? — Русий задумался, не скрывая того. — Здравая мысль! Но где они могут быть?
— Где угодно. Сам знаешь, их можно укрыть везде и во всём. Но с твоими способностями их можно найти. Кстати, в этом тебе мог бы помочь Турикор. Помнишь такого?
— Ещё бы! Монстр-ясновидец. Он цел?
— А что ему станется! Он не давал о себе знать, но лично у меня мало сомнений, что он живёт и здравствует. И скорей всего, там же, где и всегда. С его внешними данными непросто перемещаться по миру…
— Согласен. Полагаю, стоит попробовать. Ну что ж, спасибо за совет. Если хочешь, я помогу тебе освободиться. Будем действовать вместе.
— Не стоит. Пока я намерен играть свою игру.
— Как знаешь! Понадоблюсь, знаешь, как связаться со мной!
— Пока! — долетело из неведомых даль. — Найди её Силу!..
Сила — Русий многое узнал о ней с тех пор, как обнаружил в себе могучую суть зрентшианца.
Что есть сила в представлении человека или иного примитивного существа? Грубое физическое движение, стремление мысли, воплощение владычества над толпою? Человек не воспринимал силу как волю, умение внутренним порывом естества изменять: иную волю, сознание, материю, пространство, самое время. Человек слишком увлечён собой, чтобы волю воспринимать. Ему, занятому манифестированием собственной исключительности, уникальности, не до какой-то там воли. Человеку даже трудно осмыслить её, едва ли возможно почувствовать, нереально — познать. Для последнего человек чрезмерно увлечённая собой тварь — собой ради себя и ничего более.
Командор утверждал, что в некие времена низшие существа с бо'льшим или меньшим успехом могли оперировать своей волей. Чёрный Человек отвергал саму эту идею. Русий колебался, сомневаясь. Ему доводилось встречать непосвящённых, умевших волевым усилием влиять на сознание подобных себе, заставлять передвигаться предметы, но ни один не обладал даром совершенного владения волей — трансформировать, уничтожать иль порождать материю, фильтровать потоки информации, перемежать сознание, левитировать, подчинять время.
Этим даром обладали выходцы с планеты Зрентша: стремление властвовать помогло им развить способность оперировать волей, доставшуюся от ранних предков. Говорят, среди зрентшианцев были такие, что умели гасить звезды. Полагают, что были и те, что могли зажигать.
Безграничная воля делала зрентшианцев поистине всемогущими. Она же была причиной их слабости, ибо в стремлении воплотить эту волю во власть зрентшианцы не знали удержу.
Сила и слабость — они всегда шествуют бок о бок. Сила и слабость. Русий обладал Силой, а, значит, был доступен и Слабости, ибо его сила притягивала алчность подобных, на Силе помешанных. Как свет оборачивается тьмою, так и Сила при неумелом с ней обращении может обернуться Слабостью. И потому нужно быть предельно осторожным, не проявлять целиком свою Силу, но оставить толику её на критический случай. Кто забывал о том, тот погибал как ублюдок Арий, как другой ублюдок Го Тин Керш. Некогда Командор научил Русия, что надлежит делать, чтобы не быть застигнутым врасплох.
— Как бы не противилось твоё естество этой жертве, поступись Силой, — сказал он. — Оставь при себе большую часть, но часть отложи, спрячь в укромном месте
— Куда? — спросил тогда Русий.
— Куда угодно. Обрати в вершину скалы, морскую пену, дыхание ветра, шум кошачьих шагов, кольцо на пальце ветреной красавицы. Неважно во что. Но спрячь далеко и надёжно. Настолько далеко, чтобы никто, кроме тебя, не мог до неё дотянуться. Настолько надёжно, чтобы ни у кого не достало умения ею овладеть. Припасённая сила станет твоим естественным резервом. Если окажешься на краю гибели, ухватись за неё. Возможно, это поможет…
— А, возможно, нет? — усмехнулся тогда Русий.
— Не исключено. Ни первое, ни второе. Абсолютного ответа, как сам понимаешь, не предусмотрено. Как нет абсолюта ни в чём. Но прислушайся к моему совету.
Увы, Русий тогда не прислушался. И это стоило ему затянувшейся ссылки на Кутгар, ибо в мгновение гибели Тенты он раскрыл всю свою мощь, чтобы спасти её — без остатка, представ перед врагами обнажённым. В тот миг Арий без хлопот мог прикончить его, но опередила Леда — нежданная и вездесущая. Спасла, чтобы спасением покарать. И заодно лишила Силы, оставив Русию ничтожную толику её — лишь бы выжить. Всё было бы иначе, внемли он совету отца. Тогда обезоруженный, он мог ли лёгким движением воли задействовать свой резерв — ошеломить недруга, испить его волю, пожрать Силу. Мог!
Теперь он будет благоразумен. Будет… Он завладеет Силою Леды и прибавит её к собственной Силе, могучей, как никогда. Зрентшианец повёл Силой слева направо, аккуратно, невидимой гигантской бритвой срезав макушку горы и пустив её скакать снежным комком по обрывающемуся ущельем склону. Для того чтоб осмотреться и обдумать план действий он выбрал укромное местечко — те самые Заоблачные горы, что триста лет назад служили ему пристанищем. Где-то там, на одной, неотличимой от прочих вершин возвышался его Замок, связанный Источником трёх энергий, из какого всемогущественный Ариман тщился овладеть миром. Когда меч обрушился на его, Русия голову, Замок рассыпался, рухнул в толщу горы, исчез навсегда. Хотя нет, ничто не исчезает навсегда. Даже любовь, даже ненависть. Русий ухмыльнулся неожиданно пришедшей мысли. Любовь? А что? Разве в любви не заключена величайшая сила? Грешно не воспользоваться ей, любовью.
Посвящённый поднёс к губам ладонь, легко дохнул в неё, сомкнул пальцы в кулак. Лицо его резко осунулось, даже ростом он вдруг сделался будто бы меньше. Постояв так несколько мгновений, Русий сунул руку в просторный карман внутри меховой накидки, наброшенной поверх лёгкого комбинезона. Любовь станет резервом его Силы. Любовь — давно позабытое чувство…
— Карфаген держится!
Такими донесениями Гумий, верный тайному обещанию, потчевал Леду. А что, Карфаген и впрямь держался. Благо, его никто особенно не беспокоил. Черноголовые установили против стен метательные механизмы, но постреливали лишь изредка, запуская стрелу или камень с таким расчётом, чтобы те перелетели стену и исчезли в безвестности городского нутра. Приступов не предпринимали вовсе. Гумий оправдывал это нехваткой сил, что, впрочем, не противоречило истине. Людей под его началом, — не считая перебежчиков-нумидийцев, — было всего с десяток тысяч, из них всего пятую часть составляли шицзу, обученные штурмовать города. Кочевники же в этом отношении были практически бесполезны. Так что всё было в порядке. Леда и Русий — эта сладкая парочка — могли спокойно ломать друг другу пальцы. Он, Гумий, поддерживал равно обоих: для Леды он покорял юго-западные пространства мира, для Русия — с означенным покорением не очень-то спешил. И никто не мог к нему, к Гумию, придраться. И от каждого он, Гумий, вправе был ожидать награды после завершения Баггарта. И ему было решительно наплевать, кто выйдет в Игре победителем. Его прежний приятель Русий был чрезвычайно опасным ублюдком, Леда — настоящей змеёй, с улыбкой, насквозь пропитанной ядом. Каждый жаждал владеть всем, хотя разумнее было владеть многим. Он, Гумий, именно так и поступал, обеспечивая себя сладкую толику власти, известный комфорт да своевременную перемену обстановки. Он не любил засиживаться на одном месте, как это делал, скажем, Гиптий. Не любил и тасовать новые судьбы, словно поспешный пасьянс — этим грешил Кеельсее. Возможностями Леды он не обладал, не испытывал к своим недругам и той злобы, как Арий. Он не повиновался идеалам, как Командор, был чужд холодному философствованию, как Чёрный Человек, чурался диких страстей, присущих Русию. Он обладал всем понемножку, перемешивая указанное всё в коктейль, на вкус приятный, для ума, сердца, желудка и самой жизни необременительный. В умеренности можно прожить не одну тысячу лет, а Гумий хотел жить долго, бесконечно.
И потому он не усердствовал, предоставив заклятым врагам определить, кто же из них сильнейший. Потом нужно будет лишь сделать хорошую мину и пожать длань победителю.
Та пассивность, с какой вели себя варвары, вызывала недоумение карфагенян. Она сбивала с толку самого Ганнибала, тщетно пытавшегося понять, чего добиваются пришельцы. Тянут время? Но почему тогда они столь рьяно рвались к стенам Карфагена, двинувшись через ливийские пески далеко не в самое подходящее время — в огнедышащее пустынное лето? Хотят заставить его, Ганнибала оборонять город, покуда главная армия пройдёт Балканы и Апеннины?
Подобная мысль представлялась резонной. Как будто её подтверждали и вялые действия варваров при вылазках карфагенян. Ганнибал устраивал их трижды, выводя из ворот всё большее количество воинов. В первый раз за стены выбралась всего тысяча. Попытались сжечь осадные механизмы, но находившиеся при них воины, родом, — как уже было известно, — из лежащей на краю земли страны серов, отразили атаку меткими выстрелами из своих мощных самострелов: Ганнибалу через лазутчиков удалось раздобыть один такой.
Через пару дней город оставили уже пять полков, в том числе ветераны-иберы и италики. Серов ветераны потеснили, заставив обороняться в рукопашном бою, в каком те оказались не столь уж умелы. Начали рубить и жечь осадные механизмы. Но на помощь осаждавшим подоспели всадники, в том числе и изменники-нумидийцы. Под шквалом дротиков и стрел ветераны не устояли, но отступили в порядке, унеся почти всех раненых. Благо, это оказалось не столь уж сложно, ибо неприятели не преследовали. Это было весьма странно. Ганнибал ни за что не упустил бы подобного шанса: с малыми потерями истребить целое войско.
Тогда он отважился на третью вылазку — из разряда тех, до которых считался великим искусником. Коварно, в ночи подошли к лагерю Сифакса, охранявшемуся с присущей нумидийцам беспечностью. Ворвались, разя налево и направо, поджигая лёгкие, из веток и тростника, шатры. Резали, пока не устали. Сам Сифакс едва укрылся у восточных варваров, даже не подумавших прийти на выручку незадачливым союзникам.
Этот успех вселил в сердца горожан надежду, быстро обратившуюся неуёмней отвагой. Выходит, враг не столь уж грозен, каким кажется. Выходит, и его можно бить!
Чернь ободрилась, толпами сбегаясь к Совету, требуя решительной битвы. Ганнибал медлил, вызывая неудовольствие горожан, недоумевавших, что же может останавливать их великого полководца, победителя самих римлян, преподать примерный урок уродливым дикарям, покусившимся на оплот цивилизации. Негодовали — всё сильней и сильнее, воинственно бряцали оружием, примеривали, на какую стену б повесить трофеи.
Но Ганнибал медлил, подозревая какую-то каверзу. Всё же годы не пощадили его. Не раз терпевший в последнее время неудачи от римлян, Ганнибал стал осторожен, порой более чем следовало б. Уже решившись на генеральную битву, он отложил её, назначив после священных празднеств Мелькарта. Как раз в самый разгар их на виду Прекрасного мыса показалась идущая к городу эскадра.
Встревоженный известием о появлении неведомых кораблей, Ганнибал лично явился на стену близ Кофона — гавани, скрывавшей от нескромного взора сто пятьдесят до последней бечёвки оснащённых пентер — морскую мощь Карфагена.
Врагов было немало — примерно с три сотни судов под истрёпанными парусами, но по большей части беспалубные, заведомо проигрывающие в столкновении с пентерой или тетрерой. Чем не противник для карфагенского флота? Однако наученные горьким опытом навархи не желали выходить в море, да и сам Ганнибал был наслышан от римлян об использовании пришельцами неугасимого огня, пожирающего даже и море.
Потому флот пропустили, проводив его долгими взорами. Корабли бросили якоря подле Нефериса. В этой крепостце, расположенной точно супротив Карфагена, затворились двадцать полков, готовые обойти неприятеля, если тот отважится начать решительный приступ, со спины. Недруги атаковали Неферис с хода, но не так, как римляне — с самбуками и таранами. Они просто приблизились к стенам, не метая ни стрелы, ни камни. Потом раздался оглушительный грохот, над стенами взметнулись столбы огня и дыма, перемешанного с водой и кусками стены. Когда дым рассеялся, стали заметны большие проломы, в какие уже взбирались крохотные как мураши люди в темных одеждах. Другие отряды подступали с суши.
Представление длилось недолго. Скоро на береговой стене затрепетали чёрные знамёна с жёлтым кругом посередине. Потянулись сизые завитки дыма. Потом распахнулись ворота, обращённые к Карфагену, в них устремились всадники.
Ганнибал повернулся к стоявшим позади него Гимилькону и Гасдрубалу, сыну Гисгона. Лицо его было мрачно, веко уцелевшего глаза нервно подёргивалось.
— Как быстро, — осевшим голосом вымолвил он. — Да, эти люди умеют воевать. Даже лучше, чем я предполагал. Нам придётся непросто.
Этим же вечером Гумию пришлось выдержать нелицеприятный разговор. Леда — а именно она привела флот к берегам Африки, оставив Аландра побеждать при Херонее, выговаривала Посвящённому. Выговаривала жёстко, словами бросаясь обидными.
— Что я вижу? — с усмешкой бросала она. — Наш герой не может взять какой-то укреплённый городишко! Или стены его кажутся тебе слишком высокими? Или защитники упорствуют в своём мужестве? Или у тебя попросту есть резоны не торопиться? В чём же причина?
Гумию смертельно хотелось отвернуть взор — и лишь огромным усилием воли он заставлял себя смотреть в притягательные и пугающие васильковые глаза.
— Не городи чепухи! — нарочито грубовато отвечал он. — Их там, в городишке, как ты изволила выразиться, с сотню тысяч, а у меня едва ли десяток. Толщина стен этого города — тридцать футов, высота — шестьдесят. Защитники заблаговременно позаботились и о баллистах, и об онаграх, и о ручных самострелах. Я рискую потерять при штурме не менее половины войска, а потом они выйдут в поле и добьют нас! Ты этого хочешь?!
— Я хочу, чтобы ты взял город! — жёстко отрезала Леда. — И сделаешь это завтра же!
Гумий выдавил кривую усмешку.
— Каким, позволь узнать образом? Или ты предоставишь мне Силу?
Посвящённая одарила подручного задумчивым взглядом. Что-то в его тоне не нравилось Леде.
— И не подумаю! К чему использовать Силу там, где в состоянии победить человек? А Карфаген ты возьмёшь точно таким способом, как я захватила прибрежную крепостцу, как там её…
— Неферис! — подсказал Гумий.
— Этот Неферис! Своими десятью тысячами! Получишь пороховые заряды. Взорвёшь ими стену.
— Непросто пробить порохом десять метров камня.
— Найди места, где стена не столь прочна. А я со своими пиратами нападу с моря. Нападу сразу в нескольких местах, производя шум. Это запутает неприятеля, а ты должен нанести один удар, всего один! Но наверняка. — Леда погладила предплечье, где белел едва приметный шрам — след от царапины, полученной при штурме от отброшенного взрывом камня. — Я недовольна тобой, — вымолвила она негромко. — В то время как я честно соблюдаю условия нашего договора, ты начинаешь юлить, ведёшь непонятную мне игру.
— Что ты! Какая глупость! — поспешно откликнулся Гумий, невольно укрепляя собеседницу в её предположении.
— Не я, а ты — что! Я ещё не знаю, что ты затеял, но чувствую, что появилась некая Сила, суть которой мне покуда ещё непонятна. Но я разберусь, можешь поверить. И если найду, что ты каким-то образом причастен к этой Силе, берегись! Я честна лишь с теми, кто честен со мной. Интригану не следует рассчитывать на снисхождение.
Гумий ничего не сказал, сделав вид, что обиделся. Ночь он провёл беспокойно, терзаемый дурными предчувствиями. Неподалёку, на корабле спала Леда, какой ничего не стоило свернуть отступнику шею. Где-то, возможно также неподалёку, таился Русий, обещание которому Гумий рисковал не исполнить. Тревога и пугающая неопределённость породили бессонницу, под утро обернувшуюся кошмаром. Чёрные оскаленные хари лезли к лицу Гумия, кривые когти цеплялись за складки хитона.
Посвящённый проснулся со всхлипом, стоявшему у полога охраннику показавшимся воем. Дорифор осторожно заглянул за полог. Владыка Срединных царств Менандр сидел на ложе, бессмысленно глядя перед собой. Обратив, наконец, внимание на часового, он велел подавать воду для омовения...
Солнце поднялось над горизонтом, заливая лучами твердь береговых стен. Солнце спешило всползти повыше, чтоб поглазеть на захватывающее зрелище. Флот уже начал атаку, разделившись на две эскадры. Одна атаковала торговую гавань. Цепь, преграждавшая путь кораблям, была сорвана пороховым зарядом. Ворвавшись в гавань, пиратские корабли принялись забрасывать стоявших у пирсов купцов жидким огнём. Водную гладь затянуло дымком, потом дымом, наконец и вонючими, режущими глаза облаками. Подхваченный восточным ветром, дым широкою полосою потянулся на город, вызывая панические вопли.
Не менее решительно действовала вторая эскадра, возглавляемая Магроком и Ледой. Назначенные для диверсии лембы, невзирая на плотный обстрел со стен, приблизились вплотную к каменной кладке. Ловкие, словно обезьяны, шицзу повисли на выступах, крепя бочонки с огненным зельем. Крепили в точно назначенных местах, чтобы наверняка столкнуть силою взрывов тяжёлые створки медных ворот, запиравших вход в военную гавань. Действовали слаженно: место сражённого тут же занимал другой воин, арбалетчики прикрывали товарищей, с кораблей прикрытия летели стрелы, камни, горшки с жидким огнём, настойчиво убеждая наёмников, оборонявших стену, вести себя осмотрительней.
Глухие взрывы последовали один за другим. Первый потряс правую створку ворот, второй перекосил левую, третий, взметнувшийся на смыке, разорвал запоры. Тотчас же в это самое место устремилась массивная гептера — позаимствованная в недавнем сражении у римлян. Удар громадного, набравшего скорость судна, был сокрушающ. Правая часть ворот отлетела прочь, другая вовсе свалилась, боком сметя с борта гептеры застывших в ожидании эпибатов и с тяжёлым всхлипом уйдя в взбаламученную воду.
Подобного поворота событий осаждённые не ожидали. Ни один из их кораблей не готов был выйти на бой. Экипажи по большей части стояли на стенах, немногие оставшиеся на судах навархи пытались командовать, но к их приказам в панике никто не прислушивался. Лишь одна-единственная пентера бросилась навстречу флагманскому судну, ударила его, попав удачно, футов на десять левее окованного медью носа. Не менее удачно освободилась от захвата, рывков выдернув таран. Гептера хлебанула воды и, теряя ход, начала медленно оседать.
Но этот ничтожный успех карфагенян уже ничто не решал. На рейд Кофона ворвались лёгкие лембы, в мгновение ока залившие беспощадным огнём сгрудившиеся у причалов боевые эскадры пунов. Залили огнём, развернулись и вышли, подхватывая из воды товарищей с погибающей гептеры. Другие пиратские суда, пользуясь разрастающейся паникой, выбрасывали десанты. Пирату не нужна лестница: цепкий, словно кошка, пират способен вскарабкаться на стену по перевитой узлами верёвке. Киликийцы спорили в ловкости с сыновьями Иллирии. Один, второй, третий взбирались наверх и тут же пускали в ход мечи: иллирийцы — прямые и тяжёлые, обитатели Азии — тонкие и кривые. Кто-то ухитрился втащить на стену знамя с солнцем, и то яростно затрепетало по ветру, ввергая в ещё большую панику ошеломлённых врагов.
Всё это произошло столь быстро, что Ганнибал замешкался с ответным ходом. Он стоял на башне над воротами Тиннит, руководя боем против подступивших здесь неприятелей. Те поливали защитников стрелами и камнями, тащили окованные тараны. Никто из оборонявшихся не обратил внимания на две крохотные — по три-четыре человека — группки людей, на мгновение подобравшиеся к стене по разные стороны от ворот. Никто не обратил. Взрывы со стороны моря насторожили Ганнибала, поднимающийся там дым усилил опасения. Пуниец подозвал к себе Газдрубала, сына Гисгона, командовавшего резервом, и хотел было велеть ему идти к гаваням, как вдруг воздух разверзся треском и грохотом, а каменная твердь под ногами дрогнула палубой, поддающейся урагану.
Потом нападавшие издали ликующий крик и, оставив в покое ворота Тиннит, бросились к двум проломам, образовавшимся в стене под воздействием смеси, с какой мир должен был познакомиться лишь спустя тысячелетие, но по воле Леды познал сейчас.
Дьявольский фокус удался. Взрывы были восприняты оборонявшимися сверхъестественным чудом — кознями злобных демонов или враждебных богов. Защитников сдуло со стен в мгновение ока. Спустившийся с прочими Ганнибал попытался бросить навстречу вступившим в город врагам свою гвардию — полки отважных иберов. Слепя новыми белоснежными туниками и начищенными до солнечного блеска доспехами, иберы отбросили назад неприятельскую пехоту, устояли под натиском ворвавшейся через ворота конницы, но защититься от стрел своими маленькими щитами они не могли. Какое-то время иберы держались, пятная телами землю, потом всё же попятились, ибо неприятель расстреливал отовсюду и для себя безнаказанно — с крепостных стен, в упор, обходя по улочкам с флангов. К тому же вмешались слоны, вырвавшиеся из своих камер, устроенных в городской стене. Ошалевшие от грохота и криков, не находя верных погонщиков, гиганты метались между домов, валя заборы, круша стены, топча разбегавшихся людей.
Иберы попятились и побежали, но ещё не всё было потеряно. Враги вошли пока лишь в Мегару. Чтобы овладеть Карфагеном, им предстояло занять Старый город, укреплённый мощнее предместья. Вскочив на коня, Ганнибал погнал его по направлению к видневшейся вдалеке Бирсе. На скаку он отдавал распоряжения, приказывая собрать на стены всех, кого только возможно: местных наёмников, своих ветеранов, ополченцев, простой люд.
Но организовать стойкую оборону было уже невозможно. Паника — заразная вещь, распространяющаяся стремительней свирепейшей эпидемии. Первою ей поддалась чернь, победоносная в словах или расправе. Ремесленники, торговцы, боды бросали оружие и разбегались — не зная толком куда. Знать собиралась к зданию Совета и храмам, рассчитывая сражаться здесь до последнего. Наёмники бежали через весь город к воротам Баала с надеждою выбраться из города. К воротам их не подпускали, и многие пытались перебраться через стену, а, убеждаясь, что та слишком высока, возвращались обратно и напирали на немногочисленную стражу. В конце концов, стражу смяли, ворота распахнули, и целые толпы закованных в доспехи людей рассыпались по равнине, где их загоняли, словно безропотную скотину и брали в полон быстрые всадники.
Город было не удержать. Ганнибал убедился в этом, увидев на рыночной площади группки неприятельских пехотинцев. Это наступали перебравшиеся через стены Кофона пираты. Их можно было смести: для того достаточно было семи тысяч находившихся в распоряжении Ганнибала италиков, но пираты уже отворили ворота Иштар, через которые входили стройной колонной бактрийцы и согды — могучие витязи, облачённые в длинные, до колена кольчуги.
Но Ганнибал не желал признавать своего поражения. Сражение в городе — кровавая свалка, где далеко не всегда побеждает сильнейший. Подобная свалка стоила жизни великому Пирру. А ведь он погиб в Аргосе — городке невеликом. А сейчас речь шла о Карфагене — гигантском лабиринте, сплетённом из громадных уродливых инсул, каждая из которых грозила захватчикам смертью сразу из сотен окон-бойниц. Полководец предусмотрительный, Ганнибал заблаговременно позаботился раздать обитателям многоэтажных лачуг пращи и луки, приказал сложить на крышах груды камней, орудовать которыми мог самый неискушённый вояка. Неприятели разили издалека, что-то они скажут теперь, столкнувшись с подобной же тактикой.
— Сражайтесь! Сражайтесь! — орал Ганнибал, с трудом проталкиваясь на коне через обезумевшие от ужаса толпы. — Поражайте врагов из окон, с крыш ваших домов! Карфаген непобедим!
Увы, варваров не предупредили об этом. В переплетение многоэтажных лачуг они не пошли. Их интересовала Бирса с её Советом и храмами, заваленными драгоценными подношениями. Тут было чем поживиться! Коротенькие улочки между рынком и Бирсой не стали помехой. Когда чернь и впрямь принялась швырять вниз камни и всякую утварь, пираты учинили ответную резню, избивая без разбора всех обитателей инсул, а дабы избежать града камней, передвигаться начали по крышам вплотную стоявших домов, перебрасывая с одной на другую наскоро сбитые мостки — дело привычное. Помещения, где сопротивление было особенно яростным, нещадно выжигали, забрасывая небольшими сосудами с огненной смесью, ретивых метателей сбивали с крыш стрелами. Агонизирующие тела падали на мостовые, где несчастных избавляли от смерти копыта исполинов-коней, нёсших закованных в броню витязей.
Избиение зверское, повергающее в шок, кажущееся забавой в сравнении с тем кошмаром, что Карфагену предстоит пережить спустя семьдесят лет, раздавленному римской калигой.
К Бирсе пробились уже под вечер. Леда приказала остановить атаку и объявила, что все, желающие покинуть город, могут беспрепятственно сделать это на восходе нового солнца. В праве на исход было отказано единственно лишь Ганнибалу, которого Посвящённая желала иметь своим пленником. Но призыв не был услышан: свирепым варварам не верили. Ушли десятки тысяч, остались сотни: одни, рассчитывая отсидеться, другие — продолжить борьбу.
Судьба оказалась немилосердна к оставшимся. Судьба — не люди. Шаливший поутру ветер к ночи разгулялся во всю свою буйную мощь. Огонь из гаваней и подожжённых инсул перекинулся на иные кварталы, грозя гибелью и карфагенянам, и их врагам. Леда распорядилась оставить Карфаген: пехота вернулась на стены, конница вышла в поле. Карфагеняне вернули власть над городом, но никчёмна и погибельна была сия власть, оспариваемая ещё ужаснейшим врагом — пламенем.
Оно наступало, словно коварный противник, то медленно подбираясь, то, подхваченное порывом ветра, бросаясь вперёд, подобно дикому зверю. И тщетно люди лили на стены воду, удушливая ночь и жар моментально её испаряли. И тщетно они пытались преградить огню путь завалами, обрушивая строения целыми улицами. Огонь перепрыгивал поверх этих преград с лёгкостью степного наездника. Он полз, перебегал, притворно отступал, совершал стремительные охваты, отрезая пути к бегству сразу сотням и тысячам.
В середине ночи горожане признали своё поражение. Они оставляли дома, бросаясь к стенам, где сдавались на милость завоевателям, устало сбивавших пленников, словно овец, в гурты. Наёмники, рассчитывая на свою ловкость, пытались избежать плена, но их ловили, а сопротивлявшихся без жалости убивали. На рассвете организованно капитулировал корпус италиков, почти в полном составе сложивший оружие к ногам Гумия, расположившегося с гвардейцами подле ворот Мелькарта. Знать до последнего колебалась в выборе между позором и смертью. Смерть выбрали лишь немногие. Большинство предпочло позор, перебежав через последнюю не захваченную огненным дыханием улицу в Мегару. Здесь у ворот уже стояли крепкие караулы, пленившие беглецов.
Искали Ганнибала, пленника, желанного Леде. Ганнибал был единственным, кто мог стать серьёзной преградой Баггарту. В ратном искусстве он уступал лишь Аландру и запросто мог сделаться знаменем всеобщего сопротивления. И потому Ганнибала искали, с тщанием отделяя от прочих каждого, имевшего несчастье иметь искомый дефект — кривого или лишённого глаза вообще. Таких набралось несколько сотен, но ни в одном из них перебежчики-италики Ганнибала не опознали. Леда приказала искать. Дождавшись, когда пожары затихнут, искали. День, два, три, покуда не стало известно, что Ганнибал сумел выбраться из города. Подле тайной калитки в стене у берега моря Ганнибала ждала стремительная керкура, под покровом ночи поднявшая паруса и благополучно ускользнувшая от пиратских судов.
Ганнибал вновь бежал — теперь из Карфагена в Италию, начиная вдруг сознавать, что отныне бегству не будет конца. Бегству — из жизни в смерть…
Зверь не всегда остаётся зверем.
Человек не всегда остаётся человеком.
К чему бы это?
Если вы думаете, что это слова, вы ошибаетесь.
Если вы думаете, что это мысли, вы ошибаетесь вновь.
Кеельсее не думал и уж тем более не говорил. Ему было лень говорить и думать. Он сознавал, что сыграл свою игру, для того сделав один-единственный жест. Вот уж действительно — один и единственный. Подними он великое войско, воздвигни против Леды необоримую волю, он не сделал бы большего, нежели сделал, приняв Русия, командорова ублюдка.
Кеельсее никогда не любил Русия. Мягко сказано: не любил. Пожалуй, он его ненавидел. Ибо Русий был тем самым идеалистом, что пытался подвернуть мир под свои каноны, заковать в путы стоялых истин, исключить саму возможность Игры. Сейчас вроде бы образумился. Но дела это не меняло.
Кеельсее не менял отношения к людям. Он, воспринимаемый прочими хамелеоном, таковым не являлся. Неправда, он был хамелеоном. Он лизал анус, если хотите — задницу ради нового чина — прыгнуть на ступеньку вверх прежде положенного срока иль в срок, но сразу на две. Было? Что было, говорить… Было…
Он изменился, очутившись на этой планете, прозванной Террой, Землёй — как угодно, по имени женщины, волей слепого случая и дикарей первой из атлантов погибшей здесь. Потом были новые жертвы. Но в их честь не называли планет — разве что материки, океаны иль города. И, быть может, поэтому он, Кеельсее, менялся. Умереть или прославиться, прославиться иль умереть, ради того, чтоб твоим именем нарекли материк — нелепо! Ой, как нелепо!
Он не сразу понял это и поначалу служил: честно, как учили, как вдалбливали долгие годы в Академии Порядка, когда ночами просыпался, пугаясь от слов, произнесённых во сне. Точнее, мыслей, какие тщательно прятал, произнося слова, что вкладывал в сознание разум днём.
День — это скверная вещь!
Ночь сладостна, ибо черна', ибо в ночи над рекою туман. И львы… Но это уже другая песня. Львы есть львы — им нет дела до ночи.
Именно тогда средь великой лжи, он ощутил себя ночным, рыком не выражающим, потому что понял: стал львом, стал человеком, стал более чем человеком, стал более чем львом. Понял, что в душе проснулось нечто, что может владеть и человеком и львом. Понял, что проснулось нечто, что нужно скрывать.
Судьба вела себя странно. Странно потому, что порой баловала, порой наказывала, причём без причин; без причин более баловала, чем наказывала. Карьера была в общем-то неплоха. Он быстро выслужился до лейтенанта, потом в два шага стал полковником, потом через шаг генералом. Большого не делал, малого не хотел. Трудности — наверно были, наверно. У кого их не бывает, этих трудностей!
Рассчитывал на самое большее, но мир сломался, сломался не по его вине, хотя его в том как раз и подозревали. Он был на это готов. Готов — почему? Хотел большего? Вряд ли. Уже в это время он понял, что величие, истинное величие заключается в том, что человек завтра не знает, кем он будет, что человек не просто рвётся в короли или, если угодно, в ферзи, он не рвётся быть Цезарем или Ганнибалом, он даже не рвётся быть Александром. Он просто хочет, чтобы мир знал: миром движет именно он. Даже не знал, не знал, это вранье, это в общем-то, в общем-то ложь, всё это неверно, нет. Чтобы мир хотя бы подозревал, а знали об этом те, кто лезут в Цезари, Александры, Нероны, но миром владычествует он — некий мелкий знак, который обозначали иксом, игреком и прочими буквами алфавита, которому не дать названия, но который и есть истинный владыка над миром, впрочем, исключая владыку того, что действительно миром владычествует — волю, ибо воля всё равно сотрёт мир, потом антимир, потом развлечётся, возродив это вновь, и так будет бесконечно, но, увы, ничто уже не повторится. Увы!
Пожалуй, Кеельсее об этом не задумывался. Он лишь знал, что время идёт, карьеры достиг он немалой, но жизнь скучна, в ней нет игры, и потому когда началась великая заваруха, устроенная кем-то на Атлантиде, признаться, он был участником её, участником в том плане, что именно он выдал альзилам код защиты родной планеты, сделав это так, что подозрение пало на пресловутого Начальника Штаба Войск Северной стороны. Именно он взорвал родной мир ради того, чтоб изменить его. Ему было скучно, ему хотелось мира нового. Что поделать, порой бывает скучно. Порой, порой, порой…
Порой, когда жизнь ломается, порой, когда облака ползут перьевые, порой, когда понимаешь, что окружающие тихо сходят с ума, считая себя при том существами нормальными, даже высшими.
Тогда он сдал альзилам коды родной планеты, невольно способствовал гибели её, при этом её защищал и бился честно, и был отважен, и сделал всё, что мог сделать, от него зависящее, хотя и знал, что всё зависящее от него, уже сделал. Потом бежал и прибыл с остальными на Землю и строил мир новый, который вновь оказался скучен. Но тут появился шанс: он понял, что это мир, необозначенный, неоформленный, не устоявшийся по своей сути, может стать тем миром, в котором себя проявляет игра, только игра, Великая Игра. Именно он первым произнёс странное слово Баггарт, какое будет в будущем означать любую игру, претендующую на победу с условием власти над всем миром. Именно он придумал, хотя и не задумывался над этим. Потом он был среди тех, кто закрутил Игру, считая себя главным игроком, ибо он затеял великую интригу против родного острова, родной державы, стремившейся к совершенству и именовавшей себя Атлантидой. Это затеял именно он. И как горько было его разочарование, когда выяснилось, что интрига, затеянная им, на деле подготовлялась и направлялась Ледой, тонко его подтолкнувшей, тонкой его использовавшей, тонко воспользовавшейся этой игрой и ещё более тонко потом исчезнувшей.
Когда мир взорвался, Кеельсее, лишь чудом уцелевший, решил, что настало его время, но странно, то было время Юльма, время великого воина, время, когда люди, веря в магов и ужасных колдуний, вдруг стали поклоняться воину — вечному, бессмертному, непобедимому, только и умеющему, что махать мечом, и не предававшему товарищей.
Он, Кеельсее, мог не предавать, но это было скучно, слишком скучно. И потому он предавал. Он, Кеельсее, мог махать. Но это также было скучно. И потому он предпочитал предавать, нежели махать, хотя, если случалось, махал не хуже других и в бою не мог поспорить разве что с Юльмом, которому не было равных, да ещё может быть с Командором, да ещё с его родственничком Арием, родственничком не поймёшь каким: то ли сыном, то ли братом, то ли отцом; они так тщательно таили родство, они, зрентшианцы, что трудно было угадать, кто они есть на самом деле. Похоже, они ненавидели даже друг друга. Похоже… Позднее он убедился в том, что это было не похоже, а правда. И потому он не пытался узнать, кому приходился Командор и кому приходился Арий, кто был отцом, а кто назывался сыном, и кому и кем приходился Чёрный Человек, потому что он тоже приходился кому-то. Они были сверхсуществами, редко обнажавшими меч, гнушавшимися это делать. Они даже не прибегали к Силе. Они просто копили волю, рассчитывая, что настанет миг, и они вырвутся за пределы этой планеты, какая была слишком малой для свершения их великих мечтаний.
Быть может, они рассчитывали на что-то и большее: Кеельсее подозревал, что порой они выходили за пределы этого мира, вырываясь в просторы Вселенной, но планета чем-то манила их. Долгое время он не мог понять: чем. Не мог понять до тех, пока Русий и Командор не затеяли свою великую игру, попытавшись овладеть Землёю. Зачем? Он понял это через миг: через год, через два, через три, через век. Он понял это, понял, почувствовал, что они прежде поняли и почувствовали то, что реально планетой владеет какая-то сила: прекрасная и невыразимая, не найти эпитетов этой неведомой силе, которой нет ни названия, ни определения, ни даже имени, ибо все полагали, что эта сила давно умерла.
Не зная того, они вступили в борьбу за власть над миром, каким исподволь овладела Леда, овладела, хотя никто не понимал того, что это случилось. Случилось это странно, но Кеельсее узнал об этом спустя столетия и столетия — важно ли время в том мире, где время течёт столь медленно и столь быстро, что столетие обращается в секунду, а секунда порой превращается в тысячелетие. Важно ли!
Леда, она поднялась ниоткуда. Наверно, в ней было что-то такое, что привлекало к ней взоры, сердца и души не только мужей, но даже и тех, кто не именовали себя человеками. Наверно, было. Наверно, есть. Наверно, осталось. Она завладела душой Чёрного Человека, который подозревал, что у него нет души, ибо он желал умертвить собственного отца, жертвуя ради этого собственным братом. Лишь ради того. Ради того сохранив ему жизнь, чтобы потом умертвить и его. Леда скрутила его, пленила. Леде это было нетрудно. Ибо никто из них так и не понял, что понял Кеельсее. Леда — не человек, и даже не сверхчеловек и даже не нечеловек. Леда какой-то принцип, мечта. Леда рано или поздно подчиняла своей воле всех, кого намеревалась подчинить. И даже непонятно, откуда она взяла власть. Кеельсее подозревал, что власть даровал ей Чёрный Человек, не устоявший перед обаянием синеглазой красотки. Но не исключено, что это был Командор. И нельзя отрицать, что прежде других это был Русий. Её любили все, кто её видел. И Бог, какого нет, не было и не будет — Бог тому судья, что её любил и Кеельсее. Её невозможно было не любить; можно было лишь скрывать своё чувство, не признаваясь себе в этой любви. Но невозможно было скрыть от Леды, что любишь её, и потому она всегда улыбалась любому, кто деланно равнодушно смотрел в её васильковые глаза, понимая, что и этот равнодушный безумно в неё влюблён. Понимая. Улыбалась со значением и превосходством.
Леда сыграла и первую Игру. Именно она была погубительницей Утопии, что грозила осчастливить всё человечество. Именно она сыграла главную роль и во второй Игре, той, что назвал Баггартом он, Кеельсее. Кеельсее знал, что Русий и Командор пытаются захватить власть над Землёю. Именно Леда организовала отпор, хоть и мало кто подозревал её в том, тому великому натиску, что предпринял Восток на ещё не оформившийся Запад. Именно она победила и Русия и Командора, казавшегося в тот миг куда более великим, чем Русий, хотя победителями сочли себя все, участвовавшие в великой битве. Но истиной победительницей была она, Леда. Она доказала это, спустя немногие годы, когда исчезли все те, кто считали себя властителями над Землёю: и Командор, всё ещё тщившийся вернуть прежнюю власть, и Русий, исчезнувший в просторах Вселенной, и Арий, обосновавшийся в городе мёртвых Дур-шаррукине. И Чёрный Человек, о котором Кеельсее знал куда меньше, чем желал бы того.
Признаться, он заподозрил инициатором новой Игры именно Чёрного Человека, когда некто громадный в маске, похитивший тело Александра Бессмертного, объявил вдруг Баггарт. Признаться…
Это была ошибка, в коей он разуверился спустя год или два, ибо тут чувствовалась рука более лёгкая, более элегантная, более хитрая. Чёрный Человек был умён, искушён, но его никогда не хватало на подобные тонкости. Кеельсее понял это быстро, понял, не став предупреждать других, ибо сомневался. Он ещё не убедился, что Игру ведёт кто-то из них, Посвящённых, как ни странно, ибо это был век, когда обычные люди дерзали сравняться с Посвящёнными: в силе, знании, воле.
События развивались уже четвёртый год с тех пор, как им начал отсчёт он, Кеельсее, когда вдруг стало очевидно, что Игру ведёт Леда. Не сказать, что осознание того было неприятным. Он слышал, что Леда объявилась в этом мире, восстав из мёртвых. Слышал, не веря в то. Не будем утверждать, что он любил Леду, но относился к ней лучше, чем к остальным, ибо в Леде было что-то такое, что заставляло прощать, завораживало. Что-то было.
Но всё это, как говорится, поэзия, а Кеельсее был неисправимым прагматиком, становясь поэтом лишь вспоминая о своей давней возлюбленной, Изиде, скрывавшейся от него и от мира. Изида да Игра — две вещи, занимавшие циника Кеельсее. Лишь две…
Да ещё несуразности окружающих вещей: человека, общества, иногда, редко, природы. Всё время своё пребывания на Земле — лишь недавно, веков пять или шесть, Кеельсее начал именовать пребывание жизнью — Посвящённый провёл на территории, именуемой Ойкуменой — в странах, окружающих море в центре Земли. Центр был определён самим развитием человечества, естественно с признанием существования иных земель, не менее благодатных, но чуть приотставших из-за устранённости к их развитию атлантов.
Со временем некоторые из этих земель, обделённых вниманием пришельцев, вдруг совершили грандиозный скачок, не поддающийся здравому объяснению. Впрочем, означенного объяснения никто и не искал. Одни Посвящённые с упоением интриговали, другие искали истину, третьи наслаждались бессуетной жизнью в глуши далёких лесов иль на вершинах заснеженных гор.
Лично он, Кеельсее, вдруг задумался над этим, когда началась Игра. Неведомым шестым чувством он осознал, что решающий удар будет нанесён из земель отдалённых, неведомых, цивилизацией не избалованных. Именно потому он вызвал Гиптия, осевшего в землях далеко к северу от Ойкумены. Именно потому он посоветовал Арию поинтересоваться, что творится к востоку. Сам же взял крайний запад — Галлию и Иберию, — заселённый племенами, хранящими дикость, а, значит, и связь с всеединою волей, дарующей великую власть.
Об этой власти как-то давно, возможно случайно, обмолвилась Леда, впрочем, ничего случайно не делавшая. Она посетовала, что человек всё дальше и дальше отходит от мира, вопиет о собственной исключительности, и лишается тем самым той Силы, какую мог бы иметь, связи с миром не разрывая. Леда сказала — силы, но Кеельсее почувствовал, что она ведёт речь именно о Силе — том могучем свойстве, что ставило четырёх зрентшианцев и Леду над прочими Посвящёнными, делало их для обычного человека всемогущественными богами.
Зачем Леда это сказала, Кеельсее так и не понял. Но она была игроком, игроком азартным, и возможно, желала дать новый импульс игре, увеличив потенциал соперника. Кеельсее пытался воспользоваться её советом, но особых успехов в том не достиг. Он понял лишь, что Сила доступна человеку, считающему себя осколком природы, от мира не оторвавшемуся. Но парадокс, эти люди Силу едва ли использовали, ибо чуждались любых своеличных стремлений. Лишь иногда они прибегали к ней во благо племени, охотясь иль отводя наводнения и пожары. И всё. Властвовать они не желали, верней не могли, ибо жаждущий властвовать осознает себя выше всех прочих, а, значит, уникальностью, стоящей над прочим, тем самым с прочим порывая и Силу утрачивая. Парадокс? Но мир и держится единственно на парадоксах — Кеельсее давно познал это. Но Леде определённо удалось обрести восприятие Силы, при том сохранив свои властные устремления. Как?
Вот это и требовалось понять. Именно тогда Кеельсее впервые обратился к кельтским друидам, немалому у них научившись. Сравниться с Ледой он, конечно, не смог, но познал, как манипулировать пространством и временем, постигнув ещё немало полезных вещей.
Вот и когда началась Игра, Кеельсее решил, что начавший её может таиться в неизведанных землях. После ухода из Александрии он посетил оракул Сета, потом отправился в Сиракузы, где присматривался к Архимеду, слывшему гениальнейшим из людей. Архимед и впрямь оказался изобретателем неординарным, но Силою он не владел. Тогда Кеельсее решил посетить крайний запад. Он вернулся в края друидов, проведя там осень, зиму, весну, а к лету перебрался в Иберию. Но ни в одной из этих частей света проявления Силы не обнаружилось. Не было её и у Ганнибала, полководца, вне сомнения, гениального, но сверхчеловеческими способностями не наделённого. Тогда-то он посоветовал Арию, пауком засевшему в Мёртвом городе, как следует осмотреться в Азии. Затем появился Гиптий. Что-то явно приключилось с ним в пути, что-то самозваному Мудрецу очень неприятное, но это что-то не было связано с Силой. И наконец, Арий сумел определить исходную точку Игры, но было уже поздно.
Леда использовала силу восточных варваров — диких, бесстрашных, цивилизованного человека ужасающих. Она поманила варваров за собой, что было несложно. Варвары всегда готовы пойти за тем, кто посулит щедрую поживу. Ради добычи, которая в глазах степняка тождественна доблести, варвар готов идти на всё.
Но варварам ни за что б не совладать в одиночку с мощными армиями правителей Ойкумены. Леда, вне сомнения, понимала это. И потому она укрепила дикие орды войском организованным, придерживающимся тактики, Западу удивительной. Стрельба залпами по прямой из арбалетов отменно дополняла настильный огонь лучников. Войско Леды решало исход битвы ещё до рукопашной схватки, превращавшейся в пустую формальность. То была тактика позднейшего времени — тактика войн с применением оружия, поражающего на расстояния, с какой древние знакомы не были. Они использовали и луки, и дротики: египтяне, вавилоняне, ассирийцы, греки, — но лишь для затравки сражения иль при осадах и штурмах укрывшихся за толстенными стенами городов. Более полагались на лук кочевники, пришедшие с востока: киммерийцы, скифы, сарматы, — но и они делали ставку на рукопашный бой. Армия Солнца полагалась исключительно на стрелу. Противник избивался на расстоянии до тех пор, пока не утрачивал частично иль совершенно способности к сопротивлению. Тогда в бой шли дружины тяжёлых витязей и тесно сомкнутая пехота.
Пехота… Как ни странно, нередко именно она, а не конница решала исход сражения. И уж исключительно её заслугой было взятие городов, укреплённых отменно, пред врагами доселе не капитулировавших. Костяк пехоты составляли люди, известные на западе как серы, а себя именовавшие хуа ся, — люди оседлые, к перемещениям непривычные. Люди, вызывавшие живой интерес Кеельсее, ибо представляли они культуру, не менее великую, нежели греческая иль вавилонская. Эти люди таили некую загадку, раскрыв которую можно было понять весь замысел Леды. Чем поманила Леда этих людей, убедив оставить дома, семьи, нивы, отказаться от цивилизации, к которой они принадлежали? Чем?
Вопрос этот занимал Кеельсее, ибо отгадка стоила великую цену. Её можно было б неплохо продать, выторговав свободу, а то и саму Силу.
Потому Кеельсее исподволь, потихоньку собирал информацию о загадочной и далёкой земле — аккуратно, чтоб не заметила Леда. Он даже пытался выучить язык серов, но это мало что дало: люди с хвостиками на затылке общительностью не отличались, но зато были чрезвычайно подозрительны, тщательно сторонясь иноземцев. От Кеельсее они попросту отворачивались, когда ж удавалось случайно встрять в разговор, довольствовались десятком ничего не значащих фраз, а на сокровенную беседу не приходилось рассчитывать из-за неизменного присутствия поблизости безмолвных стражей, чей внушительный вид моментально отбивал у серов желание откровенничать.
Повезло лишь однажды. По ранней весне войско Солнца переправилось через проливы, направляясь на запад. Авангард вёл император Аландр, которого Кеельсее помнил под куда менее звучным именем. Леда с основными силами шла чуть поодаль. В один из дней она внезапно исчезла, как обычно, с усмешкою попросив Кеельсее вести себя паинькой. Тем же вечером, не осмотревшись, разбили лагерь подле оврага, заваленного всяческой падалью: окрестные жители бросали сюда сдохших животных и трупы рабов. Кеельсее на ужин, по обыкновению, пил, не смешивая, вино. Его церберы, ни на миг не расслаблявшиеся, довольствовались ключевою водой из источника подле оврага. Итог подобного воздержания оказался печален. Быть может, Леда и выковала свою гвардию из закалённой стали, но желудки у них оказались отнюдь не лужёные. К утру стражи корчились от боли. Впрочем, не только они. Пришлось объявить днёвку, лекари отпаивали бедолаг целебными травами. Кеельсее не без ухмылки наблюдал за мучениями тюремщиков.
Само собой вышло, что он оказался предоставлен самому себе. Почитай, впервые за последние пять лет. Уже одно это доставляло немалое удовольствие. К тому же ничто не мешало использовать это время с пользой.
Для начала Посвящённый переговорил с Русием, связавшимся издалека. Русий действовал, хотя и не особенно распространялся о своих делах. Он предложил Кеельсее помощь в освобождении, но тот отказался. Плен не больно-то тяготил Посвящённого, а потом играть можно было и в этих условиях, шаловливо приподымая пальчиком подол хитона Леды.
Церберы мучились, Кеельсее упивался жизнью. Он выпил вина, благоразумно не мешая с водою, потом… А потом ему вдруг попался на глаза некий человечек, совсем неприметный, редко показывавшийся на людях. Кеельсее даже не знал в точности, кто он. Человечек был сером и находился в окружении Леды. Какую роль исполнял — сказать трудно, но вечно таскал при себе пенал с письменными принадлежностями и мешочек с минералами, кусочками рога и прочей дребеденью: Кеельсее мельком как-то подглядел это. Трудно предположить, что Леда опустится до услуг нелепого шамана, с другой стороны ведь он сам, Кеельсее общался с друидами, и не без пользы для себя общался.
На всякий случай Кеельсее осмотрелся по сторонам. Но его стражи сегодня явно не горели желанием исполнять свой долг. Тогда Посвящённый решительно окликнул человечка, не без труда выговорив звуки языка серов:
— Эй, ты!
Вид у Кеельсее был весьма представительный, голос выдавал человека, привыкшего повелевать, так что человечек без промедления согнул спину в низком поклоне.
— Да, господин, слушаю тебя, — на вполне чистом, хотя и с приметным акцентом койне ответил он.
— Подойди! — велел Кеельсее. Человечек послушно исполнил приказание. — Садись. — Посвящённый ткнул в направлении брошенной подле шатра кошмы. Человечек не стал возражать и сейчас, устроившись на указанном ему месте, церемонно оправив халат, поджав ноги и выпрямив спину, словно восточный идол. — Ты кто? — полюбопытствовал Кеельсее.
— Моё имя Сюй-ши.
— Кто ты? — повторил Кеельсее.
— Чжан-ши. Чжан-ши госпожи Таллы, — церемонно склонив голову, ответил человечек.
— Что такое чжаш-ши? — продолжил свой допрос Посвященный.
— Тот, кто записывает события.
— Логограф?
Человечек подумал и покачал головой.
— Нет, скорее историк.
— Вот как! — хмыкнул Кеельсее. — Ты видишь разницу между логографом и историком?
Человек, назвавшийся Сюй-ши, кивнул.
— Да, она очевидна. Логограф фиксирует события, историк вправе давать им нравственную оценку.
Посвящённый помотал головой, тем выражая для себя лёгкое изумление. Человечек оказался неожиданно умнее, чем казался.
— И что ты здесь делаешь?
— Что мне поручили — излагаю историю великого похода.
Кеельсее засмеялся.
— Выходит и твоя госпожа не лишена честолюбия! Иначе зачем ей брать с собой жалкого человечка, обязанного свидетельствовать победы.
Историк неожиданно для Кеельсее обиделся на эти слова.
— Мне неизвестно твоё положение, господин. Но, сколь я имел возможность убедиться, ты — пленник, я же занимаю почётную должность, а за оказанные мною заслуги госпожа Талла присвоила мне чин князя и пожаловала целый уезд в бывшем княжестве Чу, каким я и буду владеть по возвращении из похода.
— Ну извини, не знал, что имею дело с сиятельным князем. — Кеельсее изобразил на лице раскаяние, не пытаясь, впрочем, придать сей мине серьёзность. — И какую же услугу ты оказал своей госпоже? Или это великая тайна?
Сюй-ши внимательно изучил незнакомца, чьё любопытство слегка настораживало. С другой стороны, человек чем-то притягивал — силой, быть может, умом, искрившимся в ярко-жёлтых глазах. И ещё, Сюй-ши вдруг почудилось, что незнакомец неуловимо похож на того странного старца, представившегося Поцзыном, встреча с которым дала толчок блестящей карьере ничтожного писца. Чем-то…
— Думаю, в том нет тайны. Госпоже нужно было уговорить людей хуа ся следовать за нею на запад. Она не ведала, как это сделать, ибо мой народ не любит перемен. Он привык жить в отчем краю, чужие земли пугают его. Я помог ей это сделать.
Кеельсее не без труда сумел скрыть своё изумление. Вот она тайна — сидит напротив в облике невзрачнейшего из людей, какого только можно вообразить! Вот она, разгадка, какую он, Кеельсее, так долго искал — разгадка, что даст ему весомый козырь, позволит вести самостоятельную игру, а не пресмыкаться в подручных у Русия или Леды. Вот оно! Кеельсее нюхом искушённого интригана ощутил тот самый сладостный запах, что издаёт нежданная, большая удача. Только бы не спугнуть её!
— Любопытно — протянул он, старательно изображая скуку. — И как же тебе это удалось?
Сюй-ши не стал торопиться с ответом. Поплотнее стянув волосы, он проткнул пучок золочёною шпилькой. Морщины на усталом лице его разгладились, глаза помолодели. Воспоминания срывают тлен прожитых лет.
— В те времена я был ещё молод. Я был одним из сяо жэнь, по вашему — маленьким человеком. Я служил у князя, потом сделался подданным великого Цинь Ши-хуанди. День за днём я переписывал указы и императорские послания, воздавая долг отцу — мать моя умерла. И жизнь была ровна, словно покладистый ручеёк, и ничего не предвещало перемен, каких алкало моё сердце. Но однажды меня посетил человек, назвавшийся Поцзыном. Так у нас называют чудовище, пожравшее собственного отца — ужаснейшее, что только можно себе вообразить. Поцзын сказал, что меня ждут перемены, что я буду представлен сиятельному владыке Тянься, который захочет, чтобы я изготовил ему эликсир бессмертия бусычжияо. — При этих словах Сюй-ши буквально впился в лицо Кеельсее, рассчитывая, что тот как-нибудь выдаст себя; но Посвящённый оставался бесстрастен. — Потом Поцзын научил меня, что я должен делать. Он сказал, что я должен внушить солнцеликому Цинь Ши-хуанди, будто бессмертие можно обрести лишь достигнув далёкой горы Пэнлай, скрывающейся за горизонтом Восточного моря, где обитают сонмы бессмертных. Солнцеликий поверил мне и год из года посылал корабли навстречу солнцу. На западную ж сторону он совсем перестал обращать внимание, приказав отгородиться от неё Великой стеной. Потом на Тянься обрушились сы и, по-вашему — варвары. Я чуть было не погиб, когда негодяи ворвались во дворец. Дикарь уже занёс над моей несчастной головой свой меч, но тут появилась спасительница-госпожа, приказавшая негодяю оставить меня в покое. Госпожа Талла пригласила меня на службу. Я должен был помочь ей убедить шицзу примириться с дикарями и пойти на западный край света. Это было нелегко, но это нам удалось. Варвары признали превосходство черноголовых в дэ, черноголовые согласились с известным достоинством е. Решено было считать, что и хуа ся, и сы и способен сделаться цзюньцзы. Это придумал я! — с гордостью подчеркнул Сюй-ши. — Куда сложнее было убедить черноголовых, отказавшись от семей и дворов, пойти на запад. Но моя мудрая голова решила и эту задачу. — Историк задумался. — Мир полон парадоксов…
— Чего? — Изумился Кеельсее, поражённый столь неожиданным заявлением.
— Мир полон парадоксов, — спокойно повторил Сюй-ши. — В Поднебесной нет ничего большего, чем кончик осенней паутинки, и ничего меньшего горы Тайшань; никто не прожил дольше умершего младенца, тогда как Пэн Цзу[7K46] умер преждевременно. Так некогда говорил Чжуан-цзы, великий мыслитель, мудрости которого я поклоняюсь. Человек более всего на свете жаждет бессмертия, готовый поступиться ради него самой жизнью. Я сказал об этом госпоже Талле.
— А может это она подсказала тебе эту мысль? — протянул Кеельсее, кое о чём начавший догадываться.
— Может быть, — не стал спорить Сюй-ши. — За бессмертием тщетно пытался угнаться солнцеликий Цинь Ши-хуанди; он искал его на Востоке. Но ищущий может найти его у бабки Запада, обладающей персиками бессмертия. Бабка похожа на человека, но с хвостом барса, клыками как у тигра; про неё говорит, что она любит свистеть. Бабка живёт на горе Куньлун, что к югу от Западного моря, у самых Зыбучих песков. На пути к Кульлун встретишь Красную реку, позади её — Чёрная река. Здесь живут духи с человеческими лицами, и туловищем тигра. За рекой высится Огненная гора. На вершине её растёт хлебное дерево в пять обхватов. Это дерево охраняет Открывающий Свет — тигр с девятью головами с человеческими лицами…
— Понятно! — перебил Кеельсее. — Ты видел всё это!
— Конечно! Это видели все хуа ся, кто поверили госпоже Талле и пошли за бессмертием.
— Так что же вы не возвращаетесь назад?! — разозлился Кеельсее.
— Для благородного человека бессмертие — не самоцель. Мы ели персики бабки Запада, но они даруют бессмертие в потомстве. Чтобы обрести вечную молодость, нужно достичь горы Лянфан.
— Ну это совсем далеко!
— Нет, мы видели и её. Мы пошли и ещё дальше, достигнув висячих садов. Кто поднялся наверх, научился творить чудеса.
— И что же вам ещё надо?! — закричал Посвящённый, чувствуя, как растёт раздражение. Он почти уверовал, что найдёт разгадку, а этот маленький проходимец кормил его баснями.
— Достичь высшего неба. Кто поднимется туда, сделается богом, вернее шэньжэнем — сверхчеловеком вне добра и зла.
— Слышишь, Гумий, оказывается, не один ты веруешь в сверхчеловека!
Кеельсее резко обернулся. Позади него, неслышно подойдя, стояли Леда и Гумий. Оба смеялись: Леда от всей души, её спутник — натянуто.
— Как ты там любил повторять: исчезли все боги; теперь мы хотим, чтобы жил сверхчеловек… Так что ли?
— Примерно, — увернулся от прямого ответа Гумий, некогда прозывавшийся Заратустрой.
Леда перенесла внимание на другого Посвящённого.
— Ах, Кеельсее… Всё роешь, роешь! Никак не угомонишься…
— Что ты, сестричка! — в тон воскликнул Кеельсее, опомнившийся от столь неожиданной встречи. — Куда нам до тебя! Мы так, мелкие заспавшиеся черви, как любил выражаться наш общий приятель. Сверхчеловек у нас — одна ты, великая, неповторимая сверхдева! Дева сверху…
Леда вновь засмеялась и погрозила пальчиком шутке, весьма двусмысленной.
— Твоим бы речам хоть толику искренности, цены бы тебе, Кеельсее, не было. Ну что, мой маленький болтун, — обратилась она к замершему в оцеплении историку, — много наговорил? Учти, этот человек опасен. Не следует быть с ним чрезмерно откровенным. Так, говоришь, цель — достичь совершенства, сделаться благородным. И что же оно значит — твоё благородство?
— Полезно быть бесполезным. Нужно отказаться от любой деятельности, — пробормотал после заминки несчастный историк. — Мне трудно найти слово. На нашем языке оно звучит как увэй.
— Недеяние? — задумчиво спросила Леда. — Пожалуй. Пожалуй, это слово подходит более прочих. Недеяние, что ж, это наилучший исход для того, кто верует в дао, но увы, стремление к абсолютному совершенству — не меньшая суета, ибо настанет миг, когда нелепо будет говорить как о времени, так о совершенстве. Хотя, как знать… — Леда ослепительно улыбнулась. — Быть может, кому-то удастся пережить этот миг!
— Сказки, сестричка! — бросил ей Кеельсее. — Никому не пережить Вселенной. Ты пичкаешь нас сказками, как этих несчастных людей. Гора Куньлун, бабка Запада, бессмертные персики. И главное, они верят во всё это, всё это видели!
Леда не стала спорить, лишь бросив, уже на ходу:
— Сказки, говоришь?! Видели, не видели? Как знать! Как знать…
Знавали ли пираты времена лучшие, чем сейчас? Вряд ли. Быть может, при Поликрате, властителе Восточного моря. Но Поликрат не был всесилен, не раз и не два укрываясь за стенами акрополя. Быть может, при Миносе? Но те времена столь легендарны, что далеко не всему стоит и верить.
И сейчас нелегко было поверить в происходящее. Сделавшись союзниками пришельцев, морские авантюристы получили в своё распоряжение самое могучее оружие, о каком не могли и мечтать. Негасимый огонь с Родоса позволял принимать бой с самым сильным противником. Ещё большего стоили уверенность, внушённая пиратам победами, да новая тактика, предложенная могучим вождём варваров.
После занятия Родоса морские разбойники по договору с Аландром принялись подчинять острова Восточного моря, приводя обитателей их к присяге новому властелину. Прибыльное, заметим, дело. Самый последний пират нажился в тех самых походах не хуже владетельного эвпатрида! Затем стаи гемиолий устремились на юг — к Африке, где били греков, римлян и карфагенян. Магрок нашёл время отлучиться от флота, добрался до родной Иллирии и привёл оттуда флотилию в полторы сотни лемб. Бравые иллирийские парни не пожелали остаться в стороне от столь прибыльного дельца!
Во взятии Карфагена участвовали триста пиратских судов. Корсары первыми взобрались на стены, за что получили положенную награду — им позволили грабить, сколько душе угодно. Добра взяли так много, что лёгкие лембы и гемиолии чуть ли не до бортов осели в воду. Посмотрев на это, Магрок без колебаний приказал вышвырнуть большую часть барахла за борт, утихомирив заволновавшихся собратьев вполне здравой мыслью, что лучше пожертвовать Нептуну толику нажитого, нежели лишиться всего, а заодно и собственной жизни.
От Карфагена поплыли к Сицилии, попугав римлян грозным реянием чёрных стягов, потом — к Кипру, какой опустошили. Магрок имел приказ блокировать Элладу, но справился с ним наполовину. Почти всех греческих беглецов пираты переловили, а вот эскадру Марцелла, подобравшего на борт лучшие полки разбежавшейся под Херонеей эллинской армии, прозевали. Чувствуя свою вину, одноглазый пират приказал поднимать паруса и отправляться в погоню. Но, как не спешили, римлян догнать не удалось. Марцелл благополучно высадился в Сиракузах — городе, какой он только недавно взял изменой и приступом.
Что оставалось делать? Отправив гонца с донесением к Аландру, Магрок объявил римлянам войну. Одна пиратская эскадра наглухо блокировала гавань Сиракуз, другие принялись разорять брега плодородной Сикелии, выжигая поля, захватывая городки, что приходились по зубам не больно-то искушённым в осадах морским разбойникам.
Римляне также не бездействовали. Марцелл имел под своим началом два легиона, — без малого двадцать пять тысяч воинов, — почти столько же беглецов-греков и чуть больше того наёмников-сицилийцев. Пираты не способны были выставить даже трети от этого числа. Потому открытого боя на твёрдой земле они избегали. Как дерзкий этолиец никогда не рискнёт сойтись строй в строй с твёрдым в фаланге ахейцем, так и киликийцу или иллирийцу не стоит тягаться с римским легионером и даже с наёмником из Эллады. Рождённого плавать всегда пошатывает на суше. Одно дело — лихой наскок, иное — упорная битва.
По этой причине Магрок приказал парням не ввязываться в драку. Несколько сот глупцов ослушались и сложили головы близ Леонтин: римляне знали своё дело. Это досадное недоразумение ничуть не обескуражило Магрока. К тому времени он получил инструкции, что делать дальше. Император Аландр рекомендовал пиратам не ввязываться в бой с римлянами на суше, но твёрдо стеречь море, ибо важнее всего было запереть старого вояку Марцелла на клоке сицилийской земли и промариновать его здесь всё то время, какое понадобится для полного уничтожения неприятельских армий, собирающихся в Иллирии.
Магрок отнёсся к поручению с должным вниманием. Он окрутил сицилийские берега сплошной цепью дозорных эскадр, повелев топить любое объявлявшее в море судно. Кратчайший путь в Италии — Мессинский пролив, где некогда Одиссей убегал от Харибды и Сциллы, предводитель пиратов осмотрел лично. Берега сходились здесь столь близко, что можно было отважиться преодолеть их вплавь. Но горе тому, кто отважился б! Течения в проливе были непредсказуемы, образуя ужасные водовороты, способные увлечь на дно не то что человека, но даже и судно. Кораблю ж грозили ещё и скалы, выскальзывавшие из-под воды в самых невероятных местах. Погибельное место!
— Идеальное место! — заметим Магрок стоявшему подле прорету.
— Чем? — удивился тот.
— Идеальное место для битвы для знающего его. Думаю, в будущем здесь случится немало славных баталий. В недалёком будущем. Но римляне здесь не сунутся. Этот кабан Марцелл грозен на суше, в море он подобен беспомощной медузе!
Увы, тут пират просчитался. Медуза и впрямь беспомощна в движении, но способна больно ужалить. Марцелл, страдавший ушами, лечил свой недуг мочой кабана, добросовестно заливая в каждое ухо по доброму циату вонючей жидкости. Подозревая, что пираты неспроста оставили его в покое, он пытался связаться с Римом, трижды посылая в море быстроходные келоксы, но два судёнышка были перехвачены пиратами, третье пропороло брюхом скалу и затонуло неподалёку от италийского берега. Бурные волны и прибой перемололи всех моряков: на сушу не выбрался никто.
Сенат в свою очередь также пытался связаться с Марцеллом, отправляя то быстрые лодки, то целые флотилии. Но пираты были настороже и здесь. Гонцов они перехватывали, а эскадру из десяти новёхоньких квинкверем, пробившуюся почти к самим Сиракузам, всё же зажали и превратили в пепел прямо на глазах римлян. Вне себя от ярости, Меч Рима вызвал к себе Марка Катона, молодого ещё, но подающего надежды молодого человека, духом сильного, умом острого. Катон уже не первый год числился ближним человеком Марцелла, сначала в мелком чине квестора, теперь, дослужившись до пропретора.
— Кот, необходимо что-то сделать! — сказал Марцелл, потирая постреливающее ухо.
Катон поморщился, ибо от Марцелла нестерпимо воняло, но сделал это совсем неприметно.
— Мы уже посылали гонцов.
— Я знаю! Нужно послать ещё! Ещё и ещё! Город пытается связаться с нами, значит, мы нужны Городу! — Катон не стал возражать на очевидное. — Думай! Думай, светлая голова! — велел Марцелл
Катон задумался. Был он и впрямь очень неглуп и ещё больше упрям. Думал всю ночь, наутро ни свет ни заря постучавшись к Марцеллу.
— Голуби! — бросил Катон, даже не поприветствовав стыдливо прикрывшегося одеялом проконсула.
— Что голуби? — не понял спросонок Марцелл.
— Мы можем держать связь через голубей! Я знаю, здесь, в Сиракузах есть человек, увлекающийся разведением этих птиц. Говорят, голубь непременно вернётся в родное гнездо.
Недоуменное выражение на лице Марцелла разгладилось пониманием.
— То есть, ты хочешь сказать, что голубь отсюда, улетевший в иное место, непременно вернётся домой!
— Непременно, если не погибнет в пути.
— Но для этого мы должны заставить голубя отправиться в Италию, посетить Сенат, выслушать его распоряжения и передать нам!
— Всё проще, — сказал Катон, не обращая внимания на насмешливый тон проконсула. — К лапке голубя можно привязать послание, какое он доставит сюда. Трудность в одном — как доставить голубя в Рим.
— Это посложней, чем доставить человека!
Молодой человек не согласился со своим генералом.
— Нет, голубь удобней. Тогда человеку придётся проделать путь лишь в одну сторону. Это даёт больше шансов на то, что послание будет доставлено. Голубь надёжнее человека.
— Но как нам отправить голубя?
— Это сделаю я, — ответил Катон. — Однажды наш город выручили гуси. Пусть птицы вновь спасут Рим!
Был он человеком совсем молодым, неглупым, отважным и предельно упрямым. В безлунную ночь Катон столкнул в море плот с клеткой, в какой томились два голубка. Мессинский пролив — неподходящее место для подобных прогулок. Но дуракам и упрямцам везёт. Катону удалось избежать встречи с пиратскими гемиолиями, его пощадил заблаговременно умилостивленный богатыми жертвами Нептун, скала, на какую напоролся плот, оказалась неподалёку от берега — Катон выгреб, волоча за собой клетку с насквозь промокшими птицами. На рассвете он стоял на родном берегу, где был вскоре подобран дозором. Посланца спешно доставили в Рим — там его выслушал сам Фабий, подивившийся немыслимой отваге молодого человека. Щит Рима приказал Катону оставаться при нём, а голубей, привязав в их лапкам послание, отпустили на волю. Одна из птиц не долетела, погубленная ветрами или хищною птицей, но другая, удачливая, достигла цели. Марцелл получил долгожданное послание: сенат приказывал ему оставить Сицилию и прорываться вместе с римлянами и греками в Италию. Варвары уже шли через горные перевалы: римляне спешно формировали вторую армию, назначенную, в случае неудачи в Иллирии оборонять тропы через восточные Альпы. Марцелл со своими легионами был нужен Риму! А значит…
— Значит, мы во что бы то ни стало должны пробиться! — решил Марцелл.
Дул противный северный ветер, болтавший суда невесомыми поплавками, когда римская эскадра начала выход в море. Марцелл учёл предыдущие уроки и приказал поставить на суда столько метательных орудий, сколько те могли выдержать без опасности перевернуться. Солдаты живёхонько поснимали со стен знаменитые механизмы Архимеда, метавшие стрелы и камни, захватывавшие крюками. Теперь можно было надеяться на то, чтоб удержать пиратов на почтительном расстоянии от римского флота. Теперь можно было рассчитывать, что хотя бы часть кораблей достигнет пределов Италии.
— Я верю, нам повезёт! — воскликнул Марцелл, когда пулларий сообщили ему о добрых предзнаменованиях: куры в мгновение ока склевали рассыпанное им зерно. — Римский орёл разорвёт пиратского дельфина!
Флот, численностью в двести носов, медленно покидал уютную гавань, выстраиваясь клином для стремительного броска к Кротону. Квинкверемы, греческие триеры, купеческие суда, забитые воинами и беженцами — вся эта армада неуклюже разворачивалась на виду Сиракуз, готовясь взять курс на север. Слишком медленно…
Магрок, имевший под Сиракузами лишь сотню кораблей, спешно отправил гонцов в Тавромений, Мессану и Регий. В бой порешили покуда не ввязываться, следуя на виду римского флота. Пираты разбились на отряды по пятнадцать-двадцать судов, окружившие римскую армаду со всех сторон, словно рыбки-прилипалы прожорливую акулу. Вот только охотниками в этот раз были именно надоедливые прилипалы.
Марцелл как мог пытался избавиться от назойливого сопровождения. Но стоило римскому флоту начать менять галсы в направлении ближайших пиратских кораблей, как те, переметнув паруса, стремительно убегали к горизонту. Бросить же против пиратской эскадры небольшой отряд было равносильно самоубийству. Иллириец или киликиец — ничто против римского легионера, но это на суше. В море римлянин — сущий ребёнок в потасовке с отчаянным сыном моря.
Римский флот одолел половину пути, когда на горизонте появились десятки стремительно прыгавших по волнам судёнышек. Это подтягивались корабли, блокировавшие северо-восточное побережье острова. Подтягивались нестройно, ломая строй. Римлян по-прежнему было больше. Марцелл верил в удачу.
— Куры накудахтали нам хороший день! — кричал он настороженно вглядывавшимся в море воинам. — Куры не ошибаются!
Но, увы, море принадлежало не курам, а быстрокрылым дельфинам. Магрок приказал поднять на мачту сигнальный флаг, отдавая приказ начать атаку. Пиратов было меньше, но на их стороне были разгулявшиеся волны да морская сноровка. На их стороне была та самая уверенность, что творима победами. На их стороне было желание раз и навсегда расквитаться с чванливыми римлянами. На их стороне была сила.
Атаковали разом, десятком стай, набросившись на растянувшееся тулово колонны, вцепившись в хвост. Взметнулись первые языки пламени, острый форштевень редкой в пиратском строю тетреры пронизал купеческое судно, перемешав щепы смолёного дерева с плотью гребцов.
Римляне отбивались как могли. Орудия Архимеда служили им добрую службу. Даже попорченные тленом и временем, они сохранили свои великолепные качества и били сильно, а меткость попаданий зависела разве что от обслуги, сноровкою, увы, не отличавшейся. Потому камни и стрелы летели густо, но цели достигали лишь иногда. Зато результаты таких попаданий оказывались для пиратов катастрофичны. Несколько массивных глыб пустили на дно две гемиолоии, десятифутовая стрела пробила насквозь, пронизав по пути двух пиратов, днище лембы, через пару мгновений рассечённой пополам римским навис преториа.
Марцелл неистовствовал. Фортуна явно благоволила к нему. Негасимый огонь, на какой рассчитывали пираты, оказался не столь уж страшен; римляне отбивались слаженно, с каждым шагом всё ближе продвигаясь к намеченной цели. Ещё немного — и покажутся берега Италии, где на помощь придёт извещённая о прорыве Бруттийская эскадра. Флагман повернул налево, к Регию, где курсировали сторожевые корабли.
— Слава курам! Слава голубям! Да здравствуют гуси! — горланил Марцелл, у которого вдруг перестали болеть уши. — Риму всегда везло с домашнею птицей!
Атака не ладилась. Понимая это, Магрок бросил в бой свой последний резерв — личную эскадру в десяток отборных судов, какую берег до последнего мига.
— Сломать клину нос! — крикнул он.
Но пираты и без приказаний знали, что должны делать. Нужно было разбить острие римского клина, нарушить ровный строй кораблей, посеять панику среди врагов. Тогда растерявшиеся неприятели станут лёгкой добычей. Именно так дельфин пожирает слабых рыб, разбивая стремительным рывком их слаженно маневрирующий строй, оглушая и пожирая на выбор, пока не набьёт до отказа лоснящееся атласом брюхо.
Гемиолоии и лембы ударили разом, плюнув огненными горшками, а потом бросившись на абордаж. Целью была массивная гептера Марцелла, шедшая во главе клина массивной скалой, рассекающей волны. Но незадача — все выпущенные из баллист огненные горшки миновали гиганта. Марцелл в радостной ярости бесновался на палубе, хриплым рыком грозя приближающимся пиратским скорлупкам.
— На дно! На дно их!
Оттолкнув стоявшего подле солдата, готовившегося произвести выстрел из катапульты, Марцелл рванул рычаг сам. Сам…
Подобный казус приключается единожды в сто раз, но всё же приключается, нелепым зигзагом меняя ход закономерности. Стрела на катапульте была обвязана крепчайшим канатом, другим концом прикреплённым к борту. Предполагалось зацепить ею неприятельское судно, подтянуть его к борту, раздавить или пустить на дно подвязанным здесь же по борту заострённым брусом. Но, бросаясь к орудию, Марцелл зацепился ногой за аккуратно уложенный на палубе канат, перекрутил тот вокруг щиколотки. Бухнула плетённая из женских волос тетива, стрела с визгом прыгнула вниз, увлекая канат и размахивающего руками проконсула. Миг, и гигантская игла вонзилась в борт пиратского судна — футов на пять под ватерлинией. Оглушённый ударом о воду, водою разбитый Марцелл лишился сознания. Несколько раз его голова поднималась над волнами, потом исчезла.
Нелепая случайность? Да. Случайность, обратившаяся в закономерность. Гибель Марцелла была замечена лишь на носу флагманского судна. Продолжай оно мерный ход, и флот прорвался б к вожделенному Бруттию. Но солдаты закричали от ужаса, корабль сбавил ход, надеясь спасти флотоводца. Потом в его борт ударил горшок с огненной смесью, взметнувший стену дымного пламени. Потом флагманское судно развернулось бортом и в неё врезалась шедшая следом квинкверема.
От удара рассыпалась на части клетка с героическим голубем. Птица бросилась ввысь, улетая от грохота, криков, обжигающего огня. Увы, птице на этот раз не удалось спасти Рим!
Римские корабли принялись сталкиваться между собою, образовав громадную кучу, постепенно занимавшуюся огнём. Те, что пытались обойти пылающее месиво, подвергались атакам вошедших во вкус боя пиратов.
Как долго длилося избиение? Кто знает? Известно лишь, что вожделенного брега Италии достигли всего пять судов с несколькими сотнями подавленных, павших духом людей. Громадный римский флот канул в глубинах беспощадного Сицилийского моря, устлав разорванными телами воинов и гребцов скалистое дно на всём пятисотстадиевом протяжении — от новооснованного Моргантия до Мессинского пролива — того самого, что так идеален для битвы для знающего его. Мессинский пролив — ты не раз ещё станешь местом для погибельных битв…
Сенат отвёл бежавшему из сокрушённого Карфагена Ганнибалу квартиру в доме ганнибалова кровника Марцелла. Здесь же поселились немногие приближенные Пунийца — те, что уцелели в резне или не находились при полках, расквартированных в Иллирии. Из самых ближних в скромном — не по заслугам и положению — жилище Марцелла оказались лишь молчаливый Силен да брат Магон, с десятью тысячами иберийских наёмников недавно высадившийся в Лигурии.
Устроились карфагеняне сносно. Римляне незваных гостей в передвижении не ограничивали, припасами снабжали без излишества, но в достатке, подле дома на всякий случай выставили стражу: как полагал Ганнибал, чтоб избежать ненужных эксцессов со стороны ярых пуноненавистников, как настаивал скептичный Магон — с целью не дать своим пленникам незамеченными покинуть Рим. Время от времени братья принимались спорить по этому поводу. Ганнибал доказывал, что бегство из города лишено смысла даже в глазах самих римлян, Магон же стоял на своём, уверяя, что с разъярённой толпой в случае необходимости можно справиться и своими силами: Баркиды имели при себе три десятка мечей. Сходились в одном: бежать было некуда и незачем; сходились и в другом: отношение римлян к своим новым союзникам было самым неприязненным. Нет, в карфагенян, случись им показаться в Городе, не бросали камни, не набрасывались с кулаками, но, случалось, какая-нибудь женщина пыталась плюнуть в лицо Ганнибалу или дерзко усмехавшемуся Магону, и порой во взглядах, какие бросали римляне, читалась такая ненависть, что хотелось поёжиться. Ганнибала эта ненависть огорчала.
— Не могу понять, за что им так ненавидеть нас!
— Тебе объяснить или догадаешься сам? — вопрошал язвительный на язык Магон. — Триста тысяч римских квиритов ненавидят тебя всего лишь за то, что ты отправил к Баалу полтораста тысяч их то ли более доблестных, то ли менее удачливых собратьев.
— У нас тоже есть повод не испытывать любви к римлянам, но какой смысл враждовать сейчас, когда исчез сам повод к вражде?
Магон кривил губы, пощипывая франтовскую бородку.
— С чего ты взял?
— Какой смысл враждовать с пустотой? Римлянам не с кем уже враждовать. Нам надо думать, как строить отношения с этим городом.
— Не понимаю твоих настроений, брат! Почему ты так говоришь?! Мы живы и полны сил. У нас есть армия, пусть временно и сражающаяся в одном строю с прямоносыми. К тому же хоть Город и пострадал от пожара, он жив. Погибли многие тысячи, но большинство уцелело. Достойные сохранили имущество, ремесленники — эргастерии, купцы наверняка припрятали звонкое серебро, какого достаёт и у нас. Карфаген жив!
Ганнибал не стал спорить с братом.
— Ему уже не подняться. Я чувствую это. Если и удастся остановить этих загадочных варваров, останется лишь один Рим. Единственный и великий Рим.
— Ты настроен слишком мрачно, брат. Ты напоминаешь мне тех, кто, наклоняя кратер, с грустью отмечает, что тот наполовину пуст.
Послушное руке Магона фалернское вино чёрной струйкой нырнуло в килик изящной коринфской работы.
— А ты, конечно, из тех, кто считает кратер наполовину полным?
Магон коротко хохотнул.
— Угадал, брат! Я всегда смотрю в будущее с надеждой!
— Гасдрубал тоже смотрел, — вздохнул Пуниец.
— Кстати, — припомнил Магон, — слуга слышал на рынке, что галлы, разбившие его армию и шедшие к Риму, бесследно исчезли в окраинных отрогах Альп.
— Бесследно? — Ганнибал задумался. — Похоже, здесь не обошлось без влияния чёрных сил. У меня такое чувство, что развитие событий вмешалась сила, намного могущественнее, чем человек.
Эти слова вызвали у Магона новый приступ веселья.
— Ты веришь в богов?! Ах да, я забыл, ты ведь и впрямь веришь в богов! Разве не ты возил с собой человека, какой будто бы видел Мелькарта?
— Он действительно видел… Не записывай это, Силен! — приказал Ганнибал, приметив, что приткнувшийся в углу историк вытягивает из чехла папирусный свиток.
— Почему? — пробормотал Силен. — Это будет интересно потомкам.
Магон упивался своим торжеством.
— А потому что всё это — дешёвый трюк! Ганнибал заплатил какому-то недоумку и тот несколько лет твердил направо и налево о том, что Мелькарт лично поведал ему о своём покровительстве Баркидам.
— Я не платил, — ещё тише вымолвил Ганнибал. — Быть может, этот человек был безумен, но он был убеждён, что видел Мелькарта.
— А ты содержал его!
— Да, я предоставлял ему стол и кров.
— А потом прикончил!
— Неправда! — яростно возразил Ганнибал и тут же потух. — Впрочем, какая разница! Есть ли боги, нет… Какая теперь разница! Если боги есть, они отвернулись от нас. Если же нет, появились люди куда более сильные, чем мы. Необходимо найти способ, как их одолеть.
— Это так сложно?
— Да. Они умеют брать города, я лично убедился в этом.
— Но столь ли они хороши в чистом поле?
— А в этом убедились Антиох, Филипп и Гасдрубал, сын Гисгона. К сожалению, я недостаточно знаю о том, что приключилось при Ипсе. С Гасдрубалом всё ясно. Он не был готов к манёвренным действиям конницы и не сумел организовать мобильную оборону. Ему надлежало истощить неприятелей, заставить их атаковать, отразить и уничтожить. Он имел для этого достаточно сил, но не проявил должной выдержки и благоразумия. Но Антиох и Филипп организовали правильное сражение и даже, если верить свидетелям битва, имели некоторый успех. Но варвары взяли верх. Почему?
Магон пожал плечами.
— Говорят, они метко стреляют и очень подвижны.
— Это даёт преимущество, но вовсе не гарантирует успех. Хорошо обученные солдаты способны устоять под дождём стрел. Вчера мне доставили любопытное послание. Помнишь купца, что взялся провести нашу армию через Альпы?
Магон наморщил лоб и утвердительно кивнул.
— Да. Только не помню его имени. Но большой проныра!
— Большой человек, — поправил брата Ганнибал. — Я сразу это понял. Он пообещал, что будет поддерживать со мной связь и в будущем. Ещё сказал, что и впредь будет оказывать мне услуги. Вчера мне передали письмо от него.
— А с чего ты взял, что оно именно от купца?
— Мы условились, что он запечатает послание перстнем, на каком изображена игральная кость с шестью точками. Письмо было скреплено такою печатью.
— И о чём он пишет?
Ганнибал неторопливо провёл по окладистой бороде.
— Я не знаю, кто этот человек и где он сейчас, но, судя по письму, купец был свидетелем той самой битвы при Ипсе, что интересует меня более прочих. Он составил для меня описание этой битвы, причём сделал это с умением искушённого стратега. Вот, послушай… — Пуниец поднялся, подошёл к стоявшему подле стены походному ларю, извлёк из него свёрнутый в трубку папирус, вернувшись, грузно уселся обратно за стол, развернул свиток, придавив верхний его край кратером. — Так, слова приветствия, пожелания долгих лет жизни… А вот и описание хода сражения. Он предполагает, что Антиох и прочие имели без малого двести тысяч воинов, варвары с чёрными знамёнами — не более восьмидесяти. По численности они не превышали фалангу Антиоха.
Магон присвистнул, выражая своё изумление.
— Восемьдесят тысяч фаланги?! Но такою махиной невозможно командовать!
— Купец указывает и на это. Антиох с двадцатью тысячами всадников и слонами должен был разбить неприятельское левое крыло, центр и другое крыло, которым командовал Филипп, до поры до времени сдерживать врагов, а потом перейти в общее наступление.
— Разумный план! — похвалил Магон.
— Да, но слишком предсказуемый. Предводитель варваров, по-видимому, полководец опытный, сразу его разгадал. Он противопоставил ударному корпусу Антиоха конных лучников, которые рукопашного боя не приняли, но увлекли антиоховых рыцарей за собой, подставив их под стрелков. Сирийцы потеряли множество лучших воинов. В это время фаланга решила, что враг дрогнул, и перешла в наступление. Естественно, она моментально расстроилась, тем более что дикари применили какие-то устройства, порождающие огонь и грохот. Не помогли даже слоны, какие сумели причинить урон арбалетчикам, но ещё больший — своей же пехоте. Атака правым флангом уже ничего не могла решить, тем более что Филипп трусливо увёл своих всадников с поля сражения.
— Об этом никто не говорил!
Ганнибал усмехнулся.
— Я думаю, у Македонянина были причины не слишком распространяться об этом сомнительном подвиге. Потери сирийцев и прочих огромны. Их противник лишился всего нескольких сот воинов. Это похлеще Канн!
— Кто говорил, что Антиох умеет воевать! — Магон презрительно сплюнул под ноги.
— Но ведь нам придётся считаться с ним! Он опять пожелает командовать правым флангом и случится то же, что было при Ипсе.
— Что поделать! — философски заметил младший Баркид.
— Вот купец и пытается дать нам совет, что нужно делать!
Магон скорчил презрительную гримасу, обозначавшуюся: что он мыслит в военных делах, этот купец, — но всё же не удержался от любопытства.
— И что же он предлагает?
— Он уверяет, что сила врагов — в их манёвренности и стойком центре, стойком благодаря арбалетчикам, в которых у неприятеля немалая убыль. По его мнению, нам следует поставить на крыльях всех лучников, каких мы только сумеем собрать, разместить там же метательные механизмы. Конницу не пускать в дело первой, придерживая до той поры, пока не завяжется бой в центре. Он говорит, что нужно отказаться от неудобных сарисс и перевооружить всех воинов по римскому образцу. Атаковать нужно в лоб, не считаясь с потерями, а, сойдясь, стараться причинить врагу как можно больший урон пилумами, а потом тут же вступить в рукопашный бой, чтобы заставить арбалетчиков взяться за мечи и копья. Вражескую же конницу нужно сдерживать на расстоянии, отбиваясь стрелами и камнями. Когда же центр будет прорван, следует бросить в прорыв полки всадников по тарентийскому образцу — хорошо защищённых и в то же время подвижных. Эти всадники, разделившись, должны обойти фалангу и наброситься с тыла на неприятельские крылья. И только в этот момент должна атаковать конница. Тогда неприятельские всадники не сумеют в должной степени воспользоваться своей подвижностью и примут рукопашный бой, в каком они не очень искусны!
Ганнибал умолк и выжидающе посмотрел на брата.
— Слишком уж странный план, — ответил тот. — Необычный…
— Именно в том его сила. Нам не разгромить врагов привычной тактикой, какую мы использовали в сражениях между собой: мы с римлянами, македоняне с греками, сирийцы с египтянами. Враги знают, чего от нас ожидать. Вспомни, как было с Каннами. Мы одержали великую победу именно потому, что изумили римлян, предложили им такой план, которого они не ожидали! Если мы сумеем изумить и этих варваров, успех будет на нашей стороне! Купец прав и задумка его поистине превосходна. Кажется, теперь я знаю, как нам победить. Кажется, мы сумеем отстроить заново наш город!
Ганнибал залпом осушил чашу, услужливо протянутую из-за спины Силеном. Если бы Пуниец видел в тот миг лицо своего секретаря, он наверняка бы заметил то пристальное любопытство, с каким грек рассматривать странное изображение, скрепляющее письмо — игральную кость, выпавшую шестёркой. Но Ганнибал ничего не заметил: он пребывал в эйфории, ибо чувствовал, что удача начинает возвращаться к нему. Ничего не заметил!
С таким, приподнятым настроением Ганнибал собирался отправляться к своим полкам в Иллирию. Собирался, но не успел. В Город пришло известие о сокрушительном разгроме союзного войска…
Секст Помпей… начал большую войну, собрал многочисленное войско, корабли, деньги и, захватив острова, сделался господином всего западного моря… Но вследствие какого-то ослепления Помпей сам никогда не нападал на врагов, хотя часто для того представлялся благоприятный случай…
Аппиан. Гражданские войны
Негромко плескала вода. Склонившись над бортом, Секст смотрел в эту самую негромко плещущую воду. Сзади послышались лёгкие вкрадчивые шаги. Помпей обернулся. Так и есть — Мен, этот скользкий выходец из Аида.
По лицу бывшего раба блуждала кривая улыбка. Облокотившись на фальшборт рядом со своим адмиралом, Мен уставился в чёрную воду. Какое-то время он молчал, потом негромко бросил:
— Скучаем?
— Вроде того, — откликнулся Секст, какому в эти мгновения меньше всего хотелось говорить.
— Тошно?
— Ты о чём? Вино было добрым, пища — лёгкой.
— Тошно глядеть на эти рожи?
Помпей подумал и кивнул.
— Да. Особенно на самодовольную харю Антония. Ведь он был при Фарсале.
Мен засмеялся. Смех его был вкрадчив.
— А хочешь, Секст, я обрежу причальный канат и сделаю тебя господином мира?
— Почему бы тебе было не сделать этого, Мен, не спрашивая моего согласия?!
— Действительно, почему? — со смешком согласился Мен.
Из ярко освещённой кают-компании показалась неясная тень. Склонившись над бортом, тень принялась изливать в море рвоту. Помпей поморщился.
— Ладно, Мен, ни к чему сейчас этот разговор. Надеюсь, случай ещё предоставит мне такую возможность. А сегодня давай будем честны. Пойдём.
— Пойдём, — с притворным вздохом согласился Мен, и они направились к четырёхугольнику двери в кают-компанию.
За бортом негромко плескала вода…
Помпей. Когда мы слышим это имя, то непременно вспоминаем Помпея Великого — Магна, любимца римской знати и несчастливого соперника Цезаря. Непременно его, хотя Помпеев было немало, и многие из них оставили очень весомый след в истории. Взять хотя бы историка Помпея Трога, описавшего деяния великих македонских царей Филиппа Одноглазого и его сына Александра, покорителя мира. Или Помпея Страбона, отца Помпея Великого, бывшего в своё время соперником Суллы. Или Гнея Помпея, сына Помпея Великого, отважно пронёсшего славу отца на полях сражений в Африке и Иберии.
Но этот рассказ не о них. Этот рассказ о Сексте Помпее, последнем выдающемся представителе рода Помпеев, флотоводце и воине, сумевшем на краткий миг затмить славу великих предков и бывшем в тот самый краткий миг столь близко к вершине власти, сколь не был близок к ней даже сам Великий Помпей.
О детстве и юности последнего из Помпеев нам неизвестно, но можно предположить, что они были вполне безоблачны, хотя и не безмятежны. Как и подобает отпрыску знатного рода, Секст рано обратился к военной карьере и годам к двадцати пяти должен был дослужиться по крайней мере до трибуна. Как раз в это время, в год консулов Павла и Марцелла, Цезарь перешёл Рубикон. Помпей Великий возглавил сопротивление узурпатору. Подле Магна собрались все недруги и даже многие из друзей Цезаря — ораторы, политики и генералы, талантом не уступавшие ни Помпею, ни Цезарю. Сексту не нашлось места ни в штабе, ни даже в одном из легионов отца. Он был ещё слишком неопытен, чтоб занять сколь-нибудь значимый пост, а быть рядовым претило славное имя. И потому Секста не было рядом с отцом в несчастливой битве при Фарсале, когда отменно вооружённое и выученное войско республиканцев не сумело устоять пред натиском ветеранов Цезаря и позорно бежало, потеряв в бою едва ли десятую часть воинов.
Магн решил отправиться в Африку, где мог рассчитывать на поддержку преданных своих сторонников. По пути он забрал жену и младшего сына, так что Секст был свидетелем подлого убийства отца, умерщвлённого коварными египтянами.
А дальше потянулись годы скитаний и битв — сначала в Африке, потом в Испании, куда перебрались немногие уцелевшие противники Цезаря. Уже в Африке Секст обратил на себя внимание Лабиена, верного друга Цезаря во время Галльских войн и первого врага в войнах гражданских.
— Неглупый парень! — сказал Лабиен. — Умеет не только махать мечом, но и думать. Но не научился ещё разбираться в людях. Из него выйдет толк, если он только научится отделять друзей от врагов.
Такие слова были лестны юному Сексту, ибо Лабиен был лучшим из всех, кто сражался против Цезаря. Возможно, он был даже лучше самого Цезаря. Но он не был знатен, и потому республиканцы доверяли главнокомандование другим генералам, не столь даровитым, но способным похвалиться славными предками. Это было непростительной ошибкой, ибо уже век седьмой показал, что настало время новых людей. Цезарь понял это одним из первых, и потому под его знамёнами сражались и Лабиен, и распутный Курион, и буйный Антоний. Республиканцы ж держались старых традиций, и потому они проиграли в Эпире и были разгромлены в Африке.
Остатки их армий бежали в Иберию, став под знамёна Гнея Помпея, сына Магна. Секст был рядом со старшим братом. В битве при Мунде счастье почти склонилось на сторону республиканцев. Им удалось обратить в бегство легионеров Цезаря, и тому пришлось лично броситься с орлом навстречу бегущим. Слава Цезаря была столь велика, что солдаты не могли предать своего полководца и повернули против торжествовавших уже врагов. Республиканцы были наголову разбиты. В бою погибли лучшие из лучших, в том числе Лабиен.
Братья Помпеи, потерявшие друг друга в суматохе битвы, бежали в разные стороны. Сексту удалось укрыться от преследователей в горах. Гней отправился к побережью и был близок к спасению. Но когда Гней садился в лодку, нога его запуталась в канате. Уже приближались всадники Цезаря, и один из спутников Помпея принялся рубить этот самый канат и неловким ударом повредил Гнею ногу. Сыну Магна всё же удалось спастись, но вскоре рана, разбережённая качкой и солёной водой, воспалилась, и Гней был вынужден причалить к берегу. Здесь он скрывался, пытаясь вылечить ногу, до тех пор, пока не был обнаружен сыщиками Цезаря. Солдаты окружили жалкое жилище, в каком прятался Гней: тот вышел навстречу им с мечом и дорого продал свою жизнь, смертью доказав, что достоин славы отца.
Когда Цезарю принесли изуродованную голову Гнея, тот заметил:
— Ну вот и голова последнего Помпея, война закончена. Отныне нас ждёт мир.
Но победитель ошибался. Война ещё не была закончена, по крайней мере, в Иберии. Сотни и тысячи республиканцев спаслись после трагического сражения при Мунде. Они искали полководца, какой возглавил бы их. Этим полководцем стал Секст Помпей. Кому, как не сыну Великого Помпея, ещё молодому, но уже опытному, могли доверить свою жизнь солдаты.
— Кому, как не Сексту Помпею, сильному, расчётливому, хищному, словно волк, ненавидящему и мстительному, словно акула! — говорили они.
Они ошибались. Секст был не столь силён, сколь вздорен, не расчётлив, но легкомысленнее, не хищен, но наивен. Сыграло роль славное имя, и потому к Сексту потянулись униженные и побеждённые.
Вначале под началом юного Помпея были считанные десятки, какие составляли банду, нападавшую на правительственные обозы, виллы сторонников Цезаря, небольшие конвои. Вскоре банда превратилась в хорошо вооружённый, насчитывавший несколько сот людей отряд — лёгкий на ногу, быстрый и дерзкий. В Рим полетели донесения о нападениях бунтовщиков на города и гарнизоны. Это было уже серьёзным беспокойством, ибо небольшой мятеж в любой момент мог быть поддержан ещё не смирившими свою гордыню иберами и обратиться в пожар большой войны.
— Надо же! — удивлялся Цезарь. — Оказывается, та голова была не последней. Помпеева гидра отрастила очередную хищную пасть!
Цезарь послал в Иберию Каррину с большим войском, но к тому времени отряд Помпея обратился в армию, а под властью его очутились многие города и крепости. Население узрело в юном генерале нового Сертория и с восторгом встречало каждый его успех.
— Salve, Pompeus!
Каррина, полководец совсем не из лучших, завяз в мелких стычках, теряя воинов. Все дружно прочили Сексту большую славу и власть над Иберией.
— Ещё немного, и знамя свободы взовьётся над Пиренеями!
Но Помпей думал иначе.
— Риму плевать на Пиренеи. В своё время сенат сделал ошибку, уделив чрезмерное внимание Серторию. Одноглазый конечно же был талантлив, но не заслуживал подобного внимания. Вовсе незачем было направлять в Иберию сразу две армии. Надо было лишь выждать, и варвары сами бы предали Сертория. Но моему достославному папаше не хотелось ждать, он жаждал победных лавров, почему и гонялся за Серторием по всей Иберии. Цезарь умнее, он не будет спешить. Он даже отдаст всю Иберию, чтобы потом могучим шлепком прикончить всех сразу. Куда проще перебить, заманив в обставленную флажками западню, стаю волков, чем гоняться за каждым из них по трущобам и перелескам! Нет, чтобы поставить на колени Рим, нужно владеть не Иберией. Рим не нуждается в Иберии. Нужно понять, в чём нуждается Рим. В чем, по-твоему, Мен?
Меном, а точнее Менодором, звался один из ближайших друзей Помпея. Вернее, Мен не был другом. Он был слишком умён, расчётлив и изменчив, а дружба требует преданности и любви. Мен был тем, на кого можно было положиться в жестоком бою иль изощрённой кампании, но и из тех, кому не следует подставлять спину. В прошлом раб Помпея Магна, отпущенный на свободу Гнеем-младшим, Менодор стал ближайшим сподвижником Секста. Он был отважен в бою и дьявольски хитёр, он был тем самым мелким бесом, к чьим советам прислушивается Фауст.
Мен неторопливо поднёс к тонким губам золочёный кубок. Узкая, горбоносая, очерченная тонкой бородкой, физиономия его расцвела кривоватой усмешкой.
— Море — вот что нам нужно. Чёрный парус — вот что принесёт власть над Римом.
— Спасёт Республику! — поправил Помпей.
— Это кому как угодно, — не стал спорить Мен.
— И ты знаешь, как это сделать?
— А что здесь сложного! Только свистни, и под твои знамёна сбегутся сотни пиратов. Нам останется лишь организовать их во флотилии и назначить умелых навархов.
Секст задумчиво потёр ладонью густую шевелюру.
— Но с чего ты взял, что пираты ответят на мой клич?
— Они уважают силу и знают лишь одного человека, сумевшего продемонстрировать им свою силу. Они не забыли, как твой отец гонялся за ними по двадцати пяти морям. Ему хватило двух месяцев, чтоб усмирить рыцарей чёрного паруса. Я видел это. Десять тысяч пиратов были распяты на реях собственных кораблей, более тысячи которых испепелены, отправлены на дно, либо разбиты о прибрежные скалы. За какие-то пятьдесят дней Магн сделал то, чего Рим не мог добиться пятьдесят лет. Вспомнить хотя бы Антония Критского, отца триумвира. Пираты так опозорили бедолагу, что над ним издевался весь Рим.
— Всё это так, Мен, но ты же сам сказал, что отец разделался с разбойниками.
— Прошло столько лет, мой друг. Я был ещё юнцом, когда головы пиратов украшали стены замков Киликии и Крита. За эти годы никто не занимался пиратами, и феникс восстал из пепла. Только ведут они себя потише, но не хватает лишь клича, чтобы чёрные паруса вновь заполонили просторы морей.
— Ты так считаешь, Мен? — спросил Секст.
— Я уверен! — ответил Мен, пригубляя багряное, словно кровь, вино.
И Секст бросил клич. И в Иберию поспешили пираты. Сначала это были одиночные корабли, но затем, прослышав, что Помпей (сын того самого Помпея!) и впрямь привечает искателей удачи, на запад взяли курс целые эскадры. Либурны, миопароны, стлатты, гемиолии, лембы — всех и не перечесть. Большие и совсем крохотные, с большими парусами иль на одних вёслах, но все как один — быстрые, манёвренные, юркие, хищные. К началу 710 года Республики[7K48] у Помпея было уже несколько десятков кораблей, приведённых навархами, давшими клятву служить под знамёнами сына Магна. Ещё десятки кораблей по образцу стремительных иллирийских либурн спешно снаряжались на верфях. Мен вербовал и обучал экипажи для этих судов. Он был великолепным организатором, коварный Мен.
Эскадры уже были готовы выйти в море, когда пришло известие о смерти Цезаря. Тирана зарезали собственные слуги, притворявшиеся друзьями. Рим бурлил, провинции выжидали.
— Некуда спешить. Скоро начнётся раздача подарков, мы как раз попадаем под эту раздачу, — сказал Мен.
Он не ошибся. Враждебные партии начали вербовать сторонников и обратили свой взор на укрепившегося в Иберии Помпея. Мнивший себя наследником Цезаря, Антоний предложил сенату помиловать Секста, если тот откажется от пиратских замыслов. Сенат, весьма удивлённый этим предложением, тут же утвердил его, ибо Помпей Магн был любим сенаторами, и они готовы были перенести любовь на сына. Но это было лишь начало. Одновременно Секст получил ласковое письмо от Октавиана. Почти тут же прибыли посланцы от убийц Цезаря. Брут и Кассий не сомневались, что сын Помпея Магна поддержит их в борьбе против наследников Цезаря.
Но Помпей не спешил присоединяться ни к одной из враждующих партий. Он выжидал. Он выжидал, кто будет сильнее или кто предложит больше. Первым пошёл навстречу Антоний, назначивший Секста командующим римским флотом. Антоний нуждался в сторонниках, ибо против честолюбивого полководца ополчились все — и убийцы Цезаря, и сенат, и Октавиан. Пока Антоний воевал под Мутиной, теряя последних солдат, он нуждался в Сексте и был щедр на обещания. Но вскоре он переманил на свою сторону легионы Лепида и Планка, к нему спешил верный Вентидий. Теперь Антоний, отважный в несчастии и высокомерный в удаче, мог позволить себе иначе взглянуть на строптивого адмирала.
— К чему мне этот выкормыш, какой только и ждёт, как бы вонзить нож в мою спину.
Зато всё настойчивей звучали призывы тираноубийц, нуждавшихся в либурнах Помпея. Брут назначил Помпея командующим республиканским флотом.
— Будь вместе с нами, и станешь в когорту первых граждан и будешь достоин славы отца! — сулил Брут.
После недолгих размышлений Помпей принял это предложение. Он вывел эскадры в море и присоединил их к кораблям Домиция Агенобарба, второго адмирала флота республики. Секст ревностно исполнял поставленную ему задачу. Корабли Помпея и Агенобарба столь плотно блокировали Балканы, где стояли в ожидании решающей битвы армии триумвиров и республиканцев, что в лагерях Антония и Октавиана вот-вот должен был вспыхнуть голод. Но, к несчастью, искушённый в войнах Антоний сумел навязать врагам битву. Первая, как известно, не назвала победителя, но погиб Кассий, поторопившийся красиво уйти.
В этот же день сражались и флоты. Домиций Кальвин вёз триумвирам два легиона тяжеловооруженных воинов, не просто воинов, а отборные отряды, в том числе известный своей храбростью Марсов легион и преторианскую когорту. Агенобарб перехватил корабли Домиция и в жестоком бою наголову разбил врагов. Помпей не участвовал в этом деле, так как блокировал другую часть моря, но и ему сопутствовала удача. Не раз и не два он перехватывал корабли с провиантом, пытавшиеся прорваться к триумвирам из Африки.
Но эти успехи не могли преломить ход борьбы. Увы, Брут был стойким республиканцем, но бездарным полководцем. И при нём не оказалось генерала, подобного Цезарю, Лабиену или хотя бы Вентидию, что был при Антонии. Республиканцы потерпели новое поражение, и Брут покончил с собой. Агенобарб впал в уныние.
— Всё пропало! — твердил он, стиснув ладонями голову.
— Всё только начинается! — ответил ему Секст.
Теперь, после того как вражеская партия стала сильнее, Помпей почувствовал уверенность. Он всегда чувствовал себя уверенней, когда приходилось иметь дело с превосходящим противником. В случае поражения можно списать его на неравенство сил. Но к чему вести речь о поражениях? Секст Помпей не намеревался проигрывать. Да, на суше он не мог тягаться с испытанными легионерами Антония, но зато на море триумвирам нечего было противопоставить многочисленным флотилиям Секста. Нужна была лишь база для флота. Помпей выбрал Сицилию. Здесь доставало удобных гаваней, а кроме того Сицилия была ключом к Италии. Кто держал в руках Сицилию, тот диктовал условия Риму, ибо чудовищно разросшийся Город зависел от привозного — египетского и малоазийского — зерна, испанской рыбы и мяса, отменных галльских кож. Но главное — хлеб!
Стремительные либурны Помпея захватили Сицилию.
— Мы лишим Рим хлеба и посмотрим, как завоют квириты! — с усмешкой заметил Помпей повеселевшему Агенобарбу. — Надо выиграть время, оно работает на нас. Пауки никогда не уживутся в одной амфоре. Они перегрызут друг друга. И тогда объявимся мы.
И Секст вновь не ошибся. Триумвиры недолго пребывали в согласии между собой и стали в тайне от друга-соперника искать союза с Помпеем. Тот не спешил причислять себя к враждующим партиям, решив вместо этого округлить владения.
— Потому захвати для начала Сардинию. Она станет хорошим довеском к Сицилии и Корсике. А там посмотрим!
Менодор высадил на Сардинию четыре легиона и округлил владения Секста. Потом Помпей выждал и решил напасть на Фурии. К Фуриям поспешил Агриппа, верный пёс Октавиана. Тогда Секст впервые столкнулся с этим талантливым генералом, и этот бой выиграл скорей Агриппа. Помпей предпочёл отступить, хотя Италию и не оставил.
— Пока коршуны дерутся, воробью предоставляется хорошая возможность отщипнуть кусочек от их добычи.
Но, увы, коршунам уже надоело драться. Воинственный пыл Антония иссяк. Солдаты его, многие из которых сражались ещё под знамёнами Цезаря, не желали воевать с легионами Октавиана, добрую половину которых составляли их бывшие товарищи, изведавшие сладость побед против галлов и республиканцев. Октавиану же ещё меньше хотелось враждовать с Антонием, ибо силы его были на исходе. После некоторых колебаний триумвиры помирились, скрепив дружбу браком Антония на Октавии, сестре Октавиана. Теперь Помпей стал не нужен Антонию.
— Пусть убирается на Сицилию! — пренебрежительно бросил Либону Антоний.
— И передай, что скоро я вышибу его оттуда, как вышиб уже с Сардинии! — прибавил Октавиан, чьи легионы и впрямь захватили оставленную Менодором Сардинию.
— Ах так! — воскликнул Секст, выслушав сбивчивый рассказ Либона. — Он ещё у меня попрыгает, этот заморыш! Я посмотрю, что он запоёт, когда римляне завоют от голода. Они ещё будут жрать крыс, мечтая о чёрствой корке! За дело, Мен!
Сбитые в хищные стаи по двадцать в каждой либурны Помпея зажали Италию в стальной обруч блокады. Менодор стремительным налётом вернул Сардинию, отрезав Рим от Иберии. В Городе начался голод, цены взлетели вдесятеро. Чернь требовала примириться с Помпеем, но Октавиан упорствовал в своей вражде. Он повелел строить флот, для чего каждый владевший рабами должен был внести налог за этих самых рабов. Возмущённые квириты закидали юнца камнями, а Антоний бросил против них своих преторианцев. По Тибру плыли сотни трупов, брошенных в воду по приказу Антония, чтобы не волновать видом трупов народ. Но народ не желал успокаиваться, так как хлеба становилось всё меньше, а посылаемым из Африки зерном солдаты Помпея кормили свой вьючный скот.
Очень скоро голод стал столь силён, что римляне и впрямь начали ловить крыс. Толпа ежедневно приветствовала Октавиана отборной бранью, требуя примириться с Помпеем. Тому не оставалось ничего, как прислушаться к крикам толпы. Вновь был призван на помощь Либон, ладивший с обеими сторонами.
— Мир! — сказал Октавиан. — Рим хочет мира!
Но не тут-то было! Мира не желала противная сторона. Верней, против него выступал Мен. Все прочие генералы Помпея — и Либон, и отважный Мурк — советовали своему вождю примириться с триумвирами, но Мен требовал продолжать войну.
— Ещё немного, и римляне скинут со своих шей этих кретинов и призовут к власти тебя — сына Помпея Магна! Рим всегда благоволил к Помпеям. Надо лишь выждать! — писал он с Сардинии.
— Но все хотят мира! — оправдывался Секст.
— Кто это все? — негодовал Мен. — Либон, играющий сразу на двух арфах? Или Мурк, готовый служить любому? Он был дружен с Агенобарбом, и смотри, как бы он не предал тебя в руки Антония!
Мурк не был предателем, но он пользовался немалым авторитетом среди солдат, он был независим в суждениях. Он желал мира и резкими речами настраивал воинов против Помпея. Тогда Секст тайно приказал умертвить Мурка, повелев представить всё так, будто его убили рабы. Убийцы исполнили поручение на совесть. Мурк пал с перерезанным горлом, а над его трупом были распяты двое ни в чём не повинных рабов. Но никто не поверил в этот дурно скроенный сюжет. Либон открыто обвинил вождя в попустительстве Мену и пригрозил, что оставит его. Остальные говорили примерно о том же.
— Чёрт с вами! — решил Помпей.
Он дал согласие на встречу, какая произошла прямо в море, Заранее были сбиты друг против друга помосты, на одном из которых разместились Антоний и Октавиан. Другой заняли сошедшие с роскошной, с вызолоченными носом и кормой, гексеры Помпей и Либон. Их разделяло лишь два десятка шагов, позади каждой пары стоял наготове корабль, ещё дальше — настороженно замершие эскадры. Но на подлость не пошёл никто. И триумвиры, и пираты решили быть честными. Став напротив, Помпей и Октавиан перекрикивались между собой. Юный Цезарь предлагал Помпею прощение и возвращение из изгнания, но тот желал большего. Взять да вот так запросто распустить флот в пятьсот боевых судов было бы верхом глупости. Помпей желал занять место Лепида, который, будучи лишён реальной власти, отсиживался в Африке. Цезарь и Антоний не желали подпускать его к разделу власти, ибо Помпей был куда более серьёзной фигурой, чем Лепид — и по личным дарованиям, и по тому авторитету, каким пользовался род Помпеев. В первый раз они так ни о чём не договорились.
Но договориться было необходимо, ибо на Цезаря давила римская чернь, а на Помпея — его друзья, мечтавшие о возвращении в Рим. Вечером, оставшись в одиночестве, Помпей напился чистым вином и горько взывал к Мену, своему единственному другу.
— Мен, все предали меня, один лишь ты остался верен!
Но Менодор был далеко и не мог протянуть Помпею руку. Приходилось мириться. Через несколько дней договаривающиеся стороны сошлись вновь. На этот раз они проявили большее доверие и встретились на моле Дикеархии. На этот раз они договорились. Помпей обязался снять осаду и вывести свои гарнизоны из Италии. За это он получал полное прощение, а к нему Сицилию, Корсику, Сардинию и Пелопоннес в качестве пожизненной провинции. Прощение и награды были обещаны воинам Помпея, а рабы, служившие на его кораблях, признавались свободными.
Это было не совсем то, о чём мечтал Помпей. Это было совсем не то, чего добивался Мен. Он приплыл с Сардинии, когда всё уже было закончено, и горько корил Помпея. Лицо Мена было багровым от злобы, сдерживаемой с трудом.
— Ты думаешь, — кричал он, — что добился признания своих заслуг?! Черта с два! Не пройдёт и года, как они предадут тебя! Сначала у тебя отберут корабли, а потом вздёрнут на рее этой самой раскрашенной посудины, какой ты так гордишься! Ты — сын орла, родившийся курицей! — Мен выкрикнул ещё пару грязных ругательств и выдохся, лишь напоследок прибавив:
— Вот увидишь, они предадут тебя!
— Главное, чтоб не предал ты! — ответил Секст
В тот вечер был назначен пир. Помпей принимал дорогих гостей. Гости явились на пир в сопровождении стражи, прятавшей под плащами мечи. Неподалёку от гексеры стали на якорях суда Антония, полные вооружённых воинов, готовых по первому крику прийти на помощь своим вождям. Люди Помпея также прихватили с собой мечи. Стол ломился от яств, поражавших воображение изголодавшихся римлян. Слуги вносили перемену за переменой. Очень скоро вино развязало языки, и начали кричать здравицы. Антоний славил Помпея, Секст — Цезаря и Антония. Октавиан отмалчивался, и в блеклых глазах его то и дело вспыхивали злобные огоньки. Потом все устали. Многие уже спали — прямо на ложах иль сползши под стол, другие пили вино и лениво жевали куски со всё новых, вносимых слугами блюд. Помпей поднялся и вышел на палубу.
Негромко плескала вода. Склонившись над бортом, Секст смотрел в эту самую негромко плещущую воду. Сзади послышались лёгкие вкрадчивые шаги. Помпей обернулся. Так и есть — Мен, этот скользкий выходец из Аида.
По лицу бывшего раба блуждала кривая улыбка. Облокотившись на фальшборт рядом со своим адмиралом, Мен уставился в чёрную воду. Какое-то время он молчал, потом негромко бросил:
— Скучаем?
— Вроде того, — откликнулся Секст, какому в эти мгновения меньше всего хотелось с кем-либо говорить.
— Тошно?
— Ты о чем? Вино было добрым, пища — необременительной.
— Тошно глядеть на эти рожи?
Помпей подумал и кивнул.
— Да. Особенно на самодовольную харю Антония. Ведь он был при Фарсале.
Мен засмеялся. Смех его был вкрадчив.
— А хочешь, Секст, я обрежу причальный канат и сделаю тебя господином мира?
— Почему бы тебе было не сделать этого, Мен, не спрашивая моего согласия?!
— Действительно, почему? — со смешком согласился Мен.
Из ярко освещённой кают-компании показалась неясная тень. Склонившись над бортом, тень принялась изливать в море рвоту. Помпей поморщился.
— Ладно, Мен, ни к чему сейчас этот разговор. Надеюсь, случай ещё предоставит мне такую возможность. А сегодня давай будем честны. Пойдём.
— Пойдём, — с притворным вздохом согласился Мен, и они направились к четырёхугольнику двери в кают-компанию.
За бортом негромко плескала вода…
Мир был недолгим. Ни Помпей, ни триумвиры не доверяли друг другу. Цезарь подстрекал против Помпея его друзей, указывая им на всевластие Менодора, Антоний потребовал за принадлежавший ему Пелопоннес крупную мзду, Секст, подстрекаемый Меном, строил новые корабли и время от времени нападал на суда, вёзшие хлеб. Отношения между Помпеем и Меном с того самого памятного пира на борту флагманской гексеры заметно охладели. Секст не мог простить адмиралу тех резких слов, что бросил бывший раб в лицо бывшему господину. Кроме того, все друзья Помпея были против Мена. Уж слишком их уязвляло, что этот вольноотпущенник стоит выше, чем они, римляне и патриции. Менодор управлял Корсикой и Сардинией, имея под началом двести кораблей и двадцать тысяч войска. Такая власть язвила самолюбие всех этих Либонов, Корнелиев, Афраниев. А тут ещё Цезарь, столь слабый телом, но сильный духом и разумом. Он давно понял истинную ценность Мена и делал всё, чтоб опорочить адмирала в глазах Помпея. Он подбрасывал полные злобных вымыслов письма, он подкупил слуг, какие нашёптывали Помпею про готовящуюся измену Мена.
Помпей был готов к тому, чтоб вызвать трибуна и повторить трюк с Мурком, но Менодор опередил господина и предал первым. Мен послал гонца к Цезарю, предложив ему свою помощь и преданность. Мен готов был передать в руки Октавиана Сардинию и Корсику со всеми войсками, а заодно и самого себя.
Цезарь не сразу принял этот дар, ибо знал, сколь он опасен. Мен мог оказаться данайским даром. Но, в конце концов, выгода предложения пересилила подозрения. Октавиан ответил согласием, и Мен лично явился к нему. На лице Цезаря играла милостивая улыбка.
— Значит, вот что, пират! — сказал он. — Антоний грозится повесить тебя, как своего бывшего раба[7K49], если я приму твой план и нападу на Сицилию. Он не хочет войны с Секстом, так как боится усиления моей власти. Я же повешу тебя, если ты откажешься напасть на Сицилию. Что ты выбираешь?
— Антоний далеко, а сиятельный Цезарь рядом. Лучше напасть! — хищно улыбнувшись в тонкую бородку, ответил Мен.
Измена Менодора застала Секста врасплох. Эскадры Мена уже подходили к Мессене, когда Помпей сумел собрать разбросанные по многим гаваням флотилии. Он кипел от яростного гнева, заражая своим настроением солдат.
— Нас предали! — кричал он. — Предали дважды. Меня предал этот щенок Цезарь, подло нарушивший клятву. Но это полбеды, потому что всех нас продал Мен, какому я верил, словно родному брату! Ты слышишь меня, Мен!
— Слышу! — откликнулся Мен. Это был другой Мен — не Менодор, а Менекрат, в прошлом тоже раб, а ныне вольноотпущенник. Менекрат считался вторым после Мена адмиралом Помпея и страшно завидовал славе своего полутёзки.
— Прикончи его! — потребовал Помпей. — И ты станешь первым Меном!
— Я сделаю это, — ответил Менекрат.
По прошествии тысячелетий трудно судить, кто же из Менов был более искусен в навархии. Древние историки не слишком щедры в описании свершений пиратов. Их воображение занимали правители и полководцы, философы и ораторы — люди, благородные по крови и по духу. Пираты ж считались отребьем, и потому их воспринимали не более чем факт, как приложение к подвигам других, считавшихся великими. О пиратах вспоминали лишь тогда, когда в их руки попадали Цезарь иль Клодий, когда к их услугам прибегали Деметрий иль Митридат, когда эскадры Помпея проводили генеральную зачистку Римского моря.
Для древних пират не был героем, каким он сделался в эпоху корсаров и флибустьеров. Пират был отщепенцем, не признающим законов общества и границ государств. И потому о пиратах писали, но лишь как о факте, останавливаясь чаще на их злодействах, нежели на подвигах иль флотоводческом даре.
Но, верно, Менекрат был вторым, но желавшим стать первым. Он устремился на врагов с такой прытью, что те невольно попятились. Тогда Менекрат загнал Менодора в гавань и прижал его к самому берегу, отмели близ которого были сплошь усыпаны острыми камнями. Началась суматошная битва, преимущество в какой оказалось на стороне помпеева флота. Прижав римлян к берегу, пираты таранили их остроконечными носами, ломали весла иль просто выталкивали на камни, вспарывавшими смолёные брюха либурн.
Это была беспорядочная свалка, в какой не было и не могло быть победителя. Всё решил поединок флагманских судов, когда Менекрат заметил либурну предателя Менодора и устремился к ней. Завизжали онагры, басовито заухали баллисты, воздух вспороли хищные стрелы скорпионов. Кровь обагрила палубу — яркая, пугающая, липкая. С бортов полетели кошки, бросаемые сильнейшими из эпибатов. Ломая весла, корабли встали вплотную друг к другу.
— На абордаж! — закричал Менекрат, всерьёз вознамерившийся стать первым.
Пираты Менекрата бросились в атаку, но были встречены такими же злобными пиратами Менодора. Корабль предателя был больше, борта его более чем на три фута возвышались над неприятельским, и потому эпибаты Менодора имели преимущество перед вчерашними собратьями. Их стрелы и дротики буквально выкашивали карабкавшихся наверх воинов Менекрата. Лишь двум или трём удалось взобраться на борт, и один из них успел ранить Мена, прежде чем был сброшен в воду. Но рана была неглубокой, копьё лишь задело руку. Зато другое копьё с трёхгранным наконечником разорвало бедро Менекрату. Тот пал на колено, истекая кровью.
— Теперь наш черед! — рявкнул Мен, и его сатанинское лицо исказилось злобной гримасой.
Вопящее месиво тел скатилось по борту на корабль Менекрата. Бой был краток. Адмирал Помпея сколь мог отбивался, подбадривая товарищей. Когда же он понял, что ещё немного, и враги навалятся на него, дабы пленить, Менекрат прыгнул за борт, и пучина поглотила пирата, так и не ставшего первым Меном.
Сгустившаяся над морем тьма подвела итог жаркой баталии. Эскадрам Помпея удалось одержать общую победу, они потопили впятеро больше судов, чем удалось их врагам. Но погиб Менекрат, лучший после Мена адмирал Помпея. И потому пираты отплыли к Сицилии.
Мен представил это отступление свидетельством своей победы.
— Мы победили! — доложил он Цезарю. — Враг бежал. Осталось лишь добить его.
— Да будет так! — решил Октавиан.
Он лично возглавил второй флот и повёл его на соединение с эскадрами Мена, чтобы потом сообща напасть на Помпея.
Но Секст не был деморализован, он не был даже обескуражен. Потеря Менекрата была чувствительна, но восполнима. Место погибшего занял Демохар. Затем помпеев флот устремился на врагов.
Помпею удалось настигнуть Цезаря ещё до того, как он соединился с Меном. Как не желали римляне уклониться от боя, пираты вынудили принять его. Сражение произошло в Мессенском заливе, на узком пятачке у самого берега. Пиратские либурны притиснули суда Цезаря к берегу. Врагов было больше, и Цезарь отдал приказ обороняться, стоя на якорях. У него была отменная пехота, позволявшая рассчитывать на победу в абордажном бою. Но пиратские навархи не позволили ввязать себя в рукопашную схватку. Они попросту таранили римские корабли, пуская их на дно выверенными ударами окованных бронзой носов или сбивая с якорных цепей и направляя на берег. Многие галеры пошли ко дну, другие были поражены огнём, третьи разбились о скалы. Сам Цезарь чудом спасся, вытащенный моряками из воды на прибрежную скалу.
Наступила ночь, совершенно жуткая для немногих спасшихся римлян, страдавших от холода и жажды. Цезарь страдал вместе со всеми, покуда не подоспели прознавшие о несчастье солдаты тринадцатого легиона, которые разбили палатки и принесли еду. Но всё равно ночь была ужасной, хотя бы по той причине, что при Октавиане «не было ни одного раба, который услуживал бы ему, так как во время ночи и беспорядка все рабы разбежались»[7K50]. Так и хочется сказать: ай, какое несчастье! Но Цезарь мужественно перенёс и его.
Но это, как оказалось, было ещё не всё. Поутру налетел шторм. Моряки Помпея, заблаговременно укрывшиеся в Мессенской гавани, не без злорадства наблюдали за тем, как громадные волны швыряют, словно скорлупки, лишённые парусов римские корабли на прибрежные скалы иль один на другого.
Буря бесновалась весь день и всю ночь. Весь день и всю ночь истошно кричали тонущие, а по берегу метались легионеры тринадцатого легиона, не знавшие, как помочь погибающим. К утру шторм стих. Вся гладь взбаламученного моря была сплошь покрыта обломками судов и трупами. Уцелела едва ль половина флота, в том числе и все корабли Менодора, пред самым штормом заблаговременно отведшего свою эскадру подальше от берега.
Октавиану не оставалось иного, как бесславно возвратиться в Рим, где чернь уже всласть зубоскалила над незадачливым триумвиром, возомнившим себя то ли Дуилием, то ль Митридатом.
Секст торжествовал. Ему удалось одержать столь решительную победу, какой он и не ожидал. И пусть заслуга её принадлежала во многом Нептуну. Герой, пользующийся покровительством богов, велик не менее, чем тот, что взял славу острым мечом.
— Раз Нептун любит меня, значит, я — сын Нептуна! — решил Секст.
Он сбросил с плеч багряный плащ императора и облачился в нежно-голубой — цвета моря. Теперь он не был похож ни на Цезаря, ни на Антония, ни на Лепида.
— Пусть эти попугаи командуют на суше, я же буду владычествовать над морем! — бахвалился Секст. — Вот бы ещё дотянуться до Мена!
Но Мен сам позволил дотянуться до себя. Неведомо по каким причинам он запросился обратно. То ли его мучила совесть, то ли имели место иные расчёты. Так или иначе, Мен через знакомых ему пиратских капитанов запросился обратно.
Помпей принял его. Они публично обнялись, простив друг другу былые обиды. По вечерам они сидели и пили вино, и казалось, ничто не изменилось. Но это только казалось.
Был самый конец весны, сухой и очень жаркой. Как раз к концу этой самой весны выяснилось, что Цезарь не намерен отказываться от своих намерений. Теперь к нему примкнули и Антоний с Лепидом, раздражённые вызывающим поведением новоявленного сына Нептуна. К Сицилии направлялись три армады — пять сотен военных судов, три раза по пять сотен — грузовых и армии вторжения, насчитывавшие не десять и даже не сто — все двести тысяч воинов.
Помпей перепугался. Его считали отважным и решительным, каким был отец, Помпей Магн. Но он не был ни отважным, ни решительным, как не был им Помпей Магн. Помпей метался, не зная, что делать. Мен с ухмылкой следил за ним.
— Проблема? — спросил он, тая улыбку в своей изящной бородке.
— Ещё какая? — раздражённо откликнулся Секст.
— В чём? — полюбопытствовал Менодор.
— А ты не знаешь! — взорвался Секст. — Мы совладали с одним Октавианом, с одним флотом! А сейчас сюда спешат сразу три!
— Так в чём дело? Пусти их ко дну! — с новой усмешечкой предложил Мен.
— Но как мне это сделать? — закричал Помпей. Мен засмеялся, дав волю веселью.
— Разве ты не рассказывал всякому и на каждом углу, что ты сын Нептуна. Вот и поговори с папашей!
Забавно, но Секст принял совет Мена. Он принёс богатые жертвы владыке моря, моля его о победе. Забавно, но Нептун принял жертвы.
Три флота спешили к Сицилии: Лепида — с юга, Цезаря — с севера, и Тавра, антониева генерала — с востока. Первым шторм обрушился на суда Лепида. Тому удалось спасти большую часть боевых эскадр, но множество транспортных кораблей пошли ко дну со всеми солдатами, лошадьми и припасами. Потрепав одного из триумвиров, Нептун переметнулся на Тавра. Тот не стал дожидаться, пока волны разломают его обветшалые за зиму корабли, и поспешил вернуться в Тарент. Затем владыка морей выплеснул гнев на Цезаря. Напрасно тот лил в бурлящую воду благовонное масло и потчевал акул мясом быков. Нептун уже принял жертву — от Секста — и не желал новых. Сначала шторм разметал арьергард флота Цезаря, а затем обрушился на головную эскадру. Римляне поспешили укрыться в защищённый от южного ветра Эрейский залив, благодаря судьбу за то, что успели.
— Всего одна гептера! Не так уж плохо, Агриппа! — радовался Цезарь, принимая вино от Агриппы, своего лучшего друга и нового адмирала флота.
Но радость была преждевременной. Нептун, словно услышав эти слова, повернул ветер, и теперь он врывался прямо в узкую горловину залива, швыряя корабли на скалы. Тщетно римляне расплёскивали вёслами воду, пытаясь выбраться в открытое море. Ветер гнал их обратно — в тесноту залива, на корабли, на мели, на скалы. Когда шторм утих, выяснилось, что флот потерял более тридцати тяжёлых судов и с полусотни либурн.
Помпей бурно отпраздновал эту, одержанную не им победу. Он нацепил свой лазоревый плащ и пьяным шлялся по Мессане в окружении толпы льстецов, славивших любимца Нептуна. Наутро он отправил Мена к Италии.
— Ощипи-ка этих фазанов и приготовь для меня вкусный суп!
У Мена было всего лишь семь судов, он ждал, что Помпей даст ему свои корабли, но тот лишь отвёл глаза. Он не доверял Мену. Доверие нужно было заслужить. Мен понял это и не стал спорить. Конечно, он обиделся, но виду не подал. Со своей крохотной эскадрой Мен отправился прямо к гаваням, где стояли боевые эскадры Цезаря. Внезапный удар на корабли охранения, и три из них пущены ко дну. Не успели римляне опомниться, как Мен набросился на торговые караваны, топя и сжигая суда с зерном, вяленой рыбой, вином. Цезарь вызвал к себе Агриппу, тот послал в море карательные эскадры. Но Мен издевался над римлянами. Он нарочно посадил свою либурну на илистую мель, а когда римляне с радостными криками устремились к ней с берега, пираты одним ударом весел направили корабль в море, хохоча над обескураженными неприятелями.
Все было как прежде. Мен топил вражеские суда, принося великую славу Помпею. Но он был уязвлён. Он, командовавший сотнями и сотнями либурн и триер, был вынужден довольствовать жалкими семью кораблями. Ему не доверяли, и по делу, ведь он предал. Мен понимал это умом, но сердце его не могло снести оскорбления. И Мен предал вновь.
Он связался с Агриппой и перешел на его сторону. Октавиан простил пирата, ибо ещё раз убедился, что в море нет воителя более искушённого и удачливого. А опыт и удача были ох как нужны властителю Рима, собиравшемуся нанести решающий удар по Помпею. Верней, не столь нужны Цезарю, сколь нужны правителю пиратской державы. Цезарю было достаточно просто выключить Мена из игры, ибо никто не знал, сколь много новых предательств готов совершить этот человек. Мен получил права римского гражданства и поместье — небольшое и вполне достаточное, чтобы достойно встретить старость. Так не стало пирата Мена, а появился землевладелец Менодор, по прошествии многих лет рассказывавший детям и внукам невероятные истории о своих приключениях.
Теперь Секст был обречён, хотя ещё не сознавал этого.
— Черт с ним, с Меном! Что для меня потеря семи жалких судов, когда под моим стягом их многие сотни! Что мне один адмирал, когда за мною пойдут в огонь и воду сотни преданных мне капитанов и тысячи моряков!
И впрямь — что? Так казалось всем. И никто даже не подозревал, что под маской Мена и скрывалась та самая удача, что возводит дерзких авантюристов на резные престолы царей.
Но никто ничего так и не понял. Более того, удача нежданно вновь улыбнулась Сексту — в последний раз улыбнулась. Помпей вновь принял удар сразу трёх флотов — Агриппы, Лепида и Тавра. Они сговорились ударить разом, понадеявшись, что так будет лучше, но вышло как всегда.
Сначала пиратские эскадры перехватили флот, вёзший подкрепления к Лепиду, обосновавшемуся в западной части острова. Лепид, имевший под началом двенадцать легионов, вызвал ещё четыре, рассчитывая использовать их скорей не против Помпея, а против Цезаря, ибо Лепиду была очень мила Сицилия, от какой рукой было подать как до Италии, так и до Африки.
Шпионы известили Помпея о снаряжении в гаванях Утики, Гадрумета и Карфагена огромного флота и о времени, когда этот самый флот намерен покинуть вышеозначенные гавани. Пираты перехватили корабли Лепида в море и большую часть их отправили на дно. Погибло два легиона и почти все припасы для войска. У Лепида возникли большие проблемы.
Теперь можно было взяться за Цезаря. Его флот вёл Агриппа, известный как способный генерал, но в морском деле себя ничем выдающимся не зарекомендовавший.
— Посмотрим, кто из нас лучше! — сказал Секст. — Я или эта сухопутная крыса! Посмотрим!
Но выяснить предстояло не только превосходство одного из флотоводцев, но и двух типов кораблей. Легким одно- и двухрядным либурнам Помпея Агриппа противопоставил более массивные — в четыре, пять или шесть рядов весел — суда. Корабли Помпея были быстрей и намного манёвренней, корабли Октавиана — мощнее. Их корпуса были столь прочны, что не каждый таран мог пробить их, а на корме и носу стояли баллисты, онагры и скорпионы.
Технические особенности кораблей определяли тактику боя. Навархи Помпея имели приказ ломать весла вражеским судам, обездвиживая их, после чего пускать на дно иль поджигать. Пентеры и гептеры Цезаря намеревались либо сразу таранить врага, а в случае неудачи сходиться с ним в ближнем бою, когда можно было использовать превосходство в артиллерии и численности экипажа.
Бой был яростен и бестолков. Скопившиеся на небольшом пятачке суда наталкивались друг на друга, сшибая снасти, повреждая борта, лишая и лишаясь весел. Это был не тот бой, на который рассчитывал Помпей. Его либурнам требовался простор для быстроты разбега и удара. Беспорядочная толчея была выгодна Агриппе, ибо в подобных условиях всё решали метательные орудия да абордаж — в чём римляне превосходили пиратов.
Стоявший на высоком мысу Помпей видел, как его корабли гибнут под натиском врагов, и поднял сигнал отступать. Впрочем, потери его были ничтожны. Он лишился тридцати либурн — едва ли десятой части флота. Ещё столько же судов были серьёзно повреждены, но остальные могли хоть завтра ринуться в бой.
— Мы победили! — объявил Секст. — Пусть враги потеряли меньше судов, но каждое их судно и по числу моряков, и по труду, в него вложенному, вдесятеро превосходит наше!
Помпей раздал своим людям награды и устроил пир, столь шумный, что отголоски его были отчётливо различимы на дозорных судах Агриппы, следивших за действиями пиратов. Усыпив бдительность врага, Секст поднял свои эскадры и отплыл из Мил. Теперь Агриппа мог сколь угодно сторожить призраков, а корабли Помпея поспешили на восток. От лазутчиков Секст знал, что второй флот под началом самого Цезаря должен вот-вот отправиться к Тавромению. Секст намеревался перехватить Цезаря.
Все вышло точно по замыслу Помпея. Октавиан, которого Агриппа известил о свой победе, отправился к Тавромению, захват которого позволил бы наследнику Цезаря поставить под свой контроль всю юго-восточную часть острова. Будучи уверен, что Секст прочно заперт в Милах, Цезарь плыл днём, не таясь. Солнце уже миновало зенит, когда на горизонте появились многие паруса.
— Агриппа? — спросил сам себя Октавиан, но тут же понял, что этот вовсе не Агриппа. Паруса были чёрными. Это плыли либурны Секста.
Октавиан растерялся. Вместо того чтобы вступить в бой, он приказал становиться на якорь и отражать нападения врагов. Легионы, следовавшие по берегу, начали поспешно возводить лагерь, где в случае чего могли найти прибежище экипажи октавиановых кораблей. Они-то и были атакованы первыми. Помпеева конница лихим налётом смяла дозорные когорты, в панике бросившиеся к ещё не достроенному лагерю. Смяла и сама испугалась столь нежданного успеха. Если бы всадники начали преследование, то армия Октавиана наверняка была бы разбита, но у Секста, увы, не было генералов, имевших опыт сухопутных баталий, а сам он, в отличие от отца, снискал славу единственно лишь на море. Генералы остановились, ожидая распоряжений, и время было упущено; армия Октавиана в этот день уцелела, чего нельзя было сказать о флоте, какой был атакован пиратами и уничтожен. Сам Цезарь, тщетно пытавшийся руководить боем, едва спасся. Сопровождаемый единственным оруженосцем, он укрылся на берегу и лишь поутру был обнаружен отправившимися на его поиски солдатами.
— Это явно не тот Цезарь! — скалил зубы Помпей.
Он одержал большую победу — сжёг весь вражеский флот, а в последующие дни обескровил и почти полностью уничтожил три легиона. Лишь жалкие остатки римского войска сумели пробиться к Агриппе. Это была большая победа, но она ничего не решила. Цезарь спасся и соединился с Агриппой, а значит, война продолжалась. И перевес сил в ней всё более переходил на сторону Октавиана.
К концу осени он переправил в Сицилию полтораста тысяч человек, почти столько же имел Лепид. У Секста едва ли было десять легионов — шестьдесят тысяч воинов, выучкой уступавших испытанным солдатам Августа. Потому Помпей не решался дать сражение на суше и засел в крепостях, какие окружили войска Агриппы. Скоро осаждённые стали страдать от нехватки провианта, и теперь Октавиан издевался над своим врагом.
— Это явно не тот Помпей!
— Какой же это Помпей! — вторили солдаты Агриппы под стенами осаждённой Мессаны. Пираты злобились, слыша крики, и упрекали Секста за нерешительность.
— Вот если бы здесь был Мен!
Помпей долго отмалчивался в ответ на упрёки, а потом вздохнул.
— Вот если бы здесь был Мен! Ладно, обойдёмся без этого проходимца!
Он отправил к Октавиану гонца, вызывая на бой. Предложение Помпея напоминало вызов на дуэль, так как Секст был готов уравнять силы сторон. Каждый из противников должен был вывести в море по триста кораблей.
Парламентёр передал вызов Октавиану. Тот призвал к себе генералов.
— Что скажете? — спросил Цезарь.
— Проще дождаться, когда они начнут подыхать от голода и принуждены будут выйти в поле. На земле мы без особых хлопот расправимся с ними! — сказал Мессала, побаивавшийся воды.
— Хорошая мысль! — поддержал Тавр, генерал Антония.
Цезарь кивнул, полностью согласный с Мессалой и Тавром, и выжидающе посмотрел на Агриппу. Тот молчал.
— Что скажешь ты, Агриппа? — не выдержал Цезарь.
— Лучше принять бой! — ответил Агриппа.
— Но мы рискуем проиграть!
— Не думаю. Наши моряки вполне созрели для того, чтобы расправиться наконец с этим адмиралом удачи. Промедление ж таит немало опасностей.
— Каких, например?
— А что если Секст договорится с Лепидом? А что если он завяжет дружбу с Антонием? Люди непостоянны в клятвах и обещаниях. Мы становимся сильнее, чем вызываем неприязнь тех, кто желали б видеть нас слабыми. Считаю, промедление губительно для нас. Следует дать бой.
— Здесь, на просторе? — удивился искушённый Тавр. — Да либурны Секста разорвут наш строй стремительными манёврами! Они продырявят борта пентер прежде, чем мы сумеем пустить в ход корвусы.
— У меня есть мысль, — медленно выговорил Агриппа. — Тут один грек придумал занятную штуку. Это длинный гарпун на крепком тросе. Если бросить этот гарпун из катапульты, он вонзится в борт вражеского судна, и тогда можно подтянуть его и броситься на абордаж. Грек назвал эту штуку гарпагом. Никто пока не знает о ней. Для пиратов это будет сюрпризом!
— Ты уверен, что этот гарпаг поможет нам? — спросил Цезарь.
— Да. Я видел, как он действует. Это лучше, чем ворон или баллиста.
— Тогда рискнём! — решил Октавиан. — В крайнем случае у нас останется армия, а флот всегда можно построить.
В назначенный Помпеем день корабли Цезаря вышли в море. Считается, что Агриппа вёл триста судов, хотя многие были склонны считать, что под его флагом шло более четырёхсот кораблей. Считается, что Секст вывел в море также триста либурн, хотя многие — опять же эти многие! — утверждали, что их было всего сто восемьдесят. Как бы там ни было, бой был упорный. Летели тяжёлые камни, десятифутовые стрелы с треском взламывали палубы, сметали мечущихся вдоль бортов людей. Либурны Секста пытались быстрыми манёврами обломать вражеским кораблям весла, лишив их подвижности. Пираты не сомневались в успехе, ибо на их стороне был столь желанный простор. Но тут вступил в дело гарпаг — оружие, доселе невиданное на морях.
Меткий выстрел, и пиратский корабль оказывался в плену. Цезарева гептера подтягивала его к себе, и на палубу либурны сыпались легионеры. Вспыхивал отчаянный рукопашный бой, исход коего был заранее предрешён. Ведь, несмотря на всю свою яростность, пиратам не под силу совладать с превосходящим числом и искушённым в подобных схватках врагом. Но морские разбойники не думали сдаваться, и нередко случалось так, что римское судно, загарпунившее либурну, само попадало в руки пиратов.
Звон оружия, плеск воды, яростные крики заполонили просторы моря. Корабли сбились в кучу, бой превратился в беспорядочную свалку, где сражавшиеся порой не могли отличить, где свои, где чужие. Все они говорили на одном языке и бились одним оружием, и потому во время абордажа римлянин нередко рубил римлянина, а пират — пирата.
Море кипело яростной битвой, а на берегу стояли войска, с напряжением ожидавшие, чья же сторона победит. Наконец Агриппа стал брать верх. Его флагманская гептера взяла на абордаж два пиратских судна и выдержала таранный удар третьего. Рёвом труб подбодряя товарищей, Агриппа повёл их в решающую атаку на неприятеля. К тому времени Помпей лишился большей части судов. Многие навархи, осознав, что битва проиграна, начали выводить свои корабли из сражения. Вскоре отступление превратилось в повальное бегство. Пиратские суда стали искать спасения в проливе, но уйти сумели лишь семнадцать. Прочие были прижаты Агриппой к берегу и капитулировали.
Стоящие вдоль берега легионы Цезаря ликующими криками приветствовали эту победу. Воины Помпея отвечали им гробовым молчанием. Сам Помпей, убедившись, что битва проиграна, бежал Мессену, сзывая к себе войска, разбросанные по острову. Но большая часть войск, узнав о гибели флота, капитулировала. К Мессене поспешил лишь Плиний, имевший под началом восемь легионов. С этой армией ещё можно было продолжать борьбу, но гибель флота подкосила Помпея. Так и не дождавшись Плиния, Помпей бежал, нечаянно породив своим бегством большую интригу, верней, сразу две.
Сицилия осталась без Помпея, но это вовсе не значило, что Цезарь овладел ею. Лепид, до поры до времени отсиживавшийся в тени, словно падальщик бросился на добычу. Он переманил к себе Плиния и имел теперь двадцать два легиона — столько же, сколько Октавиан. Лепид был уверен в себе. Он был много опытнее Октавиана и сражался ещё под знамёнами божественного Юлия.
— Сицилия моя! Я первым, рискуя жизнью, ступил на эту землю! — заявил Лепид. Он приказал солдатам занять города и не впускать туда воинов Октавиана.
Но Лепид не учёл популярность юного Цезаря. Ведь, в то время, как Лепид предавался разврату в золочёном шатре, Октавиан участвовал в сухопутных баталиях и морских битвах, не раз и не два подвергая себя смертельной опасности. Солдаты Лепида уважали Октавиана. Солдаты Плиния — тем паче.
— Лучше служить тому, кто победил в честном бою, чем шакалу, полагающемуся на свою ловкость и изворотливость.
Решив так, легионеры стали перебегать к Октавиану. Сначала побежали солдаты Плиния, затем самого Лепида. Сначала уходили по одному и небольшими группками, потом стали покидать лагерь целыми когортами. Уходившие последними всадники даже послали гонца, вопрошая Октавиана, не принести ли ему голову Лепида. Не дожидаясь, пока они исполнят своё намерение, Лепид сбросил багряный плащ и пал к ногам Октавиана. Он был пощажён и до конца своих дней жил под надзором в роскошном поместье.
Ну а Помпей ещё на что-то надеялся. На что — спросите вы? Конечно же на Антония. Всякому было известно, что отношения между наследниками божественного Юлия год от года становились всё хуже. Недалёк был тот час, когда Антоний и Октавиан должны скрестить оружие, чтоб выявить, кто же из них все-таки первый. Секст рассчитывал, что ещё пригодится Антонию. Более того, лишённый власти и войска, он полагал, что ещё способен играть собственную игру. Ведь Антоний тоже не вечен, а парфяне, в поход против которых он ушёл, вполне могли сократить срок его жизни.
— Почему бы ему не повторить судьбу Красса и не освободить для меня Азию. Азия куда лучше Сицилии хотя бы потому, что она много больше.
Секст обосновался в Митилене, дожидаясь известий с Востока. Вскоре стало известно, что Антоний потерпел поражение, но сумел выбраться из парфянских степей.
— Что ж, разыграем партию в шахматы. Белыми будет Антоний, чёрными — парфяне. Посмотрим, кто предложит больше!
Помпей послал гонцов сразу и к Антонию, и к парфянам. Антонию он предлагал дружбу и союз против Цезаря, парфянам те же дружбу и союз, но против Антония. Заодно Секст строил корабли, говоря, что делает это для Антония. На деле эти суда он собирался использовать против своих врагов, будь то Август, будь то Антоний.
Выслушав послов Секста, Антоний встревожился.
— Само имя Помпей означает неприятности! Титий, возьми войско и приволоки ко мне этого пирата. Если он пойдёт с тобой сам, поступай с ним как с другом, если ж вздумает сопротивляться, соответственно как с врагом! — приказал триумвир своему полководцу. — Но в целом, будь помягче. Секст ещё может мне пригодиться.
Титий не отправился в путь, как в Александрию привезли других послов Помпея, тех, что отправлялись к парфянам. Конная стража Антония перехватила их в пути. Спасая головы, послы честно рассказали о данном им поручении.
— Так я и знал! — рассвирепел Антоний. — Опять этот щенок мутит воду! Титий, приволоки его в цепях, а если вздумает брыкаться, привези одну голову!
Взяв войско, Титий отправился на охоту за Помпеем. Тот уже набрал немалое войско и захватил Лампсак, а немного погодя напал на богатый Кизик. Но небольшой отряд Антония сумел отразить этот штурм. К городу спешил Фурний, наместник Азии. На подмогу Фурнию шёл с ещё одним войском Агенобарб, когда-то командовавший вместе с Секстом республиканским флотом. Антониевых полководцев готов был поддержать местный царёк Аминта.
В самую пору было сдаться, но Секст проявил неожиданную — пожалуй, ненужную даже — решимость. В один из дней он атаковал Фурния, ставшего лагерем неподалёку от войска Помпея. Фурний вышел на битву. Пока его легионеры сражались с воинами Помпея, небольшой отряд помпеянцев захватил лагерь Фурния. Наместник Азии позорно бежал, а в войско Секста стали вступать местные земледельцы, недовольные высокими поборами, какие установил Антоний. Нужны были деньги, и Секст раздобыл их, внезапными налётами захватив Никею и Никомедию.
И всё было б совсем неплохо, если б Антоний не занялся возмутителем спокойствия всерьёз. Сразу три армии открыли охоту на Помпея, из Александрии спешил флот Тития, с Сицилии — ещё семьдесят кораблей, какие Антоний некогда подарил Цезарю для борьбы с пиратами. Друзья советовали Помпею капитулировать.
— Антоний милостив! — сказал Либон. — Ты можешь рассчитывать на снисхождение.
Секст оскорбился.
— Я, Помпей, должен рассчитывать на снисхождение?! Никогда!
Тогда друзья переметнулись к Антонию. Секст не стал их удерживать. Спалив флот, он ушёл от моря вглубь Вифинии. Он шёл в Армению, где ещё помнили победоносного Магна. Секст почему-то решил, что армяне помогут ему. Он шёл быстрыми маршами, а сзади, след в след, шли полки Тития, Фурния и Аминты. Они травили волка, но волк ещё огрызался. В одну из ночей Помпей напал на истомлённых долгим маршем врагов и перебил многих из них. Но уже утром он отправил гонца к Фурнию.
— Я готов сдаться, — писал Секст. — Но лишь тебе, человеку благородному и знатному.
Фурний ответил отказом, посоветовав сдаться Титию. Помпей отказался. Титий не имел славных предков.
— Мне стыдно вручать свою судьбу человеку столь низкого происхождения! — заявил Помпей.
Он продолжал своё бегство, но воины его уставали и постепенно начинали покидать своего полководца. На одном из переходов Помпей был настигнут всадниками Аминты. Их было немного, но солдаты Секста отказались сражаться. Помпей капитулировал.
Надо сказать, что финал его жизни был печален, но, к счастью он не был финалом истории Секста Помпея. Наш герой был привезён в Милет и там удушен. Никто не захотел взять на себя вину за смерть последнего из рода Помпеев, и так и осталось неведомым, кто же отдал приказ палачу: Титий, уязвлённый презрительным отношением Секста, наместник Сирии Планк, опасавшийся, что Секст нарушит хрупкий мир, установившийся в государстве, иль сам Антоний.
Но как бы там ни было, Антонию не хватило Секста в его последней битве — при Акции, когда хитрый Агриппа ошеломил врага нежданной, пиратской тактикой своих кораблей, противопоставив гигантским судам Антония лёгкие либурны, построенные по образцу судов Помпея. То, что не удалось некогда пиратскому адмиралу, с блеском воплотил в жизнь флотоводец Цезаря. Карлики всё же поколотили гигантов, доказав тем, что время гигантов ушло. Как уходило время людей, затеявших передел великой державы римлян.
Секст Помпей скончался в 719 году с основания города в возрасте 40 лет.
Марк Випсаний Агриппа стал преемником Августа, но умер раньше своего венценосного друга. Это случилось в 742 году от основания города.
Гай Октавий, прозванный Августом, скончался в 767 году[7K51], перевалив рубеж, отметивший новую эру.
Мы не знаем, когда умер пират Мен, но, зная характер этого человека, можно предположить, что он так и не умер.
Код Хранителя — Zet-194
Искажение событий продолжается, о чём вынужден был сообщить Совету по контролю над Временем.
Варвары комбинированным штурмом с суши и моря, проведённым с немалым искусством, берут Карфаген. Значительная часть города выгорает, гибнет около двухсот тысяч человек. Ганнибал, не сумевший повлиять на события, с трудом спасается бегством в Италию.
Перспектива: Карфаген выведен за рамки событий. Резонно предположить, что южная армия варваров переберётся либо в Иберию, либо в Италию.
Основная армия восточных варваров разбивает греческое войско в битве при Херонее. Погибает Филопемен, наиболее последовательный защитник свободной Эллады. Часть эллинской армии спасается вместе с римлянами на Сицилии. Варвары устанавливают контроль над Элладой.
Перспектива: Варвары продолжат путь на запад. Следует ждать грандиозного сражения между ними и союзной армией западных государств.
Погибает Марцелл, что случается позже отведённого срока. Вместе с Марцеллом на дно моря отправляется почти пятидесятитысячное войско.
Перспектива: Рим рискует утратить все подконтрольные территории и рассчитывать в борьбе с варварами лишь на собственные ресурсы.
Войско галлов разбивает идущую в Италию армию Гасдрубала, который находит свою смерть.
Перспектива: Галлы пойдут на Рим и тогда тому точно не устоять под натиском сразу стольких врагов.
В Тибете упала верхушка горы Дельтона. Странное происшествие...
Перспектива: …
Резюме Хранителя (код — Zet-194):
Перекос реального течения событий на грани абсолютно критического. Надежда на возвращение событий в реальное русло становится всё более призрачной.
Это был год 3566-й от сотворения мира Иеговой, или год 2917-й по исчислению приверженцев дикой богини Кали, или год огня и обезьяны 37-го цикла по исчислению не поддающихся счёту китайцев…
543 года назад началась эра великого Набонассара, 338 лет — ещё более великого Будды, всего 106 лет — величайшего из великих, Селевка Никатора, основателя династии Селевкидов…
Минул ровным счётом 571 год с тех пор, как греки отметили первую Олимпиаду, имена победителей в коей не дошли до далёких потомков…
Чуть раньше, 620 лет назад, финикияне основали в Африке Новый город, который впоследствии станет известен всему миру под гордым именем — Карфаген…
Чуть позже, 549 лет назад, легендарные братья заложили на берегу Тибра стены другого града, коему суждено будет своим звучным именем — Рим — изменить ход истории величайшего из континентов…
Пройдёт 205 лет, и в городишке Вифлееме, ничтожном и никому не ведомом, родится человек, какой положит начало новой эпохе и новому исчислению. Но, скорей всего, он родится тремя годами раньше…
Это семнадцатый год нашего повествования…
Этот год был годом веского слова.
В Китае Сян Юй подавил мятеж Тянь Чжуна и казнил его. Затем Сян Юй подавил восстание в Ци, но уже весной против него восстал Хянь-ван (Лю Бан), который захватил большую часть владений Сян Юя. Летом Сян Юй нанёс жестокие поражения армии Хань-вана у рек Сышуй, Гушуй и Суйшуй. Хань-ван с трудом спасся бегством…
В Степи хунны начали завоевание Ордоса…
В Италии при консулах Публии Корнелии Сципионе и Публии Лицинии Крассе Дивите Магон занял Геную. Сципион отвоевал Локры, его избрали консулом. Римляне подписали мирный договор с Филиппом V Македонским…
В Иберии римляне подавили выступление илергетов во главе с Индибилисом и Мандонием…
В Египте умер царь Птолемей, трон перешёл к малолетнему наследнику Птолемею под порядковым номером Пятый…
В Африке Сифакс переметнулся на сторону Карфагена…
Колонна воинов в косматых волчьих шкурах на марше напоминала длинную сороконожку, затаённо ползущую по ложбинам, с ленцою взбиравшуюся на холмы, упругими сочленениями скатывавшуюся по склонам. Шагали дружно — род за родом, подстёгиваемые вождями, гордо восседавшими на конях в богатых сбруях, сплошь увешанных римскими фалерами. Доспехи у вождей были греческие, содранные с прирезанных карфагенских аристократов. Толстые пальцы сплошь унизывали перстни, нередко расточенные — где уж там сравниться длани мелкого римлянина или изнеженного карфагенянина с крепким кельтским кулачищем! Пунийское золото, римское серебро, римское золото, пунийское серебро — только ленивый или отъявленный трус не сумел разжиться сверкающими побрякушками, ибо прибыльное дело война. Особенно, когда тебя ведёт в бой вождь искушённый, заручившийся поддержкой колдовских чар — всяких там тварей да неведомых воинов, возникающих ниоткуда прямо в разгар битвы. Кто-то это пугало, но большинство против чар ничего не имели, ведь волшебство было направлено не против них, а на врагов. Когда ж речь идёт о победе, какая разница что за сила поможет тебе в её, победы обретении!
И потому дикари дружно кричали осанну своему предводителю, в манёвре умелому, в бою отважному, в общении с нечистой силой искушённому.
— Славься, Мудрец! И да хвала Езусу!
И родовые вожди благоразумно не ревновали этой славе, свалившейся на чужеземца, ибо был тот не больно-то охоч до власти, восхвалений и богатств для себя не требовал и вообще проявлял почти оскорбительную скромность в своих притязаниях, не притязая ни на большую долю, ни на прекраснейших пленниц, ни на лучших коней. Это было неправильно, несвойственно человеку, но подобная странность вождей как нельзя устраивала, ибо и большая доля, и прекрасные пленницы, и кони доставались им, подкрепляя блеском добычи бранную славу её обладателей.
Гиптий внимал приветственным крикам с тем благосклонным равнодушием, каким привечает восторги толпы заслуженно снискавший почёт триумфатор, но на душе его кошки скребли. Признаться, Посвящённому пришлась не по душе задумка Леды с волками и летучими тварями. Ой как не по душе!
С одной стороны Леда не использовала напрямую свою Силу, с другой прибегла к приёму ещё более могущественному, чем банальное использование Силы. Хотя Гиптий был изначально против этого. Куда достойней было выставить против Гасдрубала равное войско и победить его в честной битве. Аллоброги славились воинственностью, но ведь и бойи с инсубрами никогда не выступали мальчиками для битья. Так что силы были равны. Но Леда заявила, что не намерена понапрасну расходовать воинов, какие нужны ей для похода на Рим. Нетрудно было понять, чего она добивается. Устрашить Вечный город вырванным из седой старины воплем: галлы идут! Тогда уж римлянам будет точно не до манёвров в Иллирии. Они бросятся бы спасать родные очаги, оставив на произвол судьбы союзников. В этом хаосе Юльм безо всяких потерь провёл бы поредевшее войско варваров через Иллирию и Рецию, а потом переправился б через По — и вот она, Италия, последний очаг сопротивления.
Леда расписала свою партию безупречно, отведя каждой фигуре свою, заранее определённую роль. Юльм или, если угодно Аландр исполнял роль ферзя. Кеельсее был конём, до поры до времени, придерживаемым — но сомнений не возникало, что Леда использует великого интригана, к какому, как подозревал Гиптий, испытывала тайную слабость, для лихого манёвра — с его согласия или без оного. Гумий послушно исполнял роль верного офицера, что должен был завоевать для королевы превосходство на своём левом фланге. Ну а он, Гиптий… Похоже, Леда отвела ему роль пешки, хотелось бы верить — проходной!
Точнее не ему, а его галлам. И даже не им — а просто вооружённой силе, что должна отвлечь силы противника. А в остальном — что уж точно не вызывало сомнения — Леде было наплевать и на Гиптия, и на галлов. Все фигуры на её доске были разменными. Лично Гиптий не поручился б, что после завершения Игры она оставит при себе простодушного Юльма, любовь к которому столь старательно демонстрировала.
Не по душе была Посвящённому та бесцеремонность, с какой вела свою Игру Леда. Не по душе. Как же он отговаривал её от затеи с кровососущими тварями. Слишком уж всё это напоминало недавний кошмар, настигший Гиптия из прошлого во дворце властителя тени Вульго. Слишком уж!
Но отказать Леде Гиптий не отважился: слишком велика была власть этой женщины, чтобы отказывать. Леда заполонила земли аллоброгов сонмами тварей, то ли создав их иль выдернув из неведомых отражений. Вой и шорох поразили сердца варваров, иссушая отвагу. Остальное довершили бойи и неведомо откуда взявшийся отряд могучих всадников, в предводителе которых Гиптий сразу же признал Юльма, таинственно исчезнувшего с погибельного холма в Фермопилах. Триста воинов — в том был откровенный смысл. Триста должны были взять реванш за собственную победу, обернувшуюся для них погибелью — взять реванш жизнью. Они разметали рогатоголовых кельтов, дозволив воинству Мудреца добивать и грабить врагов. С Юльмом тогда не удалось перекинуться даже словом. В сопровождении блестящей дружины он оставил заваленную телами равнину и исчез. Леда же задержалась, отдав новые распоряжения, ослушаться которых Гиптий не решился. Теперь ему надлежало спуститься с зазеленевших отрогов и с преданными галлами идти в долину По. Появление на границах Италии неисчислимых полчищ варваров непременно смутит римлян, готовящихся принять бой в Иллирии…
Безукоризненный план! От купцов Посвящённый знал, что идущие с востока варвары уже заняли почти все Балканы, умелыми манёврами заставив врагов ретироваться сначала из Фракии, а затем и Македонии. Последняя капитулировала под натиском вторгшихся с севера скифов и савроматов. Теперь галлам Гиптия предстояло сыграть примерно такую же роль — угрожать ударом в спину. Что ни говори — безукоризненный план, что неудивительно, если учесть, что его разработали величайшая интриганка и победоноснейший из полководцев, каких только знала эта планета.
Что ж, Гиптию некого было винить в собственных бедах, в том, что лишился привычной размеренной жизни, столь любой сердцу, и играл теперь жалкую роль подручного женщины, которую всегда недолюбливал, которой всегда опасался, но, признаться, какой всегда восхищал и какую любил! Что делать, сложная цепь отношений нередко замешана на парадоксах — любовь и ненависть, неприязнь и страсть: это нормально! Что делать, он сам позволил втянуть себя в Игру, откликнувшись на приглашение Кеельсее. Надо было тогда затаиться, не вступать в контакт, сделать вид, что тебя больше нет. Нет же, любопытство взяло верх, и он, изо всех сил затыкая уши, всё же расслышал тихий шёпот Кеельсее, извещавшего о начале Игры. Он и тогда мог сделать вид, что ничего не случилось. Он всегда придерживался строгого правила: не принимать помощи от других, чтобы не быть обязанным, и не оказывать, по возможности этой помощи самому, чтоб не иметь тебе обязанных, ибо чувство обязанности нередко гнетёт, побуждая выплатить неоплаченный долг — и не обязательно взаимной услугой, но и самой чёрной неблагодарностью. Всё это он знал. Но отказаться от соблазна вернуться в Игру, ну хотя бы прикоснуться к ней... Промолчать — промолчал, но начал собираться, ощущая, как растёт нетерпение — словно огонёк, раздувающийся в груди и обращающийся в пламень. И спешил к месту, назначенному Кеельсее, так, что пошёл самым опасным путём — через Бастарнские Альпы, где некогда пережил встречу, едва не ставшую роковой.
Нет, конечно же во всём виноват лишь он сам. Страсть игрока неизживаема. Кто хоть раз сыграл в своей жизни в Великую Игру, непременно рано или поздно вернётся к ней. Хоть раз в жизни. И что уж говорить о том, чья жизнь бесконечна, словно полет ищущей цели стрелы.
Конь оступился, невольно отвлекая от раздумий. Нескончаемая колонна переваливала последний, пологий горный склон, готовясь сойти на равнину. Где-то там впереди текла речушка По, медленная, заболоченная, с нездоровой водой. Через неё открывается путь в Италию. Он, Гиптий переправится на другой берег и поведёт своих варваров на Рим. Как некогда Бренн, какого Гиптию приходилось встречать. И вновь настанет горе побеждённым — на сей раз горе великое, неоткупаемое.
Впереди заклубилась пыль — это спешили к основной колонне дозорные. Что-то случилось. Что?
Гиптий привстал в стременах, всматриваясь. Всадников было двое. Они скакали бок о бок, держа между собою какую-то ношу. Когда расстояние сократилось вполовину, можно было понять, что это — животное. Через миг зоркий, словно орёл, Дор коротко бросил:
— Волк.
Волк?
Действительно, всадники бросили прямо к копытам каурого коня Мудреца гигантского матерого волка. Жеребец испуганно отпрянул, норовя встать на дыбы. Гиптий не без труда удержал в повиновении перепуганное животное, нагнулся, всмотрелся. Не оставалось сомнений, что перед ним в точности такая же тварь, какими атаковала несчастное гасдрубалово воинство Леда. В точности… Но что эта тварь делает здесь? Или, может, Леда не избавилась от них, волки разбежались по горам и теперь нападают на путников? Или, может…
— Она убил Ветун! — бросил один из дозорных, тщедушный галл в бахвальски украшенном целым ворохом перьев шлеме.
Гиптий ничего не ответил на это, хотя в глазах воина читался безмолвный вопрос. Он лишь коротко бросил:
— Похороните его.
Но товарищ погибшего явно рассчитывал на некое объяснение.
— Это неправильный волк! Таких не бывает!
Кто бы спорил! Разве встречается в горах или в лесу волки со сросшимися в пару передними клыками?!
— Похороните его! — повторил Гиптий. — И не болтайте о происшедшем. Больше ничего не случится!
О, если бы он был уверен. На всякий случай Мудрец приказал выставить вдоль колонны вооружённых луками всадников, что должны были предупредить внезапное нападение. На ночь вокруг лагеря развели сплошную цепь костров, за которыми, слепо всматриваясь в черноту ночи, расположились с оружием наготове воины.
Сам же Гиптий не спал, размышляя. Волк мог быть случайной тварью, последовавшей за войском после гибели гасдрубалова войска. Но волк мог оказаться разведчиком — вроде того, что тащил на виду кельтского лагеря девочку. Тогда волк становился орудием в Игре. Чьим? Леды? Но какую цель она преследует в этот раз? Погубить его, Гиптия? Это бессмысленно, по двум причинам. Он на её стороне, и честно исполняет своё обещание. К тому же зачем прибегать к подобным сложностям, когда просто можно умертвить неугодного слугу движением пальца или проще — подослав к нему наёмного убийцу иль ядовитую тварь? Бессмысленно! К утру Гиптий укрепился в подобном решении.
К утру всё и началось. Твари всегда приходят ниоткуда. Так случилось и в этот раз. Волки вырвались не из растянувшегося по правую руку леса. Летучие мыши упали не с неба. Твари объявились словно из-под земли. Стаями! Прыгая через затухшие костры, волки с леденящим сердца рыком бросались на сладко спящих людей, вонзая клыки в шею и иные уязвимые места. Сверху, подобно гравитолетам, пикировали летучие мыши, обликом и визгом своим напоминавшие исчадия тьмы. Испуг непробудившихся ещё ото сна людей мгновенно превратился в панику, та обернулась хаосом. Нечего было и думать, чтоб попытаться организовать сопротивление. Следовало подумать разве что о собственном спасении…
К счастью, кони не успели оторваться от привязи и не без труда, но всё же подчинились хозяевам.
— Туда! — закричал Гиптий, по какому-то наитию избирая путь на восток, вдоль долго тянущегося границею с равниной пологого хребта.
Через ошалевшую от ужаса толпу Мудрец и Дор пробились силой, где требовалось, пуская в ход кулаки, а где-то и мечи. Кое-как выбрались, погнали коней прочь. Оглянувшись, Посвящённый увидел, что твари умелым загоном направляют людей на равнину, к виднеющимся вдалеке полям. Потом вдруг воздух разорвал оглушающий гул. Луг, по какому бежали толпы людей, вдруг исчез, обратившись в гигантскую, от края до края неба каверну, наполненную перепаханной землёй и разорванными телами. Гул прокатился округ, обернувшись пронзительным визгом. Когда ж застыла мертвенная тишина, поглотившая топот тысяч ног, вой и шелест, каверна исчезла, покрытая вновь лугом — но уже не первозданным, манящим, притягательным взору, а перепаханным, обезображенном грудами изуродованных тел. И в этот же миг Гиптий ощутил тонкую пульсацию перстня, рассечённого незримой чертой на чёрную и белую половины. Кто-то пытался связаться с ним через ттул. Кто?
Повинуясь новому наитию, Посвящённый повернул голову вправо, где подле одинокой сосны виднелся гигантский человек в чёрном плаще. Он? Неужели он?! Гиптий не был уверен, что узнал, но даже неполной уверенности достало для желания избежать нечаянной встречи. Посвящённый с такой силой ударил плетью по крупу коня, что тот буквально взвился на дыбы.
Это не укрылось от внимания стоявшего у сосны.
— Не хочешь поговорить?! — пробормотал Русий: это был именно он. — Напрасно… Ну, как знаешь. Беги! Беги…
С этими словами Русий выкинул вперёд руку с растопыренными пальцами, прикидывая точное расстояние до стремительно удалявшихся прочь всадников, чтобы наверняка достать их Силой. И в самый этот миг позади раздался звонкий смех, заставивший Русия вздрогнуть. Зрентшианец стремительно обернулся…
— Так, так! Сколь неожиданная, столь и приятная встреча! Ты всё же сумел вывернуться! — Леда не выглядела рассерженной, и это настораживало. Русий предпочёл бы иметь дело с коброй, бросающейся в атаку, нежели с извивающейся под дудку факира, какая жалит, не предупреждая. На всякий случай он заглянул внутрь себя, убеждаясь, что все сути полны решимости дать отпор и что Сила буквально переполняет его. Зрентшианец расправил плечи и улыбнулся, чувствуя, что вместо улыбки вышла гримаса.
— Это было непросто.
Леда выглядела обворожительно. Коротенькая, выше колен туника подчёркивала изящную фигуру, лицо буквально лучилось светом. Русий успел забыть, как она прекрасна, и теперь ужасался её красоте.
— И главное очень вовремя. Не находишь?
— Нахожу, — не стал спорить зрентшианец.
— И как же тебе удалось? По моим расчётам ты должен был расстаться с тумаитами не раньше, чем через полвека по местному исчислению. Если вообще расстаться. Повезло?
— Везение — признак случайности.
— А ты у нас, конечно же, закономерность! — не удержалась Леда, переступая изящной ножкой подальше от лежащего подле неё трупа. — А известно ли этой закономерности, что после твоего отбытия на Кутгар Посвящённые заключили договор о неприменении Силы, какой ты только что нарушил?
Русию, естественно, это обстоятельство было известно, но выдавать сейчас Кеельсее он посчитал невыгодным. Потому он ответил:
— В первый раз слышу.
Леда пожала плечами. Заледенелая земля под нею оттаивала прямо на глазах. К свету ползли цветы: оранжевые, васильковые, маковые.
— Незнание не освобождает от ответственности — тебе известен этот принцип.
— Я не преступник. Я не заключал никаких соглашений. — Русий осознал, что оправдывается, и разозлился на самого себя. — И ты мне не судья!
— Как знать, Русий! Или Оролон?
— Не слишком ли много ты на себя берёшь?! — Ярость душила Русия. — И не произноси моего имени! Пытаешься завладеть моей силой?![7K52]
Пару слов об имени Имени придавалось огромное значение. «Имя есть собственное слово личности, то слово, которое только она одна может дать и выявить о себе»[7K53], — таково мнение А.Ф. Лосева. Человек, таящий своё сокровенное имя от чуждого слуха, был неуязвим для недруга. Человек, узнававший потаённое имя недруга, получал власть над ним. Нелепо? Да, но только для нас, а древние маги и шаманы умело использовали тайну имени. Ради обретения власти и защиты от посягательств враждебного неплеменника человек награждал каждое явление или предмет множеством произносимых и непроизносимых, тайных иль явных имён.
Имя следует рассматривать в качестве не только наименования определённого индивидуума, но и названия вещи вообще. Имя — основополагающая величина, обеспечивающая само существование вещей для субъекта, проявляющего себя личностью — сначала индивидуумом, потом индивидуальностью.
Примерно в этом аспекте характеризует «имя» А.Ф. Лосев, в одном из своих ранних трудов пишущий: «…общение с вещью в разуме возможно лишь тогда, когда а) вещь осмыслена сама по себе, т. е. имеет эйдос; в) когда она как-нибудь выразила свой смысл, т. е. имеет энергию своей сущности, от себя неотделимую, хотя и отличную от себя…; с) когда субъект общения, будучи энергетийно-оформлен, начинает сам самостоятельно пользоваться этой энергией, активно воплощая её на себе и на других вещах, целиком, частично, адекватно или искажённо. Но это и значит, что субъект общения знает имя объекта общения. Природа имени, стало быть, магична. Именем мы и называем энергию сущности вещи, действующую и выражающуюся в какой-нибудь материи, хотя и не нуждающуюся в этой материи при своём самовыражении. Знать имя вещи значит быть в состоянии в разуме приближаться к ней или удаляться от неё. Знать имя — значит уметь пользоваться вещью в том или другом смысле. Знать имя вещи значит быть в состоянии общаться и других приводить в общение с вещью. Ибо имя и есть сама вещь в аспекте своей понятости для других, в аспекте своей общительности со всем прочим»[7K54].
Совершенно не разделяя теодефендерскую позицию Лосева, тем не менее, отметим ряд идей, вполне, на наш взгляд, отвечающих реальной картине миросуществования.
Любая вещь, т. е. материя, оформленная волей и поддерживаемая информативно, не имеет никакого осмысленного выражения. Но с появлением некоего микрокосма, претендующего на равность макрокосму, вещь обретает указанное выражение, т. е. можно согласиться с Платоном, а также и с Лосевым, что возникает своего рода эйдос (а). Любая вещь имеет свою энергию, что мы называем личной волей — это бесспорно (б). Воля неотделима от вещи и, естественно, отлична от неё. Субъект проявляет указанную вещь через свою волю и через восприятие мира как равной величины (с). Он способен влиять на данную вещь, проявляя свою волю через физическое, т. е. материальное воздействие, но не только. Субъект, способный вступать в непосредственное информативно-волевое взаимодействие со Всеобщим, обладает властью влиять на прочие объекты на информативно-волевом уровне. И для этого он действительно должен знать имя объекта, а именно — иметь представление об объекте, совсем не обязательно выражая данное представление звуком. Имя объекта — это прежде всего информация.
Знаменитый бог 'Один имел более сотни прозвищ: Альфёдр («Всеотец») и Игг («Страшный»), Гримнир («Скрывающийся под маской») и Хар («Высокий»), Хрофт («Воитель») и Хникар («Сеятель раздоров»), Харбард («Седая борода») и Херран («Вождь войска»), Бивлинди («Потрясающий щитом») и Ганград («Правящий победой») и пр.
Подобное многообразие имён — не просто прихоть — это давало ему великую силу. Ведь имя — так повелось ещё на заре становления человеческого сознания — не просто бестолковый набор звуков, но гораздо большее. Оно есть отображение явления, более того — сама его суть. Архаический человек не отделял имя от самого явления, более того одно и то же явление, имевшее место в разное время, могло иметь разные имена, и, соответственно, воспринималось как совершенно различные формы. Подробное исследование данного свойства первобытного человека дал в своей превосходной книге Леви-Брюль[7K55], показав, что именно многообразие названий одного и того же явления представляло собой наиболее яркую черту менталитета дикого человека, для которого не было истории и для которого каждый новый восход солнца был совершенно выдающимся явлением и каждый новый убитый олень был единственным в своём роде оленем. Не умея ещё абстрагировать, воспринимать видимые явления в сравнении с подобными, человек день изо дня начинал, по сути, новую жизнь, чем и определялось его бессмертие, и наделял аспекты открытого мира новыми именами. Обладание множеством имён давало человеку превосходство, могущество в сравнении с соплеменниками, ибо оно символизировало его восприятие мира как бесконечного, его связь с этой бесконечностью, со Всеобщим. Оно ставило человека над сущим, делало его властелином времени. Имя, придававшее форме определённость и значимость, переводило эту самую форму из состояния субъекта в определённость объекта, делало форму единственной и потому бесконечной.
Естественно, архаический человек не задумывался над подобными тонкостями своего сознания, он просто-напросто придавал имени значение, которого оно для современного человека не имеет. Он не сомневался, что именно появление имени завершило оформление мира.
После того, как небо от земли было отодвинуто,
После того, как земля от неба была отделена,
После того, как имя человека было установлено[7K56].
Множественность имён давало силу их обладателю, но также не следует забывать и о том, что знание чужого имени даёт власть над его обладателем. В Книге мёртвых фраза «я знаю твоё имя» равнозначна: я обладаю полной властью над тобой. А слово «волшебник» происходит от еврейского Бал-шем — «Владыка имени»; Владыка имени знал тайну имён Бога и вследствие того мог творить немыслимые чудеса. Для индийцев и впоследствии «Имя — это суть человека, и «захватить» имя врага, т. е. узнать его имя, означает получить врага в свою власть. Поэтому своё имя следует скрывать — отсюда мотив узнавания тайных имён в заговорах АВ и называние этих тайных имён: ведь правильно назвать, произнести — значит сказать истину, иначе, обрести магическую власть»[7K57].
— Каждый берет столько, сколько способен унести. Не больше, не меньше. Ну так что же мне с тобой делать, муженёк?
Напоминание о былом чувстве больно стегнуло зрентшианца.
— А вот сейчас мы поглядим, кто, с кем и что будет делать! — процедил он и, не откладывая угрозу в долгий ящик, выплеснул Силу.
Такой удар свалил бы с ног фалангу гоплитов, но Леда не повела и бровью. Сила, различимая по тому беспощадному воздействию, что оказала на проклюнувшиеся изо льда цветы, обтекла Леду, как вялая прибойная волна с осмотрительностью обступает возвышающийся на пляжу камень.
Девушка засмеялась: оскорбительно, звонко.
— Смешно! А ты, оказывается, ничуть не поумнел! Что могут поделать со мной все эти жалкие существа, пожранные тобой, питавшиеся единственно пустопорожней властью! Что может поделать тупое стремление повелевать с Силой, именуемой любовь!
В ответ Русий ударил ещё сильнее. Гора за спиной Леды развалилась на части, брызнув осколками ущелий и перевалов; на Посвящённую и этот выпад не произвёл впечатления.
— Дурачок! Ой, дурак! Эти фокусы пройдут с Командором или Кеельсее; они впечатлят людишек, какими ты алчешь повелевать, но меня… Неужели ты так и не понял, что я — это другое?!
— Понял! — прорычал Русий. — Но не до конца разобрался, кто же ты!
— А тебе это ни к чему. Знание убивает. Если ты закончил свои упражнения, мы можем поговорить. Я не хочу состязаться с тобой в тупом применении Силы. Это не в наших интересах — ни в моих, ни в твоих. Поговорим?
— Хорошо, — после паузы согласился зрентшианец. — Давай поговорим.
Едва он закончил фразу, как поляна наполнилась благоуханием. Словно по мановению волшебной палочки исчезли растерзанные тела, змеясь, поползли к небу цветы — неземные, прекрасные, пугающие. Ниоткуда возник столик, причудливо повисший без опоры в воздухе. Сервировка соответствовала прочему антуражу — что-что, а искусством производить впечатление Леда владела в совершенстве.
— Прошу!
Русий не стал возражать, но устроился в собственном кресле, выдернув его из ничто. Вино оказалось в меру терпким — освежающим и бодрящим.
— За встречу!
Бокалы червлёного стекла издали томный звон. Русий невольно заглянул в глаза Леды и едва не утонул в них, в самый последний миг выкарабкавшись на спасительный берег. Та засмеялась, вновь утверждаясь в собственной силе.
— Всё же ты не забыл меня!
— Тот мёртв, кто забыл.
— Тот вечно жив, кто не забыт! — Раздавив припухлыми губами ягоду, Леда резко бросила: — Кто притащил тебя сюда?! Кеельсее?
Русий усмехнулся: от него хотели слишком многого.
— Какая разница!
— Никакой просто, если это он, он умрёт. А в остальном никакой.
— Подумай, ты отдаёшь в мою власть моего недруга, виновника моего поражения. Что мне стоит сказать: да?
— А что: нет?
— Нет.
— Значит, да, — выдохнула Леда.
Русий засмеялся.
— Значит, нет.
Девушка махнула рукой.
— Ладно, бог с ним! Он меня занимает! Пусть тешит себя мелкими пакостями, интриган! А вот тебе это столь просто с рук не сойдёт. Ты применил Силу, я вправе покарать тебя.
— Но первой её применила ты, — не стал спорить Русий.
— Каким же образом?
— Тем, что и я. Ты создала тварей, погубивших армию этого пунийца, кажется, Гасдрубала.
— Это ты знаешь. Соответственно, можно предположить, что на Земле ты, по меньшей мере, год.
— Что ж, не буду спорить.
— Или два, — задумчиво поправилась Леда. — Именно тогда я ощутила чужую Силу, искала её, но не нашла. Что ещё ты успел натворить?
— Немного.
— Искал Источник Сил? Русий не ответил, изобразив улыбку, обращённую пересекающим щеку шрамом в уродливую гримасу. — Искал и не нашёл? Оракул Сета?
— Может быть.
— Хочешь устроить мне неприятности?
— Как ты догадалась?! — язвительно полюбопытствовал зрентшианец.
— Не надорвись!
— Постараюсь. Сдаётся, для тебя всё сходит столь легко лишь потому, что у твоих врагов нет достойного предводителя.
Леда пренебрежительно махнула рукой.
— Юльм разберётся с этим сбродом! — Девушка со вкусом отхлебнула вина, улыбнулась — с облегчением явным. — Блефуешь, муженёк! Ничего-то у тебя нет! Пространство и время по-прежнему подвластны мне, а твоей Силы хватает разве что на дешёвые трюки. Потому не буду утруждать тебя пустой болтовнёй о соглашении. Его не будет. Ты не соперник мне, и я в тебе не нуждаюсь. Тебе нет места в моей Игре. Если хочешь, я перенесу тебя в любую координату Вселенной — пространство и время не имеют значения. Развлекайся, где хочешь — хочешь на Атлантиде, хочешь на Земле, но в эпоху подальше от этого времени. Можешь остаться здесь и сейчас, если не будешь мешать мне. Я предупредила тебя в первый раз. Третьего предупреждения не будет!
Подобные слова не могли прийтись по душе, но реагировать яростно смысла не имело: Русий уже убедился в этом. Разве что… Русий лёгким движением потянул из складки плаща каур, что не укрылось от Леды, захохотавшей.
— Дурачок! Ты упрямо не желаешь внимать моим словам!
Леда дымным облачком растворилась в никуда. Обычно при расставании она имела привычку дарить цветы, но в этот раз изменила себе. Обрётший гигантский вес стол без ножек рухнул на ноги Русия, заставив того взвыть от боли и бешенства. А эхом на этот вопль донеслось — смешком, ниоткуда:
— Дурачок!..
Как ни печально сие сознавать, наследники александровой славы утрачивали те почёт и влияние, что сопутствовали им прежде. С тех пор, как Филипп с Антиохом дали согласие на союз с римлянами, наглые потомки Ромула всё более и более оттесняли наших героев на второй план. Спорить с тем, что римляне играют первую скрипку в общем оркестре, было бессмысленно. За Римом стояла искушённая во многих сражениях двухсоттысячная армия. За Римом была бранная слава. За Римом, наконец — не осквернённые вражьей рукой очаги. Со всем этим невозможно было поспорить. Пусть каждый из династов имел под началом по полсотни полков — Филипп чуть более сирийского собрата, — пусть казна ещё не до конца истощилась на бранные утехи, но владений оба лишились, а, значит, оставались властителями лишь формально, ибо царём вправе считаться лишь тот, кто владеет царством — землёю и подданными на этой земле. В противном случае корона грозит обернуться шутовским колпаком, как это приключилось с Прусием, уже безо всякого зазрения совести старательно исполнявшим роль приживалы при коронованных приятелях.
Потому по отношению к римлянам наследники александровой славы вели себя предусмотрительно, достоинство сохраняя, но чрезмерно не переча, тем более, что назначенный командовать римскими легионами в Иллирии Публий Лициний Красс возражений не допускал. Едва прибыв к войскам, Красс, первый в Риме богач, недаром прозванный Дивитом[7K58], твёрдо дал понять, что считает собственную персону единственно достойной на пост главнокомандующего союзной армией и дискутировать по этому поводу не намерен.
Впрочем, оснований оспаривать полномочия Красса не находилось. Римляне переправили в Иллирию десять полных легионов, под их началом находилось тридцать тысяч кельтов и нумидийцев. Ещё ждали Марцелла с двумя легионами и греческими наёмниками. Потом римляне не были биты пришлыми варварами, а Антиох и Филипп сомнительно прославили себя катастрофой при Ипсе. Так что властители Сирии и Македонии благоразумно промолчали, когда Красс — плотный, с зычным голосом здоровяк — объявил, что принимает командование над войском, лишь выговорив для себя положенную толику власти. Красс не стал упрямствовать в абсолютном римском приоритете и предоставил Антиоху командование правым крылом в предстоящей битве, Филиппу же поручил левое. Прусий благоразумно решил отсидеться на этот случай в лагере, ибо иллюзий относительно собственной отваги более не питал.
Лагеря, каждый — свой, разбили подле Салоны, взбудоражив жизнь крохотного портового городка. Отсюда до Италии — рукой подать, чем и пользовались римляне, непрерывно подвозя к войску припасы и подкрепления. Теплилась тайная надежда, что варвары удовлетворят свою алчность и уйдут: ведь ушли же некогда грозные галаты из Греции, пресытившись убийствами и грабежами. Впрочем, и перспектива сражения Красса не больно пугала. Он был осведомлён о немалом численном превосходстве и рассчитывал на успех.
— Эти мерзавцы ещё пожалеют, что забрались сюда! — гулко гудел консул.
Он повелел выставить заставы на перевалах и тиранил воинов ежедневными занятиями, полагая, что ничто так не укрепляет дух, как физические упражнения. Заразяся дурным примером Филипп с Антиохом также мучили новобранцев экзерцициями. Лишь галлы и нумидийцы под командованием Ганнона и юного Масиниссы трудами себя не истязали, предпочитая метанию пилума иль поединку на деревянных мечах добрую попойку подле костра.
Варвары объявились в середине весны, когда сделались проходимы тропы на перевалах. Наступали они тремя потоками, шли неспешно, враждебности к местным жителям не выказывая. Дозоры, следившие за их движением, не трогали и вообще вели себя внешне беспечно.
Красс собрал военный совет, на котором решили выступить навстречу, дабы не позволить обойти себя с севера и запереть в Салоне — городишке уютном, но для обороны совершенно негодном. Двинулись аж шестью колоннами: три составили римляне, ещё три — прочие союзники. На первом же дне пути войско нагнал гонец с пренеприятным известием: иллирийские пираты дерзко, прямо на рейде атаковали и сожгли римский флот.
Красс слегка занервничал: корабли были мостом, что связывал армию с Римом. Теперь же оставалось рассчитывать лишь на путь по суше через Истрию и венетийские земли — в обход, по болотам и бездорожью. Впрочем, отступать никто не собирался. Красс, хоть и пожирал горстями чемерицу, выдавая расстроенное пищеварение, настроен был с громогласной решимостью; наследники антиоховой славы как могли его отвагу поддерживали, ибо вес диадем на царственных головах становился всё более призрачен.
На четвёртый день пути стало известно, что враг стоит за Нароной. Наученные горьким опытом, наследники александровой славы советовали Крассу перекрыть переправу через мутную и бурную в это время года речушку, но тот поистине с римским высокомерием отказался, заявив, что готов встретиться с врагами лицом к лицу. От реки отступили на двадцать стадиев, неприятеля приглашая. Варвары не заставили себя уговаривать. В канун апрельских нон их авангард перешёл на другой берег и с ходу атаковал один из станов. Стреляли густо, причём многие стрелы оказались подожжены. Вскоре выдубленные ветром палатки запылали, разбрасывая вокруг рваные языки пламени. Легионеры, не дожидаясь приказов, гурьбой повалили за тын, где падали, поражаемые меткими выстрелами. На подмогу устремились воины из других лагерей. Прежде других скакал с верными соматофилаками Антиох. Филипп особенно не спешил, справедливо посчитав, что убитый римлянин во много крат милей его сердцу, нежели мёртвый македонянин.
На поле у реки завязалось сражение — недолгое, ибо варвары, по своему обыкновению, ближний бой принимать не желали, полагаясь на стрелы да на волосяные арканы, какими владели не менее ловко, чем луками. Когда ж схватка копьё в копьё, меч в меч сделалась неизбежной, кочевники поворотили коней. С разгона бросаясь в воду, они почти до единого выбрались на противоположный берег, чего не скажешь о тех сирийцах и греках, что сгоряча не остановили вовремя преследования. Их трупы медленно понесло течение, а нескольким, выхватив из воды, сноровисто крутили руки.
Разведка боем вполне удалась. Потери, причинённые римлянам и их союзникам, были невелики, но дух неприятеля был подорван. Именно на это и делал ставку Аландр, предпринимая вылазку. Присоединив к главной армии скифов, сарматов и гетов, Император имел под началом сто тысяч воинов. Врагов было вдвое, но Аландра это ничуть не смущало. Он привык иметь дело с превосходящим противником. Собрав на совет генералов, Аландр наметил общий план действий, определив при том задачу каждого. На этот раз было решено не вытеснять противника, как делалось не раз, а окружить и уничтожить. Звучит ужасно, но Аландр мотивировал это человеколюбием.
— Если мы отпустим их, они соберутся вновь. И тогда будут новые жертвы. Я же хочу прекратить войну. Пусть это жестоко, но я намерен навсегда прекратить её!
Но исполнить задуманное было не так уж просто. Противник учёл прежние промахи и сделал всё, чтобы ограничить возможности подвижной конницы варваров. Поле будущего сражения было ограничено, насколько это было возможно. По фронту, заняв весь центр, выстроились сто тысяч римлян. Галлы, македоняне и греки стали глубокими колоннами слева от центра, сирийские пехотинцы — справа. Конница, корпусами по десять тысяч, заняла крылья. Всё как обычно! Аландр так и заметил стоявшему подле него адъютанту Патроклу:
— Всё как обычно.
Но здесь он ошибался. Считавший себя великим стратегом Красс надумал повторить знаменитый манёвр Ганнибала и окружить врагов, для чего союзная пехота и была выстроена колоннами. Вот только способна ли пехота устроить победоносные Канны коннице? Об этом Красс как-то не думал.
Дабы вывести на бой столь громадную армию, строиться начали затемно. Когда передовые отряды варваров пошли через реку, римляне провели на ногах уже по четыре часа и порядком устали, ибо, чтобы не нарушать строй, стояли. Застоялись и всадники, каким было приказано первыми бой не начинать, но под прикрытием сагиттариев и аконтистов дождаться, пока варвары не приблизятся на бросок копья.
Аландру не составило труда раскрыть замысел врагов. Его выманивали на битву на ограниченном пространстве с тем, чтобы прижать к реке и раздавить. Но противник не учитывал того, что любое ограничение пространства, созданное не природой, но людьми, можно преодолеть, разорвав, что для опытного полководца ни горы, ни реки не являются непреодолимым препятствием. Противник не принимал во внимание того, что, заранее назначив оборонительную тактику, он наперёд обрекал себя на поражение. Воин кивнул стоявшему подле знаменосцу, и тот движением знамени дал сигнал начинать битву.
Сначала переправились застрельщики — дунху и тангуты. Потом через реку с шумом двинулась пехота — полки наёмников, навербованных на скорую руку в Понте, Пергаме, Сирии и Элладе. Им было приказано наскоро оборудовать укрепления из сваленных в кучу камней и брёвен. Черноголовые переправлялись ровными колоннами, поёживаясь от прохладной воды. Ощетинившись стрелами дахуанов, шицзу организовали правильный полукруг. Под их прикрытием легковооружённые воины принялись снаряжать метательные орудия, установленные на запряжённых быками повозках.
С шумом и брызгами пошли в речушку бесчисленные эскадроны: хунны и ди, сарматы и плохо державшиеся на конях геты. Левее шли жуны и татуированные хагасы, массагеты и скифы. Переходили и тут же разворачивались в лавы — по три в глубину, волна за волной: сначала лёгкие лучники, потом воины в плетёных доспехах, в резерве — витязи в тяжёлых пластинчатых панцирях. Колыхались чёрные с солнечным ликом стяги, летела из под копыт сочная, полная позимней влаги земля.
Как ни старался консул Красс ограничить поле грядущего сражения, ему не удалось загородить равнину подле реки совершенно. На правом ударном фланге союзного войска осталась лазейка, куда живо поскакали, грозя обходом, хагасы. Поколебавшись, Красс приказал Антиоху отрядить против уродливых, испещрённых синими линиями дикарей тарентийские агемы.
Хагасы от боя не уклонились. Вооружённые нелепым — в глазах греков — оружием: костяными палицами, каменными топорами, стрелявшие стрелами с кремнёвыми наконечниками, — варвары перед закованными в прочные доспехи соперниками не пасовали. Бой завязали упрямый, а камень, как выяснилось, мало уступал стали. Кремнёвые стрелы пронизывали кольчуги, базальтовые топоры рассекали щиты. Ловкие, вёрткие, обученные хитрым уловкам, хагасы ныряли под брюха коней, свешивались с седел, изворачиваясь против ударов, чтоб через миг распрямиться и обрушить палицу на изящный, коринфской работы шлем. Кочевники позволили неприятелям оттеснить себя в сторону от основных сил: отчасти потому, что всё же уступали тарентийцам в вооружении, отчасти — исполняя приказ Аландра, поставившего перед легковооружёнными всадниками задачу связать неприятельскую конницу с тем, чтобы манёвренные отряды варваров могли без особых хлопот разделаться с пехотой.
Второй удар был нанесён по левому крылу неприятеля. Вперёд пошли хунны, традициям не изменявшие. Разбившись на четыре орды, степняки налетали поочерёдно, окропляя ряды неприятелей стрелами. Оборонявшиеся на этом краю сирийцы и греки отбивались из луков и ручных скорпионов, причиняя врагу ответный урон. Им было приказано держаться, и они держались, полагая, что в их стойкости и заключена победа.
Аландр же считал иначе. Хунны имели задачу связать наиболее боеспособное неприятельское крыло, и они чётко её исполняли, предоставляя свободу действий прочим отрядам армии Солнца.
Минул ещё час, необычайно утомительный для римлян, и над полем повис мерных рокот барабанов. Это двинулась вперёд пехота. Аландр выстроил полки по римскому образцу — с разрывами, дополнив в качестве третьей линии конными дружинами. Впереди шли шицзу, готовые разить на расстоянии. Половина из них несла на плече заблаговременно снаряжённые арбалеты, другие шагали подле повозок с метательными орудиями. То там, то здесь скакали всадники с тлеющими трутами, к седлу каждого была приторочена прочная кожаная сума.
Шли медленно, пугая нарочитой неторопливостью. Покуда шли, Аландр послал гонца к чжуки Курушу с приказом обходить неприятеля по самому флангу — через вал, который не представлял серьёзной преграды для лёгких всадников. Семьдесят эскадронов молча погнали коней по гулко гудящему полю. Подобный приказ получили и жуны, начавшие движение вокруг правого крыла неприятеля, обходя стороной сбившихся в кучу хагасов и тарентийцев.
Тем временем Красс после долгих сомнений признал всю пагубу ожидания и решил, что настала пора действовать. Гнусаво завыли тубы. Удар сотни тысяч калиг потряс землю. Второй удар! Шагнули гастаты, двинулись принцепсы, грузно переступили триарии, заранее выстроившиеся жидкими цепочками велиты и балеары потрусили вперёд, скользя босыми ногами по ранней траве. Они первыми принялись швырять камни и дротики, из осторожности издалека, ущерба врагу не причиняя, но сближаться не желая, ибо были осведомлены о страшной пробивной силе самострелов, лежавших на плечах сближавшихся с ними воинов.
Стереглись, как только могли, но уберечься так и не сумели. Одноглазый Ли махнул стягом, приказывая замедлить шаг. Стрелки на ходу приставили к плечу приклады дахуанов, прицелились и дали залп, перекосивший шеренги римских застрельщиков.
В древности оружие нередко определяло превосходство той или иной военной системы. Ассирийцы, использовавшие все виды вооружений, имели неоспоримое преимущество над соседями, вооружёнными более однообразно и полагавшихся на оружие колющее, либо далёкое от совершенства метательное.
Иранский лук оказался для обитателей Междуречья едва ли не откровением, но противу фаланги гоплитов его не хватило, и греки почти со столетие тешили себя уверенностью о превосходстве облачённого в панцирь пехотинца. Однако со времён Ификрата она была поколеблена успехами пельтастов, на ногу лёгких, сражающихся длинным копьём и потому способных противостоять даже классической фаланге. Филипп Одноглазый это учел и создал фалангу из педзэтайров, таких же на ногу лёгких, но сражающимися ещё более длинным копьём-сариссой, какую подкрепил гипаспистами — почти гоплитами, почти пельтастами, организованными и вооружёнными с учётом достоинств обоих видов пехоты.
Но и греки, и македоняне упрямо полагались на ближний бой. Ведь для овладения луком требуется постоянная тренировка, для чего греки мотивации не имели. Со своим культом физической гармонии они развивали общую крепость и ловкость тела, куда в меньшей степени обращая внимание на специальные воинские навыки, исключая разве что искусство гопломахии.
Ведь в Греции не было социальных условий для популяризации искусства стрельбы, получающего развитие в обществах номадского типа, среди свободных общинников, занимающихся скотоводством и охотой, имеющих стимул для обретения навыков владения луком, имеющих время для их поддержания.
К тому же, что немаловажно, греки не владели методикой изготовления сложных дальнобойных луков, подобных скифским, бактрийским, массагетским. По-видимому, знаменитый выстрел легендарного лучника Анаксагора на 282 оргии — легенда, а лучшие в Элладе критские стрелки способны были поражать лишь незащищённого противника, отчего играли исключительно вспомогательную роль и сколь-нибудь значимого влияния на ход сражений не оказывали именно в силу недостаточной мощности луков.
По перечисленным ut supra причинам греки были неколебимо уверены, что сотня лучников непременно уступит той же сотне дорифоров. Копьё ценилось выше меча, меч выше дрота, дрот выше лука, считавшегося оружием распоследнего сорта, ибо гоплит-копьеносец к луку относившихся с неприязнью, поистине Ахилловой, — для тяжеловооруженного пехотинца это оружие представлялось до обидного несправедливым, позволяющим карлику опрокинуть гиганта, почему враждующие полисы на заре классического периода нередко заключали взаимный договор не применять в сражениях луки.
Сия шкала ценностей была отчасти поколеблена за три года метаний Александра Великого в погоне за неуловимыми бактрийцами и скифами, под началом отважного Спитамена больно язвившими македонское войско. Но в правильном бою отважные варвары против фаланги все же не устояли. Композитный скифский или бактрийский луки могли прицельно бить на полторы сотни метров, пробивать прочные латы, но при этом азиатские стрелки не достигли максимальной эффективности, как скажем, средневековые монголы, что было связано не только с технологией изготовления луков, но и с техникой стрельбы.
Но, несмотря на это, Александр провидчески заподозрил, что за луком великое будущее — как в сражениях против восточных варваров, так и в битвах против армий италийских держав, к тому времени уже отходивших от традиционной фаланги ближнего боя в пользу фаланги комбинированной, поражающей противника как на расстоянии — пилумами, так и в ближнем бою — мечами и гастами.
Уже в Индию Александр идёт с конными лучниками, а по прибытии в Вавилон реформирует фалангу, увеличивая ударную мощь её за счёт дистанционного оружия. Теперь впереди строя располагался командир дедакарх, за ним два педзэтайра-декастера — все вооружённые по македонскому образцу. Замыкал построение македонянин-деамурит, «присматривавший» за прочими воинами. В центре же располагались в двенадцать шеренг азиаты, вооружённые дротиками-месанкилонами, метаемыми с помощью петли, и луками.
Дельбрюк подвергает саму мысль о возможности подобного построения резкой критике[7K59], считая его нелепой фантазией уже больного Александра, попытавшегося воплотить в жизнь утопическую идею, предложенную некогда Ксенофонтом[7K60]. Что ж, затея и впрямь может показаться неправдоподобной по крайней мере в части вооружения воинов, хотя мнение, что луки и дротики окажутся неэффективными при использовании их «навесным огнём», по меньшей мере спорно. Массовый обстрел метательными снарядами не только ведёт к немалым потерям, но и разваливает построение неприятеля, особенно, если учесть, что азиатский лук того времени был гораздо мощнее европейского, а месанкилон летел куда дальше дротика, брошенного рукой.
Одновременно с Александром к идее о превосходстве фаланги, полагающейся в бою на оружие, поражающее на расстоянии, пришли и римляне. Луком римляне, как и греки, едва ли владели и потому положились на дрот, но особого типа — пилум — с удлинённым наконечником, изготовленным таким образом, что при попадании в цель, шейка его, кованная из мягкого железа, сгибалась. Теперь вражеский воин под обстрелом иль рукопашным натиском квирита, не способный ни выдернуть пилум, ни обрубить из-за длинноты наконечника древко, вынужден был таскать на щите эту обузу или и вовсе от щита избавляться, подставляясь под вражеские удары.
Пилум оказался сильнее копья, что подтвердила битва при Левкопетре[7K61], пилум оказался сильнее сариссы, что подтвердила битва при Пидне[7K62], покуда не столкнулся с парфянским луком при Каррах[7K63], а потом и с китайским дахуаном в Таласской битве[7K64].
И эра пилума покатилась к закату. Ко времени Вегеция легионеры полагаются уже не столь на копьё и меч, сколь на дрот, лук, пращу и арбалет, выстраиваясь комбинированным строем, а в эпоху Велизария ромеи поражают врагов почти исключительно стрелами, пуская их из комбинированных, позаимствованных у азиатов луков.
Противостояние копья и стрелы продолжалось, достигнув своего апогея в эпоху монголов и Чёрного Принца.
Противостояние копья и лука — один из основных «милитаристических» аспектов этого сочинения. Кто победит: вооружённая копьями и пилумами фаланга или противостоящие ей конные лучники и пешие арбалетчики?
Покуда побеждала стрела. Покуда…
Протиснувшиеся промеж града стрел с криками бросились прочь, а за ними устремились всадники — немного, с сотню, чуть больше с притороченными к седлу сумами. Не доскакав до римского строя с полусотню шагов, всадники начали бросать перед собой небольшие снаряды, предварительно поднося их к тлеющему труту. Пред римлянами стала стена огня, дыма и летящих во все стороны брызг. Опешившие гастаты попятились, сквозь промежутки в центуриях на помощь им поспешили принцепсы — ребята жилистые, принявшиеся швырять пилумы. Из-за голов полетели камни и стрелы: открыла огонь римская артиллерия. Но метателям это доставляло немного хлопот. Они упрямо продолжали работу, приводя квиритов во всё большее смущение. Лишь несколько человек из сотни упали, выбитые из седел; прочие бросали, бросали, бросали…
Тонко завыла труба, и по этому зову всадники дружно, спрыгнув, распластались на земле, понуждая улечься и лошадей. И тотчас же над их головами прошли пять тысяч стрел, с визгом прошивших скутумы и пронизавших тела воинов первого ряда. Удар был столь неожиданен, что легионеры попятились. Это стало сигналом к общей атаке пришельцев. Под рёв труб вперёд побежали наёмники, навербованные эмиссарами Аландра в приморских областях, поскакали дружины скифов, сарматов и массагетов.
Но римляне не в пример превосходили организацией и мужеством своих восточных союзников. Шарахнувшись прочь, они сумели погасить панику и перестроиться. Потрёпанные юнцы-гастаты отошли за спины старших товарищей, принцепсы и триарии организовали сплошную линию. Одновременно Красс приказал начать движение союзной пехоте с тем, чтобы обойти неприятелей с флангов. Он ещё не утратил надежды устроить врагам собственные Канны.
Он получил их. Аландр недаром отправил в обход лёгких на ход всадников и держал в резерве десять отборных дружин от каждого племени, включая и личную гвардию. Теперь все эти витязи, столь отличные от прочих обликом, доспехами и оружием, клином устремились на всадников Антиоха. Находившиеся под началом царя сирийские, италийские и кельтские эскадроны были изрядно потрёпаны тучами стрел, что методично обрушивали на них хунны, и когда те вдруг расступились, пропуская через себя ряды сверкающих начищенными доспехами всадников, антиохово воинство пришло в смятение.
Прикрывавшая конницу лёгкая пехота была смята в мгновение ока. Через миг рассыпались нумидийцы, стремительные как в атаке, так и в бегстве. Италики принялись поворачивать коней и немедленно попали под удар жунов, непримеченными зашедших с фланга. Могучие соматофилаки постеснялись показать врагам спину и бились отчаянно. Им не уступали кельты, диким духом своим соперничавшие с восточными варварами. Но устоять оборонявшиеся не могли. Врагов было больше, они были организованы, они, наконец, были намного умелей.
Избиваемые и теснимые, сирийцы попятились к своей пехоте, какая как раз, повинуясь необдуманному приказу консула Красса, разворачивалась во фронт. Наёмники, навербованные на скорую руку и опыта перестроений не имевшие, смешались в мгновение ока. Их было много, отчего броситься врассыпную все сразу они не сумели, а оказались вовлечены в ожесточённую схватку, где люди сбились столь тесно, что не в состоянии были порой размахнуться мечом и кололи ножами, пускали в ход эфесы и кулаки. Но тут в спину сирийцам ударили жуны, отчего поколебленные ряды совершенно рассыпались.
Грек, в отличие от римлянина, приучен сражаться лицом к лицу и неспособен перестроиться, когда враг подступает сбоку иль со спины. Антиохово воинство хлынуло прочь, толпой увлекая немногих, кто пытались сражаться. В этой сутолоке нашли смерть многие, в том числе и сам наследник александровой славы, первый из двух. Рубился Антиох отчаянно, оберегаемый преданными соматофилаками. Когда же хранители царя поредели, павшие иль оттеснённые прочь людским месивом, Сирийца нашли сразу два удара. Один из них, нанесённый гетайром, рассёк Антиоху левое плечо, разрубив надвое массивный наплечник и пройдя через цельнокованный панцирь. Антиох достойно ответил, ранив неприятеля в руку. И тут в шею его, точно под подбородком вошла стрела, павшая с неба как раз в тот миг, когда царь, откинувшись для лучшего размаха на круп коня, закинул голову. Шальная стрела, пущенная вслепую хунном, трёхгранным наконечником пробила кадык и разорвала Антиоху позвонки — в том месте, где умелые убийцы ловким ударом переламывают шею. Царь медленно вывалился из седла и тут же был истерзан копытами взбешённых горячкою боя коней. Это была достойная смерть достойного мужа — одна из многих смертей многих мужей. Пытавшийся поднять с земли царское тело соматофилак рухнул, сражённый беспощадным ударом, на бездыханного повелителя.
Почти тогда же погибель нашла и второго наследника александровой славы — Филиппа. Мужчина практичный, Филипп почуял неладное ещё до того, как это самое неладное приключилось. После позорного разгрома при Ипсе он приобрёл чутьё на подобные вещи. Потому как только в центре началась паника, вызванная взрывами пороховых гранат и выстрелами из арбалетов, Филипп отдал приказ следовать за ним. При нём были тридцать эскадронов собственной конницы и вдвое больше греческой и римской. Решив, что получен приказ обрушиться на неприятельское крыло, римляне с греками послушно последовали за Филиппом. Когда же тот стал поворачивать коня, направляя его прочь с поля битвы, в союзных рядах произошло смятение. Римляне принялись коротить коней, ахейские и этолийские витязи терялись в предпочтениях между союзниками.
И в этот миг на расстроенный фланг налетели всадники-ди. Стрелы перемешали стройные шеренги филипповых гетайров. Одна из них, до обидного меткая, вонзилась в царственную длань — точно в запястье, заставив Филиппа с криком выпустить поводья. Телохранители окружили своего властелина, но рядовые воины в растерянности поворачивали коней вслед за скакавшими прочь римлянами и греками. В следующее мгновение орды варваров закружили смертельную карусель вокруг небольшой кучки всадников. Чётко исполняя приказ Императора, пленных не брали. Напрасно Филипп взывал к врагам, указывая на своё высокое положение. Если позолоченный шлем и драгоценный плащ привлекали внимание врагов, то лишь потому, что представляли собой неплохую добычу. Филиппа исполосовали кривыми мечами так, что не выдержал даже славный по всей Элладе панцирь с Горгоной. Последний, смертельный удар царю нанёс рыжебородый воин, умело орудовавший посеребрённым клинком.
Фланги были смяты, но римляне, не зная о том, сражались отчаянно. Они приняли удар наёмников и конных дружин, отразили его и принялись, используя численное превосходство теснить врагов. Шицзу открыли навесный огонь, стреляя через головы собственных воинов. Но, невзирая на немалый урон, квириты упрямо шли вперёд, топча подкованными калигами ещё трепещущие тела. Это была славная атака, едва не разорвавшая центр армии Солнца. Солдаты удачи не устояли б, но за их спинами вросли в землю полки шицзу, не допустившие бегства. Наёмникам пришлось сражаться, и покуда они и римляне взаимно перемалывали друг друга, конные отряды, довершив разгром вражеских флангов, окружали со всех сторон неприятельский центр, словно в загонной охоте сбивая в единую кучу десятки тысяч людей: римлян, кельтов, сирийцев, македонян, греков.
Сколько их было? Кто знает! Но многие и многие тысячи — утративших мужество, лишённых командования, подавленных в самой воле к сопротивлению. Их окружили сплошным кольцом — в точности, как некогда Ганнибал в славном сражении под городком Канны. И избивали в точности ж, как тогда, лишь полагаясь не на меч или копьё, а на губительную стрелу. Стреляли в упор и навесом. Стреляли хунны, ди, жуны, хагасы, скифы и массагеты; шицзу били залпами, выкашивая зараз тысячные ряды. Отпускали тетиву, не слишком заботясь о полете стрелы, оттого нередко разили и своих — по другую сторону от попавших в смертельный капкан бедолаг.
Пленных не брали, памятуя о приказе Аландра, желавшего одним ударом покончить с кровавою бойней. Да в плен и не сдавались — стоит отдать им должное, отважным воинам Запада, приведённым на погибель бездарными полководцами. Укрывались скутумами и гоплонами, пытались атаковать, с остервенением кромсая врагов, стремясь вырваться. Один раз, когда бросилась вперёд сразу тысяча кавалеристов во главе с консулом Публием Крассом, почти сумели, но Аландр с сотнею наскоро собранных под руку всадников остановил этот прорыв. С Крассом он сошёлся лично, иссёкши до того с два десятка отпрысков лучших фамилий Рима, с достойным упрямством пытавшихся повалить неприятельского вождя. Консул сумел парировать лишь первый удар, вторым, переломав пополам спафу, Аландр отсек Крассу голову.
Остатки турм повернули и загнали обратно в кольцо. И вновь летели стрелы. Избиение прекратили лишь под вечер, когда от гигантского союзного войска осталось едва лишь несколько тысяч перераненных, едва державшихся на ногах людей.
Только сейчас Аландр велел опустить луки, ибо стрелки опустошили по несколько сагайдаков, а тетивы ослабли настолько, что неспособны были с убийственной силой бросить стрелу. Врагов обезоружили, погнали прочь с поля. Утомлённые долгим сражением варвары принялись за занятие, столь лю'бое сердцу каждого воина. Живые обирали павших, победители собирали последнюю дань с побеждённых. Аландр не обращал на это внимания: таковы жестокие законы войны.
Но вдруг обратил внимание на некоего воина, чьё лицо показалось смутно знакомым. Богатые доспехи его, выдававшие офицера, были иссечены стрелами и рубящими ударами, лицо залито кровью. Но воин смотрел, не отрываясь, прямо в глаза Аландру, и тот признал его, жестом приказав подойти.
— Я помню тебя, — вымолвил Император. — Ты тот самый стратег, что бы отпущен мною после взятия Александрии.
— Да! — с вызовом ответил пленник. — Я — Эхекрат.
— Ты обещал встретить меня в Фермопилах. Отчего я не видел тебя?
— Зато я встретил тебя здесь, в Иллирии.
Аландр усмехнулся.
— Неудачная, прямо скажу, для тебя встреча.
Эхекрат не нашёлся с ответом, но смотрел по-прежнему с вызовом. Аландр стащил с головы шлем и провёл громадною пятерней по слипшимся волосам.
— Иди с миром, — вымолвил он. — Я отпускаю тебя.
— Ты полагаешь, нас ждёт мир?
— А ты полагаешь, найдутся ещё готовые умирать?
— Я надеюсь на это.
— Тогда тем более ступай.
Эхекрат сделал шаг к возвышавшемуся над ним на коне Аландру.
— А ты не боишься, что делаешь ошибку, отпуская меня?
— Бояться? — Аландр удивился этим словам. — Нелепо. Кроме того, я волен делать ошибки. Я отпускаю тебя не из милосердия или жалости. Просто порой я испытываю необъяснимую слабость к людям. Порой…
Жестом давая стратегу понять, что он свободен, Аландр тронул коня, направляя его прочь. Жестокая решимость сверкнула в глазах Эхекрата. Он сделал шаг следом, правой рукой обхватив кисть левой, где тускло сверкнула рукоять тонкого, словно змея стилета. Но тут же остановился, словно споткнувшись. Сейчас он не мог ударить: слишком много глаз следили за каждым его движением.
Но кто знает, не подарит ли Судьба третьей встречи? Она редкая, прихотливая интриганка, Судьба! Кто знает?..
Размеренна и неспешна жизнь Кемта. Ничто — ни война, ни мор, ни иная беда — неспособно возмутить спокойное течение Хапи.
Египет привык к тому, что властители время от времени меняются. Одна за другой воцарялись династии фараонов-египтян, представлявшие столицы Верха и Низа. Феллахи воспринимали это спокойно. Приходили правители-иноземцы — ливийцы и эфиопы — и правили в почёте и достоинстве. Персы взяли страну фараонов без боя. Для македонян покорение плодородной долины оказалось весёлой прогулкой.
Пожалуй, лишь единожды во всей своей истории дети Хапи яро восстали против завоевателей. То были гиксосы, цари-пастухи, пытавшиеся навязать земледельцам своих кочевых богов, свою веру, свои традиции — враждебное, кажущееся злобным. Пытались навязать насильно, не считаясь с менталитетом оседлого народа, разительно отличавшегося от кочевнического. Потому-то и были свергнуты оружием, хотя и процарствовали, если верить традиции, без малого сотню лет.
Новые пришельцы ничем египетскому естеству неприемлемым себя не проявляли. Более того, они посчитали обременительным само завоевание страны, ограничившись взятием Александрии. Ещё более того, даже Александрию они после успешного штурма оставили в покое, поставив у власти Сосибия — того самого, что был фаворитом Отцелюба, а при падении города благоразумно укрылся в доме у самого ничтожного из своих слуг. Царём себя Сосибий расчётливо провозглашать не стал, назвавшись эпистатом, изменений в устройстве державы также не произвёл — ни к чему они были ему, изменения. Главное, всё было спокойно; главное, всё было тихо; главное, всё оставалось неизменным.
И потому никто не полюбопытствовал, откуда взялся неведомый мальчик, вдруг объявившийся в городке Омбос, мало кому известном, укрывшемся в самых южных пределах державы. Да никто и не видел этого мальчика, привезённого жрецом Омту под покровом ночи. Никто, кроме разве что ничтожного человека, насовсем, казалось, обосновавшегося в тени дувала у дороги, ведшей к дому жреца. Но и это не внесло никаких изменений в размеренную жизнь. Никаких…
Бежало время, сноровисто, тягуче. День сменялся днём, месяц месяцем, году последовал год. Один, потом второй. И ничто не менялось ни в жизни Кемта, ни в жизни жреца Омту триста шестьдесят девятого по счёту, приютившего совсем маленького ещё мальчика, диковатого и молчаливого, сторонившегося сверстников, исподлобья взиравшего на взрослых. Издалека, из-за морей и пустынь приходили известия о всё новых победах варваров, захвативших Карфаген, прошедших через Фракию, Македонию и Элладу, напрочь, как шептались, перебивших громадное войско ромеев, карфагенян и эллинов в неведомой Иллирии. Но ничего не менялось в жизни Кемта, неспешной и тихой. Ничего!
— Увы, ничего! — пробормотал Омту триста шестьдесят девятый по счёту. Он в какой уже раз пытался разговорить мальчика Карнеада, но тот молчал, упрямо молчал, уставив прямо перед собой испуганные чёрные глазёнки. Словно не понимал, чего от него добиваются. Хотя, как знал Омту, вполне сознавал всё прочее, в практических делах и играх проявляя себя смекалистее прочих сверстников. В практических делах и играх, а вот говорить упрямо отказывался. — Ну, скажи, хотя бы одно только слово! — настаивал жрец.
Одно лишь слово и Хозяин будет спасён, и обретёт свободу. Так гласило пророчество, изречённое перед смертью Омту — под порядковым номером триста шестьдесят пятым, уловившим краешком духа последнюю волю Хозяина, произнёсшего: Слово! И Омту требовал этого слова, но мальчик упрямо молчал. И оставалось одно — ждать. Ждать, ибо спешить было некуда: размеренна и неспешна жизнь Кемта.
День проходил за днём… День начался, как обычно. Омту поднялся, едва светало, подоил коз, приготовил завтрак. Во время трапезы он обратил внимание на непривычную оживлённость мальчика. Глаза Карнеада возбуждённо сверкали, он то и дело привставал, а потом вдруг открыл рот и произнёс, громко и внятно:
— Шум!
Слово?! Омту возликовал. Слово! Наконец-то он получил его! Наконец-то! Не тратя более ни мгновения, Омту схватил мальчика за руку и бросился с ним прочь из дома, в пустыню, где в нагромождении скал и погребённых песком развалин скрывалась заветная щель. Факелы, как всегда, были наготове. Омту зажёг один из них, затрещавший брызжущим маслом, и потянул Карнеада вниз, в темноту, в неизведанность, оборачивавшуюся для непосвящённого сердца ужасом. Мальчик сопротивлялся, сначала изо всех сил, потом всё слабее. Он не произносил ни звука, но дышал часто, словно испуганное животное. Однажды, когда пришлось пробираться почти ползком меж каменных обломков, Омту нечаянно выпустил крохотную ладошку и испугался случившегося. Но Карнеад не убежал, сам найдя руку учителя — одиночество пугало больше обступающей темноты.
Проход стал шире, затем он начал ветвиться. Омту не без колебаний выбирал путь, пока впереди не встала ровная, без единой шероховатости, словно отполированная стена. Отпустив Карнеада, Омту прикоснулся к ней крепкой ладонью: стена с тихим скрежетом сдвинулась в сторону.
Взору предстал огромный зал, окаймлённый двумя рядами массивных чёрных колонн. В дальнем конце зала виднелись громадные, смутно различимые во тьме статуи ужасного Сета и его слуг, при виде которых мальчик забился от страха. Карнеад не хотел идти дальше, и Омту пришлось тащить его через всю пещеру в придел храма, где находился Оракул.
И вот он стоял пред алтарём — не раз уже виденной платформой из тускло блестящего вещества, на какой возвышался стол с серым кристаллом посередине.
— Слово! — выкрикнул Омту. Мальчик молчал, и тогда жрец больно сжал его руку. — Говори слово!
— Шум, — негромко вымолвил Карнеад.
Омту набрал полную грудь воздуха, готовясь сделать роковой шаг к кристаллу, но тут мальчик едва слышно прибавил:
— Кошачьих.
— Что?! Что?!! — Жрец наклонился, впившись глазами в сомкнувшиеся уста Карнеада. — Что ты сказал?!
— Кошачьих, — едва слышно повторил мальчик.
— Что кошачьих? Кошачий шум?!
— Шум кошачьих… — медленно, неживо выдавил Карнеад.
— Так не бывает! — закричал Омту, одновременно пугаясь и радуясь: пугаясь несбывшихся надежд, радуясь избавлению от неминуемой смерти.
Но надежды сбылись, а смерть не отступила, вытолкнутая побелевшими от волнения устами ребёнка.
— Шагов.
— Кошачьих шагов? — осевшим голосом спросил жрец.
— Шум кошачьих шагов! — отчётливо, словно приговор, громко провозгласил мальчик. — Шум кошачьих шагов!..
Слово! Омту бессильно опустил руки. Вот оно слово, какого он ждал, слово надежды и смерти. Шум кошачьих шагов. Нелепость, дарующая свободу, нелепость, дающая смерть. В глазах Омту родилась тоска. Ах если бы можно было сейчас закрыть уши себе или рот дрянному мальчишке, если можно было б сделать вид, что ничего не случилось, повернуться и уйти, убежать, исчезнуть. Если б можно было!
Но было нельзя. Всей жизнью своей Омту готовили к смерти — умереть, когда это будет нужно Хозяину, чтобы жить потом вечно. Но Омту знал, что там, в вечности жизни нет — лишь пустота, холодная, равнодушная, бесчувственная. Лишь пустота, пугавшая тихим оскалом, беззвучно подкрадывающимися шагами. Лишь пустота, ничто, настигающее безжалостным зверем.
Омту вздохнул, чувствуя, что жалок. Он был ещё совсем молод, этот жрец злобного Сета, триста шестьдесят девятый по счёту — до обидного молод! Он не хотел уходить, оставлять этот мир с его маленькими радостями и большими печалями, яркий и сочный, полный событиями даже в размеренном и неспешном Кемте. Даже!!!
Усмиряя колотящееся в груди сердце, жрец сделал шажок, не без труда подтолкнув ставшую вялой ногу к платформе. Потом ещё один, меньший. Карнеад широко раскрытыми глазами смотрел на то, как человек, преодолевая самого себя, движется в ничто, не зная, что должно случиться…
Новый шаг. Ничтожное движение стопы, подобное молящему воплю. Судорога, сводящая икроножную мышцу чрез суматошное биение сердца. Всё!
Рука Омту легла на стол. Новый вздох — долгий, алчущий быть бесконечным. Новый, ещё один, совсем уже бесконечный. Из-за спины донеслось тихое, ликующее:
— Шум кошачьих шагов!
— Знаю! — ответил сам себе Омту. Рука невыразимо медленно, сопротивляясь долгу, потянулась к кристаллу. Мгновение, ещё мгновение… Нет!
Жрец отдёрнул ладонь, не сумев выстоять в борьбе с жаждою жизни. Нет!
— Шум кошачьих шагов! — напомнил детский голос.
Чувствуя вскипающую ненависть к мальчику, Омту покосился назад. Одно движение руки, и щенок будет лежать на полу со свёрнутой набок шеей. Одно движение руки — и он, Омту обретёт свободу и жизнь. Одно лишь движение! Рука потянулась, но не к мальчику, а к кристаллу. Потянулась, не повинуясь велениям Омту. Потянулась, впитывая в себя весь ужас ничто.
— Нет! — закричал Омту.
Сверкнула вспышка, — не очень яркая, просто сноп искр, — и Омту исчез в черноте. Он летел в кромешной тьме, искрящейся хороводами шутих, и кричал бесконечное:
— Шум кошачьих шагов! Шум кошачьих шагов! Шум кошачьих шагов! Шум…
Тьма взорвалась, Омту свалился на траву. Подле него — слева и справа, спереди и сзади — стояли двое. Один, кривоглазый, ухмылялся из-под надвинутой на лоб шляпы. Другой — гигантский ужасный Волк угрожающе скалил клыки. В этом другом Омту вдруг признал хозяина, и душа его переполнилась незнакомым, неземным ликованием. Хозяин был здесь, он сидел на цепи, Омту волен был даровать ему свободу. И жрец что есть сил закричал, уродуя приневоленным звуком уста кривоглазого, ибо собственного голоса уже не имел:
— Шум кошачьих шагов!
И в тот же миг Омту триста шестьдесят девятого по счёту не стало. А по тёмному коридору забытого храма медленно, сгорбивши плечи, брёл маленький мальчик, в мгновение ока вдруг сделавшийся взрослым. Омту триста семидесятый…
Как и обещал, Русий развил лихорадочную деятельность по разрушению дерзких замыслов Леды. Вмешаться в ход грандиозной битвы подле Нароны Посвящённый не успел, да и не особо к тому стремился: он не мог кардинально изменить ход сражения, ибо тому немедленно воспротивилась бы готовая к подобной неожиданности Леда, а спасти десяток-другой тысяч людишек посчитал ненужным. Людей на земле развелось предостаточно, а кроме того они немного решали. Нет, в этой Игре следовало действовать похитрее, поискуснее. В этой Игре надлежало быть осмотрительным, неторопливым.
Потому Русий решил как следует осмотреться, пусть и пожертвовав на то немалым и дорогим в стремительно развивающейся ситуации временем. Из отрогов Альп он отправился на Балканы, изучив знакомые прежде места. Он побывал в Элладе, горах Македонии, посетил покрытое ковром истлевающих тел поле под Нароной. Здесь уже ничего нельзя было поделать: обескровленные, павшие духом племена не могли стать опорой в борьбе против Леды.
Тогда Посвящённый повернул на запад, в Италию, где прежде никогда не бывал. Переломив пространство и время, он очутился прямёхонько в Риме, пребывавшем в шоке после разгрома союзной армии. Если каннская катастрофа, поставившая Рим на грань гибели, унесла шестьдесят тысяч жизней, теперь же матери, жены и дети не досчитались ста тысяч отцов, сыновей и мужей. Погиб цвет римского воинства — мужи испытанные, отмеченные отвагою, искушённые бранным опытом. Пали страшно, перестрелянные, словно олени, перерезанные, словно бараны.
Неудачу в городе предполагали, но поражения не ждали. Рим был ошарашен свалившейся на него бедой. В городе царили хаос и разброд. Одни призывали к оружию, другие предлагали последовать примеру Энея и искать счастья в далёких краях, например в Иберии, третьи негромко покуда заводили речь о переговорах с варварами. Трудно было рассчитывать, что впавший в уныние народ сумеет преградить путь победоносным ордам.
С другой стороны, больше рассчитывать было не на кого. Русий убедился в том, осмотрев соседние земли. Африка, какую он помнил безмерно благодатной, была разорена. Армия Гумия, завершив покорение мавретанских князей, усаживалась на корабли, готовая отправиться на север, чтобы открыть фронт где-нибудь в Бруттиуме.
Не лучшим было положение и на Балканах. Эллада, и без того могучими соседями давно приниженная, забилась в надтреснутый панцирь городских стен; Македония покорилась, сопротивляясь лишь в дальних горных замках; Фракия и земли к северу перешли на строну варваров, предоставляя им наёмников и провиант; бравая Иллирия, не без увещеваний вернувшегося наконец в родные края Магрока, всей душою приветствовала пришельцев.
В Азии, лишившейся властной руки Антиоха, царил полный разброд. Далеко не все города и народы признали власть варваров, но многие готовы были пойти на это — и не только из опасения за будущее. Император всюду выказывал себя милосердным повелителем — милосердным к любому, кто ищет его дружбы. Города приумножали свои привилегии, наёмники получали заманчивые предложения и достойную плату, благоразумным династам предоставлялась возможность без особых хлопот округлять владения, в чём особенно преуспел Митридат Понтийский, словно прожорливая гиена поглощавший одно за другим соседние царства. Нет, здесь решительно не на что было рассчитывать.
С таким чувством Русий возвратился на Апеннины. На этот раз его перемещение не осталось незамеченным. Властная рука — нетрудно было догадаться чья — сломала оси координат. Хорошо ещё, что Посвящённый не очутился в бездне море. Хотя Леда пыталась утопить его ещё поглубже — во мраке Аверна.
Отчего-то Русий сразу понял, очутившись на обрывистом поросшем дремучим лесом брегу, прямо над чёрной водой, что это Аверн. Возможно, потому, что здесь здорово воняло, а прямо под ногою валялась дохлая птица — одна из тех, для кого испарения Аверна оказались смертельны.
Русий усмехнулся. Аверн. Здесь, как считали италики, находились врата в царство мёртвых. Что ж, в это нетрудно было поверить, столь отталкивающ был пейзаж, столь зловещее зловоние реяло в воздухе. Это «славное» место чем-то отдалённо напоминало Кутгар — не ландшафтом или природой, а некоей угрозой. Намёк? Над холмом неподалёку возникло сияние. Посвящённый, приставив руку ко лбу, всмотрелся, пытаясь понять, что там происходит. Рассмотреть толком не удалось, но Русий насторожился. Не исключено, что Леда находилась где-то неподалёку. Скрестив на груди руки, Посвящённый настроился на перемещение, но в тот же миг передумал. Раз Леда однажды уже сломала ось координат, ей ничего не стоило повторить свой трюк вновь. Только теперь она могла найти иную, более отдалённую точку, например всё тот же Кутгар. Подобная перспектива Русия не привлекала. Не за тем он прошёл столькие муки, дабы возвратиться на Землю, чтобы вновь развлекать своим обществом неведомых тварей в неведомом уголке Вселенной. Надёжнее и разумнее было рассчитывать на ноги.
Неподалёку завиднелась тропинка. Оставалось надеяться, что она не приведёт в засаду. Тропинка змеилась между холмами, потом резко устремлялась на вершину правого из них. Русий не стал ей перечить. Если Леда продолжает играть с ним, ей безразлично — направить лавину по утоптанной дорожке либо по девственному лесу на склоне холма. По крайней мере, подниматься по тропинке гораздо удобнее.
По мере удаления от чёрной глади озера дышать становилось всё легче. Земля уплотнилась и уже не чавкала под ногами. Меж деревьями тонко посвистывал очнувшийся от дурноты ветерок.
Вдали что-то сверкнуло. Русий вгляделся. Так и есть — крыша какого-то строения — судя по металлическому блеску, храма. Храм Плутона, Гекаты? Посвящённый чуть замедлил шаг, внимательно осматриваясь по сторонам. Как и все зрентшианцы, он обладал способностью чувствовать грозящую ему опасность, но в случае с Ледой следовало поосторожней оценивать самые неоспоримые способности.
Храм оказался невелик, но ухожен. Крыша отливала серебром, стены радовали глаз свежей побелкой, площадка перед святилищем была тщательно подметена. Русий шагнул к дверям, но тут навстречу вышел человек, невольно отшатнувшийся при виде громадного, облачённого в чёрные одежды гиганта с мрачным пугающим лицом. Посвящённый улыбнулся, всем видом своим демонстрируя дружелюбие, что немного успокоило хозяина. Тот поклонился.
— Здравствуй, гость.
— Здравствуй, святой муж! — Русий, не торопясь, оглядел незнакомца с головы до самых пят. С виду обычный человек, с сильным, начисто выбритым лицом, правильным, также выбритым черепом, крепким сложением и мускулистыми руками напоминающий скорее воина, нежели жреца. Аккуратно выставив перед собой силовые линии, Посвящённый исследовал незнакомца. Не артефакт, не клон, не динктатор, не наделённый Силой. Не Леда! — Ты жрец этого храма?
— Да, гость. А кто ты?
— Гость. — Русий глухо хмыкнул. — Моё имя тебе ничего не скажет, но я пришёл с добрыми намерениями.
— Что ищешь в здешних краях?
— Ничего. Разве что… Ты не видел здесь женщину, невысокого роста и очень красивую, с ослепительно синими глазами.
На лице жреца отразился почти что испуг.
— Что ты?! Здесь не бывает женщин!
Русий изобразил понимание.
— Что делать женщине в столь зловещих местах!
— Мы не понял меня, — мягко вымолвил жрец. — Это храм Великой Матери богов.
— Постой! — Русий искренне удивился, что случалось нечасто. — Это капище Кибелы?
— Мы предпочитаем называть её Идейской Матерью.
— А есть разница?
Жрец утвердительно кивнул наголо обритой головой.
— Идейская мать — прародительница троян, а, значит и римлян. Она покровительствует в первую очередь этой стране. Кибела — чуждая нам богиня, хотя люди сведущие находят немало сходства между нею и Идейской Матерью.
— Но, кажется, этот культ прежде не был разрешён в Риме. Или всё изменилось?
— Ты прав, гость. И потому я не могу допустить, чтобы эта тайна стала известна непосвящённым. — Размеренно, почти монотонно нанизывая слова, бесстрастными глазами взирая куда-то в сторону от Русия, жрец вытащил из складок груботканой туники причудливо изогнутый нож, похожий больше на серп, каким обыкновенно срезают вызревшие колосья. Удар был силён и умел, но цели своей не достиг. Русий со смехом следил за тем, как жрец с изумлением потирает ушибленную руку.
— Успокойся, жрец! Твоя тайна останется навечно со мной!
Но служителя Идейской Матери ни слова гостя, ни неудачная попытка не смутили. Размахнувшись, он собирался нанести новый удар. Тогда Посвящённый лёгким усилием воли расплавил лезвие клинка. Закричав от боли, жрец отшвырнул прочь раскалившуюся докрасна рукоять. Потом отпрыгнул в сторону, дуя на обожжённую ладонь.
Русий же неожиданно задумался. Как помните, он начал искать Источники Сил, не преуспев покуда в своих поисках. Теперь же чья-то воля забросила его к этому храму. Но чья? Леды? Или кого-то ещё, чьё имя покуда неизвестно? Но не кроется ли в этом некая подсказка, ключ к разгадке тайны Сил? А вдруг…
— Твоя богиня могущественна, жрец?
Бритоголовый перестал дуть на руку и гордо выпрямил спину.
— Могущественнейшая из всех! — отчеканил он.
— Так может, именно здесь скрывается Сила? Что скажешь, жрец?
Эти слова неожиданно рассмешили жреца.
— Разве может мертвенный камень даровать силу иль жизнь. Это во власти лишь человека. Силу надо искать среди людей.
— Вот как? А ты неглуп, жрец! Как твоё имя?
— Я не помню себя, — пожал плечами бритоголовый.
— Не ты один! — ухмыльнулся Русий, привычно соединяя в зловещую черту линию рта и тянущийся к уху шрам. — Что-то слишком многие в этой истории теряют память! Но хоть что-то ты помнишь?
— Совсем немного. Меня подобрали в море далеко отсюда. Мне сказали, что я участвовал в морском сражении. Но я не помню этого. Выздоровев, я обнаружил дар предсказывать будущее. И тогда меня посвятили в жрецы, поручив присматривать храмом. Скоро будет пять лет, как я живу здесь в воздержании и одиночестве.
— Немалый срок для одиночества. Так, говоришь, предсказываешь будущее? Как пифия? А что ты знаешь о моём?
— Чтобы узнать его, ты должен принести жертву богине.
— Что ж, я готов. Какую?
— Возлить на алтарь свою кровь.
Русий усмехнулся.
— Как же всем хочется моей крови! Ну да ладно, жрец! Веди к алтарю.
Снаружи храм выглядел небольшим, внутри ж оказался совсем крохотным. Небольшое помещение, какое трудно было назвать залой, с жертвенником богине, да притвор, где жил жрец, как выяснилось, немало обескураженный утратой ножа.
— Мне нечем рассечь тебе руку, — сообщил он.
— В том нет надобности. — Коснувшись ладонью алтаря, Русий выжал прямо через поры кожи несколько капель крови. — Достаточно?
— Да, — ответил жрец, взиравший на гостя со всё большим подозрением. Он наклонился над алтарём и глубоко вдохнул, словно принюхиваясь, и тут же распрямился, почти отшатнулся. — Это не человеческая кровь!
— Это кровь не совсем человека, — мягко поправил Русий. — Если хочешь, считая это кровью бога.
Жрец осуждающе покачал головой.
— Не кощунствуй, незнакомец. Боги давно перестали являться людям. Те времена прошли.
— Значит, они возвращаются. Не отвлекайся, жрец. Каким ты видишь грядущее?
Жрец ответил не сразу. Какое-то время он молчал, уставив глаза в невидимую точку за спиной Посвящённого, потом вздохнул и глухим, неживым голосом выдохнул.
— Ты избрал нелёгкое дело. Твой враг силён и коварен. Тебе не победить. Ты и твои друзья потерпите поражение. Но когда вы уже утвердитесь в нём, неожиданно придёт успех.
— Туманно, жрец!
Вошедший в транс служитель Матери никак не отреагировал на эти слова и вдруг прибавил:
— Ты ищешь Источник Сил не там. Сила кроется между людей, но чтобы извлечь её, необходимо заставить людей уверовать в их силу.
— Но как это сделать? — настаивал Русий, о человеке мнения невысокого.
— Ответ ждёт тебя в городе Пессинунте…
Сказав это, жрец глубоко выдохнул и моргнул. Взгляд его стал осмысленным.
— А что ждёт меня в Пессинунте?
— Пессинунт? — с запинкой спросил жрец. — Что это?
— Кажется, город. Да, точно город. Это во Фригии. Я бывал в тех краях.
— А мне не доводилось.
— Но ты сказал, что ответ на мою тайну ждёт меня в Пессинунте!
Жрец усмехнулся, тонко, со смыслом.
— Я ничего не говорил тебе, Русий. Это боги вложили слова в мои уста.
— Какие перестали являться людям?
— Но ты же сам сказал мне, что возвращаются старые времена — двойных солнц и могучих богов!
— Ты говоришь загадками, жрец!
— Это — право жреца. А отгадки каждый должен искать сам…
— Пессинунт, — задумчиво, после паузы, произнёс Русий. — Небольшой городок, примечательный разве что храмом Богини. Там храм той, которую именуют Великой Матерью или Кибелой. Я вспомнил! Её чтят в образе небесного камня. Метеорит!
— Туманны твои слова.
— А вот мне сдаётся, что туман начинает рассеиваться. — Русий шагнул к жрецу. — Кто ты? Откуда ты знаешь моё имя?
— Я не знаю его. Боги знают, — ответил жрец, со спокойным равнодушием глядя в глаза нависшего над ним гиганта.
— Боги?! Я подозреваю, о каких богах ты говоришь! Я ведь и сам бог. И тебе, жрец, отныне придётся служить новому богу.
Неожиданно жрец не стал спорить. Огонёк блеснул в его серых глазах.
— А что! Уединение прискучило мне. Отчего же не начать новую жизнь! Отчего, Русий?
— Не вижу причин, чтобы отказываться от перемен. — Посвящённый с силой хлопнул бывшего жреца по плечу. Тот не пошатнулся. — Но как мне тебя называть?
Чело бритоголового пересекла глубокая морщина, тут же разгладившаяся.
— Туом. Пусть будет Туом!
— Туом? — Русий скорчил гримасу, должную означать удивление. — Странное имя. Впрочем, это твой выбор. Итак, Туом, а вот что тебе предстоит сделать…
Падение империи не повлекло серьёзных перемен в жизни хуа ся. Просто к власти пришли новые люди, а в остальном всё осталось по прежнему. Назначенный наместником князь Сян Лян вскоре после ухода кочевников принял титул Белого Величайшего императора. Ближние люди были пожалованы чинами лехоу и луньхоу. Мелкие чиновники сохранили мечту сделаться цэши. Проходимцы грезили о роли шикэ. Конфуцианцы философствовали, отстаивая перед законниками идею первенства сяо; легисты не соглашались, провозглашая приоритет императора; даосы с деланным равнодушием ругали и тех и других, твердя о единении человека и мира. Ничто не изменилось и в жизни простых людей. Разве что чуть поубавились поборы, да уже никого не гнали на строительство Великой стены, ибо со Степью был заключён мир, далеко, впрочем, не прочный. Благородному человеку трудно договориться с дикарём, варвару столь же нелегко терпеть высокомерие и изобилие жизни человека цивилизованного.
И потому кочевники, ослабленные уходом лучших воинов численно, но никак не духом, уже через пару лет после установления мира принялись тревожить Поднебесную. Оно и понятно — степной хищник никогда не был охотником до тяжёлых трудов, предпочитая брать свою долю сразу, и в полной мере, пусть с риском для дублёной ковыльными ветрами шкуры. И вновь и вновь врывались в пограничные уезды пропахшие ковыльным ветерком орды, сея вокруг пожары и смерть.
Черноголовые не оставались в долгу. Свою прежнюю армию из бедноты Сян Лян потихоньку распустил по домам, набрав новую — наполовину из бывших наёмников Ши-хуана, к жалости не приученных, оружием владеющих отменно, наполовину — из дружин возвративших власть линчжу. Преданные полководцы из числа князей Чу, а также соратников по мятежу лето из лета водили полки в Степь. Когда удавалось, выжигали стойбища, когда же кочевники убегали, пускали огонь по просторам, дурманящим запахом пэнхао. Не будет травы — не будет коней, не будет коней — не будет презренных ху!
Поднебесная потихоньку оправлялась от грандиозных затей Ши-хуана, но нельзя сказать, что пришли спокойствие и умиротворение. Слишком многие мечтали выгадать от перемен, теперь же своих надежд не оправдавшие мутили воду, тайно или открыто выступая против новой власти. На востоке партизанил дерзкий главарь Цин Бу, бывший раб, помеченный печатью своего низкого положения — отсюда и прозвище[7K65]. На юге подняли голову дикари Юэ. Украшенные затейливыми татуировками, они выходили по ночам прямо из воды и нападали на дозорных шицзу, кромсая задремавших воинов кривыми ножами.
Неспокойно было и в самом Шоучуне, сделавшимся по воле Белого Величайшего императора новой столицей Тянься. Преданные слуги не раз и не два находили в царском саду прикопанные в землю фигурки из тунгового дерева: недоброжелатели пытались наслать на Сына Неба смертную порчу. Не переставая, из года в год мерцала звезда Фу-эр, напоминая об осторожности и осмотрительности. Даже на ближайших друзей нельзя было полностью положиться: даже они норовили предать.
Сян Лян зевнул и хлопнул в ладоши. На звук немедленно появился человек с внешностью примечательной. Лицо его было уродливо вытянуто, усы — чрезмерно длинны, нос — красен, что наводило на известные подозрения. Вошедший чем-то напоминал дракона — по крайней мере, о том твердили многие. Но кому доводилось увидеть дракона?! Звали его Лю Бан, и происхождения он был самого низкого — из крестьян. Когда началось великое восстание, этот самый Лю Бан одним из первых примкнул к князьям Сян, чем заслужил доверие. Со временем, по мере того, как предавали прежние друзья, Лю Бан сделал замечательную карьеру, дослужившись до хранителя царской печати, что и болталась, подвязанная шнурком, на его поясе. Император подозрительно потянул носом. Так и есть!
— Опять пил?!
Вельможа изогнул спину льстивым колесом.
— Как можно такое подумать, бися? — плаксиво протянул он. — Как можно?!
— Врёшь! — рявкнул Сян Лян.
— Вру, — более не прекословя, согласился слуга.
Ни для кого не было секретом, что драконоподобный Лю Бан страдает слабостью, среди черноголовых вполне обычной. Любитель выпить, он опрокидывал первую чашу хлебного вина уже поутру, не прекращая сего занятия до наступления ночи. При том голову ухитрялся сохранять светлой, а предан своему господину был сильнее хорошей собаки. Из-за последнего и был в великой милости у императора.
— Какие новости? — полюбопытствовал Сян Лян, подавляя новый зевок.
Лю Бан распростёрся на циновке, всем видом своим изображая абсолютную преданность.
— Плохих вестей нет, бися!
— А хороших?
— Хороших тоже.
Сян Лян подумал и изрёк:
— Отсутствие всяческих новостей и есть самая лучшая новость.
Эти слова привели слугу в совершенный восторг.
— Гениальная мысль, мой господин! Я должен непременно перенести её на бамбук!
— Успеешь. Сегодня будешь присутствовать при моей трапезе.
— О-о-о-о… — протянул Лю Бан, демонстрируя всю степень восторга от подобной милости.
Еду подали на двоих. Смотрящие долу слуги внесли вкусную похлёбку в ковшеобразных сосудах куй, говядину, политую ароматным вином, тушёные овощи. Сытную пищу запивали выдержанным вином цзю, какое цедили в кружки прямо из установленного на треноге бочонка. Ели без лишних церемоний. Император отличался от преданного слуги лишь одеяниями да ещё тем, что сидел на топчане, в то время как Лю Бан — по другую сторону столика на циновке-си.
Отобедав, решили заняться гаданием. Повинуясь кивку Сян Ляна, слуга извлёк из сундучка изящные гадательные карты, вырезанные из кости черепахи. Бросали трижды. Первый раз карты предсказали успех начинаний, второй — неудачу, третье гадание вновь вышло удачным. Сян Лян довольно рассмеялся на то дробным смешком. А потом…
Потом верный Лю Бан неожиданно стал меняться. Лицо его, и без того удлинённое, вытянулось ещё более, жидкая бородка покрылась сверкающей чешуёй, изо лба вырос острый рог, пониже какого открылся третий глаз. Халат расползся по швам, открывая взору бычье тело, пальцы украсились длинными кривыми когтями с отчётливо различимой сочащейся кровью. Император попытался издать крик, но Лю Бан вдруг прижал палец ко рту, приказывая молчать.
— Тихо, — вымолвил верный слуга не своим, нечеловеческим голосом. — Тихо! Иначе будет плохо! Ты узнал меня?!
Сян Лян судорожно кивнул, сумев выдавить «да» лишь с третьей попытки.
— Ты дракон Гоулун! — дрожащим голосом прибавил он.
— Может статься, — не стал спорить монстр. — Я есмь несущее волю, я есмь несущее смерть! Я беспощадный ветер Тяэфэн, господствующий над сущим. Я волен карать, волен и милость. Что выбираешь ты?
Император закашлялся.
— Милость! — пробормотал он. — Милости прошу!
— И её получишь, если будешь благоразумен, если станешь послушно внимать моим словам.
— Да… Да!
Сян Лян сполз с топчана и распростёрся перед недавним верным слугой.
— Хорошо, — сказал тот, и в голосе его не было ничего человеческого. — Ты служишь женщине по имени Талла, не так ли?
Это вполне соответствовало истине, но император отчего-то обиделся на эти слова.
— Я не служу! Мы друзья, мы союзники. Она помогла мне свергнуть тирана и сделаться властелином Тянься! Я дал ей воинов!
— Ты служишь ей, — мягко поправил дракон. — Зачем ты лжёшь?
— Да, я служу! — испугавшись, закричал несчастный Сян Лян.
— Отлично. Она довольна твоей службой и велит передать, что отныне ты будешь служить мне. Ты будешь делать то, что я тебе скажу.
— Да, господин.
Дракон подцепил громадной лапой бочонок с вином, отведал и с отвращением сплюнул.
— Что за гадость!
— Лучшее вино. Самое лучшее, какое есть в дворцовых подвалах! — заискивающе пробормотал Сян Лян.
— Дрянная брага! Ну да ладно. Ты поддерживаешь связь со своей госпожой?
— Да. Недавно она посещала меня.
— Когда?
— Не помню точно, но, кажется, это был день жэнь-шэнь, когда не советуют ездить верхом на лошади.
— И что она хотела от тебя?
— Она сказала, чтоб я приготовил к походу двадцать полков лучших шицзу, а также мастеров, умеющих изготавливать дахуаны. Всех этих людей я должен передать генералу Ли, что прибыл вместе с госпожой.
— Прикажи позвать его сюда.
— Но…
Дракон без слов понял, что смущает несчастного владыку Тянься, и взмахнул когтистой лапой, завесив себя со стороны двери неведомо откуда взявшейся ширмой. Потом уродливая, увенчанная уже тремя рогами голова кивнула.
Сян Лян не осмелился ослушаться. Он кликнул слугу и повелел пригласить дацзяна Ли.
Покои, отведённые тому, были неподалёку, потому появился он почти сразу. Вошёл, отвесил поклон, почтительный, отнюдь не раболепный, шагнул вперёд и застыл, вдруг увидев чудовище. Рука потянулась к мечу, но дракон стремительным движением обхватил лапой талию генерала, подтянул его к себе и медленно, со сладострастием заглянул в единственный глаз человека своим пугающим третьим оком. В то же мгновение Ли обмяк, голова его бессильно повисла на свалившейся на бок шее.
— Не каждому суждено пережить познание небытия! — прошептал дракон, в чьём голосе не было ничего человеческого. — Не каждому… — Он разжал когти, позволяя мёртвому телу осесть на пол. Сян Лян с ужасом наблюдал за происходящим. — Ну вот… — промолвил дракон. — Часть дела сделана. Теперь остаётся заключить маленький договор. Я сохраняю твою власть над этой страною, но ты обязуешься не выполнять более приказаний госпожи Таллы, а повиноваться мне. Ты должен распустить собранные полки и отправить воинов на дальние границы, чтобы нелегко было собрать их вновь. Ты должен закрыть мастерские и приказать мастерам изготовлять оружие по старинке — чтобы каждый изготавливал весь арбалет, а не какую-то часть к нему.
— Но это…
— Знаю, это сократит производство! Но какое тебе до этого дело? Кочевники больше не будут нападать на Тянься, я позабочусь об этом. А ты должен повиноваться мне и не выполнять распоряжений госпожи Таллы. Сделаешь так, как велю, сохранишь жизнь! Нет… — Все три драконьих ока выразительно указали на распростёртое на полу тело.
— Я всё понял! — поспешно воскликнул перепуганный насмерть Сян Лян.
— Вот и отлично! В таком случае я оставлю тебя. Но помни о нашем уговоре! Помни…
Нечеловеческий голос растаял. Тут же начал таять и ужасный дракон, обращаясь в прежнего человека. Когти втянулись в пальцы, третий глаз впитала лобная кость, рога обратились в жидкие, зачёсанные в пучок волосы. Чудесным образом стянулись и разошедшиеся швы на халате. Лю Бан непонимающе уставился на господина, с ужасом не него взиравшего, потом невольно покосился в сторону и ужаснулся сам, разглядев подле себя труп.
— Он умер! — стараясь говорить твёрдо, вымолвил Солнцеподобный. — Вошёл и умер. Мы оба видели это.
Вельможа поспешно кивнул. Подползши на коленях к господину, он попытался усадить того на упавший топчан. Но Сян Лян воспротивился этому и потащил на почётное место своего слугу, который ещё мгновение назад казался совсем не слугой. После недолгой борьбы ошалевший от подобной чести Лю Бан восседал на топчане, а император старательно записывал собственные же повеления. Дацзянам приказывалось отправить отборные войска на границы подальше от славного Шоучуна. Императорские мастерские оружия закрывались, а ремесленникам повелевалось работать по заветам достойных предков. Тайным указом всем чиновникам предписывалось не исполнять впредь пожеланий госпожи Таллы и её друга могучего витязя Аландра, а всех ушедших с ними считать отступниками. И всем, абсолютно каждому велено было считать, что Поднебесная пребывает в эпохе невиданного расцвета…
Горько быть обитателем страны, становящейся ареной для состязания великих держав. Горько, ибо ты превращаешься из оберегателя собственной независимости в марионетку, используемую то одной, то другой из сторон и при том полагающей, будто сам используешь своих кукловодов.
Именно такими марионетками ощущали себя иберы, обратившиеся в разменные фигуры в затянувшейся партии, что разыгрывали между собой карфагеняне и римляне.
Поначалу их положение было определённым. Зарившиеся на плодородные иберские равнины горбоносые пуны были врагами, пытавшимися отнять свободу. Пунам сопротивлялись, но те оказались хитры и вскоре принялись покупать лояльность варваров полновесным серебром, щедро оплачивая службу, отсыпая полновесные кругляши с Мелькартом за товары, в которых нуждались. С пунами можно было поладить, нужно было только проявить настойчивость и расчётливость.
Потом объявились римляне, враждовавшие с карфагенянами. Они также нуждались в лояльности иберских племён и готовы были оплачивать её — столь же щедро, кругляшами с победоносной богиней.
Звонкая монета туго оттягивала кошели отважных иберов, наполняя сердца радостью. Теперь зарабатывать сделалось вдвое проще, а возможность выбора создавала иллюзию собственной значимости.
А потом римляне и карфагеняне вдруг спелись между собой и на серебро сделались скупы. Людей завлекали на службу посулами, с недовольными больше не заигрывали, действуя с бесцеремонностью — если угодно, пунической, если же нет, то римскою.
Недовольство росло, но осторожно, глухо, ибо карфагенян по привычке опасались, а римлян с недавних пор стали бояться. Копили неприязнь, таили злобу, постепенно переплавляя сии чувства в ярость и гнев. Ждали случая, чтобы ярость и гнев излить.
И случай, конечно же, представился. Лето клонилось к закату, когда у илергетов объявился незваный гость. Всем обликом и властными манерами своими напоминал он знатного человека, но пришёл без свиты, имея при себе единственного сопровождающего — могучего светловолосого мужа, вооруженного громадным, невиданным в здешних краях мечом. Говорил на языке кельтов, и был немногословен. Принявшему его Индибилису, признанному вождю всех недовольных иноземным владычеством, пришелец поведал о тех ужасных поражениях, что потерпели римляне и карфагеняне. Таить свою цель не стал, сказав, что послан поднять восстание против угнетателей.
Гиптий, — а это был именно он, — неохотно взялся за исполнение новой миссии. После чудовищного разгрома, учинённого Русием кельтскому войску, Гиптий решил бежать. И почти преуспел в этом, но, увы, не так-то легко оказалось расторгнуть союз с Ледой. Та без труда настигла беглеца и указала на то, что он не исполнил своих обязательств. Спорить было бессмысленно. Договорились на том, что Гиптий берётся за ещё одно поручение, после чего может располагать собой как угодно. Поручением этим стало взбунтовать иберов и лишить тем самым и карфагенян, и римлян столь необходимого им пушечного мяса.
— Сделаешь и свободен! — объявила Леда, привычно обворожительная. — Даю слово!
На слово Леды можно было положиться, в своём слове она была крепка. Потому-то Гиптий кивнул, соглашаясь, и отправился на запад. Путешествие оказалось не таким уж долгим и совсем уж не таким опасным, как того можно было ожидать. Лишь однажды пришлось извлекать из ножен мечи — разбойники без роду и племени, возглавляемые уродливой старухой-друидкой, увенчанной куколем и оттого похожей на поганый гриб, пытались пленить пленников, чтоб принести потом в жертву. Дор со смехом разметал недоумков, а Гиптий снёс шляпку с гриба-друидки. На том все приключения и закончились. Потянулись иберские деревни, где путники встречали самый радушный приём, до отвала наедаясь свежей кабаниной да мёдом, по духу и сладости не уступавшим знаменитому гиметскому.
Искали Индибилиса: Леда посоветовала связаться именно с этим вождём, славившимся воинственностью, а, кроме того, равно ненавидевшим как римлян, так и карфагенян. Нашли у илергетов — в племени, Индибилису не родном, но отличавшемся той же воинственностью и неприязнью к нахрапистым иноземцам, а оттого изгоя-вождя радушно принявшем.
Уговаривать Индибилиса, коренастого дикаря с кокетливо раздвоенной надвое бородищей долго не пришлось. Он лишь искал повода, чтоб насолить своим недругам из двух мнящих себя вечными Городов. Узнав, что римляне биты в далёкой Иллирии, а карфагеняне потерпели полный крах в своём родном городе, воинственный царёк возликовал.
— Настало наше время! — объявил он илергетам, воинственным и к драке вечно готовым. — Сципион и Гасдрубал больше не вернутся сюда, а прочие недруги нам не опасны!
Тому никто не возражал. Немедленно отправили посланцев в соседние племена и принялись точить мечи, и без того острые, словно бритва. Через неделю в назначенном месте в землях седетанов собрались полчища воинов. Индибилис с гордостью взирал на снующие по гигантскому лагерю толпы, хитро подмигивая то стоявшему справа от него Гиптию, то расположившемуся по другую сторону брату Мандонию, такому же кряжистому, но без кокетливой бороды. Бравые, мол, парни.
— Это похуже наших галлов! — пробормотал Гиптий, обращаясь к Дору. — Этот сброд побежит после первого же натиска римлян. И с ними ничего не поделаешь. Для этого нужно время, какого у нас нет.
Царьку же Посвящённый сказал:
— Отменное войско! Иберия уже в твоих руках!
От личного участия в предстоящем сражении Гиптий благоразумно уклонился, объявив Индибилису, что должен во имя победы принести жертвы богам. Отговорка эта не вызвала удивления, ибо Гиптий заблаговременно представился кельтским друидом, для чего появлялся на людях неизменно в грибообразной шляпе, прихваченной после памятной встречи с разбойниками. Так что желание умилостивить богов встретило полное понимание и позволило гостям в назначенный час удалиться на безопасное место и следить за происходящим с макушки поросшего соснами холма.
Римлянам после столь печальных для них событий было не до каких-то там илергетов. С другой стороны, они не могли не ответить на вызов, ибо миролюбие могло быть воспринято проявлением слабости, что воспламенило б пожар мятежа по всему полуострову, лишая Рим доходов от серебряных рудников и, главное, крепких в строю иберских парней. Потому-то римляне не заставили себя упрашивать, явившись во взбунтовавшиеся земли всеми четырьмя легионами, притом удивляясь, на что рассчитывают иберы.
А Индибилис с братцем Мандонием рассчитывали на упадок вражьего духа да ещё на то, что неприятель поневоле поделится войсками с Городом, на какой вот-вот должны были обрушиться победоносные восточные варвары. Рассчитывали, но просчитались. Сенат до последнего оттянул вызов в Италию иберийской армии, а с духом у римлян всё было как раз в полнейшем порядке, а дерзкое поведение инсургентов, взбунтовавшихся в столь решительную минуту, придавало римской решимости немалую толику ярости. Полководцы Лентул и Манлий вопреки обычаю даже не выступили перед солдатами с напутственной речью: каждый легионер и без громких слов знал, что не имеет права быть побеждённым.
Занятно было сторонним зрителем следить за тем, как оставляют лагерь и выстраиваются на бой громадные массы людей. Иберы, числом превосходящие, стали тремя нестройными фалангами, оставив посередине разрывы для конницы. Римляне, слегка удивившись подобному плану, также оставили меж манипулами коридоры для всадников.
Отчего-то каждый считал, что победит тот, кто первым пустит в атаку свою кавалерию. Опередила в том манёвре конница римская, устремившаяся вперёд в полном беспорядке. Иберы уступать не желали и, сломя голову, поскакали навстречу. За всадниками побежали и пехотинцы. Бой сразу же перерос в беспорядочную свалку, поначалу упорную.
— Жалкое зрелище! — заметил Гиптий сидевшему подле него на ветви могучей сосны Дору.
Поле битвы отсюда было словно на ладони, позволяя насладиться каждым мгновеньем сражения. Люди, подобно ничтожным мурашам, метались налево и вправо, переплетались в яростные клубки, катящиеся по полю, оставляя после себя ничтожные былинки — тела сражённых. Большая часть былинок были снежны — цвет иберийских туник. Павших римлян не было видно и оставалось гадать, то ли сливающиеся с землёю тёмные одеяния квиритов неразличимы глазам, то ли римляне почти не несут потерь.
После недолгого мельтешения из стороны в сторону клубок тел дрогнул и покатился налево — к темнеющему подле леса иберскому лагерю.
— Похоже, всё кончено! Дальнейшее неинтересно!
С этими словами Посвящённый оставил прибежище и принялся спускаться по стволу вниз, нещадно марая ладони и одежду липким сосновым соком.
Он не ошибся. За несколько ничтожных мгновений до этого римское копьё пригвоздило к земле не единожды раненого и сражавшегося из последних сил Индибилиса. Уцелевшие телохранители побежали, увлекая за собой прочих. Римская конница, набранная из лояльных иберов, нещадно рубила своих собратьев по крови.
Хорошо ещё, что незадачливые вояки отличались резвостью ног. Двум третям инсургентов удалось спастись со злополучного поля. Насмерть перепуганные, они запросили пощады и выдали на расправу своих вождей. Что поделать, поражение и измена всегда идут в ногу — чуть впереди или чуть сзади, редко обгоняя иль отставая на ничтожные полшага. Что поделать…
— Делать нечего, — задумчиво произнёс Посвящённый. — Мы сделали всё, что могли, но, увы, поручение своё исполнили лишь наполовину. Восстание мы подняли, римляне его подавили. Можно посчитать, что нам удалось оттянуть силы римлян, а можно посчитать и иначе. Леда вправе считать как угодно, но я полагаю, что честно выполнил свои обязательства. Однако не будем рисковать и тратить силы на напрасные объяснения. Лучше убежим в этот раз подальше. Полагаю, пришло время выйти из Игры и возвращаться домой. Домой!..
Некогда Спарта была славна тем, что единственная из городов не имела вокруг себя стен, полагаясь не на мертвенную крепость камня, а на живую стойкость граждан. Когда спартанская доблесть начала угасать, город обзавёлся спасительною известняковой броней с перекликавшимися на башенках стражами. Не та стала Спарта, не та…
— Не та, — прошептала Талла, вглядываясь в смутно узнаваемые очертания строений. В том небольшом здании слева, как ей помнилось, заседали эфоры, в соседнем принимали послов. Чуть выше, на холме виднелся храм Афины Полиухос, основанный, если верить традиции, легендарным Ликургом. А вот и центральная площадь — место известное громкими народными собраниями. Со времён Персидской войны здесь появились новые строения, среди которых выделялся неожиданно изящный для Спарты портик с колоннами из белого мрамора. Неподалёку стояли статуи Аполлона, Артемиды, Латоны, ещё дальше — памятники героям: кенотаф Брасида, монумент в честь Павсания, скромная, увенчанная сурово взирающим львом могила великого Леонида.
Посвящённая тронула узду, заставив Зарю замереть на месте, и прочла вслух выбитую на мраморе надпись.
Меж животными я, а между людьми всех сильнее
Тот, кого вы теперь, лёжа на камне, храню.
Если бы, Львом именуясь, он не был мне равен и духом,
Я над могилой его лап не простёр бы своих.
— Чья это? — бросил Аландр.
Он не намеревался совершать никчёмное путешествие на окраину страны, его не занимавшей. На том настояла Талла. Теперь же он был мрачен, ибо догадывался, что близок к открытию некоей истины. По пути к Спарте Аландр оживлённо болтал, внимательно осмотрел место злосчастной битвы подле Селласии, со знанием дела оценив позиции враждовавших сторон, прибавив, что на месте Клеомена не стал бы дробить силы и занял один из холмов. Когда же продолжили путь, Аландр вдруг умолк, с недоумением оглядываясь по сторонам. Леда, искоса погладывавшая на спутника, понимала, что он узнает места, в каких провёл целую человеческую жизнь. Ещё более цепким и настороженным его взгляд сделался, когда сопровождаемые небольшим конвоем путешественники оказались за городскою стеною. Аландр озирался, словно учуявший добычу пёс. Подле одного из строений он остановил коня и долго вглядывался в неказистое, ничем не примечательное со следами ремонтов и переделок здание — свой собственный дом. И вот теперь он стоял подле собственной могилы.
— Леонида, царя спартиатов, — после паузы ответила Талла. — Того самого, что с трёмястами героями пал в Фермопильском ущелье.
— Трёмястами… — эхом откликнулся Аландр.
— Да. А вот и он сам. — Талла указала на стоявший неподалёку памятник. Аландр изучил его, потом перевёл взгляд на спутницу. Ему приходилось видеть себя в идеально отполированном зеркале, он не раз ловил собственные отражения на водной глади. Не было сомнения…
— Это я! — выдохнул Аландр.
Вместо ответа Талла пожала плечами.
— Говорят, под этим львом покоятся останки царя Леонида. Хотя иные считают, что его тело не было найдено после сражения.
— Это я! — глухо повторил Аландр.
— Да, это ты, — наконец созналась Талла.
— Значит, я и впрямь жил здесь, в том покосившемся от времени доме. Значит, я стоял на холме, окружённом врагами, и у ног моих лежали грудами тела врагов и моих славных воинов, числом ровно триста. Значит… — Аландр осёкся. — Но этого не может быть!
— Почему?
— Минуло без малого триста лет. Человек не живёт столь долго!
Талла не стала спорить.
— Время — загадочная вещь. Быть может, самое загадочное из существующего на свете. Оно относительно, течёт в разных местах по разному. Оно различно и для разных людей.
— Ты хочешь сказать, что я прожил более трёх веков?
— В какой-то степени.
— И что я делал?
— Спал.
— Триста лет?
— Без малого триста.
— Не понимаю, как можно так долго спать. Но как я спасся? Я помню… — Глаза Аландра вдруг засверкали. — Я помню, как на меня лезли люди с крысиными лицами, а потом обрушилась туча стрел. Их было так много, что стало нечем дышать. А после я не помню уже ничего.
— Ты должен был умереть, но я успела тебя спасти.
— Как?
Талла засмеялась, блеснув жемчужными зубками.
— Я много чего умею. В самый последний миг я смогла изменить течение судеб и подарила тебе жизнь. Но за это мне пришлось, дабы умилостивить Парок, на долгие годы, пока не забудется само твоё имя, подарить тебе сон.
— Сон, равный смерти! — прошептал Аландр.
— Сон, побеждающий смерть! — не согласилась спутница.
— Но почему ты спасла меня?
— Думаю потому, что любила, как люблю и сейчас.
— Мы были знакомы?
— Да, много лет.
— Я был царём, а кем была ты?
— Человеком.
— Постой! Постой! — Аландр крепко схватил Таллу за руку. — Я вспомнил! Тебя ведь звали Ледой?
Девушка освободила запястье. Кони, потревоженные резким движением мужчины, заволновались.
— Ты действительно многое вспомнил.
Аландр воодушевился.
— Ты предлагала мне спасение перед последним сражением! Но перед тем я долго не видел тебя. Многие сотни лет. А ещё я помню злобного человека с ледяными глазами! Кажется, его звали Русий. Вы ненавидели друг друга! Это Русий вёл персов на Элладу. Он хотел захватить мир! Кажется, с ним был ещё один человек с глазами, не столь холодными, но равнодушными. Его звали Командор! Командор! Ведь это он… Это он… — Аландр осёкся. — Я не из этого мира. Я родом с планеты, называвшейся Атлантида.
— Называемой, — поправила Леда. — Она существует и сейчас.
Лицо Аландра приняло отсутствующее выражение.
— Выходит, я живу здесь тысячи лет.
— И прожил сотни жизней, — подтвердила Леда.
— Моё настоящее имя — Юльм. А ещё я звался Конаном. Позднее меня знали как Тесея. Спустя века я стал Леонидом. Я...
— Мы всегда называли тебя Воином! — перебила Леда, неожиданно для самой себя заалевшая от волнения. — Не помня себя, ты правильно понял своё предназначение.
Аландр сошёл с коня и присел на ступеньку подле собственной могилы.
— А кто же там? — кивнул он в сторону покрытого замшелой плитою склепа.
Леда пожала плечами.
— Кто знает. Может быть, останки какого-то спартиата, принятого за тебя. Может быть, просто останки человека. Быть может, там и вовсе нет ничьих останков.
— Странно… — прошептал Аландр. — Странно, я прожил столько жизней, не подозревая о том. И теперь я вдруг вспомнил их — всё сразу — сотни сыгранных ролей. И ощутил себя страшно старым. Странное ощущение…
— Ты молод! — воскликнула Леда. — Просто время играет с тобой, со всеми нами, пришельцами в этом мире причудливую игру!
— Всё равно странно. Игра! — Взор Аландра, до того устремлённый в землю, молнией переметнулся к Леде. — Игра! Конечно же, ради чего ещё ты стала б спасать меня! Ты знала, что я ещё пригожусь тебе. Ты знала, как меня использовать. Конечно же! Ведь я считался непревзойдённым воином! Решив завоевать мир, ты воскресила меня, подчинив своей воле! Ты заставила меня возглавить войско для нового покорения мира! Я для тебя — лишь игрушка, средство достижения власти!
— Нет! — В крике Леды было отчаяние. — Я любила тебя. Всегда любила! Как я завидовала той, что любил ты! Как я желала быть на её месте! Но ты боялся меня и потому сторонился.
— Нет! — яростно возразил Аландр, которому претило само слово — бояться.
— Да, — выдохнула Леда, на чьём лице отпечатались усталость и мука, вдруг в единый миг стёршие ту невыразимую красоту и силу, что были извечною маской этой прекрасной и сильной женщины.
Аландр усмехнулся — жёстко, почти жестоко.
— Любовь! Как я могу поверить в любовь той, что столько лет обманывала меня, пользуясь моей любовью, моим доверием?! Ты просто использовала глупого воина, подсказав ему имя — Аландр, то есть Александр — завоеватель, покоритель мира, император. Я должен был создать империю, какой правила б ты. Вот только не могу понять, почему же ты заставила меня сражаться за власть? Ты, в этой власти не нуждающаяся?!
Леда дёрнула уголками губ, словно бы говоря: кто знает. Потом всё же попыталась понять.
— Мечта Александра о покорении всего мира не сбылась. Несправедливо!
— И всё?
— А этого мало?
— Не верю!
— Хорошо, я попытаюсь тебе объяснить. — Чувствуя, что разговор затягивается, девушка легко спрыгнула с лошади и устроилась подле возлюбленного, на могиле, в какой, если верить эпитафии, должны были лежать возлюбленные останки. — Ты помнишь наше бегство с Атлантиды? А имею в виду планету…
— Ещё бы! — усмехнулся Аландр. — Уродливые альзилы разбили нас в пух и прах. Чудо, как нам удалось убраться.
— Погибли миллионы, а наша планета была захвачена жестоким врагом, — продолжила Леда. — Для атлантов это стало великой трагедией, но меж тем происшедшее было лишь игрой для тех, кто высокомерно именовали себя Посвящёнными.
— Ты имеешь в виду нас?
— Не совсем. Мы приобрели этот статус позднее, на Земле. Тогда же Посвящёнными являлись лишь зрентшианцы: Командор, Чёрный Человек и Русий. Это выходцы с исчезнувшей планеты Зрентша, наделённые сверхъестественными возможностями. Виновниками трагедии были двое: Командор и Чёрный Человек, их настоящие имена — Стер Клин и Шеллаур. Шеллаур приходится сыном Стер Клину.
Настало время удивиться Аландру, о родстве вышеперечисленных лиц не подозревавшему.
— Сын и отец?!
— Именно так.
— И сын восстал против отца?
— В том-то и дело, что это было всего лишь Игрой. На своём веку эта парочка уничтожала таким образом третью цивилизацию, соревнуясь, кто хитрее, изворотливее, властнее. Когда-то они и впрямь желали погубить друг друга, ибо уничтожение подобного себе — самое сладкое для зрентшианца: смерть подобного дарует ему силу и власть, непостижимую для человека; но потом превратили смертельную взаимную охоту в Игру, статистами в которой участвовали мириады иных существ, о своей жалкой роли не подозревавших. В тот раз Шеллаур переиграл Стер Клина. Хотя к нашему несчастью приложили руку и многие другие, в том числе наш друг Кеельсее, какого ты, полагаю, вспомнил.
— Да, он всегда был скользким и пренеприятным типом.
— Это он передал коды защитного поля.
— И ты всё это знала?!
— Что ты! — почти испугалась Леда. — Это стало известно мне много позднее, когда погибла земная Атлантида!
На лице Аландра появилась кривая усмешка.
— А к этому несчастью, кажется, приложила руку ты!
— Что ты?! — искренне удивилась Леда. — С чего ты взял?
— А разве не ты вела двойную игру?
— И об этом всех известил Русий!
Воин задумался.
— Да, кажется он.
— И кому ты предпочтёшь верить: этому лжецу или мне?
Усмешка, не до конца сошедшая, вновь искривила губы Аландра.
— Ты задаёшься вопросом, на который я не могу и не хочу давать ответ!
— Понимаю, — ничуть не обиделась Леда. — У тебя есть все основания подозревать меня, особенно, если учесть, что я была далеко не всегда откровенна с тобой в последние годы. Но ведь прежде я никогда не обманывала тебя!
— На то просто не было повода.
На этот раз Посвящённая хотела обидеться, но передумала.
— Ладно, оставим покуда в покое мою персону. Наша планета была захвачена, мы бежали на Землю. На «Марсе» был ещё один Посвящённый по имени Арий, но Русию и его дружкам удалось от него избавиться. Правда, как выяснилось, на время. Командор вскоре перетащил своего брата на Землю.
— Арий — его брат?
— Милая семейка, не правда ли?! — вместо ответа засмеялась Леда. — Особенно, если учесть, что Русий — тоже зрентшианец и приходится Командору сыном! Это именно он подвёл к гибели земную Атлантиду! У зрентшианцев сын всегда выступает против отца. Он подбил Кеельсее, и тот предал вновь, послав на Остров орды пиратов. А Русий взбунтовал чернь. Я же пыталась убить Русия, но он тогда был много сильнее. Он почти настиг меня, но мне повезло: меня спас Чёрный Человек.
— Почему же он решил помочь тебе?
Леда развела руками.
— Не знаю. У меня и по сей день нет ответа на этот вопрос. Кажется, он испытывал ко мне вполне человеческие чувства, какие мужчина испытывает к женщине. Возможно, он использовал меня. Я так и не сумела в том разобраться. Но гибель земной Атлантиды была следствием новой Игры, в какой участвовали уже не только зрентшианцы, но и другие Посвящённые — Кеельсее, Изида, ещё, кажется Этна. Но главную роль играли вновь зрентшианцы: Русий против своего отца Командора. В следующей Игре, приключившейся спустя тысячелетия, они были уже заодно. Они попытались установить контроль над Землёй, но получили достойный отпор. Кеельсее объединился с Арием против Русия и Гумия, Шеллаур и я боролись с Командором. Ты играл вслепую, но оказался главной фигурой на этой доске. Если бы не ты, мы не сумели бы победить!
Аландр улыбнулся, чуть застенчиво, чуть грустно, вновь переживая.
— Я помню. Ты предлагала мне спасение.
— Да, я спасла бы тебя!
— Но я отказался. Я уже чувствовал, что за тобою какая-то высшая Сила. Мне не хотелось вмешивать эту Силу в равную борьбу людей.
— Понимаю! И потому после той битва Посвящённые, собравшись вместе приняли решение не прибегать больше к Силе, если её не использует прежде кто-то другой. Нарушитель объявлялся вне закона, и каждый из нас получал право умертвить его, не опасаясь мести со стороны прочих Посвящённых. Признаться, — засмеялась Леда, — первой этот договор нарушила я, когда спасла и укрыла тебя. Впрочем, это случилось ещё до заключения договора. Я погрузила тебя в сладкий сон: ты отдохнул два с половиной столетия.
— Покуда вновь не понадобился тебе!
— Покуда не настал миг вновь родиться на свет! — со значением подчеркнула Леда. — Ты не представляешь, что творилось всё это время на Земле. Никто не хотел соблюдать договора. Хотя Русий исчез, оставшиеся зрентшианцы Командор, Шеллаур, Арий — все они наперебой пытались оспорить власть над планетой. Мне стоило огромных сил мешать им, сохранять хотя бы примерное равновесие. Потом они перешли к решительным действиям. Сначала исчез Шеллаур, потом Командор. Остался лишь Арий, который, верно, и избавился от конкурентов. Он-то и задумал установить своё владычество над миром. Я должна была воспрепятствовать этому. Потому-то я и начала Игру, потому я разбудила тебя.
— Так и было? Ты не обманываешь меня? — спросил Аландр, пытливо заглядывая в бездонно-синие глаза Леды, какую в последние годы он так привык именовать Таллой — именем прекрасным, напоминающим вкус звонкой льдинки. Хотя кто скажет, что Леда звучит хуже?
— Какой смысл мне обманывать? — ответила она, без труда побеждая в безмолвном поединке: глубокое море поглощает уставшее солнце, чтобы дать ему силы и возродить вновь. Ответив так, Леда тесно прижалась к широченной груди Аландра.
Тот молчал, размышляя; золотистые глаза незряче рассматривали расположившихся на отдых воинов Племени без имени — три десятка гвардейцев, по воле слепого случая попавшие в город, прославивший своё имя именно гвардией.
— Но почему ты позволила мне вспомнить всё это только сейчас? — спохватился Аландр.
— Настал миг выбора. Ты должен быть со мной сознательно, по доброй воле, в полном сознании, или не быть…
— Это значит, что ты попытаешься избавиться от меня, как избавлялась от тех, кто становился не нужен?!
Леда резко, словно её обожгло огнём, отшатнулась.
— Как ты можешь так говорить! Негодяй! Я люблю тебя. Я нуждаюсь в тебе, как ни в ком другом! Я всегда нуждалась в тебе! А ты никогда не чувствовал этого. Неужели ты не чувствуешь и сейчас?! — Она почти кричала, словно моля о пощаде.
— Чувствую, — ответил после крохотной паузы он, Воин ли, Император. — Чувствую, иначе бы не спросил, а просто бы встал и ушёл. Но меня не оставляет ощущение, что ты всё же используешь меня. Это гнетёт.
— Поверь, это не так. Я предельно честна с тобой. По крайней мере, сейчас.
— А прежде? — Аландр пытливо заглянул в васильковые бездонные глаза, словно надеясь найти там истину.
— Не всегда, — честно призналась Леда. — И это противно мне. Клянусь, противно!
— В том-то и дело!
Воин резко поднялся.
— Ты бросишь меня?! — в отчаянии крикнула Леда.
Аландр медленно, слишком медленно, обернулся к ней.
— Увы, нет. И хотел бы, но, увы, нет! Я останусь с тобой и попытаюсь сделать всё, для человека возможное, чтобы закончить твою Игру, пролив по возможности меньше крови.
Прыжком вскочив на ноги, Леда следующим очутилась в могучих руках Аландра и впилась поцелуем в твёрдо сжатые, чрез миг раскрывшиеся губы. Поцелуй длился, казалось вечность. Поджидавшие в тени дуба витязи без имени невольно заулыбались на столь нечастое для их предводителей проявление нежности. Потом Леда, удерживаемая могучими объятиями, воздела вверх руки и ликующе закричала:
— Настало время решающих истин! Император начал восхождение в гору…
Когда Геркулий и Галерий звали его вернуться к власти, он, точно отстраняясь от какой-то чумы, ответил им: «О, если бы вы могли посмотреть на выращенные моими руками в Салоне овощи, вы бы сказали, что мне этого никогда не следовало бы делать.
Секст Аврелий Виктор
Гонец Максимиана скакал день и ночь. Он преодолел многие сотни миль, он уходил от лихих людей и отбивался от дикого зверя. Три коня пали замертво, прежде чем легат достиг Салоны. Стоявшие у врат стражники подхватили гонца с осевшей на землю лошади.
— Вина! — прохрипел легат.
Один из стражей принёс вино. Жадно осушив чашу до дна, гонец прохрипел:
— К Диоклетиану!
— К Диоклу! — вежливо, но твёрдо поправил возглавлявший стражей офицер.
— Да-да, к нему! — согласился гонец.
Гонца провели в приёмный покой.
— Я доложу, — сказал офицер. — Ты можешь отдохнуть.
Он ушёл, а гонец обессилено опустился на мраморную скамью. Он просидел довольно долго, прежде чем офицер появился вновь.
— Пойдём, — сказал он. — Диокл ждёт тебя в оранжерее.
Чтобы попасть в оранжерею, посланцу пришлось пройти через весь дворец — громадный и роскошно обставленный. Здесь мрамор — зелёный тайгетский и пятнистый фракийский — соседствовал с гранитом, китайский шёлк с тяжёлыми бархатными драпировками, драгоценные муранские вазы, изумительного изящества древние статуи с прекрасными картинами. Полы, мебель, стены, светильники — всё услаждало взор, всё носило печать редкого вкуса, неожиданного для бывшего крестьянина. Дворец казался пустынным, лишь раз или два гонцу встретились слуги, неспешно следовавшие по одним им известным делам.
Но вот дворец закончился и потянулись оранжереи. Здесь было более многолюдно. Провожатый уверенно направился к группе людей, среди которых выделялся высокий, пожилой, но ещё крепкий человек с грубыми, словно вырезанными из дуба, чертами лица. Завидев гонца, мужчина кивнул окружавшим его людям, и те разошлись, держа кто лейку, кто лопату или мотыгу. Гонец поклонился, Диокл кивнул в ответ.
— Ваше величество… — начал легат.
— Меня зовут Диокл! — резко перебил хозяин.
— Так точно … Диокл. — Посланник выговорил имя, пересилив себя. — Я послан Цезарем Марком Аврелием Валерием Максимианом Благочестивым, Счастливым и Непобедимым.
— Короче говоря, Геркулием! — перебил Диокл. — Что этому болвану нужно?
Посланец закашлялся, не зная, как быть с «болваном».
— Он обращается к тебе с призывом вернуть власть!
— Где он сейчас?
— В Арелате[7K67], — с поклоном ответил гонец.
— Ввязался в новую авантюру? — Диокл хмыкнул. Суровое лицо его прорезали две вертикальные морщины — от глаз до самого подбородка. — Когда-нибудь он сломает себе шею! Так что ему надо?
— Он призывает тебя вернуть власть.
— Зачем? Зачем мне власть?
— Как зачем? — Легат был сбит с толку самим этим нелепым вопросом. — Зачем вообще человеку власть?
— Вот и я спрашиваю: зачем? Власть ради власти? Она нужна лишь убогим, сильный человек использует власть во благо державе. Когда же он понимает, что стал стар, чтобы давать это благо, он должен найти себе иное занятие. Велик был Марк, что, имея власть, брезговал ею, предпочитая власти мудрость. Я не столь мудр и потому ращу овощи. Это моё занятие!
Гонец кашлянул.
— Но разве можно сравнить императорскую корону с этим? — Он кивнул головой, указывая на обильно зеленеющие грядки.
Диокл засмеялся.
— Что корона! Ты лучше посмотри, какую капусту я вырастил! — Бывший император с гордостью продемонстрировал гигантский кочан капусты.
— Да, действительно, — промямлил легат. — Но что мне передать Цезарю Марку Аврелию Валерию…
— Геркулию! — нетерпеливо перебил Диокл.
— Да. Что?
— Пусть выращивает капусту. Вот если бы каждый, кто был до меня, выращивал капусту! — Диокл улыбнулся, лицо его рассекли морщины. — Вот было б здорово!
— Да, — согласился, впрочем неискренне, легат. — Здорово. Но мой повелитель не хочет выращивать капусту.
— В том наша главная беда. Никто не хочет выращивать капусту. Никто не хочет больше размышлять о суетности жизни.
Диокл повернулся и пошёл прочь. Плечи его были по-старчески согбенны. Славные годы его жизни шли к концу, и, увы, никто не размышлял о суетности жизни, никто не желал менять корону на капусту. Никто…
Наш великий современник Лев Гумилёв определил эту эпоху существования Рима как фазу обскурации — время, когда развитие этноса начинает агонизировать, когда человек теряет не только идеалы, но и вкус к жизни, когда он обращается к окружающим с криком: будь таким, как мы! Будь никем, но главное — таким, как мы.
Открыл эпоху обскурации сын достойного Марка Аврелия Луций Элий Аврелий Коммод, вошедший в историю под последним именем, более похожим на грубое прозвище. Гумилёв даёт краткую, но ёмкую характеристику сему господину, называя его «вырожденцем, извергом, убийцей, самодуром»[7K68]. Впрочем, вначале об этом никто не догадался, ибо внешне Коммод производил самое приятное впечатление. Был он юн и привлекателен той самой красотой, что приличествует именно самодержцам. «Взор у него был ласковым и огненным, волосы от природы белокурыми и вьющимися, так что, когда он шёл, освещённый солнцем, от него исходило нечто столь огнеподобное, что одни думали, будто его перед выходом посыпают золотыми стружками, другие обожествляли его…»[7K69].
Так что поначалу римляне не ожидали от нового императора ничего дурного. Однако вскоре выяснилось, что это настоящий зверь, не уступающий в кровожадности Калигуле или Нерону, только ещё более тупой и жестокий. Правда, выяснилось это не сразу, а по прошествии нескольких лет, когда Коммод проявил свою истинную натуру.
Начал он с истребления животных, каких убивал из-за ограды амфитеатра дротиками. Животных Коммод истребил многие тысячи, ибо глаз его был на редкость верен, а рука тверда. Другим тварям — диким вепрям и могучим оленям — Коммод рубил головы. Одним ударом — словно капусту! Но этого императору показалось мало, и он решил биться с людьми. Мужичина он был здоровущий, так что меч в его руке казался невесомым прутиком. Позоря государство и императорское достоинство, Коммод вышел на арену как гладиатор. Бился он или палкой или свинцовыми клинками, нанося своим противникам лёгкие увечья. Они же вообще лишь изображали сопротивление, чтобы, пав на песок, тут же вскочить и славить победителя.
Коммод был столь недалёк, что воспринимал эту нехитрую лесть за чистую монету. Убедившись, что он сильнее всех на свете — и людей, и зверей, Коммод посчитал, что ему мало быть сыном какого-то там Марка Аврелия и объявил себя сыном Зевса. Каким? Ну естественно Гераклом. Нацепив на себя львиную шкуру и взяв в руки палицу, он в таком виде позировал скульпторам и живописцам, и вскоре весь Рим, а заодно и другие города Империи были заставлены изображениями Коммода-Геракла.
Но забавы в цирке были далеко не единственными пороками идиота. Ещё он пил — столь много, сколько не подобает и простолюдину, ещё он шлялся по кабакам и пускал в ход кулаки; жрал же он раз по восемь на дню и блудил непотребно — и с замужними жёнами, и с юными девами, и с юнцами.
И что самое любопытное, римлянам такой император нравился. Главное, он был щедр, и давал им и хлеб, и зрелища, какие они так любили. Более того, Коммод лично участвовал в этих зрелищах. Опустившемуся народу такой повелитель был весьма симпатичен. Он был точь-в-точь как они. Сними с Коммода львиную шкуру и облачи его в обычную тогу, и вряд ли кто б отличил императора от тупого вышибалы из лупанария.
А вот отцам-сенаторам император отчего-то пришёлся не по вкусу. Беда в том, что был он совершенно непредсказуем и столь же совершенно не интересовался государственными делами, что весьма задевало сенаторов. И потому они мутили воду, а Коммод в ответ принялся побивать их более по той простой причине, что боялся, как бы не убили его самого. Постепенно Коммод превращался в зверя, какой истреблял поначалу зверей, а потом переключился и на людей. Истреблял наш герой с редкостным наслаждением. Одним он приказывал отрубать голову, других распинал, третьим собственноручно пускал кровь ланцетом. Он перебил многих сенаторов, периодически избавлялся от своих спальников, угробил собственную сестричку Луциллу, какая, впрочем, интриговала против брата.
В конце концов, Коммод сделался страшен всем, и жизненный финал его был закономерен. Император задумал осуществить очередную чистку в своём окружении и умертвить конкубину, спальника и префекта — самый близких к себе людей, с тем чтобы набрать новых. Коммод любил переменять декорации. Приказ он заранее написал на табличке, какую оставил в спальне. Там её случайно обнаружил мальчик, любимец Коммода, который, играя, показал табличку любовнице императора Марции. Той отчего-то не захотелось умирать, и она подбила убить Коммода своих товарищей по несчастью, также намеченных к устранению. В исполнители был приглашён некий Нарцисс, интимный друг Коммода, легко согласившийся умертвить императора, ибо подозревал, что следующей жертвой станет он. 31 декабря 945 года[7K70] Коммод оставил бренный мир. Для начала его отравили, а когда яд не подействовал на этого кабана, Нарцисс придушил своего господина.
Народ негодовал, сенаторы ликовали. Предав имя Коммода проклятию, они порешили:
— Выберем достойного!
Выбор пал на некоего Пертинакса, человека и впрямь на редкость порядочного. Пертинакс честно служил сначала Пию, потом Аврелию, потом и Коммоду. Дослужился до того, что собственные воины едва не убили его, недовольные той дисциплиной, какую требовал от них Пертинакс. У Коммода он был на плохом счёту, и когда заговорщики явились в его дом, дабы предложить корону, старикан поинтересовался:
— Не проще ли было прислать воинов, какие и принесли б мою голову императору?
Тут его начали уверять, что всё не так уж плохо, и что новый император — он. Пертинакс поверил не сразу, а, поверив, начал от короны отказываться. Но ему её всё же всучили. Тогда Пертинакс, будучи человеком на редкость порядочным, решил исправить мир. Для начала он приказал свергнуть статуи Коммода, какими был заполонён Рим. Когда же преторианцы, недовольные этим, стали ворчать, Пертинакс вслух высказал намерение поприжать их.
— Я наведу порядок! — грозился он, размахивая сухим кулачком.
Преторианцы обиделись и буйной толпой нагрянули к новому императору. Защищать его оказалось некому. Разве что Эклект, бывший спальник Коммода, вдруг ни с того, ни с сего проявил порядочность и стал размахивать мечом, защищая старика. Тогда преторианцы прикончили Эклекта заодно с Пертинаксом, вновь освободив престол, который был занят всего неполных три месяца.
После этого началось позорище, изрядно посмешившее всех ненавидевших римлян варваров. Недолго думая, преторианцы решили загнать трон тому, кто больше заплатит. Первым о торгах прослышал Сульпициан, тесть Пертинакса. Ничуть не обескураженный участью зятя, Сульпициан бросился в преторианский лагерь и стал предлагать в императоры себя, обещая хорошие деньги. Пока преторианцы раздумывали: согласиться иль нет, об аукционе прослышал некий Дидий Юлиан, человек далеко не самый известный. Он как раз пил вино с несколькими собутыльниками, когда до него дошёл слух о происходящем. Эти-то самые собутыльники спьяну и уговорили Дидия сделаться императором.
— А что в этом такого?!
Наскоро отёрши жирные руки, Дидий бросился к преторианцам. Денег у него было немало, ибо, служа в провинциях, он не отличался особой честностью. Новый претендент предложил бо'льшие деньги, чем соперник, также щедро пообещал:
— Я восстановлю статуи Коммода!
Это обещание, а заодно и по тридцать тысяч монет на рыло показались преторианцам доводом убедительным. Дидий стал императором. Был он человеком, что говорится — ни рыба, ни мясо. Никаких особых пороков не имел, но и государственным талантом наделён не был. Питался скромно, что вызывало презрение со стороны преторианцев, но в то же время любил шумные застолья, что не нравилось сенату. Был он весьма милосерден, но в то же время коварен. Никого вроде бы не казнил, но своих противников пытался извести не мечом, так ядом.
А противники объявились сразу, ибо грешно было не погреть руки в пламени уже возжённого костра. В Сирии провозгласил себя императором Песценний Нигер. Он уже давно управлял Сирией и был щедр на всякого рода зрелища, отчего сирийцы, испорченные в не меньшей мере, чем жители Вечного города, любили своего наместника и дружно одобрили его намерение быть императором. Правда, умные люди посоветовали Нигеру не медлить и прибрать к рукам Египет и Африку, но он, будучи по натуре своей неисправимым оптимистом, заметил:
— К чему спешить!
Впрочем, я допускаю, что это был способ выжить среди подданных, какие недолюбливали тех владык, что слишком серьёзно относились к державным делам. Ведь повелитель, если желал быть любимым, должен походить на своих подданных. И потому Нигер предался удовольствиям.
К тому времени ещё один претендент на корону нарисовался в Британии. Там наместничал Альбин, человек, заслуживающий если уж не романа, так отдельного рассказа. То была личность неординарная, яркая, талантливая. Здоровущего роста, Альбин был превосходным солдатом, владея оружием так, как никто из самых опытных центурионов. Он был на редкость яростен, подвержен разгулу, сумасбродным выходкам. За буйство характера, редкое в эпоху, когда каждый жил, ожидая грозного окрика от императора, Альбин получил прозвище Катилина. К тому же он писал стихи, причём недурные.
Солдаты любили Альбина, сенат уважал. Ещё при жизни Коммода Альбин выступал с опасными речами против него, за что император попытался даже сместить чересчур независимого наместника, но по известным причинам в это не преуспел. Пертинакса Альбин так и не признал, его даже обвиняли в том, что это он подбил преторианцев на мятеж против нового императора. Дидию Юлиану Альбин тем более подчиняться не хотел и объявил себя императором.
Но и это было ещё не всё. На Востоке, в Паннонии, объявился третий претендент — Септимий Север — «…родом ливиец, проявлявший силу и энергию в управлении, привыкший к суровой и грубой жизни, очень легко переносивший труды, быстрый в своих замыслах и скорый в исполнении задуманного»[7K71]. Север думал чуть дольше прочих, но, решившись, стал действовать, в то время как прочие претенденты предавались пустым удовольствиям. Он сделал правильный ход, объявив, что намерен мстить за Пертинакса. Несмотря на общую распущенность нравов, обитатели империи жалели невинно умерщвлённого старикана. Север вёл под своими знамёнами когорты, набранные из варваров с восточных окраин — иллирийцев, паннонцев, германцев, которые «…очень крепки телом, но в такой же степени тяжкодумны и неспособны легко понять то, что говорится хитростью и коварством». В этих не слишком мудрых, но весьма энергичных варварах было именно то, что утратили римляне — стремление изменить и совершенствовать мир.
Не отличаясь особым здоровьем, Север не щадил себя в ратных трудах. Он шёл вместе с воинами, преодолевая горные перевалы, ледники, выжженные равнины. И потому воины уважали его. Он был очень неглупым политиком. Понимая, сколь опасно бороться сразу против трёх противников, он заключил для начала союз с двумя из них, объявив себя врагом лишь Дидия Юлиана. Заразив своей энергией войско, Север стремительно продвигался к Риму.
Тут преторианцы занервничали. Были они людьми не слишком отважными, да и вояками, по правде говоря, никудышными. Обильная жратва и праздность расслабили их тела и души. Сверкающие доспехи преторианцев производили впечатление лишь на римскую чернь. Испугать испытанных легионеров Севера они были не в состоянии. После первой же стычки преторианцы убедились в этом и решили не доводить дело до бойни. Они прикончили императора, правившего всего 63 дня. Этого срока, преторианцам вполне хватило, чтоб прогулять полученные деньги. Новым императором преторианцы провозгласили Севера. Но тот не поддался на этот трюк.
— Мало провозгласить, императора следует почтить торжественной встречей!
Преторианцам было велено встретить Севера пред городскими воротами без оружия и доспехов. Они, не подозревая дурного, вышли из города в дорогих одеждах, имея при себе лишь парадные, изукрашенные златом и серебром мечи. Север повелел разоружить гвардейцев и разослать их по дальним гарнизонам. Свою охрану он доверил преданным варварам.
Теперь можно было подумать и о соперниках. Первым пал Песценний Нигер. Когда он, очнувшись от праздной спячки, попытался организовать сопротивление уже вторгнувшимся в Азию войскам Севера, его армия не устояла, хотя и сражалась достойно. Просто изнеженные сирийские юноши не могли сравняться в силе и выносливости с паннонскими и иллирийскими мужиками. Нигер бежал, но был настигнут и лишился головы.
Затем настал черед Альбина, какому Север даровал титул цезаря. Прослышав о смерти Нигера, Альбин понял, куда дует ветер, и попытался нанести удар первым. Он даже вторгся с войском в Галлию, и даже сражался. И даже едва не убил в одной из стычек своего грозного противника. Но решающую битву при Лугдуне Альбин проиграл, по той же причине, что и Нигер — его воины не могли сравниться в силе с легионерами Севера. Альбин бежал, но был настигнут и убит. Голова его была поднесена Северу. Это была уже третья голова.
— Но не последняя! — объявил император.
Был он человеком свирепого и справедливого нрава, недаром один из сенаторов заметил, что таким был лучше вообще не рождаться, но если уж родились, лучше не умирать. Ещё в детстве любимой игрой мальчика Септимия была игра в суд, когда он карал и миловал совершивших проступки детей. Сделавшись взрослым, он не изменился. А так как чувство справедливости у Севера было гипертрофированным, его подданным пришлось несладко.
Покончив с соперниками, Север занялся сторонниками этих соперников. Пострадали отдельные лица, семьи, целые города. Так, Византий, поддержавший Нигра, Север порядком разрушил и передал под власть соседнего Перинфа. Римская знать была прорежена. Истребляя сенаторов и бывших консулов, Север кричал:
— Коммод был прав, карая этих мерзавцев!
Император приказал обожествить Коммода и позабыл о Пертинаксе. Многим уже казалось, что вернулись худшие времена, но тут, к счастью для Рима, Север обратил свою энергию на Восток. Он отправился в поход против парфян и наголову их разгромил. Затем Север восстановил границы Рима в Германии, а в довершение своей жизни предпринял победоносный рейд в Британию. Был он ужасен как подданным, так и врагам, и нелюбим. Но правил крепко, сцементировав зашатавшееся здание Империи. Он не только подавил всех соседей-варваров, но и восстановил экономику Империи, создал громадные запасы золота и продовольствия. Смерть Севера стала для Рима громадной бедой.
Лишь после смерти грозного императора римляне осознали, что он был достоин великой любви, ибо наследник Севера в жестокости превосходил отца, а вот его положительными качествами был обделён.
Каракалла — это имя вошло в историю наравне с именами Тиберия, Калигулы, Нерона. Особенно Калигулы, ибо новый правитель был столь же бессмысленно непредсказуем и столь же любим простым людом. Каракалла вступил на престол вместе с братом Гетой, которого люто ненавидел. Потому Гета прожил совсем недолго. Каракалла лично прирезал братца, обвинив его в том, будто он хотел убить его, Каракаллу.
Но это было только начало, потому что по кровожадности Каракалла превосходил всех предшественников. Прикончив Гету, Каракалла принялся убивать всех, кто так или иначе были связаны с братом, начиная от музыкантов, что услаждали слух Геты, атлетов и возниц, за каких он болел в цирке, и кончая сенаторами, которые были достаточно богаты, чтобы их имущество могло вызвать зависть у императора. Зарезали массу людей совершенно невинных, безобидных, виноватых лишь в том, что зналися с Гетой. Погиб знаменитый грамматик Саммоник Серен, какого закололи прямо за обеденным столом. Прикончили даже сестру Коммода, уже дряхлую старуху — лишь за то, что она всплакнула вместе с императрицей Юлией над телом Геты.
Мания величия у Каракаллы была явно гипертрофированной. Он воображал себя то Александром Великим, то Ахиллом, то Калигулой. Он наклонял голову, как Александр, и собирал из македонян фалангу. Когда он был в Илионе, и тут очень кстати скончался один из его друзей, Каракалла повелел устроить ему пышные похороны, словно Патроклу. Он зажёг погребальный костёр в точности по Гомеру
Думу иную тогда Пелейон[7K72] быстроногий замыслил:
Став при костре, у себя он обрезал русые кудри,
Рек — и обрезавши волосы, в руки любезному другу
Сам положил, и у всех он исторгнул обильные слезы…
Быстро сложили костёр, в ширину и длину стоступенный;
Сверху костра положили мёртвого, скорбные сердцем…[7K73]
Красиво, однако неувязочка вышла — с волосами. Каракалла, подобно Ахиллу, попытался бросить в огонь прядь своих волос, но так как был плешив, ему пришлось срезать почти всю растительность с затылка, что вызвало издевательские насмешки взиравших на это зрелище илионцев. Каракалла обиделся, но виду не подал. Отыгрался он чуть позднее на александрийцах, какие также были не в меру насмешливы.
Собрав александрийскую молодёжь будто бы для зачисления в армию, Каракалла повелел перерезать её. Совершив сей великий подвиг, он стал готовить новый. Император вдруг воспылал желанием сочетаться законным браком с парфянской княжной. Царь Артабан V долго противился сему желанию, будучи осведомлён о нраве императора, но, в конце концов, дал согласие, ибо нуждался в римлянах для борьбы за власть, какую делил с братом Вологезом, также под номером пятым.
Прихватив дочку, Артабан поспешил навстречу любезному зятю. Устроили пиршество прямо на лугу, и в самый разгар оного Каракалла дал сигнал к нападению. Так как парфяне отложили в сторону луки — оружие, каким они действительно хорошо владели, римлянам не стоило особого труда перебить большую часть их. Незадачливый Артабан едва спасся, а Каракалла погнался за ним, предавая огню и мечу города и деревни.
Воины славили своего императора, они обожали его, ибо Каракалла, несмотря на хилое сложение, делил с легионерами все тягости похода. И быть бы ему новым Александром, но скверный нрав вновь подвёл государя. Он слишком много злословил в адрес своего помощника, префекта претория Макрина. Тот обиделся и положил конец этим злословиям, а заодно и самой жизни Каракаллы. Подосланный Макрином убийца сразил Каракаллу в степи, когда он опорожнял расстроенный дурной пищей желудок.
Воины опечалились по поводу смерти Каракаллы, сенат ликовал. Императором стал Макрин, ловко отведший от себя подозрения в убийстве. Он был не по душе войску, просто солдатам нужен был человек, который бы вывел их из пустыни, в какую завёл Каракалла.
Макрин оказался императором совсем никудышным. Правда, он спас армию, но на большее его не хватило. Покуда он упивался своим положением и разыгрывал из себя нового Марка Аврелия, с умным видом шляясь по улицам Антиохии, а по ночам предаваясь блуду с плясунами, шлюхами и прочим сбродом, против него восстали войска в Финикии. Впрочем, Макрин был не так уж повинен в этой новой распре, просто римским легионерам давно полюбилось свергать одних властителей и сажать на их место новых, неплохо зарабатывая на смене власти.
К тому же юный Элагабал был прелестен. Этот яркий юнец в роскошных одеждах привлекал женственной красотой, а его мамаша Юлия Меса была богатейшей женщиной Рима. Так что все составляющие для бунта — харизма и деньги — были налицо. Воины закричали: даёшь! — и двинулись на Макрина. Макрин заметался в поисках войск, однако ближайшие легионы, на какие он мог опереться, находились во многих сотнях километров от Антиохии, и потому императору пришлось положиться на своё небольшое, но выученное войско, состоявшее из преторианских когорт и отборных отрядов всадников-варваров.
— Мы победим! — сказали преторианцы и варвары, но, увы, Макрин им не поверил.
В жестокой битве неподалёку от Антиохии войска императора и впрямь стали брать верх: преторианцы бились как звери, варвары буквально сметали противостоявшие им отряды. Но Макрин струсил и бежал с поля битвы. Воины ещё долго сражались, с недоумением озираясь по сторонам в поисках знаков отличия принцепса, пока не узнали о постыдном бегстве Макрина. Тогда они с оружием в руках перешли на сторону Элагабала, сделавшись его телохранителями. Макрина ж убили во время бегства.
Но если кто-то из римлян и радовался новому императору, то вскоре эта радость сменилась горьким разочарованием. Нет, Элагабал оказался не самым ужасным тираном, хотя и в его правление пролилось немало крови, но по своим чудовищным разнузданным чудачествам он переплюнул всех, кто были до него, даже Калигулу и Нерона.
Распущенность этого юнца не знала границ. Совершенно не занимаясь делами государства, он посвящал всё своё время извращённым наслаждениям да служению своему солнечному богу. Как пишет историк: «Смысл жизни для него состоял в придумывании всё новых и новых наслаждений. Он устилал розами столовые, ложа и портик, и гулял по ним… Он купался в водоёмах только в том случае, если туда были влиты ценные душистые мази или эссенции шафрана. Он не соглашался возлечь на ложе, если оно не было покрыто заячьим мехом или пухом куропаток, который находится у них под крыльями. Он часто ел пятки верблюдов, гребни петухов, языки павлинов и соловьёв. В своих столовых с раздвижными потолками он засыпал своих прихлебателей таким количеством фиалок и других цветов, что некоторые, не будучи в силах выбраться наверх, задохнувшись, испускали дух. Передают, что он дал в цирке зрелище морского сражения в каналах, наполненных вином»[7K74].
Этого лишь малая толика безумств Элагабала. Горох он мешал с золотыми шариками, чечевицу — с драгоценными камнями, бобы — с янтарём, рис — с жемчугом. Одежды он носил только из шелка, сандалии были украшены прекраснейшими камеями.
Ну а кроме того, он распутничал с кем только мог — с мужами, юнцами, девами. Своих любовников он назначал на высшие должности в Империи. Префектами у него были плясуны, возницы, цирюльники, повара. В сенат он ввёл конкубину. Тут возмутились даже воины, поставившие Элагабала на престол. В первый раз они просто отлупили императора, запретив ему спать с мужиками. Когда ж Элагабал, дав такое обещание, стал предаваться ещё бо'льшим безумствам, воины вновь отправились во дворец.
Элагабал хотел уйти красиво. Он заблаговременно приготовил для самоубийства верёвки и алого и багряного шелка, золотые мечи, яды в драгоценных сосудах; даже выстроил золочёную башню, устлав землю под ней золочёными ж плитами. Всё должно было быть эстетично. Легионеры не подарили безумному сумасброду такой смерти. Они вспороли Элагабалу и его мамаше животы и бросили их в клоаку. Жестока ухмылка судьбы — утончённый эстет закончил жизнь в яме с дерьмом.
Безумцу наследовал человек вполне приличный, единственной, но очень большой бедой какого была властолюбивая и жадная мамаша. Александр, прозванный Севером, был правителем, о каком только может мечтать государство. Он был на редкость порядочен, неглуп, пожалуй, даже даровит. Он увлекался геометрией, хорошо пел, играл на лире, флейте и трубе, писал литературные эссе, увлекался борьбой. Он отверг почитание и повелел окружавшим называть его не императором, а просто Александром. Питался император подчёркнуто просто, что было разительным контрастом в сравнении с чудовищными излишествами Элагабала. Но, главное, он правил! Как не любить такого государя!
Но, как нередко бывает, порядочность сопутствует с несчастием. Поход против персов провалился. Лишь жалкие остатки римской армии вернулись в пределы Империи, хотя позднее этот провал и попытались выдать за успех. Желая реабилитироваться, Александр повёл войско в Германию, но воевать не спешил. Это вызывало раздражение воинов, коривших императора за трусость. Легионеры ставили в пример Александру Максимина, могучего варвара-фракийца, отважнейшего воина. А тут ещё всеобщее раздражение вызывала мать Александра, пытавшаяся командовать вместо сына. В один из дней воины окружили шатёр Александра и умертвили его вместе с матерью.
Новым императором стал Максимин Фракиец, про которого историк пишет: «Он выделялся своим огромным ростом, среди всех воинов славился своей храбростью, отличался мужественной красотой, неукротимым нравом, был суров, высокомерен, презрителен в обращении, но часто тем не менее проявлял справедливость»[7K75].
В юности Максимин был пастухом и отличался громадной силой. Однажды в состязании он победил одного за другим шестнадцать воинов, чем обратил на себя внимание Септимия Севера. Император приказал зачислить Максимина в войско. Через три дня после этого Максимин на бегу состязался в скорости со скачущим на лошади Севером, после чего без всякой передышки победил ещё семерых самых сильных воинов. Это произвело на императора такое впечатление, что Север назначил Максимина своим телохранителем, а учитывая то обстоятельство, что юноша был пригож собой, немудрено, что вскоре он стал любимцем императора.
Это был настоящий гигант, дикий варвар, представитель тех самых недалёких, но очень энергичных варваров, что уже с полвека вершили судьбу Рима. Он съедал на дню десять фунтов мяса и запивая сосудами неразбавленного вина, чем вызывал изумление даже у склонных к чревоугодию римлян. Он верно служил Каракалле, Макрина же, обвиняя в смерти императора, ненавидел и потому ушёл со службы. При Элагабале Максимин вернулся, чтобы сносить грязные шутки распутника. Когда всё это Максимину надоело, он хотел вновь уйти, но его удержали более благоразумные друзья императора — нелишне было иметь при дворе хоть одного приличного человека. Александр возвысил Максимина и пал от его руки.
Вообще он был очень свиреп и подозрителен, не уступая в том Северу. Он приказал перебить всех, кто знали о его низком происхождении, покончил со многими друзьями Александра. Подданным он представлялся зверем, самым могучим из зверей — «И не было на земле более жестокого зверя, который в такой степени во всём полагался только на свои силы, как будто его самого нельзя было убить»[7K76].
Максимин не интересовался ничем, кроме войн. Он даже не удостоил Рим своим посещением. Став императором, он тут же отправился на войну. Он усмирил германцев и решил идти дальше — на Восток против сарматов и парфян. Рим был нужен Максимину лишь в качестве машины для новых завоеваний, судьба подданных мало заботила варвара-императора. Он не раздавал деньги, не наделял народ хлебом и зрелищами. Надо ли говорить, что чернь — чернь по духу, а не положению — невзлюбила Максимина. Почти сразу объявились другие императоры.
Первым стал некий Гордиан — проконсул Африки. Он был очень стар и совершенно не думал о короне. Ему всучили эту корону силой, пригрозив: «тебе следует выбрать, спастись ли сегодня вместе с нами и довериться надежде на лучшее, во что мы все уверовали, либо сейчас умереть от нашей руки»[7K77]. Выбор по принципу: сразу или помучиться. Старец решил:
— Лучше всё же помучиться!
Тогда на него набросили порфиру и приставили ликторов — то ль для безопасности, то ль для того, чтоб Гордиан попросту не сбежал.
Когда до сената дошла речь об избрании Гордиана, отцы-сенаторы возликовали. Максимин же не обратил на это никакого внимания.
— Гриб уже старый, сам свалится!
Так и случилось. Покуда сенат выбирал наместников в помощь Гордиану и его сыну с тем же именем, нумидийский легат Капелиан собрал небольшое войско и двинулся к взбунтовавшемуся Карфагену. И не то чтоб этот Капелиан был ревностным служакой, просто они с Гордианом терпеть не могли друг друга. Против крохотной армии Капелиана выступило всё мужское население Карфагена, вооружённое чем попало — от топориков для рубки мяса до обычных палок. Нумидийские всадники Капелиана смяли эту толпу в мгновение ока. Многих истребили дротиками и стрелами, но большинство, в их числе и второй Гордиан, погибли в давке. Узнав о смерти сына, старик Гордиан удавился, и мятежу в Африке был положен конец.
Подобное развитие событий весьма озадачило римлян. Они так обрадовались, найдя императора против столь ненавистного варвара Максимина, и вот теперь этого императора вдруг не стало. Недолго думая, сенаторы назначили сразу двух принцепсов — Пупиена и Бальбина, а солдаты, которым не понравились рожи новых властителей, быстренько навязали третьего — ещё одного Гордиана, внука первого из Гордианов и сына второго, совсем ребёнка. Эта чехарда наконец разозлила Максимина и он пошёл с войском в Италию.
Пожалуй, даже вопль «Ганнибал у ворот» не вселял в сердца римлян такого ужаса, ибо Максимин казался им страшнее Ганнибала. С перепугу римляне собрали армию, и она двинулась навстречу. Но столкнуться с грозным Фракийцем этой армии так и не пришлось. Максимин застрял под Аквилеей. Понадеявшись на непререкаемый авторитет, он вёл осаду столь безалаберно и с такой свирепостью по отношению к собственным воинам, что они не выдержали и применили уже многократно опробованный приём — убили императора, чтобы избрать на его место другого и недурно на этом заработать. Ни сила, ни выносливость ни спасли Максимина, на которого набросились не только враги, но даже собственные телохранители.
Пупиен с Бальбином лишь на несколько дней пережили врага и были растерзаны преторианцами, какие провозгласили единственным императором Гордиана. Это был хороший человек, но, увы, не рождённый властвовать. Покуда при нём был Тимесифей, тесть и опытный генерал, власть Гордиана была крепка, но как только тестя не стало, юного императора быстро прибрал к рукам опытный проходимец Филипп Араб, «человек низкого происхождения, но надменный», какого Гордиан весьма неосмотрительно назначил префектом претория.
Вскоре случилось то, что должно было случиться. Филипп прикончил царственного юнца и возложил корону на собственную башку. Впрочем, и Филипп на троне не засиделся, ибо чехарда, начавшаяся после смерти Севера, продолжалась. Против Филиппа выступил Деций, происходивший из Паннонии, человек дерзкий и энергичный. Император послал Деция подавить мятеж, вспыхнувший в паннонских войсках, а тот, недолго думая, провозгласил себя императором и повёл тех, кого должен был подавить, на Рим. В битве при Вероне Филипп погиб, а корона досталась Децию, правление которого славно ещё и тем, что в это время родился наш герой, даже не подозревавший, что ему предстоит стать героем. Родился он в семье рабов, и назначено ему было быть рабом; но он ещё не знал и об этом.
Деций правил всего два года, став, однако, счастливым исключением по сравнению со своими предшественниками. Деций погиб в битве против варваров-готов. За несколько мгновений до этого пал сын императора, но тот встретил это известие с редким спокойствием.
— Потеря одного солдата, — сказал Деций, — не столь уж великий урон для войска.
Затем он повёл солдат в атаку, но горячий конь занёс императора в болото, а тяжёлые доспехи утянули на дно. Смерть незавидная, но вполне достойная.
— Славная смерть! — восклицала римская чернь, получая подачки по поводу воцарения нового императора — Гостилиана. В помощь Гостилиану назначили его сына Галла. Когда Гостилиан скончался от чумы, был избран новый цезарь — Волуциан. Но тут объявился ещё один император — Эмилиан. Он заплатил больше всех, и солдаты убили государей, каких столь горячо прославляли, крича:
— Славная смерть!
Эмилиан продержался всего три месяца, и его тоже отправили к праотцам. Императором был провозглашён Валериан, человек недурной, но неудачливый. Ввязавшись в войну с персами, Валериан угодил в плен по вине собственного войска. Как с горькой иронией пишет Лев Гумилёв: «Гибель императора Валериана в 260 г. произошла опять-таки по вине его собственных закалённых легионов. Перед битвой они потребовали, чтобы император Валериан отправился к персидскому шаху и договорился о свободном отступлении. Им, видите ли, сражаться не хотелось. Ему пришлось под угрозой смерти отправиться туда, где персы взяли его в плен, изуродовали, посадили в «башню молчания» — тюрьму и издевались над ним так, что он умер. К несчастью для него, это мучение длилось девять или десять лет. А легионеров, лишённых командования, персы перерезали»[7K78].
Исчерпывающий рассказ. Остаётся лишь добавить, что бедолага Валериан до самой смерти своей служил подставкой персидскому шаху Шапуру, который «…садясь на коня, всегда ставил ногу на его голову, заставляя его сгибать перед ним спину»[7K79].
Сыну Валериана Галлиену досталось тяжёлое наследство. Сразу многие полководцы, сенаторы и обычные проходимцы провозгласили себя императорами. Всего узурпаторов насчитывалось с три десятка — там были и тузы, и короли, и даже дамы, и, несомненно, шестёрки. Рим развалился, словно карточный домик.
То ли правление Галлиена было переполнено событиями, то ли слухами, но историки не оставили нам сколь-нибудь верного портрета императора. Одним он показался развратным и бездеятельным — «…рождённый только для своего брюха и удовольствий, он тратил дни и ночи на пьянство и разврат…»[7K80], другие, напротив, увидели его энергичным. Но какой бы энергией Галлиен не обладал, ему не под силу было справиться с тридцатью генералами, каждый из которых считал себя равным или, по меньшей мере, почти равным императору. Постум, Лелиан, Викторин, Тетрик, Ингенуй, Регалиан, Авреол, Оденат, Макриан, Баллиста — вот имена лишь самых значимых. Одних Галлиен сумел разбить, с другими договорился, третьи перебили друг друга сами. Средь них были государи куда более даровитые, чем Галлиен. Взять хотя бы Одената, сумевшего отбить у персов все римские провинции в Азии, иль Постума, успешно отражавшего германский натиск в Галлии. Но время было жестокое, и лучшие мужи гибли от мечей друзей или врагов. Постума убили собственные солдаты, когда он запретил им грабить захваченный город. Оденат был подло убит в спину племянником, какого, впрочем, вскоре прикончили опять же солдаты, недовольные размером подачек. Не избежал общей участи и Галлиен, его прирезали то ли подосланные убийцы, то ли воины, которым Галлиен не понравился.
Пред смертью Галлиен назначил императором иллирийца Клавдия, человека воинственного и, кажется, порядочного. Клавдию удалось навести какое-то подобие порядка в ближних владениях. Он даже разбил дерзких готов, но тут же скончался от чумы. Увы, хорошие императоры долго не заживались. Быть может, именно потому они и были хорошими, ибо власть портит, но чтобы она испортила, нужно время. Клавдий этого времени не имел и потому остался в памяти потомков государем достойным, а в историю вошёл под почётным и, более того, заслуженным прозвищем Готский.
Как раз в правление Клавдия наш герой вновь объявил о себе. Судьба оказалась милостива к нему. Отец, а вместе с ним и семья были отпущены на свободу. Наш герой поступил в армию. На вопрос, как его зовут, он ответил:
— Диокл.
— Диокл так Диокл, — безразлично пожал плечами вербовщик, занося имя юноши в список.
Так Диокл стал служить Риму. Он стал делать себе карьеру, ибо был силён и отважен, а в смутное время, полное войн с варварами и узурпаторами, государство нуждалось в сильных и отважных воинах. Ему довелось служить великим императорам.
Клавдий столь понравился римлянам, что они захотели заполучить такого же императора.
— Даёшь иллирийца! — потребовала армия, наполовину составленная из иллирийцев.
Возразить этому требованию не осмелился никто, и императором был провозглашён Аврелиан, родом из Иллирии. Он был опытным полководцем и отважным воином, громадной силой походил на Максимина Фракийца, трезвым умом не уступал Марку Аврелию. До того, как стать императором, он был солдатом и собственноручно умертвил столько врагов, что про него даже сложили весёлую песенку: «Столько вина не выпить, сколько крови пролил он»[7K81].
Аврелиан подошёл к делу с серьёзностью Августа и с жестокостью Калигулы.
— Достойной жизни препятствуют враги! — сказал он, не поясняя конкретно, кого считает врагами.
Армия двинулась на запад и преградила путь варварам-готам, чьи нападения обретали всё большую дерзость. В жесточайшей битве при Плаценции готы едва не опрокинули римское войско, но благодаря твёрдости императора солдаты выстояли и победили. В Рим Аврелиан вернулся триумфатором. Теперь никто не мог оспорить его права казнить и миловать.
Для начала Аврелиан почистил сенат, казнив тех сенаторов, какие, по его мнению, могли затеять смуту. Затем он выступил против Пальмиры. Оденат был сражён своим племянничком, какого, в свою очередь, прикончили воины, передавшие власть вдове Одената Зенобии, женщине столь замечательных качеств, что позднее Аврелиан лично пел ей дифирамбы:
— Если бы знали, что это за женщина, как разумны её замыслы, как непреклонна она в распоряжениях, как требовательна по отношению к воинам, как щедра, когда этого требует необходимость, как сурова, когда нужна строгость!
Но столь нежное отношение не помешало Аврелиану воевать с Зенобией так, как этого заслуживал могучий муж. После войны, что оказалась не столь лёгкой, как ожидалось, но и не столь трудной, как можно было предположить, Зенобия была пленена и закончила свои дни невольницей в роскошном поместье неподалёку от Рима.
Теперь настал черед Галлии, где после смерти мудрого Постума началась чехарда правителей, пока, наконец, власть не досталась Тетрику, господину совсем не воинственному. Он не хотел быть императором, но воины силой накинули на него багряный плащ, пообещав в противном случае прирезать. Как с иронией пишет Лев Гумилёв: «Тетрик согласился не быть убитым, повозглавлял это войско, а потом перед решающим сражением сбежал к своему противнику Аврелиану и доложился, что мол так и так. Его, конечно, никто не обижал, никто не тронул, потом ого назначили на очень большую «должность» — корректора Италии. А легионеры? Сражались, пока не были перебиты»[7K82].
А что? Случалось, и император предавал своё войско, хотя куда чаще войско предавало императора!
Затем Аврелиан начал большие войны, побеждая врагов во Фракии, Иллирии, Малой Азии. Он отбросил ложную скромность и открыто провозгласил себя господином и богом. Это больно язвило сенаторов, но радовало прочих, ибо господин и бог был способен защитить своих подданных, в отличие от тех напыщенных шутов, что разыгрывали из себя Аврелиев и Калигул.
Конец Аврелиана был печален. Ни один узурпатор, ни один явный враг не решался поднять меч на великолепного императора. Это сделал ничтожество, бывший раб, обрётший свободу по милости Аврелиана. Прознав, что император намерен примерно наказать его, негодяй — его звали Мнестей — составил письмо, в каком Аврелиан будто бы излагал намерение умертвить нескольких особо приближенных к нему людей. Письмо это было подброшено соответствующим людям, и те, в страхе за свою жизнь, зарезали Аврелиана.
Эта неожиданная смерть повергла армию в шок. Солдаты растерялись и признали императора, навязанного сенатом. Новому императору — Тациту — было семьдесят пять, и после нескольких месяцев правления он благополучно скончался. Престол перехватил брат покойного Флориан, но тут опомнились иллирийцы, припомнившие, что до недавнего времени прерогатива ставить императоров принадлежала им. Они провозгласили императором Проба, вояку столь славного, что ему завидовал сам Аврелиан. Все шесть лет своего правления Проб воевал, побеждая германцев и сарматов, франков и алеманнов, гетов и исавров, узурпаторов в Галлии, Азии, Египте. Свои победы Проб отметил роскошными триумфами и играми, каких Рим не видел давно.
Более воинственного императора Рим не знал, но тут войны надоели солдатам. А Проб к тому же изнурял их трудами в мирное время. Когда он заставил их осушать болота близ Сирмия, солдаты взбунтовались и сгоряча убили Проба. Чрез несколько мгновений они раскаялись в этом необдуманном поступке, но исправить что-либо было уже невозможно. Воины утешились тем, что воздвигли Пробу памятник с трогательной надписью: «Здесь покоится император Проб, действительно дельный (probus), победитель всех варварских племён, победитель и тиранов».
Впрочем, от этих слов Пробу уже было не холодно и не жарко.
Мы не знаем, что именно делал наш герой Диокл в правление Аврелиана и Проба, но если следовать логике, при Аврелиане он должен был выдвинуться в младшие офицеры, ну а при Пробе, воевавшем охотно и много, стать генералом — одним из лучших, из тех, кто мог рассчитывать на власть в государстве.
Но после смерти Проба трон достался Кару, лучшему на тот момент из полководцев. Кар поспешил увенчать себя лаврами победителя и устремился в Персию, пред тем назначив соправителями двух сыновей — Карина и Нумериана. Вот с этого самого момента мы и переходим вплотную к повествованию о нашем герое Диокле…
— Граждане Рима, достойные граждане Рима! Император Цезарь Марк Аврелий Кар Август сзывает вас на великие празднества в ознаменование его избрания! Граждане Рима, спешите в цирк! Вас ждут зрелища и бесплатное угощение! — Так кричали на улицах Рима глашатаи, объявляя веление императора.
Народ ликовал и спешил к Колизею, где его ждали сотни гладиаторов и диких хищников, приготовленных к умерщвлению, сто трубачей, сто горнистов, сто флейтистов, сто солистов, тысяча пантомимов, шутов, гимнастов и даже канатный плясун, изъявивший намерение танцевать в небе на высоких котурнах. Народ спешил, предвкушая зрелище и сытный ужин, народ радостно смеялся.
— Ну и к чему всё это? — спросил расположившийся у дворцового окна Диокл у стоящего чуть позади, чтобы не быть увиденным толпой, Кара.
Наш герой уже достиг больших высот и был поставлен Каром начальником отряда телохранителей. Он имел право обращаться к императору с подобными вопросами.
— Что ты понимаешь! — воскликнул Кар. Он был уже стар и плешив, но держался бодро, как человек, всю жизнь свою занимавшийся физическим трудом. — Чернь должна получить зрелища и хлеб, и тогда она будет счастлива и послушна. Трубачи, фигляры, мимы, этот дурак на котурнах. Потом разыграют миф о циклопе. Это запомнится!
— Но они смеются!
Правый уголок рта Диокла дёрнулся в характерной насмешке.
— И пусть. Смеющийся человек безобиден.
— Смотря над чем он смеётся, — мудро заметил Диокл.
— Над шутами.
— А если над тем, кто заплатил этим шутам?
Кар пожал плечами.
— Ну что ж. Я согласен, если это поможет сохранить спокойствие в державе. Если зрелище, устроенное мной заслуживает смеха…
Император не договорил. В залу вошли его сыновья Карин и Нумериан, и Кар повернулся к ним. Он даже не кивнул Диоклу, и троица удалилась. Диокл задумчиво смотрел вслед. Быть может, зрелище и впрямь было великолепно, но Диокл был равнодушен к подобным зрелищам. Единственное, что отметил его цепкий ум, так это тот факт, что квириты смеялись. А Диокл не любил, когда над ним смеялись. Более всего на свете не любил.
Его карьера развивалась успешно, он достиг высот, о каких только мог мечтать сын бедного вольноотпущенника. Он командовал отборными воинами и был любим самим императором. Он был любим солдатами и известен в армии. Его боялись враги. О чём ещё может мечтать воин?! О чем? Разве что о славе.
Слава ждала впереди. Кар собирался покончить со зловредной Персией, и Диокл должен был сопровождать его в этом походе. Через три дня армии было назначено выступить в путь.
Кар привёл на Восток великолепную армию, исчислявшуюся десятками тысяч опытных, отменно обученных и вооружённых воинов. Иллирийцы, италики, сирийцы, яростные всадники-германцы — все они собрались под победоносными римскими орлами. По пути армия завернула в Иллирию и преподала показательный урок сарматам. Дерзкие варвары были побеждены в жестокой битве, в какой пало шестнадцать тысяч врагов, а ещё большее число было взято в плен. Увенчав себя лаврами, Кар двинулся дальше и к исходу зимы достиг границ Персии.
Войско расположилось на высоком холме, откуда видны были уже зеленеющие нивы.
— Всё это будет ваше! — объявил Кар воинам.
Прознав о появлении римлян, царь Бахрам послал в их лагерь послов. Те прибыли на закате, когда воины ужинали. Послы изъявили желание видеть императора. Их подвели к сидевшему среди воинов человеку, единственным свидетельством высокого положения которого был пурпурный плащ. Кар жевал кусок дрянного мяса и заедал его гороховой кашей. Послов поразила столь скудная трапеза, приличествующая скорее рабу, нежели императору. Преодолев смущение, персы заговорили. Речь их была высокомерна. Кар выслушал эту речь, затем стащил с головы шапчонку и продемонстрировал плешивую, покрытую редким волосом голову.
— Если ваш царь не признает себя побеждённым и подвластным мне, я оставлю в его владениях деревьев не больше, чем волос на моей голове! — совершенно спокойно, даже без усмешки сообщил он.
Персам не оставалось ничего иного, как откланяться.
Через несколько дней римская армия вторглась в Месопотамию. У Бахрама не было сил, чтобы дать достойный отпор. Тревожа противника редкими наскоками, царь отступал вглубь владений. Пала Селевкия, без боя сдался Ктесифон, и настал день, когда римляне достигли пределов, куда ещё не ступала нога римского солдата. Легионы переправились через Тигр.
— Ещё один шаг, и мы достигнем Индии, повторив подвиг великого Александра! — объявил Кар.
Но этого-то шага ему сделать было не суждено. Вмешался случай — тот самый случай, что равен одному шансу на миллион. Нередко полководца сражают меч или копьё, ещё чаще стрела. Случается, он гибнет в реке или в болоте. Бывает даже, что смерть приходит от укуса змеи иль клыков вепря. Смерть Кара была ещё более случайна: его сразила молния. Была гроза, и молния угодила прямо в палатку, где был Кар. Отдыхавший прямо в доспехах император был сражён замертво.
Грандиозные планы рухнули. Войско, узревшее в смерти императора божью кару, пало духом.
— Это боги покарали его за то, что он попытался преступить грань недозволенного человеку! — шептались воины.
Войско потребовало от Нумериана, сына и преемника Кара, возвращаться. Тот не стал спорить, ибо не обладал ни характером, ни силой отца. Да и здоровьем Нумериан был обделён, так что большую часть времени проводил на носилках, укрывшись за шёлковыми завесями.
Приведя в изумление приунывших персов, римляне повернули на запад. Теперь, когда трон занимали два брата-императора, один из которых был робок и слаб здоровьем, а другой дерзок и развратен, следовало позаботиться о том, чтоб сохранить целостность государства. Но благо у Кара были верные и опытные генералы, такие, как Диокл или Максимиан.
И вновь вмешался случай. Нумериан умер, как бы сказал циник, естественной смертью — от яда. По крайней мере, так объявили потом. Не исключено, что слабый здоровьем юнец отправился к предкам вследствие невыносимой жары и духоты, что сопровождали войско. И это было не так уж плохо для государства, ибо оставался Карин, взбалмошный, но характером крепкий. Но нумерианов тесть Апр, бывший префектом претория, решил скрыть смерть юноши. То ли он рассчитывал сам прибрать к рукам бразды правления в Империи, то ли не хотел беспокоить и без того перепуганных воинов…
Так или иначе, но Апр скрыл смерть императора, объявив, что тот страдает от солнечного света и потому не показывается воинам. Труп по-прежнему несли на носилках, и Апр лично три раза в день доставлял мертвецу еду, какую сам торопливо, давясь, съедал. И всё бы ничего, но вскоре покойничек завонял. Сначала сопровождавшие носилки воины лишь подозрительно крутили носами, но через пару дней пошли пересуды.
— Странный запах! — говорили одни.
— Я бы даже сказал — запашок! — вторили другие.
— Мертвечиной пахнет! — подытоживали третьи.
Пересуды дошли до Диокла, какой недолюбливал Апра, и иллириец решил вмешаться. Кликнув друга Максимиана, он прогнал прочь слуг и распахнул завеси. Труп был, что говорится, налицо.
Диокл приказал схватить Апра. К тому времени армия счастливо достигла Халкедона, где был устроен суд. Апр пытался оправдываться, но его не стали слушать. Выхватив меч, Диокл зарубил префекта.
— Подлый отравитель заслужил эту участь! — сказал он.
Наступила тяжёлая пауза. Король умер, да здравствует?..
— Диокл! Диокл! — дружно закричали солдаты. — Диокла в императоры!
Диокл не стал спорить. Он не рвался к власти, и не был авантюристом, жаждущим поразвлечься опасной игрой. Он был верным служакой, думающим о благоденствии государства. Он желал положить конец эпохе, какую определяли авантюристы, причём нередко самого низкого пошиба.
Он принял назначение. Теперь оставалось лишь доказать своё право на власть в борьбе с Карином, который, что нередко свойственно негодяям, был весьма энергичным правителем. Узнав о мятеже восточной армии, Карин с войском поспешил навстречу. По пути он прикончил ещё одного претендента, некоего Юлиана, проявив неожиданную храбрость и опытность в военном деле. Так что Диоклу противостоял весьма опасный противник.
— Разобьём ли мы его? — спрашивал Диокл у сидевшего подле него в шатре Максимиана.
— Разобьём! — бодро отвечал тот.
— Разобьём! — вторили солдаты
Армии сошлись у реки Марг[7K83]. Силы были примерно равны. Солдаты Диокла превосходили врагов опытом, солдаты Карина — свежестью. Армии Запада удалось потеснить, а кое-где и обратить в бегство своих врагов. Диокл уже решил, что всё потеряно, когда очередной случай повернул всё с ног на голову. Один из офицеров, чью жену распутный Карин обесчестил, решил, что лучшего случая для мести ему не представится. Он вонзил меч в спину императору, положив тем самым конец битве и братоубийственной войне. Диокл стал императором.
Варварское имя Диокл казалось римлянам неблагозвучным, и потому новый властитель переменил его, назвавшись Диоклетианом. Полное имя его звучало Цезарь Марк Аврелий Валерий Диоклетиан Август. Красивое имя!
— У властелина должно быть красивое имя! — считал Диокл. — И, непременно, красивые одежды! И все должны знать, что он — не просто первый, он — их господин и властвует над их судьбами и жизнями. К чему эти нелепые игры в демократию?!
Что представлял собой Диоклетиан, сын раба, скорей волею случая, чем собственными стремлениями вознесённый на вершину власти? Историки древности едины во мнении, что Диоклетиан не был ярким человеком. Подводя своеобразный итог мнениям о Диоклетиане древних, Гиббон даёт следующую характеристику: «Диоклетиан всегда имел то мужество, какое требовали его обязанности или обстоятельства, но он, как кажется, не обладал той отважной и геройской неустрашимостью, которая ищет опасности и славы, никогда не прибегает к хитростям и заставляет всех невольно преклоняться перед собою. У него были скорее полезные, чем блестящие способности: большой ум, просвещённый знанием и опытом человеческого сердца; ловкость и прилежание в деловых занятиях, благоразумное сочетание щедрости с бережливостью, мягкости со строгостью; глубокое лицемерие, скрывавшееся под личиной воинского прямодушия; упорство в преследовании своих целей; гибкость в выборе средств, а главным образом великое искусство подчинять как свои собственные страсти, так и страсти других людей интересам своего честолюбия и умение прикрывать своё честолюбие самыми благовидными ссылками на требования справедливости и общественной пользы»[7K84].
Справедливая оценка. Диоклетиан и впрямь был той самой золотой серединой, в какой нуждался Рим, уставший от шараханья от гения к полному дураку и от идеала порядочности к развратнику и садисту. Диоклетиан не отличался ни особым умом, ни какой-то редкой отвагой, ни распущенностью, ни жестокостью. Он был умерен во всем, он был стабилен, не кидаясь ни в одну из крайностей. Это был тот правитель, какого долго ждал Рим.
Диоклетиан повелел звать себя не принцепсом, как было прежде, а доминусом — господином. Он облачился в роскошные одежды — бархат и шёлк, какие прежде позволяли себе лишь развратные правители, и приказал подданным падать пред ним на колени. В отличие от прошлых правителей, Диоклетиан редко являлся праздному люду.
— Повелителю надлежит быть более богом, нежели простым человеком, — говорил он. — Императора должны боготворить, почитать. Почитание — есть основа крепкой власти. Но как можно почитать того, кто каждодневным своим появлением подчёркивает свою принадлежность к роду людскому?
Это возмутило сенаторов, но понравилось плебсу. Чернь всего готова приветствовать крепкого и справедливого хозяина. А Диоклетиан был крепок и справедлив. Железной рукой подавляя малейшее возмущение, он был милостив к заблудшим. Он не тронул ни одного из приверженцев Карина, даже Аристобула, префекта претория. Не просто не тронул, но и оставил на своём посту. Поразмыслив, сенаторы решили, что разумней будет склонить голову перед милостивым варваром.
— Правильно! — похвалил Диоклетиан. — Голова не капуста. Если срежешь, новая не вырастет.
Недовольны были лишь преторианцы, которых Диоклетиан обходил милостями, к каким те так привыкли. Тогда император уменьшил их число, а потом и вовсе заменил преданными иллирийцами, обеспечив крепкую опору своей власти.
Как-то вскоре после этого у него случился разговор со старым другом Максимианом, воякой отважным, человеком неглупым, генералом жестоким.
— Ну вот ты и достиг того, о чём можно лишь мечтать! — сказал ему Максимиан, и зависть слышна была в его голосе.
— Ты считаешь? — искренне удивился Диоклетиан. — Ты считаешь, что власть есть предмет мечтаний? А по-моему, это груз, тяжкий груз, отягощающий плечи. Если бы государство не нуждалось во мне, я бы никогда не стал императором.
— Скажешь тоже! — язвительно воскликнул Максимиан.
— Не веришь? В таком случае раздели власть со мной!
— Что?
— В это сложное время Риму требуется не один, а два правителя. Я предлагаю тебе стать моим соправителем.
Максимиан задумчиво кашлянул.
— И ты вот так запросто поделишься со мной властью?
— Почему бы и нет?! Я думаю лишь о государстве, а государство нуждается как во мне, так и в тебе.
— Согласен! — воскликнул Максимиан.
В один из весенних дней 1038 года от основания Города[7K85] Диоклетиан провозгласил старого друга своим соправителем. Отныне Максимиан звался Цезарь Марк Аврелий Валерий Максимиан Август. Будучи человеком тщеславным, он тут же присвоил себе прозвище Геркулий.
— Вот что, Геркулий, — сказал вскоре после торжеств Диоклетиан приятелю, — кончай пьянку и давай-ка бери на себя часть моих забот.
— Каких?
— Я возьму на себя Восток, а ты подави волнение в Галлии.
В Империи бушевали мятежи. В Галлии восстали крестьяне, разоренные податями и своеволием откупщиков. Максимиан собрал легионы и повёл их в Галлию. Но едва он покорил восставших крестьян, как очередной мятеж вспыхнул в Британии, какая отпала от Империи под власть Караузия. Этот Караузий был опытным генералом, и Максимиану, как он ни старался, никак не удавалось разделаться с ним. Пираты Караузия грабили северную Галлию и Иберию, доходя до Геркулесовых столбов. Когда же Максимиан собрал флот, Караузий шутя разгромил его в проливе.
Диоклетиан занимался восточными делами, воюя против сарматов, а его незадачливый соправитель всё пытался найти способ, как переправиться через пролив. Наконец Диоклетиану это надоело.
— Риму не хватает двух правителей, нам нужны помощники.
Созвав генералов, Диоклетиан выбрал двух из них — Галерия и Констанция. Оба были отважны, талантливы и бедны, как церковные мыши.
— Вы получите и богатство, и власть, если проявите отвагу и усердие! — объявил им император. Генералы были объявлены цезарями. Констанций, породнившийся с Максимианом, получил в управление Галлию, Иберию и Британию; Галерию, женившемуся на дочери Диоклетиана, досталась Иллирия.
— Воюйте! — велел им Диоклетиан.
И цезари начали воевать. Галерий железной рукой пресек вторжения западных варваров, перессорив их между собой, Констанций вышиб эскадры Караузия с побережья Галлии, а когда узурпатор был убит своим дружком Аллектом, в тумане преодолел пролив и захватил Британию, всего за один год сделав то, что Геркулию не удалось сделать и за шесть.
Покуда соправители воевали, Диоклетиан совершенствовал управление Империей. Он разделил большие провинции на несколько частей, памятуя, сколь много узурпаторов вышло из богатых золотом и людьми Азии, Галлии, Иллирии.
— Наместник должен быть силён ровно настолько, чтобы держать в узде порученное его власти население. Под его началом не должно быть войска, способного сравняться с императорской гвардией!
Теперь наместников было без малого сто. Каждый из них имел под началом одну-две когорты. Над наместниками стали генерал-губернаторы, контролировавшие по десятку провинций. Каждый из них имел по легиону. Затем шли соправители Диоклетиана, командовавшие армиями. И венчал пирамиду сам доминус, имевший кроме армии отборные полки личной гвардии. Отныне узурпаторы не грозили боле державе![7K86]
Теперь Диоклетиан мог спокойно заняться Востоком. Несколькими годами раньше он помог взойти на престол Армении царю Тиридату, и тот, укрепившись, стал тревожить набегами владения персов, где во время смены царя начались смуты. Грешно было не воспользоваться столь удачным моментом.
— Настало время раз и навсегда поставить Персию на колени. Галерий, ты поведёшь легионы!
Галерий послушно повёл — по тому пути, что некогда избрал Красс — и потерпел полное поражение.
— Идиот! — обругал его Диоклетиан, немилостиво встретив цезаря у Антиохии. Диоклетиан повернул колесницу, и сошедший с коня Галерий был вынужден следовать за ним пешком. Наконец покорность зятя смягчила гнев Диоклетиана. — Ладно, забудем. Давай ещё раз!
Собрав небольшую, но крепкую армию, Галерий вновь вторгся в Персию. На этот раз он двинулся через Армению, опираясь на поддержку местного населения. Война была выиграна без битвы. На рассвете римское войско напало на мирно спящих персов. Те не успели даже облачиться в латы и были вынуждены искать спасения в бегстве, нещадно поражаемые в спину. Галерий захватил грандиозную добычу, какая не доставалось ни одному полководцу со времён Цезаря или Помпея. Персы подписали позорный мир, уступив Риму добрую треть своей территории. Римляне торжествовали. Ещё никогда Рим не взлетал так высоко.
Это был миг торжества сына раба, но Диоклетиан скрывал свои чувства, зато недалёкий Геркулий ликовал:
— Вот что значит наша власть! — восклицал он.
— Ты так считаешь? — спросил Диоклетиан. — Значит, настала пора отречься от власти.
— Что значит, отречься?!
— Мы неплохо повластвовали, надо уступить дорогу другим — молодым и полным сил.
— Но разве от власти отказываются?!
— Не знаю, — спокойно ответил на крик друга Диоклетиан. — Возможно, мы будем первыми.
Максимиан не осмелился возражать, ибо поклялся во всём слушаться друга. Они отреклись, уступив власть Галерию и Констанцию, те избрали двух новых помощников — Севера и Дазу. Максимиан удалился в Луканию, Диоклетиан — в Иллирию, где подле моря для него был сооружён громадный роскошный дворец. Они сделали своё дело, и могли наслаждаться покоем Диоклетиан занялся делом, любимым им с самого детства — выращиванием овощей, Максимиан…
Максимиан не сумел усидеть на месте.
Они оставили наследникам могучую, крепко стоящую на ногах державу. Но ноги крепки лишь в том случае, если их поступью руководит трезвая голова. Наследники иллирийских императоров не отличались здравомыслием. Констанций был болезнен и слаб и потому вскоре был подчинён Галерием — грубым мужланом, обладавшим решительным и жестоким нравом. Оба цезаря были избраны с подачи Галерия и исполняли его волю.
А тут ещё умер Констанций. Покуда Галерий раздумывал, кого бы сделать его преемником, наследие Констанция захватил его сын Константин, с восторгом поддержанный британскими легионами. Галерий был вынужден признать Константина, но дал ему лишь титул цезаря. Августом стал любимчик Галерия Север.
В это же время воины римского гарнизона объявили августом Максенция, максимианова сына.
И Максимиан не выдержал. Власть манила его, старый генерал не сумел противостоять пагубной страсти.
Поспешив в Рим, Максимиан приветствовал сына и провозгласил себя императором. Диокл, узнав об этом, лишь вздохнул.
— Ах, Геркулий, не лез бы ты в это дело! Свернешь себе шею…
Но предостережение не достигло ушей Максимиана, а даже и достигни, ничего бы не изменилось. Старик не сумел изжить в себе сладкую пагубу власти.
— Старый хрен! — разозлился, узнав о воскрешении Максимиана, Галерий, и прежде недолюбливавший Геркулия. — Я покажу тебе, как совать нос в чужие дела!
Галерий приказал Северу двинуть армию на Рим. Легионы тяжёлой поступью пошли к мятежной столице. Но августы не учли одного: старик Максимиан был куда более популярен среди солдат, чем никому не известный Север. Максимиан переманил большую часть войска противника, и тот бежал в Равенну.
Окружённая болотами, Равенна была неприступна, и сидеть бы здесь Северу до тех пор, пока не подоспеет подмога, но Максимиан перехитрил его. Он принялся засылать в Равенну тайных гонцов, усиленно распускавших слухи о заговоре против Севера, будто бы организованном его друзьями. Вскоре перепуганный август сам обратился к Максимиану за помощью, и тот обещал ему своё покровительство.
— Если сдашься.
Север сдался, после чего Максимиан послал пленнику чашу с ядом.
— Сделай это сам, если не хочешь, чтобы твоя судьба зависела от других.
Север отравился.
Известие о его смерти вызвало негодование у Галерия. Он вторгся в Италию, и вся Империя с издёвкой следила за бесплодными потугами взять заранее укреплённые Максимианом города. Диокл даже аплодировал своему бывшему соправителю.
— Браво Геркулий! Но надолго ли? Не лучше ль заняться капустой!
Но Максимиана не интересовала капуста, он желал вершить судьбы тысяч и тысяч людей. Он вознёсся так высоко, как никогда. Он слал дерзкие послания Галерию, помыкал над сыном.
В конце концов, Максенцию всё это надоело. Он взбунтовал преторианцев, и те вынудили старика вновь отречься от власти.
Максимиан укрылся в Галлии, у зятя Константина. И успокоиться бы на этом, дожить последние годы в почёте и сытости, но Максимиан вновь не сумел совладать с собой. Он затеял интригу против Константина. Когда тот ушёл в поход против франков, Максимиан стал раздавать золото, возмущая солдат против зятя. Узнав об этом, Константин повернул обратно, а Максимиан заперся в Арелате. Оттуда он послал гонца к своему старому другу…
Гонец Максимиана скакал день и ночь. Он преодолел многие сотни миль, он уходил от лихих людей и отбивался от дикого зверя. Три коня пали замертво, прежде чем легат достиг Салоны. Стоявшие у врат стражники подхватили гонца с осевшей на землю лошади.
— Вина! — прохрипел легат.
Один из стражей принёс вино. Жадно осушив чашу до дна, гонец прохрипел:
— К Диоклетиану!
— К Диоклу! — вежливо, но твёрдо поправил возглавлявший стражей офицер.
— Да-да, к нему! — согласился гонец.
Гонца провели в приёмный покой.
— Я доложу, — сказал офицер. — Ты можешь отдохнуть.
Он ушёл, а гонец обессилено опустился на мраморную скамью. Он просидел довольно долго, прежде чем офицер появился вновь.
— Пойдём, — сказал он. — Диокл ждёт тебя в оранжерее.
Чтобы попасть в оранжерею, посланцу пришлось пройти через весь дворец — громадный и роскошно обставленный. Здесь мрамор — зелёный тайгетский и пятнистый фракийский — соседствовал с гранитом, китайский шёлк с тяжёлыми бархатными драпировками, драгоценные муранские вазы, изумительного изящества древние статуи с прекрасными картинами. Полы, мебель, стены, светильники — всё услаждало взор, всё носило печать редкого вкуса, неожиданного для бывшего крестьянина. Дворец казался пустынным, лишь раз или два гонцу встретились слуги, неспешно следовавшие по одним им известным делам.
Но вот дворец закончился и потянулись оранжереи. Здесь было более многолюдно. Провожатый уверенно направился к группе людей, среди которых выделялся высокий пожилой, но ещё крепкий человек с грубыми, словно вырезанными из дуба, чертами лица. Завидев гонца, мужчина кивнул окружавшим его людям, и те разошлись, держа кто лейку, кто лопату или мотыгу. Гонец поклонился, Диокл кивнул в ответ.
— Ваше величество… — начал легат.
— Меня зовут Диокл! — резко перебил хозяин.
— Так точно … Диокл. — Посланник выговорил имя, пересилив себя. — Я послан Цезарем Марком Аврелием Валерием Максимианом Благочестивым, Счастливым и Непобедимым.
— Короче говоря, Геркулием! — перебил Диокл. — Что этому болвану нужно?
Посланец закашлялся, не зная, как быть с «болваном».
— Он обращается к тебе с призывом вернуть власть!
— Где он сейчас?
— В Арелате, — с поклоном ответил гонец.
— Опять ввязался в авантюру? — Диокл хмыкнул. Суровое лицо его прорезали две вертикальные морщины — от глаз до самого подбородка. — Когда-нибудь он сломает себе шею! Так что ему надо?
— Он призывает тебя вернуть власть.
— Зачем? Зачем мне власть?
— Как зачем? — Легат был сбит с толку самим этим нелепым вопросом. — Зачем вообще человеку власть?
— Вот и я спрашиваю: зачем? Власть ради власти? Она нужна лишь убогим, сильный человек использует власть во благо державе. Когда же он понимает, что стал стар, чтобы давать это благо, он должен найти себе иное занятие. Велик был Марк, что, имея власть, брезговал ею, предпочитая власти мудрость. Я не столь мудр и потому ращу овощи. Это моё занятие!
Гонец кашлянул.
— Но разве можно сравнить императорскую корону с этим? — Он кивнул головой, указывая на обильно зеленеющие грядки.
Диокл засмеялся.
— Что корона! Ты лучше посмотри, какую капусту я вырастил! — Бывший император с гордостью продемонстрировал гигантский кочан капусты.
— Да, действительно, — промямлил легат. — Но что мне передать Цезарю Марку Аврелию Валерию…
— Геркулию! — нетерпеливо перебил Диокл.
— Да. Что?
— Пусть выращивает капусту. Вот если бы каждый, кто был до меня, выращивал капусту! — Диокл улыбнулся, лицо его рассекли морщины. — Вот было б здорово!
— Да, — согласился, впрочем неискренне, легат. — Здорово. Но мой повелитель не хочет выращивать капусту.
— В том наша главная беда. Никто не хочет выращивать капусту. Никто не хочет больше размышлять о суетности жизни.
Диокл повернулся и пошёл прочь. Плечи его были по-старчески согбенны. Славные годы его жизни шли к концу, и, увы, никто не размышлял о суетности жизни, никто не желал менять корону на капусту. Никто…
Так и не дождавшись помощи, Максимиан сдался. Константин — вот уже святая невинность! — помиловал его и даже позволил жить во дворце рядом с собой. Тогда Геркулий задумал убить зятя и стал подбивать свою дочь помочь ему в этом. Дочь на словах согласилась, после чего рассказала обо всём мужу. Той же ночью Геркулий проник в отворенную спальню императора. Пронзив лежавшего на постели человека, он выскочил с воплем, провозглашая себя императором. И тут же умолк, увидев пред собой здорового и невредимого Константина.
— Ты убил евнуха! — объявил тот. — А теперь умрёшь сам. Я дарю тебе возможность избрать ту смерть, какую захочешь.
Максимиан пожелал, чтоб его удавили, и был задушен.
Диокл встретил известие о смерти старого друга с пугающим спокойствием.
Надо было выращивать капусту, — сказал он, тихонько прибавив:
— Осталось пятеро!
Через год скончался, сгнив заживо, Галерий, и правителей осталось лишь четверо. Даза, Константин, Максенций и галериев наследник Лициний — все они посылали приветливые послания Диоклу, и он отвечал им. Императоров волновало, не намерен ли старик вернуться к власти. Диокл писал, что выращивает капусту.
Прошёл ещё год, и Константин сцепился с Максенцием. Перевес был на стороне последнего, но исход сражения решила великолепная конница Константина. Армия Максенция обратилась в бегство, во время которого сын Максимиана упал с моста и был утянут доспехами на дно. Диокл поздравил Константина, поведав ему о своей чудной капусте.
Настал новый год, и Даза напал на Лициния. Чего уж они там не поделили — неведомо. Верно, власть. Лициний взял верх. Даза бежал, травился, но неудачно, и по прошествии времени скончался в ужасных муках.
— Двое! — констатировал Диокл, узнав об этой смерти. — Скоро будет один. Я ошибся, это природа требует многообразия, люди ж не приемлют его. И это неприятие ведёт их к гибели!
Диокл оказался прав — и насчёт одного, и насчёт грядущей гибели Империи. Но ему не суждено было увидеть этого. Следующий год оказался для него последним. Историк Аврелий Виктор уверяет, что бывший император покончил из-за угроз всё ещё опасавшихся его Константина и Лициния, но, думается, это лишь вымысел. По крайней мере, не хотелось бы в это верить. Просто слишком много было прожито лет, слишком много ушло друзей, слишком мало осталось врагов; и деревья вновь стали казаться большими. Просто всё ушло…
Всё…
Но я должен сказать ещё пару слов. История жизни Диокла, наречённого в царствовании Диоклетианом, единственное отступление от главного правила, коим я руководствовался в написании этих новелл. Диокл-Диоклетиан менее всего был авантюристом. Напротив, до мозга костей своих он был осторожным и прожжённым прагматиком, порядочным настолько, сколько вообще может позволить себе быть порядочным человек, стоящий у власти. Все силы свои он отдал служению государству, и правил осторожно, разумно, не предпринимая необдуманных шагов. Он не пускался на авантюры, и единственный свой авантюристичный поступок он свершил, отказавшись от власти.
И до него и после мир знал многих великих королей. Но ни один из них так и не решился променять корону на капусту.
Код Хранителя — Zet-194
Искажение событий продолжается. Как и можно было предвидеть варвары наносят сокрушительное поражение союзной армии Рима, Македонии, Сирии и Карфагена. Всё 200-тысячное войско уничтожено почти до последнего человека. Путь на Италию варварам открыт.
Перспектива: Теперь уже не вызывает сомнений, что конечной целью армии Солнца является Италия. Италия?
Риму удаётся отсрочить перспективу воевать на два фронта. Армия галлов, шедшая на Рим, бесследно исчезла. В данном районе зафиксирован беспрецедентный всплеск энергии.
Перспектива: Можно предположить, что исчезновение галлов предоставит Риму шанс устоять в борьбе с восточными варварами. Вопрос: насколько римляне сумеют этим шансом воспользоваться.
В Китае зафиксировано движение против Чёрного Императора Аландра.
Перспектива: Не вижу, каким образом это может повлиять на решимость армии Солнца захватить Рим и установить контроль над обитаемым миром.
Единственное реальное событие указанного года — восстание иберских племён против власти Рима. Восстание подавлено, иберы лишились наиболее талантливых своих вождей.
Перспектива: Даже если римляне и удержат Иберию, это вряд ли скажется на общем ходе событий.
Удалось обнаружить человека, возможно, виновника перекоса течения событий. Это некая женщина, именуемая одними Ледой, другими — Таллой. Указанной женщины не отмечено в реальности. Проблема нуждается в срочном обсуждении.
Перспектива:?
Резюме Хранителя (код — Zet-194):
Перекос реального течения событий выходит за пределы критического. Намерен настоять в Совете на вмешательство в события, в противном случае последствия грозят сделаться необратимыми.