Периоха-12 — изложение реальных событий, имевших место в году 210 до н. э

Это был год 3561-й от сотворения мира Иеговой, или год 2912-й по исчислению приверженцев дикой богини Кали, или год железа и зайца 37-го цикла по исчислению не поддающихся счету китайцев…

538 лет назад началась эра великого Набонассара, 333 года — ещё более великого Будды, всего 101 год — величайшего из великих, Селевка Никатора, основателя династии Селевкидов…

Минуло ровным счётом 566 лет с тех пор, как греки отметили первую Олимпиаду, имена победителей в коей не дошли до далёких потомков…

Чуть раньше, 615 лет назад, финикияне основали в Африке Новый город, который впоследствии станет известен всему миру под гордым именем — Карфаген…

Чуть позже, 544 года назад, легендарные братья заложили на берегу Тибра стены другого града, коему суждено будет своим звучным именем — Рим — изменить ход истории величайшего из континентов…

Пройдёт 210 лет, и в городишке Вифлееме, ничтожном и никому не ведомом, родится человек, какой положит начало новой эпохе и новому исчислению. Но, скорей всего, он родится тремя годами раньше…

Это двенадцатый год нашего повествования…

Этот год был годом событий.

В Китае император Ши-хуан отправился в очередную поездку по стране вместе с сыном Ху Хаем и советником Ли Сы. Император поднялся на гору Гуйцзи и достиг моря Ланье, где лично застрелил из лука акулу, одну из тех, что во множестве мешали посланцам Ши-хуана достичь гор, населённых небожителями. Вскоре император заболел и скончался в день бинь-инь (лето). Ли Сы скрыл смерть императора от придворных, затем Чжао Гао и Ли Сы подделали завещание императора. Фу Су по приказу, якобы данному Ши-хуаном, покончил с собой, Мэнь Тянь отказался последовать примеру принца и был казнён. Власть перешла к принцу Ху Хаю, принявшему имя Эр Ши-хуана…

В Иберии Луций Марций с остатками армий Сципионов нанёс сокрушительное поражение карфагенским войскам, захватив два неприятельских лагеря. Командование над римскими войсками принял Публий Корнелий Сципион-младший. В то же время Клавдий Нерон имел возможность уничтожить армию Гасдрубала Баркида близ Ибера, но был обманут ложными переговорами и упустил врага...

В Италии при консулах Публии Валерии Левине и Марке Клавдии Марцелле Ганнибал потерял Салапию, в которой погибло пятьсот нумидийских всадников; в результате карфагеняне навсегда утратили превосходство в коннице. Ганнибал захватил города Мармореи и Мелы, уничтожил близ Гердонии войско проконсула Гнея Фульвия, но потерпел неудачу в сражении с Марком Клавдием Марцеллом. В Риме всё сильнее недовольство тяготами войны. Двенадцать латинских колоний отказались поставить Риму воинский контингент…

В Сицилии продолжалась война между римлянами и карфагенянами. Воспользовавшись конфликтом между пунийскими полководцами Ганноном и Муттоном, консул Марк Валерий Левин захватил Акрагант, население которого было поголовно истреблено или обращено в рабов. Вся Сицилия оказывается под властью римлян. Римский флот совершил новый успешный рейд в Африку…

В Греции Маханид Спартанский соединился с этолийцами. Филипп V Македонский захватил Эхин. В ответ Сульпиций овладел Эгиной…

Антиох III Сирийский возвратил власть над Мидией…

Год был богат событиями, год был ими беден. Но всё это не имело ровным счётом никакого значения, ибо в Эмпориях уже объявился тот, кому предстояло повернуть ход событий, предначертанный историей, а на восточном побережье объявился тот, кому этот ход предстояло опровергнуть…

12.1 Аландр во главе 300 воинов берет штурмом Гирканские ворота

Гирканские ворота — единственный пригодный для войска проход напрямую из Мидии в Гирканию и Парфию. Узкий, словно кишка, тянущийся на сорок стадиев. Идеальнейшее место для обороны, какое лишь можно вообразить — тридцатифутовая щель, окаймлённая крутыми обрывами, доступными разве что горным козлам.

— Здесь-то мы и отсидимся! — бодро посулил царю Теодот. — А когда варварам надоест торчать с другой стороны, продолжим поход на восток.

Антиоху не оставалось иного, как внять совету. Восстановление империи едва не обратилось для сирийского царя позорнющей катастрофой. По весне, как и хотел, он вышел с войском в сторону Парфии. Армия была сильна как никогда. К прежним полкам добавились ещё и армяне, мидийцы, влились подкрепления, подоспевшие из западных провинций: несколько тысяч лучников и копьеметателей, три агемы тарентийцев, мегаристы. Для конницы привели пять тысяч прекрасных молодых коней, выращенных в Апамее. Наследник александровой славы был горд и счастлив, оглядывая необозримые ряды своего воинства, блещущие щитами со вздыбленными элефантами.

В путь сирийцы отправились совершенно уверенные в успехе. Неторопливо, в несколько дней прошли через Гирканские ворота, пятью колоннами двинулись вглубь Азиии. Шли весьма беспечно, наслаждаясь зеленью пышных лесов и пожирая ранние ягоды, прикрываясь лишь ближней сторожей. Потому когда к царю привели раненого стрелой воина, подобранного сторожей, Антиох был поражён его рассказом в самое сердце.

Раненый поведал, что их колонна, состоявшая, между прочим, из двадцати полновесных полков конницы и пехоты, была атакована прямо на марше неведомыми всадниками. Варвары не стали сближаться и принялись издали пускать стрелы. Сирийцы пытались атаковать, но варвары, стремительные, словно ветер, мгновенно отступали, чтобы тут же возвратиться с новым дождём из стрел. Дождь этот лил, не переставая, выкашивая потерявших строй воинов, мешая раненых с убитыми, трупы животных с телами людей — обращая всё это в единое кровавое месиво. Наконец, сирийцы не выдержали и побежали. Неприятели будто и ждали лишь этого. Орда воющих всадников бросилась следом, без устали разя стрелами и кривыми мечами.

Убили всех. Тот воин спасся, прикинувшись мёртвым в груде действительно мёртвых тел. Когда варвары, обобрав павших, ушли, ему посчастливилось поймать лошадь и добраться к своим.

Признаться, Антиох не сразу поверил услышанному. Вернее, совсем не поверил. Если бы не отметина от стрелы, воину б не миновать кары за ложь. Но какой смысл ему лгать?

Поразмыслив, Антиох приказал войску разбить лагерь и выслал вперёд дозорных на самых лучших конях, что унесут от любой погони. Дозорные вернулись почти сразу, с вестью о приближении неведомого войска — тысяч и тысяч конников, заполонивших всю степь. Среди недругов были парфяне, были бактрийцы, известные своим вооружением, но были и воины, доселе совершенно не виданные, на низкорослых лошадках, в кожаных доспехах, лицом походившие на злобных духов.

Ещё вчера Антиох приказал бы казнить каждого, кто усомнился в его силах, но известие о полном избиении отборного корпуса произвело на царя гнетущее впечатление. Не битва, а именно избиение, не причинившее противной стороне никаких потерь! Под вечер Антиох принял решение отступать, велев оставить лагерь ещё затемно. Пехотинцам разрешили бросить поклажу, кроме оружия: оставили много повозок, припасов и снаряжения. Главное — унести ноги!

На этот раз повезло. Враги настигли сирийское войско, когда большая часть его уже втянулась в теснину Гирканских ворот. Командовавший арьергардом Теодот выстроил плотной, в двадцать рядов фалангой ликийцев, поставив за ними критян и карийцев с достаточным запасом стрел для долгого боя. Но оказалось, что луки пришельцев бьют на сотню шагов дальше, так что они расстреливали укрывшихся за щитами воинов безо всякой утраты для себя. Стреляли долго, засыпав истоптанную землю ковром из стрел. Плетёные, во весь рост щиты ликийцев спасли от больших потерь, но несколько сот человек остались лежать перед Воротами.

А ещё требовалось организованно отступить, что не вполне удалось. Когда Теодот скомандовал отходить, воины вместо того чтобы, подобно ракам, пятиться, побежали, подставив спины. Именно в этот миг полегла половина арьергарда, подарив спасение второй половине, ибо убитые падали столь густо, что образовали в Воротах вал из тел, какой неприятелям преодолеть сразу не удалось.

Лишь ближе к выходу из теснины они вновь начали настигать стрелами задыхавшихся от бега воинов, но — хвала Антиоху! — умудрённый не по годам ратным опытом муж расставил на склоне метателей дротиков, которые привели преследователей в замешательство и заставили повернуть, спасши жизни тысячам копейщиков и стрелков, в том числе самому Теодоту и его адъютанту, отважному антиохийцу Патроклу.

После этого проход был намертво перекрыт грудами острых камней, за которыми стала крепкая стража.

— Ничего, отсидимся! — бодро сказал Теодот. — Отсидимся…

Десять тысяч отборных воинов остались подле Ворот. Остальное войско Антиох приказал отвести к Эктабанам — будто бы для удобства снабжения, хотя, если быть, честным, в душу царя закрались сомнения: он опасался, как бы неведомые недруги не перехитрили его, обойдя морем иль по неведомым тропам и отрезав пути к отступлению.

Царь удалился по пылящей дороге на запад, поручив верному Теодоту охрану ущелья.

— Ты сам сказал, что мы отсидимся. Вот и отвечай теперь за наше сидение!

Теодот, генерал отважный до безрассудства, не стал спорить. Удержать Ворота представлялось делом не столь уж и сложным.

— Если понадобится, я завалю их грудами тел — своих и врагов! — заявил он другу Патроклу. — Но нужно быть сумасшедшим, чтобы отважиться на штурм…

— Нужно быть сумасшедшим, чтобы штурмовать позицию, неприступную по воле самой природы! — сказал Гумий-Менандр.

Он, Аландр и Талла сидели подле костра, держа совет, что делать дальше. Неожиданный манёвр Антиоха спутал карты, теперь войско Чёрного Солнца не могло запросто, без сопротивления пройти в Мидию.

— Что ты предлагаешь? — бросила Талла.

— А что предлагаешь ты? — не без вызова вернул вопрос Менандр.

— Обойти?

— Поблизости нет караванных путей, по которым можно провести такое огромное войско. — После пополнения бактрийцами, согдами, парфянами и прочими среднеазиатскими народностями и привлечения Ледой скифских, савроматских и сакских дружин численность войска увеличилась почти втрое.

— А если морем?

— Потребуется уйма времени, чтобы построить суда для перевозки хотя бы части армии, достаточной, чтобы, обойдя неприятеля, расчистить путь.

— А если ударить в лоб? — негромко молвил до того молчавший Аландр.

— В лоб?! — Владыка Бактрии насмешливо хрюкнул. — Да ты понимаешь, о чём говоришь? Ты думаешь... — Тут Посвящённый осёкся, припомнив с кем говорит. — Ну, я не знаю. Мне кажется, это невыполнимо.

Талла придерживалась схожего мнения.

— Проход слишком узок. В самом широком месте он не превышает сотни шагов, в узком достигает едва ли тридцати. Достаточно перегородить его самой примитивной баррикадой, разместить на ней лучников, а позади поставить фалангу в тысячу человек, и никакое войско не сможет преодолеть его. Тридцать рядов по тридцать копьеносцев… Нет силы, способной пробить столь глубокий строй!

— Особенно, если за первой фалангой поставить ещё и ещё. А в промежутках между фалангами — лучников! — подхватил Менандр.

Аландр пожал плечами, словно не споря, но лицом выражая своё несогласие.

— Вы ведёте речь о правильном сражении, но правильном в понимании людей, преградивших нам путь.

— Что ты хочешь этим сказать?

Воин медленно провёл громадной ладонью по шевелюре, потёр затёкшую шею.

— Я мало знаком с тактикой, какой придерживаются наши сегодняшние неприятели. Хотя, кажется, мне доводилось сталкиваться с нею. — Аландр с кривой усмешкой — со смыслом — посмотрел на Таллу. — Бой в их понимании есть столкновение крупных пехотных масс тесно сомкнутым строем, именуемым фалангой. Этот строй обыкновенно прикрывается с боков конницей, препятствующей обходу и удару в тыл или во фланг. В нашем случае потребность в подобном прикрытии отсутствует. Вместе с тяжёлыми воинами действуют лёгкие, стреляя из луков, бросая дротики или камни. Они сражаются в начале битвы, при сближении основных сил отходя за фалангу с тем чтобы в случае победы принять участие в преследовании… — Заметив нетерпеливый жест Менандра, Воин прервал свою речь. — Я в чём-то не прав?

— Всё так, но зачем ты всё это рассказываешь?

— Я просто размышляю вслух. Так вот, эти люди рассчитывают, что мы полезем на частокол копий, какой они противопоставят нам. А если мы не будем этого делать?

— Они не стронутся с места, мы также останемся на своём! — раздражённо ответил Менандр. — Получится ничья, но в их пользу, потому что они удержат позицию, а нам придётся искать обходные пути — либо вокруг Гирканского моря: через пески, потом через Ра — реку, какую перелетит в устье далеко не каждая птица, либо через горы Загроса, труднопроходимые и кишащие воинственными дикарями, враждебными любому незваному гостю — не думаю, что нам сделают исключение.

— И в том, и в другом случае, — подхватила Талла, — мы потеряем время.

— И людей! — вставил Менандр.

— Время! — не согласилась Талла. — Единственное, чего нельзя терять, ибо оно невозобновимо.

— Так давайте его не терять! — предложил Аландр.

— Мой милый… — протянула Талла. — Не хочешь ли ты сказать, что пройдёшь через Гирканские ворота?

Аландр не обратил внимания на сарказм, отчётливо прозвучавший в словах Таллы, и улыбнулся — беззащитно, словно ребёнок.

— Я не силен в словах, но именно это я собираюсь сделать. Я взломаю ворота на Запад!

— Но как?! — теряя терпение, раздражённо закричал Менандр.

— Тактике Запада я противопоставлю тактику Востока. Мы разобьём фалангу не в рукопашном бою, а с помощью арбалетов. Когда она расстроится, нам не составит труда разгромить её. Бегущие сомнут следующую фалангу — если и не полностью, то, по крайней мере, перемешают ряды. Так, ком за комом мы соберём все неприятельские заслоны и выбьем врагов из ущелья, словно пробку из бутылочного горла!

— Как всё просто! — съязвил Менандр, в кои-то веки союзник Таллы. Аландр не обиделся и на этот раз.

— Это не просто, но исполнимо, — сказал он. — Мне потребуется триста бойцов и один день, чтобы пробиться через Ворота.

— Пусть будет тысяча и три дня! — щедро предложила Талла.

Аландр пожал могучими плечами.

— Мне хватит и трёхсот.

И более на эту тему не говорили, и каждый остался при своём: одни — при сомнении, один — полный решимости осуществить замысел.

Поутру Аландр, как и обещал, вошёл в Ворота с тремя сотнями бойцов.

— Странное ощущение, — сказал он на прощание Талле. — Вновь ущелье. Вновь эта цифра — триста. Мне кажется, это уже со мной было — и ущелье, и триста…

Талла поймала его вопрошающий взгляд в тенета прекрасных голубых глаз и растворила, словно в бездонности моря, ни смутившись, ни отвергнув, ни признав.

— А может, только будет?

— Это уж наверняка! — засмеявшись, сказал Аландр.

Он был отчаянно весел, как всегда в мгновения опасности. И, как всегда, уверен в себе, заражая уверенностью воинов — гетайров и шицзу. Их было триста, каждых поровну; большее количество воинов просто не могло развернуться в теснине ущелья.

Чтобы сократить путь, первую часть его проделали в конном строю. Когда ж впереди показалась каменная осыпь, увенчанная частоколом копий, воины спешились и приготовились к бою. Каждый в точности знал, что должен делать; каждый знал своё место в строю; каждый знал, сколь опасно предприятие, им предстоящее. Но то были настоящие воины, страшившиеся неудачи пуще погибели. То были лучшие воины, каких только мог пожелать Аландр. Хотя, порой ему казалось, что когда-то он уже сражался во главе лучших воинов, числом тоже триста.

Мотнув головой — отгоняя ненужные мысли, Аландр шагнул по направлению к баррикаде. Громадный, облачённый в матово-чёрный доспех, он казался инородной глыбой на фоне шедших следом гетайров, серебристые кольчуги, подкрашенные контурами наброшенных на плечи пурпурных плащей, которых создавали эффект чешуи экзотической рыбы. Чуть позади, замыкая, шагали шицзу. Их бронзовые доспехи отливали солнцем, но заходящим, а чёрные плащи образовывали зловещие нимбы. Казалось, растёкшийся по земле край засыпающего солнца окутывает пелена грозовых туч.

Это было величественное зрелище, оказавшее должное впечатление на защитников ущелья. Занервничав, стрелять они начали раньше, нежели следовало б. Свистящие чёрточки испещрили расселину неба, взмывая, а потом резко падая вниз и впиваясь в каменистую землю.

Аландр поднял руку, приказывая замедлить шаг. Он дошёл точно до того места, где торчали самые прыткие стрелы, и остановился. Гетайры рядами выстроились за ним — пять ровных, словно стежки рядов. Следом стали шицзу. Загудели натягиваемые тетивы больших дахуанов, столь тугие, что оттянуть их можно было лишь при помощи ног. Стрелок что есть сил упирался стопою в излучие, а руками тянул на себя тетиву, пока та не набрасывалась на удерживаемую стопором стрелу. Теперь следовало прицелиться…

Воин резко опустил руку. Залп из арбалетов грохотом разорвал воздух. Сто пятьдесят тяжёлых металлических стрел перелетели груду камней, канув в недосягаемой взору неизвестности. Впрочем, они — по крайней мере, многие — нашли цель, свидетельством чему были истошные крики, донёсшиеся из-за баррикады.

Вновь вскинув руку, Аландр медленно пошёл вперёд. Следом двигалась стальная стена, образованная щитами и доспехами. Заряжавшие арбалеты шицзу были в полной недосягаемости для вражеских стрел.

А те летели, хотя и не столь густо, как прежде. Одна ударилась о панцирь Аландра и, отскочив, упала к его ногам. Воин опустил руку, и ещё полторы сотни стрел канули в неизвестности, откликнувшейся новым воплем.

И сирийцы не вынесли подобного глумления. Из-за камней послышались крики, показались пельтасты, саранчой облепившие баррикаду и начавшие спускаться вниз — навстречу врагам. Ступать по предательски выворачивавшимся камням было нелегко: некоторые пади, воздух клубился криками: боли и руганью.

Пространство перед камнями всё более забивалось народом, тут столпилось не менее пяти-шести сот сирийцев, возглавляемых командиром в роскошном с меховым подбоем плаще. Размахивая мечом, он устремился, увлекая за собой прочих, навстречу мерно подступающей рати Чёрного Солнца.

В тот же миг Аландр опустился на колено, и пять шеренг гетайров немедленно последовали его примеру. Залп через их головы буквально смел наступавших. Пробивая насквозь щиты, доспехи, тела, тяжёлые стрелы выкосили разом несколько вражьих рядов. Этого, третьего урока оказалось достаточно. Пельтасты сломя голову бросились к обратно баррикаде; лишь несколько во главе со своим командиром, чудом уцелевшим посреди тучи стрел, дерзко атаковали фалангу. Человек в роскошном плаще бросился на Аландра. Воин мог без труда перерубить его надвое своим громадным мечом, но, вдруг развеселившись от дерзкого отчаяния неприятеля, пощадил. Меч сирийца провалился вниз, а через мгновение вылетел из парализованной болью — Аландр стиснул запястье — руки. Потом Воин с лёгкостью поднял недруга над головой и швырнул его за спину прямо через все пять рядов гетайров, сопроводив приказанием:

— Не убивать.

После подобно трюка у немногих отважных желание сражаться исчезло. Некоторые побросали мечи, сдаваясь, другие бросились вдогонку за своими более расчётливыми товарищами.

Аландр тоже побежал, слыша за собою топот трёхсот пар ног витязей. В мгновение ока достигнув преграды, дети Солнца полезли наверх. Сверху упали несколько камней, просвистел чей-то дротик, но попытка сопротивления была тут же подавлена новым залпом шизцу. Баррикада пала.

За нею, как и предполагал Аландр, оказалась фаланга, ощетинившаяся остриями сарисс. Две с половиной сотни копий стальным ежом грозили погибелью каждому, дерзнувшему атаковать. Двести пятьдесят на пространстве, где могли поместиться лишь тридцать воинов. А дальше ещё десять рядов. Двойная фаланга, в бою непобедимая…

Аландр внезапно вспомнил, что когда-то командовал такой. В столь давние времена, терявшиеся в дымке тысячелетий. Грозное оружие, но лишь на равнине. При неровном рельефе фаланга моментально ломалась, и воинам приходилось хвататься за мечи, утрачивая главное своё преимущество — монолитность и неприступность. Потому-то Аландр отказался от подобного построения, заменив сплошной строй небольшими отрядами, когда требовалось, смыкавшимися, а потом вновь действовавшими как отдельные единицы.

Аландр шагнул навстречу этой самой фаланге, гвардейцы следовали за предводителем, выстраивая сплошной строй. Взобравшиеся на баррикаду шицзу взводили пружины дахуанов…

Сирийцы поняли, что это последний их шанс. Отважный до безрассудности Теодот махнул мечом, приказывая атаковать. Полтысячи ног в такт ударили о землю. Вторые полтысячи… Ущелье загудело, швыряясь по стенам эхом, как расшалившимся мячиком. Удар должен был быть страшен. Должен был быть… Оправданье несбывшегося будущего…

Полторы сотни стрел с хрустом вгрызлись в щиты. Полторы сотни воинов — спереди, в середине, даже в задних рядах — были выбиты из игры, кто замертво рухнув на землю, кто осев, кто бросив оружие и зашатавшись. Фаланга сломалась, растёкшися в людское месиво. Раненый Теодот истошно кричал, пытаясь навести порядок. Таранный удар двух сотен копий ещё мог вырвать победу. Но педзэтайры не сумели перестроиться. Их учили заменять павшего в предыдущем ряду товарища, переступая через него и занимая освободившееся место. Но кто и куда должен был переступать, когда убитые и раненые были повсюду: спереди, сбоку, сзади.

Фалангисты смешались, крича и бросая копья, а безжалостные арбалеты дали последний, пятый залп. Три стрелы пронзили отважного до безрассудности Теодота, швырнув его на острия копий подступавших воинов. Оставшиеся проделали новые бреши. Пора! Вытянув сверкающий меч, Аландр устремился в атаку, одним видом своим вселяя в неприятелей ужас.

Если фаланга и приняла удар, то лишь потому, что длинные копья и скученность воспрепятствовали воинам немедленно удариться в бегство. Те, что стояли в задних рядах, уже бежали, бросая оружие и увлекая за собой лучников и пельтастов, но передним узость ущелья не давала подобной возможности, и потому они пытались отбиться, суматошно тыча сариссами, иные — размахивая мечами. Аландрова дружина отнеслась к тому словно к нелепому недоразумению. Врагов почти не рубили противников, рассекая надвое копья и выбивая мечи. Лишь несколько — слишком отважные или столь же неосторожные пали на землю. Всем прочим дали бежать.

А потом началось преследование. Мерно печатая шаг, воины Племени без имени ступали по каменистой земле, испещрённой щитами, мечами и прочим ненужным в бегстве добром. Раненых обходили, щадя, отчего поплатились: один из сидевших подле стены пельтастов неожиданно воткнул нож в бок проходившего мимо витязя. Тот, развернувшись, ударом меча развалил недруга едва ли не надвое и, истекая кровью, осел подле.

Но это была единственная потеря. Враг больше не сопротивлялся.

Хотя, как и полагал Аландр, за первой фалангой оказалась другая, а потом стояла и третья, они были обращены в бегство собственными товарищами. Так камень, пущенный вниз по склону, собирает подле себя собратьев, обращая своё персональное путешествие в лавину — нисхождение многих. Швыряя наземь оружие, топча упавших и выбившихся из сил, лавина докатилась до выхода из Ворот и побежала дальше. Дурному, а, следовательно, заразительному примеру последовали воины, находившиеся в резерве. Опустевший в считанные мгновения лагерь поджидал победителей богатой добычей: от нетронутого обеда до брошенной впопыхах казны и тысяч комплектов вооружения.

Победа была полной. И ни к чему теперь сделались замыслы о долгих путешествиях вокруг Гирканского моря иль по перевалам Загроса. Триста в правильном бою одолели тридцать по триста, чей правильный бой оказался не столь правилен. Вошедшие в Ворота парфяне убирали трупы и растаскивали камни, освобождая проход. Уже по утру следующего дня войско Чёрного Солнца отправилось в путь, выходя на степные просторы Мидии. Ворота на Запад были взломаны…

12.2 Нумидийцы в Риме. Политическая система Рима. Поджог Рима капуанскими заложниками

— Нет, приятель, я никогда не пойму этих людей!

— О чем ты? — Буципса повернул голову и уставился на Гиемпсала.

Их кони неспешно трусили по Проклятой улице[6K47], пересекающей Эсквилин, один из семи холмов, на которых раскинулся Город. Нумидийцы вдыхали кисловатый, наполненный гнилостными миазмами воздух Рима, но это вовсе не значило, что Ганнибал наконец-то взял верх. Шёл уже третий год, как Гиемпсал с Буципсой в числе полусотни нудимийских всадников дезертировали из карфагенского войска и перешли на сторону римлян. Первые пятьдесят всадников, на измену которых Ганнибал даже и не приметил; теперь же перебежчиков насчитывалось без малого пятнадцать сотен. Одни перешли к римлянам по доброй воле, другие были принуждены к тому обстоятельствами. Но больше было тех, что перешли по доброй воле.

Изменники? Да. Но почему бы не изменить? За что, скажите на милость, нумидийцу любить карфагенянина, злобного и лживого сердцем пришельца, что лишил сына Африки цветущих долин и теперь заставляет лить кровь в стране далёкой и убивать людей, ничего дурного нумидийцу не сделавших? За что?!

Нумидийцы — прагматичный народ. Это иберу подавай яркий плащ да громкую похвалу за сражённого недруга. Ибер сродни попугаю, кичащемуся красотой и бравурностью. Нумидиец прагматичен. Он не откажется ни от славы, ни от ярких одежд, но это не главное; ему подавай золото, а на худой конец — звонкое серебро.

Нумидийцы — свободолюбивые люди. Это ливиец, житель равнин покорно терпит плеть пуна. Нумидиец не привык, чтобы им помыкали, и свободен в словах и поступках.

Потому когда Ганнибал стал задерживать жалованье, когда карфагенские стратеги, возгордившиеся от громких побед, стали заносчивы с чернолицыми воинами, нумидийцы стали подумывать о том, как поменять хозяина.

Нумидиец любит войну, но не любит, когда эта война затягивается. Нумидиец — витязь стремительного набега, неожиданного манёвра; ему не по душе долгие осады и изнурительные экзерциции. Нумидийцы боготворили Ганнибала, когда тот громил римлян, но Рим устоял, а нумидийцы призадумались.

Они были не единственными, кто призадумался, но первыми, кто начал перебегать к римлянам. Нумидийцу несложно перебежать: он не отягощён ни грузом сомнений и угрызений, ни весом собственных ног.

Нумидийцы были первыми дезертирами из армии Ганнибала, и римляне с восторгом приняли их, хотя по природе своей не очень-то жаловали перебежчиков. Но для Рима было жизненно необходимо посеять разброд и неуверенность в стане врага, а кроме того, римлянам попросту позарез нужна была конница.

Римлянин — великолепный пехотинец, но никудышный всадник. В умении обращаться с конём — а верней, в неумении — он способен поспорить разве что с афинянином или спартиатом. Любой другой народ, будь то иберы, галлы, фессалийцы, даже кампанцы, куда более привычен к конной езде. Чего уж говорить о нумидийцах, какие в ловкости своей представлялись римлянам сказочными кентаврами. Если Рим и нуждался в кавалеристах, то это были именно нумидийцы — стремительные и неутомимые.

А Рим нуждался. По меньшей мере половину неудач римляне потерпели из-за своей конницы, что уступала эскадронам Пунийца. Тицин стал победным для Ганнибала благодаря нумидийцам и галлам. При Каннах нумидийские и иберские эскадроны заложили фундамент победы. И можно было вспоминать ещё и ещё.

Потому-то римляне с радостью приняли перебежчиков-нумидийцев, при том постаравшись, чтоб об их радушии стало известно. Нумидийцы были поставлены на довольствие, а жить им определили в самом Риме — честь, какой не удостаивался доселе ни один наёмник. Встречая на улицах смуглых, поджарых, словно пантеры всадников, квириты приветствовали их, а римлянки одаривали быстрыми взглядами из-под опущенных ресниц привлекательных, хотя и необычных на вид варваров.

Словом, нумидийцам жилось в Риме неплохо, и потому число их росло. К девятому году войны римляне имели в своём распоряжении целый корпус африканских всадников. В сражениях их, правда, не использовали, за исключением случая, когда Ганнибал совершил бросок на Рим. Тогда сенат решил, что нумидийцы, как никто другой, сумеют противостоять карфагенянам в сражении между холмами, если врагам удастся ворваться в город. Нумидийцам было приказано занять Эсквилин, и их появление на улицах вызвало настоящий переполох. Горожане решили, что это — воины Ганнибала, прорвавшиеся в город. Перепуганные квириты принялись швырять во всадников камни и копья, и несколько нумидийцев пострадали, прежде чем недоразумение разрешилось.

После этого случая, дабы не повторить паники, сенаторы постановили вывести половину африканцев из Города, а всех прочих привлечь к охране, дабы горожане привыкли к новым союзникам. Нумидийцы следили за порядком, вылавливали воров, дебоширов и прочих нарушителей спокойствия. Служба не хлопотная, довольствие неплохое, так что, едучи по мощёным улицам Рима, африканцы на жизнь не жаловались.

— Нет, приятель, я никогда не пойму этих людей!

— О чём ты? — Буципса повернул голову и уставился на Гиемпсала.

— О том, что видели накануне.

А накануне нумидийцы по долгу службы оказались на Марсовом поле, где трибы выбирали консулов. Первая отдала голоса Титу Манлию Торквату и Титу Отацилию, людям достойным, проявившим себя и на государственном, и на ратном поприще. Торкват некогда очистил от карфагенян Сицилию, Отацилий успешно воевал в Сицилии, разорял африканские берега. И тут присутствовавший при голосовании Торкват решительно отказался от должности, хоть прежде домогался её как никто другой. Почему? Признавая свою неспособность как полководца по причине слабости глаз. Когда же народ начал настаивать, Торкват крикнул:

— Помните, что карфагеняне в Италии, а вождём у них Ганнибал!

Вспомнили и переменили решение, избрав консулами зарекомендовавших себя искушёнными полководцами Марка Марцелла и Марка Левина.

По этому поводу Ливий с гордостью о предках написал: «Пусть теперь издеваются над поклонниками старины: я не думаю, чтобы в государстве мудрецов, которое философы выдумали, никогда не видев его в действительности[6K48], правители могли быть достойнее и равнодушнее к власти, народ — спокойнее и благоразумнее»[6K49].

Действительно, обращаясь к политической системе Рима, можно решить, что квириты строили своё государство, руководствуясь планом философа-идеалиста. Сама жизнь направляла их к этому, к идеальному державоустройству, отвергающему недостатки иных систем: аристократии и олигархии, демократии и тирании.

Патриархальный Рим был аристократическим, но чернь терпеливо убеждала патрициев поделиться властью, отказываясь защищать город в погибельные мгновения иноземных нашествий, и-таки убедила. Была учреждена должность трибунов, защитников плебса с правами почти чрезвычайными, а со временем плебеи были допущены и до консулата, сделавшись равноправной политической силой. Ещё ранее своё влияние политически оформили всадники — не столь знатные, но столь богатые, сделавшись своего рода прослойкой между знатью и чернью.

В результате возникло практически совершенное государственное устройство, где сословия, противостоя друг другу, научились искать общий язык и, что самое главное, — находить, в тяжёлую для Отчизны годину жертвуя групповыми интересами в пользу общественных, государственных, всенародных — одним словом, патриотических.

Война с Ганнибалом как нельзя выявила эту великую способность римского общества — договариваться, поступаясь личными интересами, групповщиной. Плебеи дружно голосовали за консула-патриция Марцелла, доказавшего свою доблесть и полководческий дар. Четырежды за войну голосовали! Патриции рукоплескали плебею Варрону, признавшему свою вину за каннскую катастрофу, но не павшему духом и сохранившему остатки легионов, как костяк будущей армии. И Варрону впоследствии предлагали самые ответственные посты, от каких он упрямо отказывался, говоря, что государство нуждается в более удачливых магистратах.

Ради спасения Отечества и победы римский народ шёл на любые жертвы. Триста Фабиев поголовно полегли подле ручья Кремеры[6K50]. Война с Ганнибалом унесли десятки тысяч, но ни один не уклонился от набора в войско под предлогом, что он, плебей, не желает защищать животы аристократов, или же он, патриций, не намерен жертвовать животом за торжество черни.

Взаимная неприязнь была, но пред лицом всеобщей опасности она отступала. Римлянам в голову не приходило в условиях военной угрозы начинать взаимные склоки, что стали погибельны для афинян в эпоху Пелопоннесской войны, когда демос обвинял аристократов во всех смертных грехах, казня победителей при Аргинусских островах, а неправедно обвинённые аристократы, мстя демосу, несли погибель собственному городу. Если Кориолан нашёл в себе силы простить обиду и смертью своей отстоял Город, Алкивиад оскорбления так и не простил, вернее, народ не позволил ему простить, нанеся новое.

Эллин даже в самой критической ситуации чётко граничил своё и общее, личное и государственное; римлянин же готов был обратить это личное в общественное, не рассчитывая на взаимность общества ему, отдельному квириту — ну разве что взаимность моральную.

Как ни поразительно, Рим стойко выдержал десятилетие катастроф — военных, демографических, финансовых, оплатив гений Ганнибала сотнею тысяч жизней, сотнею тысяч комплектов вооружений, разорёнными городами и деньгами — такими деньжищами, что трудно вообразить. И вот когда в конце тоннеля забрезжил свет и богиня Фортуна медленно поворотила в римскую сторону, отлаженный механизм государства дал сбой. Сразу двенадцать римских колоний отказали Городу в людях для пополнения войска, а потом взбунтовались и сами квириты, отказавшись исполнить указ о сборе средств на оплату флота, ибо многие, имея немного, лишились за годы войны и этого немногого.

Как поступило государство? Издало гневный декрет, укоряя и обличая, ринулось хватать недовольных? Нет, консулы решили: пусть платит лишь тот, кто в состоянии заплатить — «Отдадим этот приказ прежде всего себе самим: мы, сенаторы, завтра же отдадим в казну всё наше золото, серебро и медные деньги… Пусть добровольные пожертвования побудят соревноваться в помощи государству сперва всадников, а потом и остальной народ. Мы, консулы, много толковали между собой — другого пути нет, с помощью богов мы и пойдём им. Будет государство цело, оно охранит и состояния частных лиц; пренебрежём государственным, не сбережём и своего»[6K51].

И что же, олигархи запротестовали? Отнюдь. Сенаторы, соревнуясь в щедрости и патриотизме, поволокли в казну золото, серебро и медь в посуде, украшениях и звонкой монете. За ними, норовя опередить, поспешили и всадники, приводя порой по несколько рабов, нагруженных звонким металлом. Не пожелал отстать в деле спасения Родины и простой люд, нёсший кто жалованье воина, кто обручальное кольцо, кто медную солонку. Если требовалось Городу, квирит расставался с последним имуществом, если потребуется — с жизнью. Рим вновь и вновь заявлял о себе как о Гидре, способной в критические минуты питаться собственной кровью.

Средств собрали столько, что достало не только на флот. Часть их направили на вооружения, часть на восстановление Форума, опустошённого ужасным пожаром.

Огненная стихия пробудилась накануне Квинкватрий, празднества в честь Минервы. Огонь вспыхнул сразу во многих местах: в торговых рядах, на рыбном рынке, в царском атрии. Пожар охватил тюрьму и подступал к храму Весты. Сражались с огнём отчаянно, как с ненавистным врагом. Что-то он успел поглотить, но храм отстояли. Особенно отличились городские рабы, следившие за чистотой и порядком на Форуме. В изъязвлённой огнём одежде, с ожогами на лице и руках — их чествовали как героев.

Сенат пообещал награду тому, кто выявит поджигателей, ибо злой умысел был очевиден: огонь не мог вспыхнуть сам по себе сразу во многих местах. Пообещали, не очень-то веря в удачу расследования. Но поджигателей нашли!

Нашёлся раб, донёсший на господина, какого нежно любил, но вкус свободы оказался сильнее любви — на юного Калавия, что стал заложником после падения Капуи, сына того самого Калавия-Крысы, успевшего исчезнуть из обречённого города. Во время измены капуанцев Калавий-младший душою стоял за Рим, но жестокая расправа римлян над родным городом породила в его сердце жгучую ненависть к Вечному городу — ненависть, плеснувшую жгущим огнём.

С Калавием в поджоге участвовали ещё пять капуанских юнцов — все сыновья казнённых патрициев. Их тоже, всех шестерых, казнили — обезглавили, предварительно высекши. Доносчик-раб обрёл свободу и двадцать тысяч сестерциев — из денег, что собрали на флот квириты. В подобных случаях Рим не скупился. Он воевал не только оружием и умением разделять врагов, но и объявленной щедростью ко всем, Городу услужившим — от державного царя до низкого раба. Рим не гордился дружбой с властителями, Рим не гнушался дружбой с рабами. Ведь раба отделяет от властителя всего лишь нечаянный взлёт, а властителя от раба — нечаянное падение. Но, кажется, раб Ман — так звали доносчика — властителем своей судьбы не стал: он был удавлен, кем, неведомо — то ли друзьями казнённых, то ли квиритами, презиравшими предательство.

А вот рабы, отличившиеся на пожаре, числом тринадцать, получили свободу. Им было предложено и гражданство — в награду за новую службу во имя Рима — в армии или на флоте. И шесть из тринадцати приняли предложение: трое иберов, сириец, иллириец и галл. Надо ли говорить, что двое последних крепко дружили между собой, один из них был кривоглаз, другой же не умел плавать…

12.3 Филипп Македонский тщетно пытается завладеть инициативой на Балканах

— Они не желают принять мою милость, так я обрушу на них свой гнев!

Царь Филипп брызгал слюною от ярости. Ничтожный городишко Эхин, славный разве что своей безызвестностью, упрямо не желал покоряться ему. И это невзирая на то, что против была брошена вся мощь македонской армии, обученной, отменно вооружённой, непобедимой. Более того, не сумев взять город с налёта, Филипп решился применить против него приёмы, какие изобрели для штурма городов Дионисий и Александр, Деметрий и Пирр. Против самой уязвимой стены установили тараны из цельного дуба, увенчанного медными головами. Над таранами были воздвигнуты черепахи — навесы, предохранявшие воинов от стрел и камней. Для прикрытия расставили палинтоны, метавшие глыбы по тридцать мин весом.

И за каким, спрашивается, тратить столько сил на взятие ничтожного городишки! Тому были резоны. Минувшие пять лет Филипп упрямо пытался подчинить своей власти самоуверенных этолийцев. Это позволило б Македонянину покинуть, наконец, теснины Балкан и перебраться в Италию, где покончить при помощи карфагенян с Римом и сделаться величайшим из царей Ойкумены. И требовалось-то совсем немногое — нейтрализовать этолян: раздавить или договориться, и высадиться на побережье Пиценума или Апулии. И всё!

Ну разве можно убедить хоть в чём-то упрямых, словно артачливые мулы, этолийцев! Филипп пытался с ними и так, и эдак — и убеждениями, и силой. Порой, казалось, они готовы были уступить и вложить мечи в ножны, но тут объявлялся новый крикун, и этолийцы бросались в новый набег. Такой уж народ — лживый, беспокойный, склонный к грабежам и насилиям.

Последнее время представлялось, что всё вот-вот образуется. Филипп прибрал к рукам большую часть Иллирии, готовя корабли для броска на Апеннины, и тут коварные римляне договорились со Скопасом, мужем непомерно высокомерным и буйным. За серебро Скопас сделался союзником римлян, которые тут же подарили этолийцам три ничтожных островка, захваченные по случаю. Как будто Филипп не подарил вдесятеро больше, лишь бы веди себя обитатели Этолии смирно и не лезь в драку между серьёзными дядями!

Ничтожные подарки свели этолийцев с ума, они принялись нападать на ахеян, какие после смерти Арата попали в полную зависимость от Филиппа. Не ответить было нельзя. Вместо высадки на италийских равнинах пришлось возобновить войны против ничтожных противников, плодящихся, словно поганки после дождя. Прежде всего следовало примерно проучить этолийцев, но за спиной зашевелились дарданы, польстившиеся на викториалы, началось брожение в иллирийских селениях.

— На этот раз я не буду милосерден! — объявил Филипп.

За тот десяток лет, что он сидел на престоле, Филипп многому научился. Вчерашний юнец распрощался с иллюзиями о чести и благородстве, щедрости и милосердии. Честь была всего лишь громким словом, благородство рождало измену, щедрость служила во вред государству, милосердие провоцировало дерзость врагов. Истинный властелин обязан проявлять решимость и властность, а, если потребуется, жестокость и коварство.

Наукой повелевать Филипп овладел в полной мере. Он окончательно утратил былую привязчивость к друзьям, с лёгкостью расставаясь с теми, кто становился не нужен, и избавляясь от тех, кто казался опасен. Он чаще карал, нежели миловал, чаще брал, чем давал. Он почерствел душой, как и подобает истинному государю, обрёл твёрдость в решениях и быстроту в действиях. Тому же он учил и сына Персея, за малолетством — Персею едва исполнилось три годика — не понимавшего, чего добивается отец.

— Решительность и быстрота, жестокость и властность — вот что тебе пригодится! — внушал Филипп ревущему малышу. — Мотай на ус, ублюдок!

В этот раз Филипп решил быть предельно решительным и жестоким. Дарданов он разгромил одним ударом, повелев перерезать всех пленённых мужчин. Мятежные Орик и Аполлония были примерно наказаны. Теперь настал черед этолийцев.

Македонские полки устремились в Элладу, бравым маршем прошли по Фессалии, подбивая местных князей выступить против этолийцев. Фессалийцы были не против, но просили обеспечить свободный проход через Фермопилы. А для того требовалось захватить городишко Эхин перед входом в ущелье, жители которого, союзные этолянам, в любой миг могли отрезать возвратный путь.

И Филипп подступил к Эхину. И немало потратился на все эти осадные штучки. И, главное, безвозвратно терял время — день за днём, какое было особенно дорого, потому что настойчиво звал Ганнибал.

— Быстрее! — подстёгивал Филипп генералов. — Быстрее!

Но черепахи не могли двигаться быстро. Оправдывая своё прозвище, они ползли к стенам, фут за футом — десять, двадцать, тридцать шагов в день. Одни воины толкали тараны, другие выравнивали землю и смачивали её водой, третьи стреляли из луков, четвёртые были на страже на тот случай, если осаждавшие выйдут на вылазку. Быстрее никак не получалось. Лишь шаг за шагом, день за днём.

Эхиняне не сдавались. Они рассчитывали на подмогу, какую обещали им римляне. Однако подмога так и не пришла. У римлян хватало забот на других фронтах: какое им было дело до какого-то Эхина, славного разве что своею безызвестностью.

И, наконец, настал день, когда тараны достигли цели. Осаждённые высыпали на стену, заполонив её, словно пчёлы оконце в улье. Они швыряли камни, стреляли из луков, подсовывали под морду тарана мешки с туго скатанной шерстью. Но что может поделать кучка мужланов против профессионального войска. Удар, два, три — и стена рухнула, не столь уж прочною оказавшись. Тогда взревели трубы, и бравые пельтасты полезли по груде камней наверх, а агрианы устроили настоящий дождь из стрел, посылая смерть через головы атакующих.

Город пал. Жители его были частью истреблены, а прочие — проданы в рабство. Наступал черед Этолии. Наступал…

Примчался гонец с известием о вторжении медов. Римские эмиссары не скупились на серебро и щедрые обещания.

— Ничего, я скоро вернусь! — пообещал Филипп. Оставив в Фермопилах корпус, он назначил его командиром Персея. — Учись воевать, ублюдок! Авось, пригодится! — бросил бравый папаша оглушительно ревущему малышу и поспешил на север — в Македонию.

Меды были разбиты, их крепость опустошена. Филипп повернул обратно…

Но наступила осень. А кто же воюет зимой?!

Оставив часть армии в Фермопилах, король отвёл войско зимовать в Пеллу. Великие планы откладывались на год.

Всего лишь на год.

На целый год…

12.4 Антиох побеждён без битвы и оставляет Мидию. К Аландру приходит догадка, что Талла намерена выдать его за Александра Великого

— Не вышло?

Гумий покачал головой. После триумфального преодоления непреодолимых Гирканских ворот победители имели все основания полагать, что Антиох Сирийский уклонится от продолжения войны и ретируется на запад, но тот проявил неожиданное упрямство. Утрата четверти войска не убедила владыку Сирии, вожделевшего всемирной славы и мирового могущества. Продемонстрировав недюжинный дар организатора, Антиох пополнил поредевшие ряды мидийцами, армянами и персами, доведя численность армии до прежней. Укрепившись в Газаке, что в Атропатене, он грозил ударом во фланг, вздумай завоеватели продолжить свой путь на запад. Воинственными речами, посулами и щедрыми подачками Антиох привлёк на свою сторону местное население: от властительных князей до алчущей серебра черни и разбойников-коссеев. В армию непрерывно вливались отряды ополченцев, знать наперебой клялась в верности сюзерену, огнепоклонники-маги возливали сладкое молоко на священные алтари.

Всё это напоминало игру — бессмысленную, нелепую и грозившую в любой момент обернуться по-детски жестокой.

— Не ко времени и не к месту, — сказала Талла. — Состязаться с этим господином я не рассчитывала. У нас есть ровным счётом год, чтобы выйти к морю. В этом случае мы не дадим объединиться серьёзным противникам.

— Неужели ты пожалела пару десятков тысяч никчёмных людишек?! — Гумий позволил себя разве что усмехнуться.

Талла бросила на него взгляд, неприязненный, искоса переведя тот на Аландра. Их отношения усложнялись. Любовь была, но Воин требовал большего, он требовал знать, почему он любит и не обязан ли он любить. Смешно, но Леда, — это видел лишь Гумий, — и вправду влюбилась. Леда! Та самая Леда, что не ставила любовь ни во что, считая её последним из чувств; если вообще признавая за чувство. Но та самая Леда — единственная из Посвящённых, родившая ребёнка от землянина, промучившаяся бременем не год, не два, — без малого тридцать лет: столь скорбен удел сломавших течение времени.

Как бы там ни было, порой Талла пыталась сражаться с собой, желая быть… Не зная, кем точно, она не хотела быть чудовищем в глазах Аландра — хотя бы! Хотя бы, разве это мало? Намёки Гумия не нравились Леде, но она, давши слово, обладая силою низвергающих Солнца, вынуждена была терпеть.

— Хозяин Бактрии, ты мог бы и поработать во имя собственного будущего, тем более, что этот царёк тебе знаком.

— С чего ты взяла?

Леда ответила улыбкой, настолько многозначительной, что у её собеседника не возникло больше вопросов: откуда.

Гумий не стал спорить. Мир был непрост, и в отличие от Леды называвшийся Менандром взял эскорт — не из трусости, просто сознавая разницу между собой и этой девушкой с ослепительно васильковыми глазами, для какой не осталось смертельных врагов — не до смерти ненавидящих, а способных смерть подарить. Он отправился как посол… Более, чем посол — государь с охраной в триста всадников: бактрийских, согдийских, парфянских.

Встреча вышла не то чтоб торжественной — запоминающейся. Признав в госте своего пропавшего лекаря, Антиох остолбенел, застыв нескладно скроенным истуканом, когда герольд нарек гостя владыкою Бактрии, Парфии и иже с тем. Антиох вдруг вспомнил Гермия — выдернутые потроха из толстого чрева своего фаворита и, поймав взглядом трость гостя, омертвел, припомнив, что именно эта игрушка наделена свойством выворачивать кишки. Но сейчас подле царя стояли пятеро генералов и вдвое по пять соматофилаков, да и сам он за прошедшие годы кое-чему да научился.

И потому замысел Гумия не удался, провалился с треском: Антиох встретил гостя с презрением, как узурпатора, отринув всякие переговоры. Царь даже не пожелал признать своё знакомство с убийцей, брезгливым жестом давая понять, что не намерен беседовать с этим человеком. Он был разодет — в кавсию, корону, золочёные сапоги. Гость, облачённый в походные одежды, смотрелся на этом фоне непрезентабельно. Он пытался заговорить, но соматофилаки, повинуясь воле царя, не позволили произнести ни единого слова

Да, за эти годы Антиох немалому научился!

— Я сверну тебе шею, щенок! — буркнул Гумий — негромко, себе под нос, ибо даже ему было не совладать с дюжиной облачённых в серебристые кольчуги витязей.

С тем он и оставил Атропатену, несолоно хлебавши, предвкушая насмешку на прекрасном личике Таллы. Однако, вопреки его ожиданиям, Посвященная проявила понимание, уязвившее, впрочем, сильнее насмешки.

— Уверена, ты сделал все, что мог — сказала она. Гумий ничего не ответил: как раз в этом он не был уверен. — Мы придумаем, как разрешить эту проблему, не прибегая к силе.

— А тут нечего думать! — вымолвил Аландр, скалой возвышавшийся позади возлюбленной. — Меч убедительней слова. Я предлагаю вот что…

Воин принялся излагать свой план. Врага можно было уничтожить совершенно, атаковав с нескольких направлений. Но это неизбежно привело бы к потерям, а Аландр в отличие от Таллы, старался не жертвовать без необходимости людскими жизнями. Он был рачителен, словно хороший хозяин — каким и подобает быть великому полководцу. Потому, если позволяли обстоятельства, Аландр шёл по пути наименьшего сопротивления. Именно такой путь он предлагал сейчас.

— В нашем распоряжении самое подвижное войско, какое только можно вообразить. Мы имеет сто тысяч всадников, Антиох — не более двадцати. Наши всадники легче, а значит, и быстрее; они приучены к манёвренному бою и к самостоятельным действиям. Антиох может рассчитывать на удачу лишь при условии правильного боя — удачу призрачную. Но как показала жизнь, подобное войско, к тому же уступающие численно, неспособно победить даже в самых благоприятных условиях. Но драться оно будет, ибо загнано в ловушку — по собственной воле — и боится наших воинов пуще самой смерти. Извечная неприязнь человека цивилизованного — вернее, мнящего себя таковым — к варвару. Лучше погибнуть, чем сделаться добычей дикаря!

— Ты прав, — согласилась Талла. — Но что мы должны делать?

— Подтолкнуть их к бегству.

— Для этого нужно напасть.

— Необязательно. Есть множество других способов и самый простой из них — ошеломить противника беспорядочными манёврами, посеять панику и дать понять, что для него есть единственный выход — бежать! И дать выход для этого выхода.

— Мне нравится твоя мысль! — сказала Талла. — Действуйте!

Она выглядела озабоченной. Это бросалось в глаза.

— Что-то случилось? — спросил Гумий.

— Нет, но, возможно, мне предстоит на какое-то время отлучиться. А вы — действуйте!

Она ушла, а потом и вовсе исчезла из дворца в Гераклее, подле которой расположилось войско. Аландр и Гумий также не стали мешкать. К вечеру были разосланы гонцы в корпуса хуннов, ди, дунху, парфян и массагетов. Большая охота начиналась! Самая великая, какую только знала история — загон, в котором участвовали семьдесят тысяч всадников.

Вечером Гумий и Аландр, сами того не полагая, столкнулись в дворцовом храме. Аландр от нечего делать бродил по палатам и задержался здесь. Он как раз рассматривал незатейливые изваяния в нишах между колоннами, когда в залу вошёл Посвящённый. Вошёл тихо, почти крадучись, но Воин зверино поймал появление человека и обернулся. Гумий молча подошёл к нему и стал рядом, очутившись против парного изваяния, какое разглядывал Аландр. Слева стоял, опершись на дубину, уродливый коренастый муж — гора неотёсанных мышц с пустыми, ничего не выражающими глазами. Его сосед был также мускулист, но изящнее, со светлым лицом. Хотя в руке его был меч, но тянулась она вверх — к солнцу. И Гумий вдруг с изумлением отметил известное сходство между вторым изваянием и Аландром. И вдруг с изумлением понял, что Александр, каким изображали его бесчисленные изваяния был иным. Александр совсем не походил на свои статуи.

Неужели она способна предусмотреть всё? Выходит, Леда заранее позаботилась о том, чтобы завоеватель остался в памяти потомков с ликом Аландра, властною волей направляя резцы праксителей и миронов.

Посвящённому, назвавшемуся Менандром, довелось лицезреть Александра воочию. В той великой войне он сражался на противной стороне, под знамёнами несчастного Кодомана[6K52], но неприятностей избежал, перейдя, когда крах стал очевиден, на сторону Македонянина. Он был среди тех, кто гнался за изменником Бессом и присутствовал при мучительной смерти цареубийцы. Потом царь дал пир в честь новых друзей. Тогда-то Гумий случайно оказался совсем рядом с Александром — этим новоявленным богом. И оказался тот сложения весьма субтильного, а царственность различалась разве что в бешеном нраве и неуёмной энергии, проявлявшейся во всём — от сражений до попоек, одинаково смертельно опасных для их участников. Нрав и энергия — именно они при наличии власти сделали Александра великим.

Потом Гефестион, то ли оберегая царя, а, скорее, из ревности к чужаку, оттолкнул Посвящённого крепким плечом. Вот уж Гефестион и впрямь был могуч, царственно осанист и на редкость красив — настоящий бог, сошедший на землю! Недаром впоследствии столько судачили о сердечной привязанности к нему Александра, хотя, насколько можно было судить, ничего подобного не было: дружба между мужчинами не обязательно превращается во взаимный анальный массаж. Впрочем, теперь об этом уже не мог с уверенностью поведать никто.

— Геракл. — Гумий указал на подпёршегося дубиной троглодита. — Местный бог, его почитают в этом городишке. Вроде бы человек, за службу богам признанный теми равным. А рядом Александр. Это уж точно человек, за великую славу признанный людьми богом.

— Расскажи мне о нём, — попросил Аландр.

Гумий, не отвечая, рассматривал каменного Александра, совершенно непохожего на себя живого. Просьба Аландра была опасна. Ведь Гумий поклялся Леде не беседовать с Воином на душеспасительные темы. Рассказ об Александре был именно таковой. Кто знает, где был Юльм все эти годы? После бойни у Фермопил решили, что он погиб, по крайней мере, никто его не видел, хотя некоторые и пытались убедить себя и, особенно, других, в обратном.

Когда Командор, освобождённый Чёрным Человеком, своим сыном, начал возвращать прежнюю силу, Кеельсее решил насторожить его тенью Воина. Тогда он, Гиптий и Кеельсее на одном из редких свиданий Посвящённых как бы заговорили о том, что виделись с Юльмом в Сицилии, а потом разошлись. Сидевшая подле Леда улыбалась — и в улыбке её нельзя было прочесть ни удивления, ни недоверия, ни иронии. Командор, кажется, не поверил, а вскоре исчез и больше о нём никто не слышал. Сдаётся, Леда всё уже улыбалась с лукавством. Самая опасная из её улыбок — предвещающая беду.

Гумий страшился именно этой улыбки, легко превращавшейся в укоряющую и осуждающую. Потому-то он и не спешил с ответом, хотя союз с Юльмом против других, особенно против Леды мог стать серьёзным козырем.

— Я не так много о нём знаю, — наконец вымолвил Посвящённый.

— Я не знаю ничего, так что твоё немногое станет для меня откровением.

Что ж, с этим нельзя было поспорить. И Гумий решил чуточку пооткровенничать, проявляя при том предельную осторожность.

— Александр был царём и полководцем, величайшим из завоевателей, каких знал мир. Он покорил пространства, протяжённость которых человеческий разум прежде не мог даже постичь, он подчинил своей власти народы, многоименье которых невозможно запомнить.

— Он был столь хорош как царь?

Гумий пожал плечами. Пожалуй, Александра трудно признать идеалом повелителя. Ему были присущи раздражительность, непостоянство, безжалостность к друзьям, не желавшим признать себя слугами и оттого объявленным врагами. Филота и Парменион — разве не жертвы друга, вдруг возомнившего себя вселенским вершителем судеб?! Да и в делах управления Александр не был достаточно искушён. Многие веления его были нелепы, а владычество его было незыблемо благодаря отцу, Филиппу Одноглазому, сконструировавшему идеальный государственный механизм и оставившему сыну когорту талантливых управленцев — от Антипатра до Эвмена. Александр как правитель казался идеальным благодаря предшественнику, действительно идеальному правителю Филиппу.

— Пожалуй, нет, — ответил Гумий. — Насколько я его знал.

— Знал? — удивился Аландр.

— Слышал! — с кривою усмешкой поправился Посвящённый. — Конечно же, слышал…

— Значит, он был хорош как полководец?

Вновь повод для раздумий.

Что значит — хороший полководец? Критерий хорошего полководца образуем многими факторами: слаженностью собственной армии, силой или слабостью войск неприятеля, вооружением и организацией, духом, наконец. Не следует оставлять без внимания и одарённость противостоящих ему полководцев. Александр за всю восточную кампанию имел одного равного даром противника — родосца Мемнона, вояку искушённого, как никто другой. Это Мемнон, уже зарекомендовавший себя опытным стратегом, организовывал отпор македонской агрессии. В битве при Гранике его планы спутало своеволие персидских сатрапов. Затем родосец организовал оборону Галикарнаса, навязав Александру позиционную войну против мощно укреплённых городов побережья. Получив от царя полномочия на самостоятельную войну, Мемнон не стал искушать судьбу битвой с непобедимой македонской фалангой, а нанёс удар в подбрюшие враждебной державы, захватывая города, союзные Македонии и побуждая греков, к Александру симпатий не испытывавших, к отделению.

И смерть Мемнона оказалась для Дария катастрофой — ужаснейшей, нежели утрата целого войска. Когда Мемнон внезапно скончался от загадочной болезни, возможно, отравленный, исход войны, по сути, был предрешён. Её течение могло теперь изменить одно-единственное — смерть Александра, но к нему Судьба оказалась благосклонна. Сами персы не могли больше рассчитывать ни на что. Имея сотни тысяч отважных воинов, Дарий не располагал ни одним генералом, обладавшим хоть третью мемнонова гения.

Армия Александра — она была превосходна, для своего времени совершенна. Македонская фаланга превосходила любое боевое построение того времени, ибо ещё не заявила о себе в полный голос подвижная римская манипула. Впрочем, римляне ещё долго и в будущем будут пятиться пред македонянами. Ни в одной другой армии не было такого разнообразия родов войск для выполнения самых различных задач, ни в одном эти подобные рода не умели столь слаженно взаимодействовать между собой.

Персы были сильны лишь численно, сражаясь без чёткой организации. Один на один персидский рыцарь мог победить гетайра. Но уже сотня фессалийцев не уступала сотне всадников-персов. Тысяча македонян свою тысячу персов без труда опрокидывала. А во взаимодействии конницей, педзэтайрами, гипаспистами, лёгкой пехотой, лучниками македоняне обращали в бегство впятеро сильнейшего врага, даже если это были отборные части. Про персидскую пехоту и говорить нечего. В войске Ахеменидов пехотинцы присутствовали единственно ради создания эффекта бесчисленности, обращаясь в бегство при первом же намёке на опасность, чтобы потом, будучи перебиты при бегстве, радовать сердца македонских статистиков многотысячностью побеждённых врагов.

Немалую роль играл дух армии: у македонян изначально победоносный, у персов ещё до Граника — пораженческий. Нельзя выиграть битву с воинами, заранее убеждёнными в своём поражении. Нельзя проиграть с бойцами, в своей победе не сомневающимися. Персия давно утратила победоносный дух, на это обратил внимание ещё Ксенофонт, предрёкший, что захватить Империю сумеет любой, у кого хватит ума и решимости перешагнуть Геллеспонт. Персы могли разве что усмирять бунтарей-египтян, да и то руками наёмников-греков. Когда же пришлось иметь дело с великолепной македонской фалангой, дрогнули и наёмники, помнившие позор Херонеи[6K53]. Эти греки не могли победить, они способны были лишь до поры до времени оставаться непобедимыми, но любая пора рано или поздно проходит.

Александр просто не имел права проиграть. Пожалуй, для этого пришлось бы изрядно постараться. Неверно сказать любой, но очень многие, окажись на александровом месте, вошли бы в историю Великими. Тот же Филипп, Парменион, Кратер. Единственное, что выделяло Александра — кипучая энергия, заряжавшая всех — от генерала до последнего солдата. Отвага и победы сплетали венец харизмы, исступлённого почитания героя и полководца. За другими солдаты не пошли бы ни в Бактрию, ни в Индию, — но они б не были побеждены.

Что же говорить о полководческом даре Александра, особенного дара и не было. В своих действиях на поле боя Александр был на редкость однообразен, во всех сражениях неизменно используя тактику косого удара — атаку правым, наиболее сильным флангом с последующим наступлением в центре и угрозой охвата. Он не устраивал ни засад, ни обходных манёвров, ни ложных отступлений. Буря и натиск! Ударим, а дальше посмотрим, что будет. Это проходило с персами, у которых ни разу не хватило ума поставить на своём левом крыле резерв, в каком македонское острие попросту б завязло. Но уже не прошло с индийцами, и Александр вынужден был изменить себе, ещё до начала сражения пустив в охват конницу левого фланга. И это уж наверняка не прошло с римлянами или самнитами, вообще не обращавшими особого внимания на какие-то там обходы и продолжавшими методично перемалывать врага даже перед лицом полного окружения. Да и италийский дух был в те времена под стать македонскому. Недаром дядюшка Александра, тоже Александр, принц Молосский язвительно заметил, прослышав об успехах племянника, что тот, мол, сражается с детьми, а мне в Италии приходится иметь дело с мужами.

Великого полководца обыкновенно отличает грандиозность замыслов, но и этого не было. Поначалу Александр намеревался лишь победить персов в Малой Азии и освободить от их власти местные греческие города. Всё говорит за это. Прямой путь в Персиду лежит через Анатолию. Александр же, разбив персов при Гранике, устремился на юг вместо того, чтобы выйти на царскую дорогу и идти на восток. Он завоёвывал западные провинции персов, но уже думая создать здесь царство. Аппетит приходил к нему во время еды. Если бы македоняне потерпели неудачу при Галикарнасе, героически обороняемом Мемноном, и если бы не умер вскоре сам Мемнон, и персы, павшие духом после этой утраты, не дрогнули при Ипсе, Александр пошёл бы на мир, ибо его побед уже доставало для самой великой славы. Но царь думал уже не только о славе, но о добыче: деньгах и землях: его генералы и воины жаждали вернуться домой богачами. Их дружный энтузиазм толкал царя на новые завоевания. И после Египта он пошёл не домой, решив идти так далеко, насколько позволят возможности армии: снаряжение, выносливость и, главное, дух. Только теперь пробудилась честолюбивая мысль сделаться повелителем мира и, верно, с этой самой минуты, Александр получил право именоваться Великим.

— Нет, его нельзя считать лучшим полководцем, — после очень долгой паузы сказал Гумий. — Он был лучшим в своё время. Но, если брать всех, нам известных, я поставил бы его ниже Кира, Агесилая, Эвмена и Пирра. И … — Гумий сделал паузу. — Тебя!

— Меня?! — попытался изобразить удивление Аландр. Именно попытался. Играть масками он явно не умел, в чём куда более искушённый в сём Гумий немедленно убедился.

— Да, именно тебя.

— Но сколько ты меня знаешь?

Если бы ты только знал — сколько! — подумал Гумий, но благоразумно, — ибо способность Леды извлекать информацию порой казалась необъяснимой, — сказал:

— Не так долго, но уже имел возможность убедиться в твоих воинских дарованиях.

Воин пристально посмотрел на нового союзника. Он ничего не говорил, лицо его было бесстрастно, но научившийся за долгие годы понимать и без слов, Гумий чувствовал, что тот не верит ему.

— Но почему же, не будучи совершенным полководцем, ни тем более правителем, Александр сумел достичь столь многого — побед, славы, восторженной памяти?

— Почему не власти и владений?

— Не это определяет величие истинного полководца.

— Да, величие куётся подвигами и победами, но закрепляется властью и тем влиянием, какое дарует власть. Александр сумел завоевать полмира, и это сделало его великим. Не умение править, и не умение побеждать, а именно завоёванное. Его огромная империя потрясла воображение современников, и они запомнили его как величайшего завоевателя — правителя и полководца, как императора!

— Говоришь — императора?!

— Да! Да! — воскликнул Гумий. — Император — высшая эманация власти. История ещё не знала случая, чтобы кто-то пытался оспорить власть у императора.

— Неужели? — с кривоватой усмешкой бросил Аландр.

— Именно! Но это должен быть настоящий император — по духу, а не по имени. Он должен завоевать мир. Одно имя его должно вдохновлять людей и покорять их — не угрозою кары, но своим звучанием, своим величием, своей славой! В этом весь смысл!

— А что будет потом, когда императора не станет?

Посвящённый засмеялся, со смыслом, как знающий некую тайну.

— Всё зависит от того, когда случится это потом. Александр прожил лишь десятилетие, обретя абсолютную власть лишь в последний год своей жизни, когда планировал полное покорение мира уже в качестве императора. Он, не успел сцементировать захваченное в державу. Он слишком многого хотел, его попросту не хватило. Но если император соизмерит свои силы, если он не только создаст державу, но и укрепит её, унифицировав традиции, дав общие законы, меры, одежду, оружие, язык. Если он поселит в сердцах подданных убеждённость, что они — его дети, а он — их отец, и что все они едины?! И если он проживает не десять, не двадцать, а сто, тысячу лет?! Ведь это благоденствие для мира — на годы и годы.

— Разве возможно прожить тысячу лет?! — не поверил Аландр.

— Почему бы и нет! Возможно всё!

— Но человек не может вечно жить как год, два, десятилетие, столетие назад. Нужны перемены. Мир разбит на две равные половины: белую, чёрную. Именно потому он многоцветен. Любое действие невозможно без противодействия. Никакой закон не может существовать без противоречия. Вражда и любовь неразлучимы. Кажется так сказал…

Аландр замялся, что-то припоминая.

— Никто так не говорил! — поспешно, почти испуганно воскликнул Гумий. Некогда, в бытность философом Эмпедоклом, эту истину изрекал Гиптий. Недоставало ещё, чтобы Аландр это вспомнил! — Всё это глупости! Мир идеален, лишь будучи стабилен! Всё прочее — хаос и несообразность.

— Но Талла постоянно говорит об Игре, меняющей течение времени. И ты соглашаешься с ней!

— Соглашаюсь — до поры, до времени. — Посвящённый натянуто засмеялся, пытаясь скрыть неловкость: фраза вышла двусмысленной. — Я хочу сказать, что Игра будет идти до какого-то времени. Потом она прекратится и наступит стабильность, в какой нуждаются люди, какая нужна и всем нам.

— Кому — нам?

— Тем, кто ведёт эту Игру: тебе, мне, Леде…

— Леде? — спросил, как ударил Аландр.

Сказать, что Гумий растерялся, — значит, не сказать ничего.

— Леде? Какой Леде? — В глазах Посвящённого плеснул почти ужас: он отчётливо представлял, чем может обернуться для него новая оплошность. — Разве я говорил о какой-то Леде?!

— Да, ты назвал это имя! — беспощадно подтвердил Аландр.

— Я оговорился. Между собой мы иногда шутливо называем Таллу Ледой.

— Кто мы? — продолжил допрос Воин.

— Её друзья. Нас немного, но время от времени мы собираемся поболтать о новостях, пообщаться…

— Она никогда не рассказывала мне о вас…

Гумий закашлялся-засмеялся.

— Конечно. Женщина не любит вспоминать о мужчинах, ей некогда близких. Женщины вообще скрытны! Ты ведь знаешь этих женщин!

Но Воин упрямо не желал переводить разговор на каких-то абстрактных женщин. Его воображение занимало имя, оборонённое бактрийцем.

— Я помню это имя. Не знаю откуда, но помню…

— Так звали одну сказочную царевну. Её никогда не было, но она считалась очень красивой.

— Я помню имя Леда, — вновь повторил Аландр. — Кажется, я тогда жил на каком-то громадном острове. Она тоже была там…

— Какой ещё остров! Леда всегда жила… — Гумий запутался настолько, что уже и не знал, что сказать, слова находя самые неудачные… — Во дворцах, там, в садах…

— Я помню и сады. Кажется, их называли садами Шаммурат. Я помню горы и ущелье меж ними.

Рука Гумия трепещуще, птичьей лапой вцепилась в локоть Воина.

— Хватит этих глупостей! Пойдём… Лучше пойдём — выпьем! — Аландр пристально поглядел на него, и Посвящённый решился на откровенность. — Скажу честно, — шепнул он, словно их могли слышать, — твоя подружка просила не говорить с тобой о всяких там вещах: о садах, дворцах, Александре.

— Почему? — поинтересовался Аландр, сам понимая: почему.

— Не знаю, но я обещал ей. Она очень красивая женщина… Я когда-то был влюблён в неё… И не смог отказать. Ты меня понимаешь?

— Не очень.

— Ну, сам знаешь… — Посвящённый был жалок, до слез. — Не выдавай меня, пожалуйста! — выдавил он.

Аландру стало жаль этого странного, запутавшегося человека, столь страстно желавшего казаться сильным, но часто неуверенного и мятущегося.

— Ладно, будь по-твоему, Менандр! — свеликодушничал он. — Действительно, пойдём выпьем вина. И я обещаю, я не буду больше говорить с тобой об Александре…

Они пили вино — долго, до самого утра, покуда не закричали встрепенувшиеся петухи, возвещая, что пора отправляться в поход.

Аландр в очередной раз оказался прав — план его сработал в точности и с полным успехом. Антиохово воинство было полно решимости дать бой варварам: вот так дружно всем выйти в поле, расправить геройскую грудь, испить полную чару вина и помахать мечом, в надежде если уж не на победу, то, по меньшей мере, на геройскую смерть, о какой ещё долго будут слагать песни потомки. Но когда со всех сразу сторон начали появляться конные разъезды — воины всех мастей: от вполне привычных взору парфян до диких обликом хуннов и дунху, грядущие герои занервничали. Один за другим в лагерь мчались дозорные, сообщавшие о появлении варваров: с запада, севера, востока и юга; отовсюду — даже от гор, где нелегко найти тропу для пешего, видели всадников.

Кочевники не нападали, от столкновений всячески уклоняясь. Антиох не раз и не два выводил за вал полки — пешие и конные, надеясь завязать бой. Но надежды так и оставались мечтами, так как недруги ретировались с быстротой, опережающей бег дикой косули, даже не извлекая из колчанов луки.

Так продолжалось день, второй. Наследник александровой славы психовал, генералы выражали недоумение, среди солдат поползли слухи, что враги готовят ловушку. Нет ничего хуже неведения, порождающего неуверенность, а потом и страх. Если основная масса воинов крепилась, понимая, что наивернейший шанс уцелеть — оставаться всем вместе под крепкой царской рукой, то вояки из окрестных племён начали разбегаться. Потихоньку — по одному, по двое стали исчезать армяне, потом дружно, не скрываясь, покинули лагерь кадусии, так и не продемонстрировав своего умения владеть дротиком, каким очень кичились. Антиох вынужден был укрепить дисциплину и приказал схватить пытавшегося тайком улизнуть армянского царевича. Верещавшего шурина удавили в его же шатре.

Но эта расправа вызвала слухи и недовольство местных династов. Теперь уходили не только ночью, но и днём, кто целыми дружинами, кто, бросая оружие, дабы выказать своё миролюбие, ибо в лагере знали: кочевники безоружных не трогают.

А потом на горизонте показалась бесчисленная орда. Антиох, как уже делал не раз, бросил навстречу ей пару полков. Но орда не побежала, а ответила дружным залпом десяти тысяч стрел, так что из двух тысяч солдат уцелели лишь единицы.

Сердца вздрогнули, всполошились. Лагерь оставили разбойники-гурги, иначе волки, дружно убежавшие — но не домой, а под стяги недругов.

На следующий день орда появилась с обратной стороны, с востока. И уже никто не изъявлял желания выйти навстречу, а мрачные, исподлобья взгляды, какими потчевали Антиоха солдаты, свидетельствовали о том, что славы никто не алчет.

Наутро дозорные приметили подле лагеря одинокого всадника, потребовавшего встречи с царём. После некоторых колебаний Антиох — единственно из боязни прослыть в глазах воинства трусом — в сопровождении телохранителей выехал за ворота. Он признал в парламентёре врача Аполлофана, теперь именовавшего себя владыкой Бактрии. Аполлофан щерил рот в довольной ухмылке.

— Эй, щенок! — крикнул он, не размениваясь на церемонии. — Я дозволяю тебе убраться по добру по здорову! Вам даётся три дня, чтобы оставить Атропатену. Каждый, кого мы застанем здесь через три дня, станет рабом! Каждый, кто вытащит меч, простится с жизнью!

Антиох яростно взглянул на телохранителей, безмолвно, взглядом вопрошая, почему те не проучат мерзавца, дерзающего лаять их государя. Но соматофилаки лишь отводили взоры, всем видом своим показывая, что ничего особенного не произошло. Им была по душе их работа, им нравились роскошные одежды, положенные телохранителям, им устраивало жалованье, обильная еда и выпивка. Но их отвращала сама мысль о том, что они должны умереть, — совершенно не по душе была, — понимаете ли, отвращала!

Антиох оставил лагерь на следующее утро. К исходу третьего дня в покинутом стане разгуливали лишь несколько мародёров, предупреждению по врождённой глупости своей не внявших. Их не тронули. К чему трогать то, что пока не воняет?!

Именно в этот день вернулась Талла, отсутствовавшая в сей раз долго. Она выглядела уставшей, но довольной. С Таллой был человек, Аландром прежде не виденный, но Менандру определённо знакомый, потому что при виде незнакомца стратег заметно побледнел. Впрочем, незнакомец почти сразу куда-то исчез и лишь позже Аландр обнаружил, что тот находится в окружении десятка гетайров, а на ночь останавливается в отдельном шатре опять же под присмотром охранников.

Аландра человек не заинтересовал, хотя он не мог не заметить, что тот взирает на него с нескрываемым любопытством. Аландру было не до неведомого гостя. Вечером он имел очередной, не самый приятный разговор с Таллой, высказав той всё, что накипело.

Решив сдержать слово и не выдавать Менандра, Воин прямо заявил возлюбленной, девушке с глазами василькового неба:

— Пока ты отсутствовала, у меня было время подумать. Я, наконец, понял, кого ты из меня хочешь сделать.

Талла, вопреки обыкновению, сегодня была утомлена и того не скрывала.

— Тебе обязательно нужно поговорить об этом сейчас или разговор можно отложить на потом? — спросила она, расчёсывая мокрые после купания волосы.

Возможно, Аландр отступил — бы, но к обиде к тому же примешивалась горечь утраты. При возвращении в лагерь Ужас, его любимый вороной жеребец раздавил неприметного гада. Тот издох, но пред смертью успел вонзить клыки чуть выше копыта. Невозможно поверить, что две неприметные ранки могут стать причиною смерти могучего, словно бык, скакуна. Но необузданный яд стремительно растёкся по членам. Жалобно хрипя, Ужас опустился на землю и через несколько мгновений глаза его, тоскливо уставленные в Аландра, что стоял пред ним на коленях, замутились смертельною паволокой. Это был конь, к какому Аландр успел привязаться — пронёсший своего хозяина через полмира. И никого не было жаль, как верного боевого коня. Наверно потому — от горя — Аландр не отступил.

— Можно, но лучше сейчас! — настаивал он.

— Хорошо, давай поговорим. — Талла отложила гребень и изящно оправленное костью бронзовое зеркало. — Чем ты недоволен на этот раз?

— Всё тем же! Ты продолжаешь играть со мной, использовать меня!

— Запомни... — В уголках прекрасных губ прорезались две глубокие, строго отмеченные черты. — Каждый кого-то использует. Так устроен мир. Я в чём-то использую тебя. Ты в чём-то меня. Мы оба используем многих людей, но и они, порой сами того не подозревая, используют нас. Это закон, правило, какому нет исключения.

— Пусть так! Но мне не по душе, что ты выдаёшь меня за другого.

— За кого же, позволь узнать?! — с деланной искренностью удивилась Талла.

— Сама знаешь за кого! За Александра.

— Ты имеешь в виду того Александра, что был прозван потомками Великим?

— Кого же ещё я могу иметь в виду?

— Александров было немало, и будет ещё больше. Это имя, прежде дикое, варварски звучащее на языке, сделалось популярным. Но с чего ты решил, что я выдаю тебя за Александра? Я кому-то хоть раз говорила об этом?

— Нет, — признал, чуть подумав, Аландр.

— И разве тебе не известно, что минуло уже более ста лет со дня его смерти?

— Мне кажется, время тебя не пугает.

— Время пугает всех, — с грустной улыбкой ответила Талла. — Увы, даже меня. Время — единственное, что способно пугать.

Аландр отмахнулся от этих слов, словно от надоедливой мухи.

— Постой! Не уходи от разговора! Проще всего уклониться от разговора, переведя его на тему времени, смерти или чего-то подобного, чему всё равно не дать объяснения. Сейчас меня занимают две вещи: я и ты! Ты используешь меня, причём даже не как меня, Аландра, а как другого человека. Ты пытаешься представить всё так, будто я и есть тот самый Александр… Или не совсем тот, но в любом случае — я великий Александр, пришедший в мир Императором! Ведь именно об этом ты твердила не раз.

— Я бы не была такой категоричной. Я вовсе тебе об этом не твердила, но помню, как-то мы говорили об этом.

— Прекрасно! — Аландр сел подле Таллы, отчего ложе её жалобно взвизгнуло под весом могучего тела. — Значит, ты не отрицаешь, что пытаешься представить меня как Императора?

— Не отрицаю. Ты нужен мне именно в качестве Императора.

— А себе я нравлюсь в собственном качестве — Воина!

— И мне нравишься. Но когда мир окажется под нашей властью, Воин будет уже не нужен.

Аландр засмеялся.

— Как же ты ошибаешься! Воин нужен всегда!

— Лишь когда есть с кем воевать. Когда нет врагов, мир нуждается лишь в сильном властелине. Ты именно таков.

— Я не люблю повелевать! — рявкнул Воин.

— Люблю, не люблю — ко всему привыкаешь. А власть — сладкая штука, к ней привыкаешь особенно быстро. Ты честен, порядочен, прямодушен, заботлив. Из тебя получится идеальный император.

— Александр?

— Имя не имеет значения. Это сохранилось в памяти поколений, так почему бы не воспользоваться им? Александр Великий! Звучит!

— Но это не я. Но я не он. Или…

Талла ласково обхватила пальцами запястье растерявшегося гиганта.

— Успокойся. Ты — не он, в этом я могу тебе поклясться. Ты много лучше, чем он. И будет справедливо, если править миром будешь именно ты. Ты любишь людей…

— И именно потому я пролил крови столько, что, соединись ручейки её воедино, разлилась бы река!

— Но ты никогда не лил её попусту. Ты убивал тех, кто хотели убить тебя. Это игра равных с единственным преимуществом, какое дают сила, умение и сноровка — те самые козыри, что достаются по праву пролитого пота, а не удачной раздачи. Ты расположен к людям, они видят это и боготворят тебя.

— Не меня, а Александра.

— Тебя, тебя, Аландра. Не скрою, — решила сознаться Талла, — у меня была мысль сыграть на созвучии имён, но теперь я не сомневаюсь, мы победим и без этой уловки. Мы представили миру совершенного Воина и представим совершенного Императора. Это твоя судьба: рождённый Воином, ты обречён во имя равновесия мира сделаться Императором; пусть в душе ты навсегда останешься Воином. Ты навсегда останешься Аландром, хотя мир может запомнить тебя как Александра. Тот покорил много земель, много больше, чем кто-либо до него. И потому был назван Великим. Тебе предстоит покорить втрое больше. И ты будешь величайшим! И неважно кем — Александром ли, или Аландром!

Талла почти кричала. Она разгорячилась, от освежённого тела исходили горячие токи, буквально вливавшиеся через тонкие девичьи пальцы в руку Аландра.

— Дэв побери! — пробормотал он, чувствуя как неодолимое желание переполняет, заставляя дрожать, его чресла. — Какое всё это имеет значение!

Он повалил Таллу на ложе. Изящно выгнутые ножки кровати переломились, влюблённые покатились по полу. Аландр издал почти звериное рычание, Талла тихонько смеялась.

— Какое имеет значение… — тихо шепнула она в ухо Аландру, изгибаясь сладострастной дугой. — Но всё же оставайся Аландром. Моим Аландром! Моим Воином и Императором.

Через день войско двинулось дальше — за ускользающим Солнцем. На Конеобильном лугу были переловлены пятьдесят тысяч прекрасных коней, уже не принадлежавших царю Антиоху. Люди проделали долгий путь, люди нуждались в конях. Подобрали нового скакуна и для Аландра — громадного, могучего, чёрного, словно мрак, — достойного Императора. Его и назвали Мраком…

И Император сел на коня…

И Император направился к морю…

12.5 Арий и Кеельсее проникают в Тибет в дом Изиды

— Если она нас застукает, боюсь, нам не поздоровится.

Арий повернул голову и с кривой усмешкой посмотрел на Кеельсее. Сегодня он был сумрачен. Мрачно прибавил:

— Мне — уж точно. Во время последней встречи у меня создалось впечатление, что она настроена исполнять свои обещания. Мне едва удалось унести ноги, и, как не стыдно в этом признаться, я был счастлив, когда убедился, что сумел это сделать.

Кеельсее бросил на союзника взгляд — с нескрываемым удивлением. Никогда прежде Арий не бывал столь откровенен. И это было плохо. За долгие годы Кеельсее неплохо изучил зрентшианцев и знал, что те предчувствуют беду, если та им грозит. Как не предчувствует её чселовек. Чрезмерная откровенность Ария была дурным признаком. Но Кеельсее не любил занимать себя мрачными мыслями.

— Ничего, выберемся!

Они стояли на гребне громадного хребта, одна сторона которого терялась позади, в дымке, ядовитого цвета клубками выползавшей из укрывшегося под хребтом ущелья, а вторая обрывалась громадным, почти правильным, похожим на змеиный зуб пиком, преграждавшим дальнейший путь. Свистал ветер, обычный в этих краях, солнце было ярко, но холодно, воздух вкусен и свеж, хотя и порядком разрежен.

Кеельсее щедрым вдохом прочистил лёгкие, с шумом выхаркнул. Изборождённое морщинками загорелое лицо разгладилось умиротворённостью.

— Тибет! Вот он какой! Никогда здесь не бывал. Что говорится, с почином!

— Дай бог, не в последний раз! — вставил Арий.

Кеельсее вновь покосился на спутника.

— Ты сегодня слишком мрачен.

— А ты находишь, что есть повод для веселья?

— Нет, но я всегда стараюсь быть оптимистом.

— Рассчитываешь обнаружить что-то хорошее в собственной смерти?

— По крайней мере, не собираюсь делать из этого факта трагедию. К тому же, я не спешу умирать!

— Кто знает, когда придёт смерть! — пробормотал зрентшианец, чьё лицо в этот миг было безвольно и мертво, словно оплывшая маска из горного воска.

Кеельсее сплюнул под ноги.

— Довольно об этом! — сказал он. — Пойдём! Я уверен, это здесь. Я чувствую! — Ноздри Посвящённого дрогнули, будто он и впрямь что-то унюхал. — Я чувствую присутствие Изиды!

— Да, видимо это здесь! — по-прежнему мрачным тоном согласился Арий.

Он первым шагнул вперёд, словно не желая предоставлять своему спутнику право на опасность, какая могла поджидать впереди. Кеельсее двинулся следом, аккуратно переставляя ноги, ибо тропинка, по какой они шли, была скользкой.

Какое-то время путники шагали молча, но потом вновь завели разговор, на этот раз повеселее прежнего.

— А симпатичные здесь места. Мне здесь определённо нравится. Я привык ко всей этой цивилизации, будь она неладна!. Кемт, Эллада, Рим, на худой конец — Карфаген… А здесь такая очаровательная дикость. Странные одежды, язык, я уж не говорю о вкусовых пристрастиях. А религия! Какая занятная у них религия! — с усмешкой вымолвил Кеельсее.

Последнее замечание не понравилось Арию.

— Религия не может быть занятной! — резко возразил он.

Грубый, почти неприязненный тон зрентшианца Кеельсее слегка озадачил.

— С каких это пор нелепая вера людей стала для тебя серьёзной вещью?

— Так было всегда. — Арий замедлил шаг, позволяя Кеельсее с ним поравняться. Зрентшианец был на добрых две головы выше спутника; Кеельсее казался подростком на фоне огромной, затянутой в чёрные одежды фигурой. — Ты всегда жил Игрой, даже когда делал вид, что ищешь власти. Верней, я не совсем правильно выразился. Ты обладал этой властью, но чаще незримой, тайной. И это устраивало тебя более всего. Игра есть власть, власть есть Игра, так?

— В общем, да, — немного подумав, подтвердил Кеельсее. — Но больше Игра, чем власть.

— А для меня больше — власть. Я не любитель пустой Игры. Я всегда жаждал власти. Зрентшианец устроен так, что он существует, лишь властвуя. Власть даёт ему силы, власть означает для него саму жизнь. А что даёт самую большую власть? Владычество над людьми, державами, народами, мирами? Нет… Всё это бренно! Великую власть даёт лишь вера! Это она напитывает нас незримою силой, это она даёт возможности, какие иному трудно даже вообразить. Она!

— Но как?

— Не знаю, — тут же ответил Арий, и Кеельсее показалось, что он ушёл от ответа. — Но я лично убедился в этом. И потому я сеял веру, пусть даже самую нелепую, дикую, неоформленную, среди обитателей миров, в каких мне приходилось жить. А что дал Командор атлантам? Это же было не знание, это была вера! Пусть не в бога, но это не столь существенно. Любая вера дарит властью, но самую большую власть даёт вера в то, что на Земле именуется богом.

— И чего в действительности нет! — бросил неисправимый материалист и скептик Кеельсее.

— Смотря что или же кого считать богом. Если богом считать творца и абсолютного смотрителя, такого и впрямь не существует. Если же богом назвать существо, обладающее грандиозными возможностями, подобное есть.

— И это благодаря вере?

— Да, только ей! И потому, — в голосе Ария пробудились злобные нотки, — меня бесит то, что вы именуете Баггартом. Более всего нельзя простить Игру. И более всего я не могу простить Леду, потому что она, стремясь к власти, этой властью играет! А она при её способностях могла быть дать такую веру, что её власть стала б поистине безграничной. С такой властью можно было б менять очертания созвездий, перемещать галактики. Но ничего, когда-нибудь я обрету такую власть! Когда-нибудь я дам миру такую веру, пред какой человеку не устоять! И тогда весь мир, вся Вселенная будет принадлежать мне!

Кеельсее почувствовал, как по его коже побежали холодные мурашки. За последнее время у него была возможность получше узнать своего союзника, одного из четверых перебравшихся на Землю в период экспансии зрентшианцев, познать его злобу и ненависть ко всему тому, что составляло понятие человек. Страшно было даже подумать, что станет с людьми и им подобными, если власть над Вселенной вдруг и впрямь окажется в руках у этого монстра.

— Да, всё это любопытно, — пробормотал Кеельсее. Арий, словно почувствовав, что сболтнул лишнее, обжог его взглядом.

К тому времени они уже очутились у подножия пика, тропа побежала вверх и влево, за каменный бок. «Удобное место, чтоб избавиться от друга», — мелькнуло в голове Кеельсее. Но это была лишь мысль, одна из тех многих шальных мыслей, что порой приходят в голову, но не принимают суть действия.

Арий вновь пошёл первым, всем видом своим демонстрируя, что даже не может предположить подвоха со стороны своего спутника. Впрочем, подобный подвох ему был не страшен: Кеельсее был прекрасно осведомлён, что зрентшианец, даже порастративший силу, — а здесь, в горах, очарованных властью Леды, возможности Ария были невелики, — способен упредить любое враждебное действие со стороны человека.

Потому Кеельсее просто шагал следом, стараясь попадать точно в его спутника. Было скользко, но лёд под ногами Ария на мгновение подтаивал, и это помогало идти.

Тропинка, змеясь, убегала всё выше и выше. Путешественники поднялись примерно на середину пика, когда Кеельсее негромко бросил:

— Можно я кое о чём спрошу? — Сегодня Арий был очень, сверх меры откровенен, грешно было сим обстоятельством не воспользоваться.

— Спроси, — разрешил Арий.

— А ты не рассердишься, если мой вопрос покажется тебе неучтивым?

Помедлив с ответом, зрентшианец бросил:

— Нет.

— Вот вы, зрентшианцы… — начал Кеельсее. — Я знаю четверых. И я ещё никогда не сталкивался с ненавистью, сравнимой с той, что испытывали друг к другу вы: ты — к Русию, Русий — к тебе, Чёрный Человек — к Командору и наоборот. Почему? Почему вы так ненавидите друг друга?

Арий остановился столь резко, что Кеельсее, не удержавшись, врезался прямо в спину гиганта. Потом зрентшианец медленно повернул голову. Выражение его лица не предвещало хорошего — такие лица бывают у тех, кто намереваются нанести удар.

— Ты задал опасный вопрос! — процедил зрентшианец. — Ты хочешь знать слишком много.

— Да, — не стал лукавить Кеельсее. — Хочу. Я любопытен.

— Зачем? — усмехнулся Арий; усмехнулся одними уголками тонко обрезанных губ. — Знание опасно, оно убивает.

— А незнание опасно вдвойне! — возразил Кеельсее, оставшийся безмятежно спокойным. — Я предпочитаю видеть смерть, зная, что это она — старуха с косой, а не девочка с розовым бантом.

— И острыми зубками! — прибавил Арий.

— Что? — переспросил, не поняв суть слов, Кеельсее.

— Это сказала Леда о твоём приятеле Гиптии. Кажется, она знает день его смерти.

— Возможно. Меня это не очень волнует.

Арий кивнул, словно соглашаясь.

— Так ты хочешь знать?

— Только в том случае, если ты хочешь, чтобы я знал!

— Хорошо. Тогда передохнём. — Зрентшианец вздохнул и уселся у стены прямо на снег. Он поднял лицо к небу, уже не бездонному, а напитавшемуся серостью наползших из ущелий рваных облаков. — Что-то меня сегодня тянет на откровенность. Дурной признак. Говорят, такое бывает, когда близится смерть. Говорят… — Арий сделал паузу и, по-прежнему не глядя на своего спутника, спросил: — Так ты хочешь знать, почему зрентшианцы ненавидят друг друга? Я расскажу… Расскажу… Корни этой ненависти кроются в самой судьбе нашего народа, могущественнейшего из всех, что знавала Вселенная. Зрентша, планета ледяных гор и ледяных морей была прекрасна — для тех, кто понимает толк в красоте, но сурова к существам, представляющим органическую форму жизни. Она позволила им появиться на свет, но не пожелала обеспечивать существование. Нашим предкам приходилось всё вырывать силой. Многие умирали, так и не познав жизнь, немногие выживали, принимая в себя силу умерших. Вскоре эти уцелевшие научились тому, что не умели их предки. Я не говорю о банальном костре или копье с наконечником из горного камня. На Зрентше чтобы выжить этого было слишком мало. Выжить помогало знание, дающее силу над миром. Зрентшианцы научились левитировать, изменять форму и суть своей оболочки, подстраивая эту форму и суть под определённую среду, концентрировать мощь и использовать её, как оружие. Мы научились убивать взглядом, разрывать пространство, замедлять, а потом и останавливать время. Мы познали множество способов разрушать материю и порождать её, мы проникли в тайны состояния, определяемого не материей, а волей. Мы обрели великую силу, ни одно существо, разумное и неразумное, органическое и неорганическое, пребывающее в плазменном, световом, кибернетическом состоянии не могло соперничать с нами. Тогда мы разошлись по Вселенной и начали подчинять её своей власти. Власть давала нам силу, в которой мы, необоримо сильные, тем не менее, нуждались, ибо сила, особенно великая, требует постоянной подпитки. В короткий срок мы завладели мириадами миров и отворили мириады новых. Мы были близки к тому, чтобы покорить всю Вселенную, заставить её жить по нашим законам, но тут пришла катастрофа.

Арий вздохнул.

— Я не знаю, почему так произошло. Возможно, неведомым силам было угодно истребить наш род, слишком высоко вознёсшийся в своём знании и могуществе. С течением времени наши женщины перестали рожать дочерей, а новорождённые мальчики становились причиной гибели матерей. Рождение обрекало женщину-зрентшианку на гибель. Она неизменно приносила двойню. Первый младенец появлялся на свет с радостным смехом, второй оставлял утробу, горестно плача. Наверно в этом есть какая-то великая, высшая, недоступная пониманию истина. Возможно, наше могущество давало миру великую силу добра, оно же порождало и зло. И это зло, в конце концов, взяло верх.

Наши отцы души не чаяли в своих старших сыновьях и ненавидели младших. И эти младшие платили взаимной ненавистью — и отцу, и старшему брату, одним лишь мгновением прежде явившемуся на свет. Одним лишь мгновением, цена которому любовь и счастье. Ненависть разорвала Зрентшу. Первыми умирали наши женщины, умерщвлённые силою этой ненависти. Их гибель разрушала единство семьи, и сын поднимал руку на отца, а брат на брата. Так погибли многие, а прочие разрушили скреплявшие их связи, даря сородичей ненавистью и подозрением. Мир превратился в арену вражды зрентшианцев, ненавистных друг другу.

События, произошедшие на Атлантиде, а потом на Земле, стали отголоском этой ненависти, ибо проводниками их стали мы, род Тон-Пи-Ф'ера, один из немногих, ещё сохранившихся родов Зрентши.

Как и все остальные, наш отец, Тон-Пи-Ф'ер имел двух сыновей. Любимого и ненавистного. Любимым был Командор, которого с рождения звали Стер Клин, нелюбым — я, Егуа Па. Стер Клин вырос в любви и заботе, я же был выброшен отцом на задворки Галактики и уцелел по чистой случайности. Меня воспитали существа, именовавшие себя ари. Потому я взял их имя — Арий, и пользуюсь им до сих пор, хотя давно знаю своё настоящее, данное мне при рождении.

Тон-Пи-Ф'ер был уверен, что я погиб, но я выжил. Нам от рождения дарована сила — выживать. Жизнь — единственное, составляющее для нас ценность. Жизнь и ещё власть, ибо она есть сок этой жизни. Я выжил. Я вернулся и убил отца. Стер Клин не сразу проведал об этой смерти. Он узнал о ней спустя многие годы, но так никогда и не узнал, кто же поднял руку на его отца… Нашего отца. Я пришёл к нему, и Стер Клин принял меня. Он не испытывал ко мне ненависти, я же сумел скрыть свою. Брат был нужен мне. Он был сильнее, он обладал знанием, какого мне не хватало. Я мечтал стать сильным, самым сильным. И потому, смирив гордыню и укрыв свою ненависть, я назвал его братом. Мы объединились, став семьёю, и принялись покорять миры. Мы были дружны. Подозреваю, Стер Клин даже любил меня, я напоминал ему отца; я же ненавидел его, ожидая удобного мига, чтобы выплеснуть всю мою ненависть.

Прошли года. Скитаясь по миру, Стер Клин случайно встретил женщину из нашего племени. Быть может, последнюю уцелевшую. Движимая инстинктом самосохранения, она пыталась бежать от него, но тот настиг беглянку и овладел ею. В нас, самцах с Зрентши, также заложен инстинкт, неодолимый инстинкт продолжения рода. По истечении отведённого срока женщина произвела на свет двух младенцев и умерла. Младенцев назвали Шеллаур и Оролон. Тебе они известны как Чёрный Человек и Русий.

— Теперь я многое понимаю! — пробормотал Кеельсее. Он был настолько увлечён рассказом, что даже позабыл о холоде и резком, пронизывавшем до костей ветре, от которого невозможно было укрыться. — Теперь я понимаю, почему Чёрный Человек преследовал Командора и Русия. Русий родился первым, а Чёрный Человек был отвергнут Командором, так же, как ты был отвергнут своим отцом.

Арий с кривою усмешкой покачал головой.

— В том-то и дело, что Русий был младшим.

— Так почему же… — Кеельсее не договорил и вопросительно уставился на зрентшианца.

— Шеллаур был одарён от рождения. Одарён больше, чем кто-либо другой. Он был сильнее отца, ему была ненавистна сама мысль о том, что кто-то может покровительствовать ему. Пусть даже отец! Он сам оттолкнул Стер Клина, хотя сделал это не сразу. Какое-то время мы, четверо зрентшианцев из рода Тон-Пи-Ф'ера повелевали миром, именуемом Атлантидой. Вернее, трое. Оролон долго ни о чем не догадывался. При рождении его брат вобрал в себя столько силы и знаний, что бедолаге Русию ничего не досталось. Потребовалось немало времени, прежде он стал полносильным зрентшианцем. Так что поначалу мы правили втроём: я, мой брат Стер Клин и его старший сын …

Арий, скривив рот, ухмыльнулся Кеельсее.

— Наверно, чудовищно представлять себя всего лишь жалким винтиком. Мне знакомо это чувство. Я познал его, когда очутился посреди Космоса в жалком десантном катере. Так вот, все вы, миллионы и миллионы созданий, именующих себя атлантами, были пешками в игре, какую вели мы, зрентшианцы из рода Тон-Пи-Ф'ера. Потом Шеллаур предал нас, верней своего отца. Он создал мир, наречённый им Альзилидой, и начал войну против атлантов. Войну, которую мы проиграли. Ну а дальше было бегство с планеты, во время которого я попытался избавиться от Оролона, начавшего набирать силу и знание. Но он перехитрил меня, а Стер Клин занял сторону сына. Дальше ты всё знаешь…

Зрентшианец вопрошающе уставился на Кеельсее, тот был задумчив.

— Интересно… — промолвил атлант. — А всё-таки где сейчас они: твой братец и его уроды-сыновья? Куда они подевались? Сейчас их помощь здорово пригодилась бы нам!

— Ни за что! — прорычал Арий. — Ни за что не подам руку ни одному из тех, кого я ненавижу!

— Но Леда… Боюсь нам не справиться с ней… Лучше попробовать договоиться….

— Справимся! Одолеем! Пойдём! — Арий резко поднялся. — Нечего ждать!

Кеельсее не стал спорить.

Как раз в этот миг прорвалось сквозь серые облака, словно пробудилось от дрёмы, солнце, и двое продолжили свой путь наверх — прямо навстречу засиявшему диску…

12.6 Они встречают Леду, которая убивает Ария

— Какой типаж, а?! Красаве'ц!

Это восклицание Кеельсее было адресовано монстру — собрату и точной копии того самого существа, что пыталось погубить Леду и было за то умерщвлено Посвящённой. Напомним, существо звалось цан и вид имело преотвратный: громадное, багровое тело с костистыми лапами, увенчанное жуткой рожей с подпиленными клыками и приплюснутым обезьяньим носом. При появлении гостей цан, как и полагалось, поднялся со своего места и с угрожающим видом двинулся навстречу.

— Кто вы и по какому праву…

Арий не дал монстру договорить. Хоть зрентшианец из-за чар Леды и лишился значительной части силы, но и оставшейся было вполне достаточно, чтобы движением руки буквально размазать жуткого стража по выпуклости скалы.

— Так его, наглеца! — поощрил Кеельсее.

Путники приблизились к подъёмнику и уселись в корзину. Ни один, ни другой не стали задаваться вопросом: а кто же будет крутить рукоять. Та начала вращаться сама по себе, и корзина мягко поплыла в облака.

До вершины скалы гости добрались без приключений. Ядовитое облако Арий сжёг, выплюнув сгусток пламени, а дуда, второго стража постигла та же участь, что и его собрата цана.

Арий скептически оглядел представшее его взору строение.

— Слишком уж скромно. У нашей потаскухи запросы побольше!

— А это и не её, это дом Изиды, — ответил ему Кеельсее, щеки которого от волнения заалели. Ещё несколько мгновений, и он увидит женщину, которую не видел не одну тысячу лет и в которую, чего уж греха таить, когда-то был влюблён.

Длинная базальтовая лестница, аркоподобные, украшенные искусной чеканкой ворота. Кеельсее толкнул одну из створок, и гости проникли внутрь. Их взорам предстал небольшой зал, пройдя через который, они очутились в следующем, потом ещё в одном. И вот наконец она!

— Изида! — негромко воскликнул Кеельсее.

Сидевшая за столом миниатюрная женщина повернула голову, и выразительные миндалевидные глаза её раскрылись от изумления.

— Кеельсее?

— Изида! — повторил Посвящённый и, раскинув руки, бросился к своей бывшей возлюбленной.

— Осторожно! — закричал Арий, но Кеельсее не внял его упреждению. Он обнял Изиду, крепко прижав к груди, и целовал, целовал, целовал пахнущие дурманящим ароматом волосы и гладил, гладил, гладил ладонью тонкое, строгое, столь дорогое лицо.

— Изида…

— Это артефакт! — закричал Арий, приблизившийся вплотную. Тут он увидел висевший на шее Изиды камень. — Вот он!

Не говоря лишних слов, зрентшианец сорвал камень с хрупкой шеи Изиды. И в тот же миг…

Трудно сказать, что случилось в тот миг. Нет, не сверкнула молния, и резкий грохот не разорвал настороженную тишину замка. И не было ни свечения, ни таинственного тумана, ни блуждающих огоньков, ни дикого скрежета или жуткого воя. Просто Изида вдруг исчезла, а Арий страшно завыл от боли.

Камень в его руке налился малиновым блеском. И тщетно Арий пытался отшвырнуть его прочь. Камень пылал всё ярче и ярче, заставляя зрентшианца извиваться от боли. Кеельсее, в ошеломлении отступив, наблюдал за происходящим, ничем не пытаясь помочь — было нечем.

А потом камень исчез, словно впитавшись в поры кожи зрентшианца. Арий кулём осел на пол, лицо его было серо. Именно в этот миг объявилась Леда.

Она вошла, озарённая неземным светом, кожа и волосы её источали дурманящий аромат, на лице была улыбка — обворожительная и ликующая.

— Привет, Кеельсее! — бросила Леда. Посвящённый осторожно кивнул. Леда перевела взор на Ария. — Привет и тебе, братец. Разве я не предупреждала тебя, что третья наша встреча будет для тебя последней? Ты решил не поверить мне, и теперь твоя жизнь завершена!

— Шлюха, дочь шлюхи! — прохрипел Арий, тщетно пытаясь подняться.

— Не согласна с первым, не уверена во втором! — Она встала напротив Ария и с брезгливостью на него взирала. — Неблагодарный ублюдок! Будь в тебе хоть капля совести, ты должен мне руки целовать за то, что я вытащила тебя на Землю из того корыта, в каком ты очутился по воле Русия!

От этих слов Арий словно слегка ожил. Он закашлялся, а когда заговорил, в голосе было негодование.

— Причём здесь ты?! Это сделал Командор. Это он дал мне координаты планеты и обеспечил приём!

— Он?! — Леда рассмеялась, звонко и страшно. — Ты полагаешь тот, кто ненавидит тебя не меньше, чем ты его, протянул бы тебе руку?!

— Это не так! Стер Клин не ненавидит меня!

— Разве он не зрентшианец?

— Он мой брат, старший брат, старший сын моего отца. Ему досталась вся та любовь, что отец приуготовил ребёнку; мне же, невольной причине смерти нашей матери, досталась вся ненависть.

— Ты правильно сказал: вся ненависть! Вся, в том числе и та её толика, что источалась ядом из сердца Командора. Он бросил тебя на произвол судьбы, а я вытащила. Не потому, что воспылала к тебе нежным чувством. Просто ты понадобился мне в игре против Командора и Русия. Ты, не подозревая о том, был пешкой в моей игре, и пешкой непроходной! Под маской Отшельника ты помог мне разделаться с Русием, а руками Шеллаура я победила Командора.

Слова Леды били Ария, словно невидимый молот.

— Но зачем? Зачем ты это сделала? — хрипло выдавил он.

— Странный вопрос! — Леда ослепительно улыбнулась, привычно, безо всяких усилий ловя пленников в тенета своего очарования. — Власть. Она нужна и мне. Ведь по воле судьбы я стала зрентшианкой.

— Ты лжёшь! Этого не может быть! Ты не видела ледяных равнин Зрентши!

— Знаю, что не может, но есть. Кстати, эти равнины я уже видела, хоть это и не столь важно. Ты прав, я не совсем зрентшианка, я сильнее рождённого Зрентшей. Моя жизнь не зависит от обладания властью, но власть сладка мне. Особенно, когда этой власти лишаешь могуществом с тобою сравнимого. Такого, как ты, например.

Взгляд Арий поблёк.

— И потому ты убила и Стер Клина, и Шеллаура, и Оролона.

Леда отрицательно качнула головой.

— Не совсем так. Все они живы, но лишены власти и настоящего.

— Ты лжёшь! — прошептал зрентшианец.

— Какой смысл? Я даже могу сказать, где каждый из них, ибо ты уже ничем не сумеешь навредить мне, а у твоего приятеля Кеельсее для этого руки коротковаты. — Упреждая вопрос Ария, Леда поведала: — Русий сейчас находится на отдалённой планете. Довольно гнусное местечко, ему там самое место. Командор и Чёрный Человек, два влюблённых в меня болвана не так уж далеко, но вам до них не дотянуться. Возможно, когда-нибудь смилуюсь и освобожу их. Если будет хорошее настроение. Возможно, нет. Но в любом случае, они останутся живы, чего не обещаю тебе, братец.

— Ты убьёшь меня? — выдавил зрентшианец.

— Уже. Ты сам убил себя. Ты пытался завладеть Источником Силы, который на деле — Антиисточник, имеющий свойство высасывать жизненную силу любого, кто прикоснётся к нему. Это был твой каур, испивающий силу. Теперь ты обречён. Даже пожелай сохранить тебе жизнь, увы, я не в состоянии этого сделать. Твоя беда в том, что ты никогда никого не любил, а любовь питает. Так что, мне неприятно говорить тебе, но это наша последняя встреча.

Арий попытался усмехнуться — улыбка вышла изломанной.

— Я не хочу умирать! — прохрипел зрентшианец.

— Мало кто желает себе смерти, но некоторые из людей находят в себе силы достойно встретить её! — подчёркнуто нравоучительно, почти с пафосом, заметила Леда.

— Я не человек! — прорычал Арий, к какому словно вернулись прежние силы.

— Так стань им, потому что через несколько мгновений тебе предстоит превратиться в ничто. Твоя сила уже не принадлежит тебе, она — моя! А через несколько мгновений тебе перестанет принадлежать и твоя жизнь. Стань человеком!

Скрипнув зубами, Арий закрыл глаза. У него не было сил видеть ту, что переиграла его и подарила ему смерть. Леда поняла это. Она не была сентиментальна и не страдала избытком жалости, но ей было чуждо и порочное наслаждение, что испытываешь, видя смерть врага. Потому Леда решительно поманила Кеельсее пальцем.

— Идём. Нам больше нечего здесь делать.

Кеельсее не стал спорить — ему и впрямь больше нечего было делать во дворце, где не оказалось Изиды. Через мгновение он и Леда стояли на площадке у подъёмника. Жадно вдыхая воздух, казавшийся в этот миг особенно вкусным, Кеельсее невольно думал об Арии, которого уже не было. Леда молчала, искоса поглядывая на пленника. Наконец тот очнулся от дум и вымолвил:

— Он предвидел смерть. А что ждёт меня?

Леда улыбнулась. Легко и беззаботно, будто не она только что была причиной гибели существа, сила которого ужасала племена и народы.

— У тебя всего два предупреждения. Потому тебе не стоит опасаться за свою жизнь. Но ситуация такова, что тебе придётся какое-то время побыть моим гостем.

— Пленником! — Кеельсее понимающе усмехнулся, отчего уголки рта его прорезали жёсткие, через весь подбородок бороздки.

— Гостем! — поправила Леда. — Дорогим гостем. А когда я завершу Игру, ты получишь свободу. По-моему, это справедливое предложение.

— В моём положении глупо спорить, — сказал Кеельсее. — Лучше быть гостем, чем покойником.

Леда с улыбкою согласилась:

— Ты прав. А теперь пойдём!

— Куда?! — спросил атлант.

— На запад. Игра вступает в решающую фазу.

Леда засмеялась и легко взмыла в воздух, увлекая за собой Кеельсее…

12.7 Магрок и Бримир поступают на римскую службу. Римляне вступают в сражение с тарентийским флотом и терпят сокрушительное поражение

Децим Квинкций, римлянин, плененный Магроком, а потом, в свою очередь, Магрока пленивший, оказался парнем славным. Он охотно принял бывших рабов, а ныне полноправных римских граждан Бримира с Магроком под свою руку. После успешного крейсерства у берегов Иллирии сенат отозвал Квинкция в Италию — в распоряжение Марцелла. Меч Рима с долею подозрения относился к достигшим известности людям низкого происхождения, но Децим ему приглянулся — отвагою и распорядительностью. Дав пять кораблей, консул поручил Дециму организовать подвоз припасов в блокированную тарентийскую цитадель, защитники которой терпели нужду. Квинкций успешно справился с поручением, без потерь доставив осаждённым еду, оружие и центурию воинов. Тогда Марцелл передал удачливому адмиралу ещё три квинкверемы, не укомплектованные, правда, экипажами. Теперь Квинкций собирал людей, искушённых в мореходном искусстве. Бывшие пираты пришлись очень кстати, особенно Магрок, без малого четверть века бороздивший морские просторы.

— Я не могу назначить тебя сразу навархом, — честно предупредил легат. — Пока побудешь кормчим на моём корабле, потом, показав себя в бою, получишь собственный.

Что ж, Магрока подобная перспектива устроила. Нет, не подумайте, что он воспылал внезапной любовью к римлянам, но зауважал их: за стойкость, отвагу и отменную организацию, более прочего привлекавшую пирата — он не забыл все те большие и малые неприятности, что причиняла безалаберность бравых парней иллирийцев.

Об этом он и сказал легату Квинкцию, пригласившему Магрока с Бримиром на правах старых знакомых испить вина. Выпили по чаше, ещё, разговорились.

Децим Квинкций оказался славным малым. Он с интересом выслушал замечания Магрока о недостатках службы на римском флоте, признав их дельными. Он подивился перипетиям судьбы Бримира-галла, совершенной невероятной…

После памятной битвы под Беневентом Бримир, уже как римский гражданин, стал помощником центуриона, будучи отмечен за отвагу ещё и фалерой. Но вскоре удача от него отвернулась. Непривычный к несению службы, галл заснул на посту.

Пробудившись от лучей взошедшего солнца, Бримир понял, что пропал. Табличка с паролём осталась при нем, а это значило, что патрульные не проявили милосердия, решив примерно наказать провинившегося часового. По законам военного времени дозорного, не передавшего патрулю табличку, забивали насмерть камнями.

Умереть столь жалкою смертью Бримир не пожелал и ушёл, иначе говоря, дезертировал, надеясь пробраться в родную Галлию. И тут же напоролся на разъезд нумидийцев, очутившись в плену. Там его речам не больно внимали и вместо того, чтоб отпустить, посадили, как военнопленного, на галеру. Так Бримиру пришлось поворочать веслом и вкусить плети келевста.

Но Судьба продолжала преследовать — уже не только Бримира, но и его судно, не пережившее шторм. Тут, правда, она смилостивилась, подарив не умевшему плавать Бримиру обломок мачты, в который галл вцепился, продержавшись в бушующем море до появления пиратского корабля.

У пиратов Бримиру понравилось, но изменчивая тётка Фортуна вновь хлопнула парусами, развернув течение жизни на все вдруг[6K54]. Бывший раб, воин, пират вновь оказался в оковах.

Но Судьба продолжала игру. Заложники-кампанцы разожгли пожар, подаривший Бримиру свободу и надежду на новую жизнь. Но для этого требовалось отработать вручённый Судьбою и римским народом аванс. И приятели взялись за дело. Магрок с утра до вечера тренировал экипаж, обучая гребцов держать ровный темп, а матросов ставить парус. Бримир с тем же усердием обучал новобранцев военным экзерциям — рубиться деревянным мечом, бросать пилум, отражать удары. Они удачно сходили в осаждённую крепость, получив от Квинкция в награду по чаше.

Тот от многих удач возгордился, уверовав в благорасположенность Судьбы. Отчего-то честолюбивый легат вбил себе в голову, что шагнёт далеко, и мечтал о должности претора, а то и консула.

А что, неплохо звучит — консул Децим Квинкций! Чем не карьера для десятого ребёнка в семье!

Желая укрепить авторитет и добыть великую славу, Квинкций задумал ни мало, ни много — освободить Тарент от блокады с моря. Восьми судов, полученных от Марцелла, для этой цели явно недоставало. Тогда предприимчивый легат потребовал корабли от союзников. Те не осмелились отказать, и под началом Квинкция оказался целый флот в двадцать новеньких, отменно снаряжённых судов с полными экипажами.

Перед решающим днём он был отчаянно весел. Человек знающий распознал бы в этом веселье истерику, но подчинённым оно представлялось проявлением уверенности и отваги.

Утро было безветренным, что обрадовало римского адмирала: греки славились владением парусами, а теперь же, в случае битвы, враги могли полагаться лишь на весла.

Весла размеренно вонзались в воду и взлетали вверх, роняя каскады брызг на потревоженную поверхность. Воздух застыл, было трудно дышать, по обнажённым телам гребцов сочились струйки едкого пота. И здорово воняло. В трюмах, когда сотни людей испражняются под себя, воздух не отличается свежестью лавандового букета.

Тарентийцы встретили римскую эскадру на подходе к городу; заблаговременно извещённые, они выстроились в боевой порядок. Их корабли были крепки, числом тоже под двадцать. Командовал адмирал с красноречивым именем Демократ, приверженцем народовластия вовсе не являвшийся. Каждая из сторон рьяно стремилась к победе: римляне жаждали доказать своё превосходство, греки — право на возвращённую свободу. И, право, недостатка в доблести не наблюдалось.

Квинкций, намечая план грядущего боя, приказал придерживаться римской тактики — связывать корабли корвусом и идти на абордаж. Тарентийцы были умелей в манёвре, но, подозревая о намерениях римлян, заблаговременно взяли на палубы несколько сот галлов, в скоротечном бою неудержимых. А что может быть скоротечнее абордажного боя!

Сходились медленно, лишь за пару стадий начав разгон. С треском и грохотом столкнулись, круша носы и расщепляя весла. Шли скученно, и потому сражение немедленно обратилось в ту самую свалку, о какой мечтали римляне. Лишь одно судно, причём тарентийское, черпая воду пробитым бортом, начало погружаться. Все прочие сцепились между собою, подобно гладиаторам в драке толпа на толпу.

Сначала швыряли копья. Греки в сем деле не очень искусны, и пилумы причинили им немалый ущерб. Потом начали падать корвусы, пошли в ход абордажные крючья.

— Мы победили! — заорал во всю глотку Квинкций, предвкушая победу.

Но Судьба — шлюха, постоянством не отличающаяся. Она подгадала так, что адмиральский корабль римлян сошёлся борт о борт с кораблём Никона по прозвищу Перкон, ненавистника Рима — того, что предал родной город в руки карфагенян. И экипаж на этом корабле был под стать своему капитану — сорвиголовы, созревшие как для жизни, так и для смерти. И галлов на нём было добрых три десятка — рослых, плечистых, до пояса обнажённых, со спинами, поалевшими не от плетей, но от беспощадных лучей.

И бой был яростен. Римляне перебирались на палубу греческого корабля, тарентийцы лезли на борт римского. Там греки, облачённые в отменные доспехи, там галлы, могучие и бешеные, словно обложенные волки. Римляне растерялись.

Невзирая на чин, Квинкций бросился вперёд — на того, в ком признал неприятельского капитана. Он был отменным бойцом, этот удачливый выскочка, но Судьба была против него. Римлянин поскользнулся на пролитой крови, и Никон, не медля, поразил его копьём в грудь. Но не убил и даже не ранил. Доспех выдержал удар, но сила того была столь велика, что адмирал вылетел за борт и камнем канул на дно.

Гибель Квинкция решила исход битвы. Враги с ликующими криками бросились на римлян, потерявшихся и павших духом. Бой приняли лишь немногие. Яростно бился Бримир, смущая собратьев криками на родном языке. На корме сражался с несколькими эпибатами юный трибун, убитый страшно, ударом снизу под пояс. Отмахивался мечом Магрок, понимавший, что всё потеряно: Случайность распорядилась прежде, нежели успела вмешаться Судьба.

А тут ещё сзади подобралось другое греческое судно, выбросившее на палубу адмиральской квинкверемы новую порцию озверелых от шаткости палубы галлов.

Магрок решил, что пора уносить ноги. Ловко уклоняясь от галльских мечей, он пробился к побратиму, бешеным львом отражавшему натиск целой толпы своих диких собратьев, уже щедро окропивших кровушкой палубу.

— Прыгаем! — заорал иллириец.

— Нет! — заорал галл, не умевший плавать.

— Прыгаем! — крикнул Магрок, получивший удар, к счастью, скользящий, в руку.

— Нет! — закричал Бримир, резким выпадом валя на палубу обидчика своего побратима.

И тут галлы бросились на приятелей всем скопом. Два десятка на двоих. И навалились так, что не выдержал борт. Пятеро или шестеро бойцов полетели в мутную воду. Пятеро? Шестеро?

Магрок вынырнул на поверхность лишь с этой мыслью, хватая за чуб первую подвернувшуюся под руку голову. Это был галл с безумно выпученными глазами, но не Бримир. Ударом в лицо пират отшвырнул неприятеля. Новая голова — орущая в диссонанс суматошно бьющим по волне рукам. Не Бримир! Сзади в плечо иллирийца вцепились чьи-то пальцы. Магрок вывернулся, убедился, что это — не побратим, и резко нырнул, увлекая за собой кричащего человека, чтобы через несколько мгновений всплыть одному.

Вынырнув, он поплыл от корабля — туда, где виднелась ещё одна голова, но не успел: человек всплеснул руками и ушёл под воду. А потом сверху рухнуло что-то тяжёлое, и свет перемешался с водою.

Итог боя оказался неутешительным для римлян. После гибели адмирала его корабль был взят греками. Увидев это, прочие римские суда бросились с поля сражения. Но спастись удалось немногим. Некоторые, повреждённые в сражении, были настигнуты греками и пущены на дно. Другие прибились к берегу и были захвачены. Немногих сопротивлявшихся захватывали галлы или топили таранными ударами тарентийцы, сноровисто выдёргивавшие из воды пленников. Спасли и наглотавшегося воды Магрока, оглушённого сломавшейся мачтой, но удержавшегося на воде. Магрок, недолго думая, выдал себя за раба с римского судна, честно поведав о прежней карьере пирата. Он получил свободу в обмен на согласие воевать у тарентийцев, пробормотав:

— Кажется, я иду по скользкой дорожке моего приятеля-галла!

О погибшем Бримире Магрок порой вспоминал, но всё реже и реже: он не был сентиментальным.

И какое, скажите, дело ему было до какого-то раба!

Единственное, что занимало Магрока — мечта вернуться домой…

12.8 Умирающий Арий находит Скилла, скифа из далёкого прошлого и уговаривает того сослужить службу во имя спасения мира

«Жить хорошо!» — философствовал Скилл, сидя подле весело потрескивающего костра с чашей доброго несмешанного вина в руке. Банальная мысль, но жить действительно хорошо, а хорошо жить — ещё лучше, особенно если ты приложил собственную руку, для того самого лучше.

Минувшим днём, тем, что ещё не был закончен, разбойничья ватага Скилла Усмиряющего Стрелы — так теперь именовался наш герой благодаря дару, о котором мы уже упоминали и о каком ещё упомянем ниже — напала на караван, следовавший из страны серов в Парсу. Караван вёз тюки драгоценного шелка, изысканные безделушки из кости и камня, всякие там диковины для царя Ксеркса, его жён и наложниц, родственников и эвергетов. В пути каравану предстояло миновать много земель, в их числе и оазисы Согдианы, меж которыми и собирали свою подать разбойники, объединившиеся под рукой Скилла.

Всего в его шайке было с три десятка лиходеев — люд самый разный по племени и роду прежних занятий. Были здесь и мидяне, в прошлом царские лучники, и согдийцы — воины и простые крестьяне, которых подтолкнула к опасному промыслу жестокая доля. Были два киммерийца, скиф, такой же отверженный, как и Скилл, невесть как затесавшийся в эту компанию голубоглазый стрелок из племени ди и даже парс, горбоносый и высокомерный. Всё это пёстрое сборище, объединённое жаждой наживы и властной рукой Скилла, было буйно, порой непослушно, вздорно, но в драке отважно. На таких парней можно было положиться в битве, но после неё с ними следовало держать ухо востро, ибо тот, кто только недавно отвёл от тебя вражескую стрелу, мог запросто воткнуть в спину нож.

Одним словом, то была славная компания негодяев, достойных друг друга. Скилл прибился к ней лет пару после долгих странствий по Ариане, Бактрии и сопредельным сатрапиям. Тогда он попал в лихую передрягу, схлестнувшись сначала с самим Ариманом, затем с его выучеником Сабантом, ну а в довершение — с коварным наместником Бактры. Всё это время смерть столь часто вставала пред ним во всём своём мерзком обличье, что Скилл сбился со счета. Он мог погибнуть от жажды в пустыне Тсакум, стать жертвой харуков и нэрси в Чёрном городе, сгинуть в пасти злобных дэвов, сделаться пищей для Сфинкса, быть осуждённым в Чинквате, пасть от руки коварного Дракона иль мыдников, навеки остаться в Заоблачных горах растерзанным чудовищными слугами Аримана, превратиться в чёрного витязя, попросту отправиться в иной — лучший ли? — мир от яда, меча, кинжала, стрелы и прочих орудий смерти, какие выдумал человек. Он мог умереть множество раз, но ухитрился выжить. Он победил всех тех, кто рассчитывали победить его, и уйти от тех, кто мечтали его поймать[6K55]. После долгих скитаний Скилл очутился в Согдиане, где наконец-то нашёл компанию, достойную себя.

Десяток лихих парней, промышлявших воровством и разбоем — поначалу они настороженно приняли Скилла, заподозрив в незнакомце соглядатая. Но скиф столь щедро сыпал стрелы в царских стражников, что подозрения быстро рассеялись, подобно утренней дымке, а затем выяснилось, что пришелец обладает странным, чудесным свойством. Он не только мог с недостижимой уму меткостью послать стрелу, но и отвести сталь, летящую в него самого. Как-то Скиллу пришлось продемонстрировать это умение, когда двое мидян, позавидовавших растущей славе нового товарища, попытались избавиться от него. Один пустил в ход лук, другой — меч. Скилл уклонился от стрелы, а меч странно отпрыгнул от его правого плеча и рикошетом рассёк бедро нападавшего. Стрела ж, посланная в скифа, описала немыслимую дугу и пробила шею другого обидчика. Всем сделалось ясно, что новичок отмечен печатью богов. А, учитывая его храбрость и то замечательное умение, с каким Скилл орудовал луком, нетрудно понять, почему товарищи избрали скифа своим предводителем.

С тех пор грабителям неизменно сопутствовала удача. Они перестали заниматься мелким разбоем, переключившись на торговые караваны, без разбору грабя и простых купцов, и царских слуг. Слава об удачливой шайке и её предводителе разлетелась далеко окрест, и к Скиллу потянулись искатели приключений. Вскоре отряд разросся до полусотни человек, но затем нескольких из них, уличённых в воровстве или обмане товарищей, Скилл прогнал, а ещё с два десятка пали в стычке с воинами местного сатрапа. Те подкрались к лагерю на рассвете, и разбойникам — увы, не всем — едва удалось унести ноги.

Эта неудача не обескуражила авантюристов. Вскоре разбойный отряд пополнился новыми добровольцами, а набеги, совершаемые шайкой Скилла Усмиряющего Стрелы, сделались ещё более дерзкими. Апогеем сей дерзости стал сегодняшний налёт на царский караван из Поднебесной. Две сотни гружёных драгоценным товаром коней и верблюдов, полусотня отборных всадников, схватившиеся за оружие погонщики — всё это смешалось в кровавую кашу, когда в воздухе зазвенели разбойничьи стрелы. Сразу же покатились по земле всадники-парсы, сброшенные с коней калёной сталью, засверкали мечи…

Бой продолжался недолго. Потеряв пятерых товарищей, разбойники перебили стражу и захватили караван. В их руки попала добыча, ценность которой трудно было даже соизмерить. После такой удачи каждый её искатель мог до конца своих дней одеваться лишь в шёлковые одежды, умащать себя сладкими благовониями, а заодно купаться в море из серебра с золотой пеной. Скиллу с трудом удалось умерить ликование авантюристов и отвести отряд к крохотному оазису, затерянному посреди песков, о существовании которого мало кто знал.

Сгустились сумерки. Между пальм запылали костры — начался пир. Были вскрыты амфоры со старым густым вином, с ножей капала пряным соком изжаренная на вертелах баранина. Очень скоро лагерь охватил пьяный разгул. Хорошо ещё, что Скилл предусмотрительно выставил дозорных, избрав для сей цели самых надёжных людей. Хватанув пятый или шестой по счету кубок и набив брюхо, скиф решил обойти стражу. Он повесил через плечо верный лук, к поясу — меч, взял амфору вина, баранью ногу и, хоть путь был недолог, кликнул Чёрного Ветра. Конь тут же явился на зов, всем видом своим выражая готовность услужить другу. Легко, словно бы и не выпил полную меру, Скилл взлетел в седло.

— Хоу, Чёрный Ветер!

Жеребец рванул из рваного света костров в темноту, держа путь к лунно переливающимся вдали барханам. Он шёл уверенным намётом, ничуть не смущаясь тем, что путь едва различим. Серебристый свет ночного светила холодно поблёскивал в гранях бесчисленных песчинок. И тишина, разрываемая лишь негромким стуком копыт…

Умиротворение и покой посетили скиллову душу. Он наклонился к шее друга и запел. Он пел песню без слов, подобную той, что поёт степной ветер, что шепчет задремавшая в низине река. Он пел…

Скиф так и не понял, что произошло. Чёрный Ветер вдруг странно взбрыкнул, и Скилл, подвоха не ожидавший, вылетел из седла. Проделав в воздухе замысловатый кульбит, во время которого он расстался и с вином, и с бараньей тушей, Скилл с размаху поцеловался с колючим барханом.

— Дэв тебя побери! — от души буркнул он, выплёвывая песок. — Ветер, что это ты…

Скилл осёкся, не закончив свой выговор. Прямо перед ним в сиянии тусклого света лежал человек. Он лежал, широко разбросав руки, распростёршись, и был столь громаден, что у Скилла перехватило дыхание. Ему лишь однажды довелось видеть столь громадных людей. Таков был Ариман, но это был не он. Это…

Человек медленно приподнял голову, и Скилл узнал его. Это был Отшельник, победивший Аримана в битве у Заоблачного Замка. Тогда он пугал могучим обликом. Сейчас же… Сейчас Скилл едва узнал его.

Хотя фигура Отшельника и была по-прежнему гигантской, а наполовину скрытое маской лицо сохранило прежнюю величавость, былой мощи не ощущалось. Отшельник был слаб и с каждым мгновением слабел всё сильнее — Скилл почти физически ощущал это. Словно кто-то или что-то выпивал-выпивало из него соки, спеша забрать последние остатки того, что именуется жизнью. Скилл на четвереньках подполз поближе и не без опаски прикоснулся к громадной руке.

Ему пришлось ждать, прежде чем Отшельник открыл глаза. С мгновение взгляд его был бессмысленным, затем прояснился, и вокруг лица разлилось сияние, чуть более яркое, чем лунное.

— Скиф… Ты… — прошептал Отшельник.

— Да, это я! — подтвердил Скилл.

— Узнаёшь меня? — Голос был тускл, словно затерянная во времени монета.

— Ты — Отшельник.

— Да, я звался и так. Хорошо, что я нашёл тебя. — Отшельник кашлянул, и тело его содрогнулось болезненной судорогой. — Я умираю. Она всё же одолела меня.

— Кто она? — спросил скиф

— Леда. — Словно упреждая новый вопрос Скилла, Отшельник поспешно прибавил:

— Она одна из нас, Посвящённых. Она самая сильная. Она хочет погубить мир, а ты должен остановить её.

Скилл ощутил, как остатки хмеля улетучиваются из его головы.

— Ну конечно, я главный спаситель мира! — с сарказмом, сего слова не зная, воскликнул он. — Кто бы сомневался! Что, кроме меня, не осталось других спасителей?

— Ты не понимаешь… — Каждое слово давалось Отшельнику с невыносимым трудом, каждое слово отнимало у него силы, каких уже почти не осталось. — Уже не осталось никого, кто бы мог. Только ты, ведь ты из другого времени.

— Как это — из другого? Из какого ещё другого? — с подозрением спросил Скилл.

— Это неважно. — Отшельник закашлялся и всё же решил объяснить. — Сейчас на земле время, на два с половиной столетия более позднее, чем то, в каком живёшь ты. Мне пришлось вернуться в былое, чтобы найти тебя.

— Как это может быть? — удивился скиф.

— Никак. Но я способен на подобное. Сейчас способен, ибо такова моя посмертная воля, а она дарует великую силу…

Скиф задумчиво хмыкнул. Откуда-то из темноты, будто вторя, всхрапнул Чёрный Ветер.

— Значит, там, откуда ты пришёл, меня уже нет?

— Нет, и даже кости твои истлели.

— Занятно! Но ведь вот-он я! — Скилл со вкусом стукнул себя кулаком в грудь.

— Это в твоём времени, а я пришёл из другого.

Чёрный Ветер приблизился со стороны уцепившегося за вершину бархана лунного диска, на мгновение окунув мир в черноту испещрённого звёздными цукатами ночно-небесного пирога, ткнулся мордой в плечо Скилла, тот без злобы отпихнул влажную морду.

— Подожди. Какая же опасность грозит твоему миру?

— Твоему, — поправил Отшельник. — Миру твоих потомков.

— А они у меня будут?

— Конечно. Их будет много. — Отшельник закашлялся, на этот раз надолго, сияние вокруг его лица побледнело. — Объявились силы, жаждущие подчинить мир своей воле. И нет никого, кто бы мог воспротивиться им. Только ты…

— Хватит! — Скилл поднялся и шагнул в сторону, намереваясь уйти. — Я уже навоевался и с Ариманом, и с его выкормышем Сабантом, и с Рашной, который оказался Апаошей! Боги, демоны, чудовища..! Не хочу больше ввязываться в эти игры! Сыт по горло! Намерен впредь иметь дело только с людьми!

— Постой! — окликнул Отшельник. — Ты не можешь вот так просто уйти.

— Ещё как могу! — откликнулся Скилл, полный решимости исполнить обещанное.

Отшельник забился в конвульсиях.

— Тогда у мира нет будущего!

Скилл сам не понял, отчего застыл на полушаге.

— Как это нет? Это что, больше не будет всего этого — солнца, луны, звёзд, степи, ветра?..

— Не будет. Через десять поколений всё это исчезнет, и мир примет иной облик. Смотри…

Из слабеющей руки Отшельника выскользнуло облачко, образовав туманную картинку, вроде миража, что порой встречается в жарком мареве пустынь. Взору Скилла предстало пустынное каменистое нагорье, по которому брела цепочка скованных попарно людей. Лица их выражали отчаяние. Скакавший позади всадник в странных мохнатых одеждах похлёстывал отстающих. На физиономии его были скука и… отчаяние.

— Смотри!

Скилл увидел обращённые в руины города и вырубленные сады, воронье, треплющее полуистлевшие трупы, море, напитанное кровью и обломками сожжённых и разбитых судов.

— Смотри!

Скилл увидел родные степи, но не узнал их. Безжизненная пустая равнина не ведала звука человеческого голоса и звонкого топота конских копыт. Лишь пугливые суслики, саранча, да спешащие укрыться от стороннего взора змеи, ищущие прибежища в глазницах черепов…

Да, восторга подобное зрелище не вызывало. Скиф задумался, пристально изучая лицо Отшельника, после чего бросил:

— Ладно, говори, что там у тебя.

— Леда! — выдохнул тот. — Леда хочет захватить мир. Она вернула в жизнь Императора, который ведёт за собой неисчислимые легионы, страждущие поработить землю. И только ты можешь остановить их.

— Интересно, как? Что может сделать человек там, где оказалось бессильно могущество магов?

— Сердце! У тебя отважное сердце! — выдохнул Отшельник. — Лишь отважное сердце способно противостоять злобной воле. Леда спрятала Сосредоточение Сил в атрибут. Когда настанет нужный момент, она воспользуется им, а покуда Сила сокрыта там, где никто не может её найти. Я сумел найти это место — остров, именуемый Миром Солнца. Он лежит на юге. Там спрятана сила, которая может послужить злу, а может и остановить его.

— И как я её найду?

— Леда сокрыла силу в каком-то предмете, скорей всего в камне. Ты должен найти этот камень и уничтожить его.

— А как? Как найти?! — настаивал Скилл. — Как я узнаю его? Как уничтожу?

Отшельник с трудом повернулся на бок и стянул с пальца перстень с тускло мерцающим ромбом.

— Этого я не знаю. Я могу лишь помочь тебе попасть на остров. Смерть дала мне силу. Ттул отведёт тебя туда. Если повернёшь звезду, образуется проход во времени и пространстве. Так же ты сможешь вернуться обратно, в своё время. Но помни: это возможно лишь один раз! После этого ттул начнёт терять силу, ты сможешь воспользоваться им вновь и переместиться туда, но дороги обратно уже не будет!

Скилл принял перстень из холодной руки Отшельника и, с мгновение поколебавшись — возлагая бремя тяжкого долга, вкрутил его на палец.

— Жаль, ты не знаешь, как выглядит камень.

— Жаль, — слабеющим голосом согласился Отшельник. — Но я знаю, как его зовут. Она назвала атрибут силы Солнечным Глазом. Запомни, Солнечный Глаз!

— Ладно, запомню. — Скилл умолк — нелегко подобрать слова слов напутствия умирающему. Но тот ещё сохранил искру дыхания для последнего крика.

— Отправляйся сейчас… Прямо сейчас, иначе будет поздно. Прямо сейчас, сразу, как я умру. Сразу…

Голос Отшельника осёкся, лицо исказилось, тело содрогнулось в конвульсиях и выпрямилось. Скилл с изумлением следил за тем, как оно меняет свой облик. Плечи стали узки, а руки и ноги вытянулись ещё более. Голова Отшельника стала похожей на птичью, вместо волос появился белёсый пушок. Потом тело исчезло, оставив лишь едва различимое сияние, постепенно растворяющееся в ночи.

— Дела! — прошептал Скилл.

Он задумчиво повертел кольцо. Можно было наплевать на этот разговор и обо всём забыть, вернувшись к костру, откуда доносились вопли разгулявшихся разбойников. Можно было…

Скилл свистнул Чёрного Ветра и легко вспрыгнул в седло. Рука дёрнула узду, поворачивая коня к свету костров. Можно…

Скиф решительно рванул повод в другую сторону — он принял решение.

— Что ж, Ветер, — пробормотал варвар, — нам предстоит исполнить одно маленькое поручение, и тогда, надеюсь, от нас все отстанут! — С этими словами Скилл повернул восьмиконечную звезду. Впереди возник огненный нимб, и скиф направил коня прямо в него. — Хоу, Чёрный Ветер!..

Последний из македонян Жизнь и смерть царя Персея, несчастливого наследника великой славы[6K56] (между Западом и Востоком)

Персей унаследовал вместе с царством ненависть к римлянам, но осуществить отцовские планы он был неспособен — по ничтожеству и испорченности своей натуры, среди различных изъянов и пороков которой первое место занимало сребролюбие

Плутарх. Эмилий Павел

Наступало время…

Наступало время решающих битв. Надо было собрать все силы, чтобы дать достойный отпор Риму. Персей имел отменную армию, превосходящую ту, что вёл новый консул Эмилий Павел. Но Павел имел за спиною Рим, изобильный мужами, готовыми взяться за оружие, у Персея же не было резервов, способных укрепить войско. Зато у него были деньги, на какие можно навербовать пять новых армий. И было много желающих, готовых за эти деньги сразиться с Римом. Они только и ждали, чтоб их наняли — воинственные бастарны и иллирийцы. Иллирийский царь за умеренную плату готов был поддержать Персея. Ещё большую помощь могли оказать бастарны — десять тысяч отборных всадников и столько же пехотинцев — страшная сила в войне с Римом, полагавшимся на стойкость когорт, нежели на стремительность немногочисленных турм. Требовались лишь деньги. Гентий запросил триста талантов — сумма, не малая, но и не великая. Персей пообещал, но с выплатой денег не торопился, рассчитывая, что Гентий, сгоряча захвативший римских послов, и без этих талантов ввяжется в драку. Бастарны желали большего, но они этого стоили.

— Мы станем врагами Рима, если каждый воин получит по десять золотых, а каждый вождь — тысячу! — объявил посланцам Персея царь варваров Клондик.

Возвратившись, послы убеждали Персея заплатить.

— Дай, что они просят! — говорил Антигон, вернейший из всех друзей. — Поделись с варварами, в противном случае тебе придётся отдать всё римлянам!

— Как много! — застонал Персей. — Это же такие деньги! А нельзя ли заплатить поменьше?

— Они не пойдут на это! — сказал Антигон.

— А, может, я расплачусь потом? Когда разобьём Павла!

— Государь, они не пойдут за тобой! — в отчаянии закричал Антигон.

— Посмотрим. — Персей бодро хлопнул приятеля по плечу. — Денежки счёт любят. К чему расходовать золото там, где можно купить красивым словом?

Однако бастарны не вняли обещаниям Персея. Не пришлись им по вкусу и убогие дары, переданные царём — несколько коней, плащей, да конских сбруй. Царёк смеялся, когда ему передали золото — небольшой мешочек.

— Да этих денег мне не хватит даже на то, чтобы купить девку в придорожном борделе!

Бастарны сказали, что не присоединятся к македонянам до тех пор, пока не получат всё золото. И тогда Персей закричал:

— Да они просто хотят обмануть нас! Представьте только себе, что будет, если в наши земли вторгнутся толпы этих злобных варваров. Да они будут похлеще римлян! Нет, я не заплачу им!

И Персей не заплатил, и бастарны не пришли.

Зато пришли римляне, и наступил конец Македонского царства…

Филипп, царь македонян, отнёсся к известию о рождении сына с оскорбительным равнодушием.

— Ещё один маленький ублюдок? Как будто их и без этого недоставало! — заявил царь и отправился на охоту: Филипп не любил детей.

Младенца нарекли Персеем — имя сколь гордое, столь и необычное в эпоху, когда имена Геракла, Ахилла и Персея сделались легендарными. Царь сам выбрал это имя, но в будущем чаще именовал сына Ублюдком, ибо слегка сомневался в своём отцовстве. Супруга Филиппа долгое время не могла забеременеть, и царь подозревал, что она подсунула в качестве наследника чужого младенца ради того, чтоб не утратить расположения мужа. Сплетники даже называли имя настоящей матери — Гнатения, то ли штопальщица, то ли прачка, обслуживавшая царицу. Так что, сами понимаете, у Филиппа не было оснований любить сына. Родился, значит, родился, не выбрасывать же! Царь признал Персея сыном, ибо трону был нужен наследник, но на большее Персею рассчитывать не приходилось. Всё общение с отцом ограничивалось лишь редкими встречами, когда царь снисходил повидать своего отпрыска.

— Как дела, Ублюдок? — спрашивал царь сына во время тех редких встреч. — Хорошо? Ну тогда будь здоров!..

И Филипп отправлялся на охоту или в очередной поход.

Юный Персей рос как сорняк — без настойчивых учителей, докучливых поучений, нежной заботы. Содержание, выделяемое царём, было столь ничтожно, что опекуны Персея экономили абсолютно на всём. Персей рано познал магическую власть денег и уже в отрочестве стал бережлив, чтобы позже прослыть скупым. Царевич годами носил одну и ту же одежду, обедал на истёртых блюдах, радовался, когда отец, вдруг вспомнив об отпрыске, присылал ему в дар скакуна иль плащ.

Но Филипп вспоминал о сыне редко. У него родился другой сын — Деметрий, на этот раз своим происхождением сомнений не вызывавший, какому царь уделял куда больше нежности и внимания, хотя без особой сентиментальности именовал Сопляком.

— Ублюдок и Сопляк! Угораздило же меня подцепить наследничков! — восклицал он на дружеских попойках.

Мир кружился в неистовом вихре событий. Закончилась война римлян с Ганнибалом. На Востоке торжествовал Антиох, при жизни наречённый Великим. Македонские ж фаланги громили соседей на Балканах. Громили, покуда не вмешались римляне, какие уже давненько косо посматривали на потуги Филиппа стать властелином земель между Италией и Азией. Улучив повод, Рим объявил себя защитником всех обиженных Филиппом и стал готовиться к войне с Македонией. Это была месть за высокомерие, какое проявлял Филипп в недавнем прошлом, и за его потуги оказать поддержку разорявшим Италию карфагенянам. Македонский царь не испугался, он принял вызов.

— Мне ли, потомку Великого Александра, бояться каких-то выскочек с Тибра!

Македонские фаланги решительной поступью двинулись навстречу римским легионам. На побережье Адриатики уже полыхали пожары, когда Филипп вспомнил о сыне.

— Нечего Ублюдку прохлаждаться дома! Пусть берет меч и учится воевать. Чует моё сердце, ему ещё придётся скрестить клинок с высокомерными потомками Ромула!

Персею было всего тринадцать, когда он принял под команду один из корпусов. Под присмотром опытных генералов юный царевич руководил защитой северных границ царства.

Ту войну Филипп проиграл, потерпев позорное поражение при Киноскефалах. Римский меч одним ударом сокрушил полуторавековую славу македонской сариссы. Этого жестокого урока Филиппу хватило на всю жизнь. Более он не искал ссоры с Римом, хотя и готовился исподволь к новой войне, копя деньги и оружие, муштруя воинов.

— Мы отомстим! — негромко внушал он подросшим сыновьям. — Македония вновь обретёт прежнюю славу. Но для этого нужно, чтобы Рим стал слабым. Хотя бы чуть-чуть!

А покуда сариссофоры оттачивали своё умение на ближайших соседях — всяких там иллирийцах, этолийцах, фракийцах. Год из года македонские корпуса отправлялись то на юг — в Элладу, то на запад — в Иллирию, то на восток — против фракийцев. Иногда во главе войск становился сам царь, чаще — его генералы, изредка войска доверялись царевичам — Персею или Деметрию.

Впрочем, победных лавров македонское оружие в эти годы так и не снискало. Виной тому было покровительство, какое оказывали римляне врагам Филиппа. Всё это повергало царя в уныние и, случалось, его начинали мучить сомнения.

— А не признать ли мне силу Рима? — вопрошал он себя.

Сомнения владыки передавались и подданным. Ещё недавно ярые враги варваров-латинян, многие македоняне готовы были примириться с их превосходством.

— Хватит с нас и Македонии! — говорили они. — А миром, если хотят, пусть владеют латиняне. Мы уже один раз владели, и ни к чему хорошему это не привело. Пусть теперь эти уроды помучаются!

Однако находились и те, что, вдохновлённые славой великих предков, были против и кричали грозные слова в адрес римлян.

— Их орлы пригодны лишь для того, чтобы сложить из них добрый костёр! Да здравствует великая Македония от Геракловых столпов до берегов Инда! Да здравствует Александр!

Сам царь колебался, не решаясь занять сторону ни тех, ни других, зато сыновья его быстро определились в своих симпатиях. Очарованный мощью Вечного города, Деметрий сделался ярым поклонником Рима.

— В качестве друзей и союзников римского народа мы имеем больше возможностей для процветания, чем враждуя с Римом! — говорил сей не в меру здравомыслящий и прыткий юнец.

Персей — естественно! — примкнул к враждебной партии. С братом он не ладил — им было, что делить, и потому если Деметрий любил белое, Персей неизменно выбирал чёрное, а если Персей направлялся на охоту на запад от Пеллы, Деметрий неизменно держал путь на восток. Персей подозревал брата, что тот более любим отцом и может получить престол в обход его, Персея; Деметрий же подозревал, что отец может не сделать этого. Одним словом, братья друг друга не переваривали, и далеко не всё ладно было в Македонском королевстве.

Этим умело пользовались враги Македонии, в первую очередь Рим, который, как известно, умел разделять и властвовать. После низвержения Карфагена и унижения Антиоха Великого, Македония, весьма удачливо вышедшая из конфликта с Римом, оставалась второй по значимости державой Средиземноморья. Земли в долинах давали обильные урожаи, города славились торговым достатком, женщины рожали крепких пацанов, будущих воинов. Царь Филипп, памятуя об опасном соседе, делал всё, чтоб упрочить державу. Будучи бережлив, он скопил огромные средства, которых должно было хватить на ведение долгой и трудной войны. Он заготовил вооружение на пятьдесят тысяч воинов — отменное, заметим вооружение! За стенами городов были собраны громадные запасы зерна, в приречных лугах и на горных пастбищах паслись неисчислимые стада скота, в гаванях стояли сотни судов, готовых привезти из-за моря всё недостающее. Короче, Македония была готова к войне, хотя и не искала её.

В Риме знали об этом, и это тревожило мудрых сенаторов.

— Карфаген вот также потихонечку готовился к войне, а потом породил Ганнибала. Как бы из сыновей царя Филиппа не выросли жаждущие реванша Ганнибалы! — судачили меж собой отцы-сенаторы.

Деметрия им удалось увлечь могучей красотой Вечного града, а вот Персей выставлял себя ярым противником Рима, и это раздражало. Сенаторы решили, что нужно убрать Персея.

— Пусть правит Деметрий!

У Рима были возможности, чтоб оклеветать наследника в глазах отца. Подкупленные Римом сановники принялись чернить Персея. Тот быстро заподозрил неладное и поспешил к Филиппу.

— Отец, это ложь! — кричал он.

— Может быть, Ублюдок, — уклончиво ответил Филипп, всегда отличавшийся подозрительностью, какая с годами сделалась маниакальной.

И тогда Персей понял, что должен действовать, в противном случае действовать буду другие. У него было немало сторонников, ибо слишком многие македоняне ненавидели Рим. Многие согласились помогать ему, не за деньги, не за страх, а за совесть. В ответ на интригу римлян, Персей начал свою игру. Враги хотят очернить его, а он очернит брата! И сделать это было не так уж сложно, ибо римляне знали Персея далеко не столь хорошо, как царевич знал родного братца Деметрия.

Для начала Персей воспользовался пьяной выходкой брата, явившегося звать его на пир в сопровождении вооружённых слуг. Это было представлено так, будто Деметрий намеревался умертвить старшего брата. Филипп не поверил Персею, но слушал внимательно, ибо знал, что такое возможно. Царь назначил разбирательство, на каком говорили оба брата, обвиняя друг друга во лжи и подлых умыслах. Ни один не взял верх, но Персей очень удачно упомянул о некоем письме римлян, восхвалявшем Деметрия. Учитывая подозрительность Филиппа и его ненависть к Риму, этот аргумент имел немалую силу.

Царь отпустил сыновей, ничего не сказав, но с тех пор стал отличать Персея, ставя его выше Деметрия. Подобная милость свидетельствовала о многом, и ряды сторонников Персея множились. Многие князья заверяли его в своей дружбе и предлагали помощь в борьбе против брата. Персей принял её, обещав в ответ милости и награду.

А вскоре неразумный Деметрий вновь подставил себя. Отправившись в поход против медов, Филипп взял с собой обоих отпрысков, но вскоре решил отправить младшего домой, сказав:

— Случись что, будет кому принять царство.

Поход обещал быть нелёгким, и кто знал, что случится с войском в стране медов. Деметрий воспринял это, как недоверие, и горько сетовал сопровождавшему его генералу на отцову немилость. Он даже обмолвился, что хотел бы уехать в Рим. А, может, и не обмолвился, но генерал, а звали его Дидас, уверял, что слышал эти слова. Ещё бы — ведь Дидас верно служил Персею! Но и это было не всё, Дидас обнаружил письмо — настоящее ли, поддельное ль — от Фламинина. То самое письмо, о каком упоминал Персей.

Письмо было доставлено царю.

— Ну и Сопляк! — пробормотал ошеломлённый Филипп. — Ублюдок, ты мог представить подобное?

— Я сообщал об этом вашему величеству, — напомнил Персей.

— А может подделка? — засомневался царь.

— Не исключено, — благоразумно согласился Персей, озаботившись, однако, чтобы в его голосе прозвучало сомнение по поводу этого самого «не исключено».

Филипп потёр дряблую щеку.

— Нет, правда! Эти римляне давно приручили Сопляка! Что ж…

Филипп не хотел марать себя сыноубийством, Персей не пожелал быть замешанным в братоубийстве. Обязанность палача взял на себя Дидас. Он подсыпал Деметрию яд, а когда тот стал корчиться от боли, царевича задушили его же плащом.

— Сопляк умер! — ликовал Персей. — Остался лишь я, Ублюдок!

Но Филипп был непостоянен в своих чувствах. Скоро в отцовском сердце пробудилась печаль по умерщвлённому сыну, и царь стал винить Персея.

— Это всё устроил ты!

Персей не особо оправдывался. Теперь Филипп ничего не мог сделать ему, ибо кто-то должен был принять царство. Он стал реже ходить к отцу и сделался менее почтенным. В отместку Филипп приблизил к себе Антигона, племянника того самого Антигона[6K57], что был некогда опекуном юного царя Филиппа. Персея это мало пугало. Филипп уже мало, что значил. Его генералы давно держали сторону Персея в ожидании того скорого дня, когда наследник станет царём. Филипп угасал на глазах. Наконец гонцы сообщили благоразумно удалившему от двора Персею о смерти отца.

— Царь умер, да здравствует новый царь! — дружно провозгласили князья, признавая трон за Персеем.

Как это принято, зададимся вопросом, что представлял собой новый правитель Македонии, наследник славных традиций Филиппа Одноглазого, Александра, Деметрия Полиоркета и Антигона Гоната?

Ничего себе — скажем мы. Он, конечно же, не был велик, как Александр, но и не был ничтожен, каким его пытались выставить римляне. Правителем он, что сразу доказал, оказался умелым, и был любим своим народом, ибо выражал его чаяния. И был уважаем соседями, ибо сначала предлагал каждому мир и лишь в случае отказа начинал войну, а, начав, воевал упорно и расчётливо.

Мало того, Персей был царственно красив, и нечиста совесть историков, которые в угоду Риму пытались представить последнего властителя Македонии уродливым и коварным чудовищем. Коварен — да. Но кто бы на его месте не был коварен? Кто не был, тот не сидел бы на этом месте.

Персей был в меру высокомерен, в меру отважен. Всё в меру. Масса положительных свойств, но ни грани истинного таланта. Моммзен, великий физиономист, так характеризовал Персея: «Это был красивый мужчина, искусный во всех физических упражнениях, выросший в лагере и привыкший командовать, властный и неразборчивый в выборе средств, как отец. Он не увлекался вином и женщинами, из-за которых Филипп слишком часто позабывал о своих обязанностях правителя; он был настолько же стоек и терпелив, насколько его отец легкомысленен и страстен… ему недоставало гениальности Филиппа и его способности напрягать все свои силы, недоставало тех поистине царских качеств... Персей составлял обширные и искусно задуманные планы и преследовал их с неутомимой настойчивостью; но, когда наступала решительная минута и когда всё, что он задумал и подготовил, переходило в живую действительность, он пугался своего собственного дела».[6K58]

Иными словами, это была блестящая, во всех отношениях порядочная посредственность, умеренная абсолютно во всём — в милосердии и жестокости, любви и равнодушии, отваге и трусости. Безмерной была лишь алчность. В этом Персей не знал меры. Если его отец, царь Филипп не только копил, но и с щедростью, когда того требовали обстоятельства, тратил, то Персей трясся над сундуками, более всего на свете опасаясь расстаться с сокровищами. И даже не расстаться, царю было больно подумать, что этими сокровищами, пусть толикой их может владеть кто-то другой.

Отец, будучи жив, не раз выговаривал сыну.

— Ну ты и жаден, Ублюдок! — поражался Филипп, наблюдая, как Персей трясущимися от волнения руками перекатывает меж пальцами горсти золотых кругляков, какими были набиты сундуки, хранившиеся в подвалах дворца.

— А ты разве не жаден? — с вывозом возражал наследник.

Царь качал головой.

— Я бережлив. Я отказываю себе во многом, дабы иметь средства для грядущей войны с Римом. А в этой войне я буду щедр и даже расточителен. Желающий победить должен быть готов истратить всё своё состояние! В войне нельзя быть жадным. Жадность погубит тебя.

— Я знаю, отец, я не буду. — Говоря это, Персей продолжал бережно ласкать пальцами золотые кружочки.

— Жадность погубит тебя! — с убеждением заключал Филипп.

Жадность…

Это было главное свойство Персея, та его черта, что будет отмечена историей. Кто-то был храбр, кто-то прожорлив, кто-то труслив, кто-то сластолюбив, кто-то — пореже — аскетичен. Многие совмещали в себе эти качества. Персей не обладал в полной мере ни одним из них. Он был просто жаден. Богатство стало для Персея idee fixe.

Возможно, тут сказывались годы, что Персей жил жалкими подачками с отцовского стола, возможно, то было врождённое чувство, как бывают врождённы отвага и робость, жестокость и милосердие.

— Это мы прибережём! — говаривал скупой царь, пряча в сундук очередную порцию золотых кругляков. — Это мне ещё пригодится. Ой, пригодится!

Впрочем, до поры, до времени эта алчность не несла вреда государству и даже, напротив, представлялась подданным добродетелью царя.

— Он не любит транжирить деньги! — говорили крестьяне, такие же бережливые. — А это значит, что в трудную годину нам будет на что купить хлеб, оружие, а если потребуется и солдат. Хвала царю Персею! Хвала великому царю!

И народ — и простой люди, и знать — любил Персея. Любил не меньше, а может, и больше, чем Филиппа, столь долго и славно властвовавшего над Македонией. Любил, ибо новый царь подавал великие надежды, более даже великие, чем те, что некогда подавал его отец. И Персей поначалу оправдывал эти надежды. Он был доступен, деятелен, в меру отважен, милосерден. Взойдя на престол, он обласкал всех подданных, покарав лишь одного — Антигона, что пытался втереться в доверие к выжившему из ума отцу-Филиппу. Антигона казнили, и это было вполне естественно. Не следует перебегать дорогу законному наследнику. Потом Персей отправился в поход на долопов, воинственных дикарей и подчинил их. Сделав это, он пошёл на Элладу, рассылая послания к греческим городам с призывом о дружбе и союзе. И многие эллины с удовольствием внимали словам Персея и посылали вестников, предлагая союз.

Рим забеспокоился. Римляне просто не могли понять, отчего это вдруг неблагодарные греки, освобождённые Римом от македонской десницы, вдруг снова сбираются под руку властителя македонян. Римляне пытались объяснить это порочностью человеческой души. Но всё объяснялось просто: слабый всегда ненавидит — пусть тайно — сильного, особенно если этот сильный пытается ещё и быть благодетельным. Греки, гордившиеся былым величием, не могли стерпеть оскорбительного высокомерия римлян. Македоняне казались грекам куда роднее и ближе.

— Это хоть и варвары, но облагороженные нашей культурой! — судачили в Афинах и Фивах.

Вслед за греками под сильную руку Персея потянулись и дикие народы с севера — всякие там бастарны, лабеаты и им подобные. Персей вступил в переговоры с восточными властителями, предлагая им дружбу. И Антиох Сирийский, прозванный побеждёнными им иудеями Безумным, прислушивался к этим предложениям, ибо был опечален позором отца. А ведь был ещё и Карфаген, униженный, но так до конца не побеждённый.

И Рим заволновался. Замаячила новая большая война, не менее серьёзная, чем Ганнибалова, ибо Персей имел могучее войско, много денег и воинственных союзников. А ещё он жаждал реванша, а это всегда придаёт сил. Римляне забеспокоились.

— Пора переломать ноги прыткому царьку! — заговорили отцы-сенаторы.

— Пора! — соглашались другие.

— Нужен лишь повод, — заключали третьи.

Повод дал сам Персей, слегка переоценивший своё могущество. Его давненько раздражал Эвмен, царёк Пергама, верный прислужник римлян. Пользуясь покровительством Вечного города, Эвмен постоянно интриговал против соседей, желая, чтобы Пергам был вторым по славе после Рима. Эвмен более всех настраивал римлян против Персея, могуществу и растущей славе которого завидовал. Он специально отправил в Рим посольство, какое обличало властителя Македонии в стремлении к великой власти и в агрессии. Римляне тогда промолчали, а вот Персей обозлился. Он попытался подкупить Эвмена, сделав из него союзника в борьбе с Римом. Но тот заломил немыслимую цену — и всего за нейтралитет! Это взбесило Персея.

— Старый дрючок подбивает против меня латинян! Вот я сверну ему шею!

— Это неразумно государь! — заметил Антигон, другой, что был верным другом Персея. — Это авантюра, какая может повлечь ещё большую.

— Пусть авантюра, — ответил Персей, который по складу характера своего не был авантюристом.

Он твёрдо решил избавиться от Эвмена, но потихоньку, без войны.

— Лучше послать нескольких убийц, чем армию, — решил Персей. — И шуму меньше, и расходы не те.

А тут ещё стало известно, что Эвмен намерен посетить Дельфы. Персей не мешкая послал туда критянина Эвандра, умелого киллера, с испытанными подручными.

Критянин сделал своё дело, но лишь наполовину. Убийцы подстерегли пергамского царя на крутой горной тропе и, сбросив камни, сбили с ног. Эвмен свалился вниз, свита в ужасе разбежалась. Вот тут бы наёмникам и довершить дело, но они понадеялись, что со старика вполне достаточно того, что он получил, и быстренько удалились. Однако Эвмен выжил и послал жалобу в Рим. Сенаторы возликовали.

— Повод! Casus belli[6K59] найден!

Римляне объявили войну.

— Что ж! — воскликнул Персей. — Не я это начал!

Он верил в свои силы. Римлянам угрожали набегами воинственные кельты, друзей у них не было, зато Македония не только подготовилась к конфликту, но и нашла вполне крепких союзников. Гентий, царь иллирийцев, и Котис, царь одрисов, готовы были поднять меч за Персея. Правда, царь понимал, что мощь Рима велика и потому всё же попытался найти путь к примирению. Он даже отправил в Рим послов, приказав тем:

— Делайте удивлённые глаза, когда услышите о несчастии, приключившемся с Эвменом!

Послы старательно делали, но им никто не поверил. Когда ж посланцы вернулись ни с чем, Персей собрал совет, дружно выступивший за войну.

— Нам нечего опасаться! — кричал воинственный Леоннат. — У Рима нет воинов, равных нашим.

— Мои фаланги раздавят их грозной поступью! — вторил Гиппий, могучий и грузный командир педзэтайров.

— Мы непременно победим! — кричал Антифил, командовавший пельтастами.

— И да пусть будет благосклонен к нам Зевс! — подытожил царь, повелевая объявить сбор войску.

Под началом Персея собралась громадная, почти пятидесятитысячная армия, какой не имел ни один македонский царь со времён Александра. Не дожидаясь высадки римлян, македонские полки устремились в Фессалию и, покуда римляне сбирали силы, овладели несколькими союзными Риму городами. Лишь потом подоспел консул Лициний, муж воинственный, но в сражении бестолковый. Понадеявшись на равенство сил, Лициний дал битву и был разбит. Присоединившиеся к Лицинию греки бежали при первом же натиске македонян, следом покатилось и всё войско. Лишь благодаря умелым действиям конницы римлянам удалось избежать катастрофы, но потери их были ощутимы, а поражение постыдно. Римляне пали духом, зато македоняне ликовали.

— Возвращаются славные времена, когда варвары дрожали при одном упоминании наших грозных имён!

Слава о победе прокатилась по Балканам, и число сторонников Персея ещё больше умножилось. Теперь царь высокомерно усмехался, вспоминая о своей неудачной попытке замириться с Римом.

— Они сами этого не захотели. Пусть тот, кто посеял ветер, пожнёт бурю!

Не успел Рим отправиться от первой пощёчины, как получил вторую. Персей захватил римские корабли с хлебом, а заодно несколько новеньких пентер. Прошло совсем немного, и вновь удача — ещё один римский отряд был разгромлен в ущелье, и если бы не бестолковые действия македонских генералов, Персей одержал бы новую, ещё бо'льшую победу. Пока римляне переводили дух, Персей перенёс войну в Иллирию и отхватил жирный огузок соседки.

— Всё! Это переходит всякие границы! — решил сенат.

Лициния, воинственного, но бездарного, сменил консул Квинт Марций. Легионы получили пополнение. Воспользовавшись беззаботностью Персея, наслаждавшегося после побед отдыхом в Дие, Марций провёл войска через плохо укреплённые горные проходы и внезапно проник в Македонию. Царю сообщили об этом, когда он нежился в ванной.

— Разбит без битвы! — закричал Персей и бросился вон. Едва облачившись, он поспешил в Пидну, приказав сжечь находившийся в Фессалонике флот, а заодно утопить царскую казну. — Пусть моё золото не достанется никому!

Казну благополучно утопили под присмотром верного Никия. Флот уцелел благодаря расчётливости Андроника, начальника над кораблями. Андроник рассудил, что запалить корабли он всегда успеет.

Опасность оказалась преувеличенной. Марций удовольствовался демонстрацией силы и удалился. Однако испуг царя в один миг стоил ему всего того авторитета, что Персей завоёвывал потом и кровью в сражениях с римлянами и их приспешниками. К счастью, материальных потерь удалось избежать. Золото извлекли ныряльщики, флот, целёхонький, стоял в гавани.

— Спасибо, друзья! — сердечно поблагодарил Персей Никия с Андроником, одного за исполнение приказа, другого за его неисполнение, после чего приказал тайно умертвить обоих. Теперь весь стыд можно было списать на оплошность помощников, что Персей и сделал.

Он изменился. Он был уже не столь доступен людям, он стал коварен с друзьями. Он стал жесток и ещё более жаден. Роясь ночами в сундуках со своими сокровищами, Персей причитал, лаская монетки:

— Мои хорошие! Только мои! Мои или ничьи!

Жадность. Она всё сильнее порабощала душу Персея. Она стала причиной его гибели.

Наступало время…

Наступало время решающих битв. Надо было собрать все силы, чтобы дать достойный отпор Риму. Персей имел отменную армию, превосходящую ту, что вёл новый консул Эмилий Павел. Но Павел имел за спиною Рим, изобильный мужами, готовыми взяться за оружие, у Персея же не было резервов, способных укрепить войско. Зато у него были деньги, на какие можно навербовать пять новых армий. И было много желающих, готовых за эти деньги сразиться с Римом. Они только и ждали, чтоб их наняли — воинственные бастарны и иллирийцы. Иллирийский царь за умеренную плату готов был поддержать Персея. Ещё большую помощь могли оказать бастарны — десять тысяч отборных всадников и столько же пехотинцев — страшная сила в войне с Римом, полагавшимся на стойкость когорт, нежели на стремительность немногочисленных турм. Требовались лишь деньги. Гентий запросил триста талантов — сумма, не малая, но и не великая. Персей пообещал, но с выплатой денег не торопился, рассчитывая, что Гентий, сгоряча захвативший римских послов, и без этих талантов ввяжется в драку. Бастарны желали большего, но они этого стоили.

— Мы станем врагами Рима, если каждый воин получит по десять золотых, а каждый вождь — тысячу! — объявил посланцам Персея царь варваров Клондик.

Возвратившись, послы убеждали Персея заплатить.

— Дай, что они просят! — говорил Антигон, вернейший из всех друзей. — Поделись с варварами, в противном случае тебе придётся отдать всё римлянам!

— Как много! — застонал Персей. — Это же такие деньги! А нельзя ли заплатить поменьше?

— Они не пойдут на это! — сказал Антигон.

— А, может, я расплачусь потом? Когда разобьём Павла!

— Государь, они не пойдут за тобой! — в отчаянии закричал Антигон.

— Посмотрим. — Персей бодро хлопнул приятеля по плечу. — Денежки счёт любят. К чему расходовать золото там, где можно купить красивым словом?

Однако бастарны не вняли обещаниям Персея. Не пришлись им по вкусу и убогие дары, переданные царём — несколько коней, плащей, да конских сбруй. Царёк смеялся, когда ему передали золото — небольшой мешочек.

— Да этих денег мне не хватит даже на то, чтобы купить девку в придорожном борделе!

Бастарны сказали, что не присоединятся к македонянам до тех пор, пока не получат всё золото. И тогда Персей закричал:

— Да они просто хотят обмануть нас! Представьте только себе, что будет, если в наши земли вторгнутся толпы этих злобных варваров. Да они будут похлеще римлян! Нет, я не заплачу им!

И Персей не заплатил, и бастарны не пришли. Впоследствии историк Полибий заметит по этому поводу: «неужели алчность не делает из человека глупца?[6K60]

Зато пришли римляне, и наступил конец Македонского царства…

Пифия, чьи жрецы во все времена трезво оценивали ситуацию, поспешила откликнуться зловещим предсказанием, усугублённым затмением луны и воспринятым македонянами как предвестие смерти царя.

Вы, македоняне, вы, что гордитесь царями из рода

Аргоса, будет для вас царь Филипп и счастьем, и горем:

Первый даст городам и народам царей полновластных;

Всю эту славу погубит последний Филипп, побеждённый

Силой людей, пришедших от запада и от востока.

Эмилию Павлу было наплевать и на затмение, и на пифию. Он рассчитывал лишь на себя. В свои шестьдесят Павел казался серьёзным воякой. Громогласный, грузный, он командовал солдатами с уверенностью искушённого генерала, хотя повидал на своём веку не столь уж много сражений. Но у него были великие, увенчанные славой предки, среди них — отец, погибший в том роковом сражении при Каннах. Ему покровительствовал сам Сципион Африканский, женатый на сестре Павла. Павел не сомневался в победе.

— Ребятки! Орлы! — кричал он солдатам. — Вот раздавим этого македонского ублюдка, и по домам! А всё золото его — ваше! Он накопил много золота, чтоб подарить его римлянам. Слава Риму!

— Слава консулу Павлу! — горланили в ответ легионеры, колотя мечами о скутумы.

Римляне подступили к Олимпу, подле которого засел станом Персей. Он надеялся отбиться, но Павел оказался хитрее.

— Я не идиот, чтобы атаковать его лагерь. — Лагерь Персея был укреплён на совесть. — Поищем-ка обходных путей.

Такие пути нашлись, и Назика[6K61] провёл по ним отряд в тыл Персею. На этот раз новость застала царя не в ванной, но реакция была такой же — панической.

— Вновь обошли!

Персей бросил навстречу Назике корпус Милона, но тот был отброшен. Тогда Персей устремился в бегство, открывая римлянам путь в Македонию. Напрасно друзья и советники увещевали царю, тот не слушал их слов, пока не очутился близ Пидны.

— Дух предков укрепит нас! — шептал Персей самому себе. — Укрепит…

Он совал деньги друзьям, требуя привести ещё воинов, но было поздно, и воинов невозможно было найти ни за какие деньги. Было поздно…

Было уже поздно, когда началась битва. А началась она совершенно нечаянно, с небольшой стычки между всадниками Персея и римскими обозниками. На подмогу дерущимся стали подходить подкрепления из обоих лагерей, и вскоре вспыхнуло общее сражение.

Силы сторон были примерно равны, но воины Персея производили более устрашающее впечатление. Особенно хороши были фракийцы — все как на подбор высокие, с громадными сверкающими щитами, в черных хитонах. Они были вооружены такими огромными мечами, какие ещё не видели римляне. Не менее грозное впечатление производили левкасписты и халкасписты — воины с посеребрёнными и медными щитами, на обучение которых тратились многие годы. Впоследствии Павел признается, что фаланга ужаснула его.

Римляне атаковали врагов, тесно сомкнув когорты. Один легион вклинился между пельтастами и фалангами, второй ударил прямо в середину вражеского строя.

— Пробить! — требовал Павел.

Легко сказать пробить, когда тебя теснят частоколом семь отточенных, блистающих смертью сарисс. Римляне попробовали пробить, и откатились назад, пятная землю телами.

Вновь навалились, и вновь откатились, ибо не было силы, способной разорвать стену фаланги. Македоняне стали брать верх. Не помогла даже уловка трибуна Саллия, бросившего орла в ряды фалангистов. Римлянам лишь на миг удалось потеснить среброщитных, и они тут же были отброшены вновь.

И тут случилось что-то непонятное. Персей бежал. Он заявил, что хочет принести жертву Гераклу, и смылся с поля сражения. Так уверяли позднее римляне. Кое-кто считали иначе и говорили, что царь сражался, несмотря на лёгкую рану, полученную им накануне. Возможно, он и впрямь сражался. Но не руководил. Там, где требовалось решающее слово полководца, Персея не оказалось. И фаланга допустила роковую оплошность. Она стала гнать римлян вверх по неровному склону и утратила свою монолитность.

Павел не замедлил этим воспользоваться. Сначала в разрывы фаланги проникли пехотинцы, затем туда устремились всадники и слоны. Македоняне бились с редким остервенением, но утратив строй, они больше не представляли серьёзной угрозы для римлян. Короткий меч македонянина не мог поразить прикрывающегося щитом-скутумом римлянина, а римский гладий без труда доставал тщетно пытавшегося отбиться небольшим щитом сариссофора. Македоняне сражались до последнего, но исход битвы был уже предрешён. Римляне победили, и воды реки Левки были алы от крови. Двадцать пять тысяч македонян, цвет македонской нации полегли на роковом поле у Пидны. Здесь были и левкасписты, и халкасписты, и воинственные фракийцы. Все они полегли тут[6K62]. Спаслись немногие, средь них — Персей.

Царь бежал в Пеллу в сопровождении конницы, какая почти не понесла потерь. Ещё можно было продолжить борьбу, но как только стало темнеть, воины стали оставлять Персея. Сначала солдаты, затем офицеры и генералы, а потом стали разбегаться и друзья. Всем было ясно, что Персей проиграл. Ушли Гиппий, Милон и Пантавх, ушёл Антигон. При Персее остались лишь три генерала, да отряд критян, рассчитывавших поживиться царской казной.

Но Персей провёл и этих охотников до его сокровищ, не дав критянам ничего. Он нашёл корабль, куда погрузил богатства с тем, чтоб бежать. Да вот незадача! Капитаном этого судна оказался также критянин, который и умыкнул царские денежки. И Персею не осталось иного, как сдаться.

— Раз больше нет моих богатств, — вымолвил он, роняя горькие слезы, — нет и меня.

О Македонии Персей не подумал.

Последний властелин Македонии стал добычей консула Павла, который провёл Персея в своём триумфе. О, это было великолепное зрелище! Покоритель македонян поразил сердца римлян, навсегда сохранивших память об этом великом триумфе. Плутарх по прошествии двух с половиной сотен лет описывает его так: «На третий день, едва рассвело, по улицам двинулись трубачи, играя не священный и не торжественный напев, но боевой, которым римляне подбадривают себя во время битвы. За ними вели сто двадцать откормленных быков с вызолоченными рогами, ленты и венки украшали головы животных. Их вели на заклание юноши с передниках с пурпурной каймой, а рядом мальчики несли серебряные и золотые сосуды для возлияний. Далее несли золотую монету, рассыпанную, подобно серебряной, по сосудам вместимостью в три таланта каждый. Число их было семьдесят семь. Затем шли люди, высоко над головою поднимавшие священный ковш, отлитый по приказу Эмилия, из чистого золота, весивший десять талантов, и украшенный драгоценными камнями, а также антигониды, селевкиды, чаши работы Терикла[6K63] и золотую утварь со стола Персея. Далее следовала колесница Персея с его оружием; поверх оружия лежала диадема. А там, чуть позади колесницы, вели уже и царских детей в окружении целой толпы воспитателей, учителей и наставников, которые плакали, простирали к зрителям руки и учили детей тоже молить о сострадании… Далее несли четыреста золотых венков, которые через особые посольства вручили Эмилию города, поздравляя его с победой. И наконец на великолепно убранной колеснице ехал сам полководец — муж, который и без всей этой роскоши и знаков власти был достоин всеобщего внимания; он был одет в пурпурную, затканную золотом тогу, и держал в правой руке ветку лавра. Всё войско, тоже с лавровыми ветвями в руках, по центуриям и манипулам, следовало за колесницей, распевая по старинному обычаю насмешливые песни, а также гимны в честь победы и подвигов Эмилия»[6K64].

Посреди шествия плелся Персей. Он передал победителю слёзную просьбу избавить его от участия в позорном шествии, на что Павел с усмешкой ответил:

— В чём же дело? Это и прежде зависело от него, да и теперь ни от кого иного не зависит — стоит ему лишь пожелать.

Но Персей не пожелал добровольно свести счёты с жизнью. Он скончался спустя пять лет, измотанный издевательствами тюремщиков, не дававших узнику покоя. Двое сыновей Персея, подобно отцу, умерли, а третий сделал карьеру писца.

Консул Эмилий Павел заплатил за свою победу также двумя сыновьями, один из которых умер за несколько дней, а второй сразу после триумфа.

Таков был конец царя Персея, недостойного славы предков, безрассудством и жадностью своей погубившего не только себя, но и великое царство, последнего соперника Рима в Европе.

Отражение-12 (год 79.11.540 от смерти условной бабочки)

Код Хранителя — Zet-194

Антиох терпит неудачу в Мидии и бежит на запад. Пришельцы, именующие себя воинами Солнца, следуют за ним.

Перспектива: Подтверждается предположение о том, что в дальнейшем основные события будут развиваться в Восточном Средиземноморье.

Рим на грани победы и поражения. Ганнибал уже не в силах победить, Риму мешают в этом недовольство союзников и собственных граждан. Но Вечный город вновь демонстрирует поразительный пример живучести, мобилизуя все силы для победоносного завершения войны.

Перспектива: Ганнибалу не вернуть инициативы.

Ещё один пример римского духа — Иберия. Почти изгнанные с Пиренеев, римляне вновь перехватывают инициативу.

Перспектива: Война в Иберии, похоже, завершится прежде, чем война в Италии.

Сразу несколько очагов войны в Греции. Бессмысленность и неистовство войны здесь поражают. Нередко враги не могут определиться с тем, за что сражаются. Бедная Греция!

Перспектива:?

Резюме Хранителя (код — Zet-194):

Перекос реального течения событий достигает критического. Дальнейший ход их невозможно предугадать.