Периоха-11– изложение реальных событий, имевших место в году 211 до н. э

Это был год 3560-й от сотворения мира Иеговой, или год 2911-й по исчислению приверженцев дикой богини Кали, или год железа и тигра 37-го цикла по исчислению не поддающихся счету китайцев…

537 лет назад началась эра великого Набонассара, 333 года — ещё более великого Будды, всего 100 лет — величайшего из великих, Селевка Никатора, основателя династии Селевкидов…

Минуло ровным счётом 565 лет с тех пор, как греки отметили первую Олимпиаду, имена победителей в коей не дошли до далёких потомков…

Чуть раньше, 614 лет назад, финикияне основали в Африке Новый город, который впоследствии станет известен всему миру под гордым именем — Карфаген…

Чуть позже, 543 года назад, легендарные братья заложили на берегу Тибра стены другого града, коему суждено будет своим звучным именем — Рим — изменить ход истории величайшего из континентов…

Пройдёт 211 лет, и в городишке Вифлееме, ничтожном и никому не ведомом, родится человек, какой положит начало новой эпохе и новому исчислению. Но, скорей всего, он родится тремя годами раньше…

Это одиннадцатый год нашего повествования…

Этот год был годом падения великих городов.

В Италии при консулах Публии Сульпиции Гальбе Максиме и Гнее Фульвии Центимале Максиме римляне всё сильнее угрожали Капуе. Ганнибал попытался снять осаду, но потерпел неудачу в сражении под Капуей против двух римских армий. Желая отвлечь неприятеля от Капуи, Ганнибал предпринял поход на Рим. Сражению с римской армией под стенами города помешала внезапно разразившаяся буря. После этого Ганнибал уклонился от новой битвы и ушёл обратно в Луканию, бросив Капую на произвол судьбы. Капуя капитулировала…

В Сицилии Марк Клавдий Марцелл после упорной борьбы и новых измен захватил Ахрадину и Ортигию. Во время резни, учинённой легионерами в Ахрадине, погиб Архимед…

В Греции Марк Валерий Левин заключил союзный договор с этолийцами, которые активизировали военные действия против Филиппа V Македонского и, таким образом, окончательно ликвидировали угрозу македонского вторжения в Италию…

В Азии Антиох, продолжая восстанавливать границы империи, направился в Парфию…

В Китае упал метеорит, что было сочтено дурным предзнаменованием для царствующего императора Ши-хуана…

11.1 Леда посещает в Александрии географа Эратосфена, после чего совершает путешествие в далёкий южный городок Омбос, где заключает соглашение с Омту

Поразительно, но Египет и впрямь благоденствовал в эпоху Птолемея, прозвавшего себя Филопатром. Правитель беспомощный, хотя и самого высокого о собственной персоне мнения, Птолемей оказался хорош уже тем, что не мешал править своим фаворитам.

К тому времени, кроме Сосибия, в фавор вошёл Агафокл, брат развратной Агафоклеи. На подъем легкий и до развлечений охочий, он стал наперсником Птолемея. Человек неглупый, он принялся влиять на дела государства.

Свою власть на царя Агафокл обратил в семейный бизнес. К делу была привлечена распутная сестрёнка, глупая, но брату послушная. Ну а завершила куртизанское трио мамаша Энанфа. Вот уж была истинная правительница, достойная наследница Хатшепсут!

Энанфа заправляла делами не хуже настоящего министерства, устроив в своём дворце нечто вроде личной канцелярии, бравшейся, естественно за немалую мзду, решить самый неразрешимый вопрос.

Троица насела на слабовольного царя столь рьяно, что потеснила даже всесильного Сосибия. Тот было встревожился, но скоро понял, что сумеет договориться с семейкой. Ведь Агафокл был парень неглупый и неприятностей на свою напомаженную голову не искал. А мамаша его вообще была умна, так что быстро нашла общий язык с Сосибием. Тем более, что времена были ох непростые, а судьба временщика ох как изменчива. Фавориты решили держаться сообща и вертели царём одной дружной компанией.

Власть кружила головы, золото с серебром обильными ручейками наполняли карманы. Что же касается государства, оно от бурной деятельности фаворитов, как ни странно, не страдало. Верно, тому благоприятствовала международная обстановка. После нежданной победы под Рафией Египет на годы лишился извечного своего соперника. А, если учесть, что все прочие великие державы сцепились между собой в войнах или конфликтах, страна фараонов нежданно оказалась в состоянии блестящей изоляции, политику которой впоследствии так успешно будет проводить викторианская Англия.

Врагов у Египта не было вовсе, а дружбы его искали все, ибо Египет означал хлеб, в каком у воюющих стран обыкновенно нужда. Египет означал благовония, в которых нужда и у стран вполне мирных. Наконец, Египет располагал громадным флотом, представлявшим, выражаясь современной терминологией, геополитическую силу.

Одним словом, Египет ещё никогда не знал подобного процветания. Казна и сундуки богачей полнились римским, пунийским, сирийским и македонским серебром. С замятней на Сицилии и войной, развязанной Антиохом в Малой Азии начался отток учёных мужей из Сиракуз и Пергама. Куда они направлялись? Естественно в Александрию, где встречали радушный приём в Музейоне, множа славу египетских наук и искусств.

Общее ощущение благоденствия слегка подпортило памятное восстание александрийской черни. Возомнив себя спасителями родины от Антиоха, александрийцы вышли на улицы. Никаких осмысленных требований они так и не придумали. Кричали против временщиков, побуянили, пограбили, пожгли. А как же иначе! Потом успокоились. Когда же на улицы вышли отряды наёмников, смутьяны по добру по здорову разбежались.

И вновь воцарились тишь-благодать. Царь развлекал себя любовной вознёй с Агафоклеей, писал трагедии — и, говорят, недурные, пьянствовал в шумных кампаниях. Фавориты вершили государственные дела, благоразумно разделив сферы влияния: семейство Агафокла не совало свои носы в дела Сосибия, тот не вмешивался в дела семейства.

И все-то было хорошо. И придворные логографы отмечали это самое «хорошо» в назначенных в века записях и славили мудрость царя Птолемея.

Делать подобные записи как раз и вменялось в обязанности Эратосфена, не только библиотекаря, не только географа, математика и литератора, но ещё и историка.

Эратосфен порядком сдал за годы, прошедшие с последней нашей встречи. Немудрено, ведь минуло десять лет, Парки завершали семидесятый виток времени вокруг веретена судьбы Эратосфена. Бесстрастные, не внимающие словам и мольбам старухи-Парки с метрономом вместо сердца. С метрономом, отсчитывающим стремительный галоп мгновений.

С недавнего времени Эратосфен всё чаще и чаще думал о времени. Не о смерти, вкрадчиво следующей, настигая, по пятам, а именно о времени, текущем по жизни и помимо неё. Так вышло, что главный труд своей жизни Эратосфен посвятил пространству — пространствам Земли, землянами покуда не достигнутыми. Теперь же его занимало время, ниоткуда рождающееся, нигде протекающее, в никуда растворяющееся. Именно о нём, в никуда растворяющемся, думаешь, когда сознаешь собственное истечение к пределу, сухой постук крупинок-мгновений в довершающих свой отсчёт песочных часах.

Эратосфен потёр занывшее колено — ещё одно воспоминание о подступившей старости. Время непостоянно даже в отсчёте сроков жизни. У кого-то и в тридцать ноют кости, другой и на девятом десятке бодро машет мечом на поле брани. Иная уродлива с юности, иная прекрасна и в глубокой старости. Изящная старушка с голубыми глазами.

Старик смежил веки и пред ним, словно наяву предстала диковинной красоты девушка, какую, видевши единожды, с тех пор забыть не мог. Она смеялась, изящная старушка с голубыми глазами и блестящим серпом в руках.

Географ вздрогнул, стряхивая патоку грёз. Что-то, неясно что, потревожило его. Но в комнате никого не было. Лишь сам Эратосфен, истёртый неисчислимыми прикосновениями папируса и рук стол, да кувшин с добрым вином подле этого стола.

С кряхтением наклонившись, Эратосфен поднял сосуд и наполнил чашу. С недавних пор он предпочитал несмешанное вино — по-скифски. Такое вино согревало сердце и ноги в зимние холода, когда солнце жалося к горизонту, дни становились быстротечней мгновения, а жизнь уступала дыханию смерти.

— Эо, Дионис! — пробормотал старик. Плеснув чуток вина себе под ноги, он неторопливо, со вкусом, причмокивая поалевшими губами, опустошил чашу. Сладко выдохнул, положил в рот долечку вяленой груши. Задумчиво погонял жвачку на поредевших зубах. Повеселел.

Пора б и приняться за дело. Вместе с уехавшим на Родос Аполлонием географ написал два диалога[6K29] на коварную тему, предложенную прекрасной гостьей по имени Леда. За третий Авполлоний взяться не сумел: Парки обрезали нить его жизни. Но Эратосфен не оставил общего дела и писал третий диалог один, но по-прежнему от двух лиц: собственного и родоского стихотворца.

На сегодня Эратосфен наметил поразмыслить о великой силе Солнца — светила каждодневно рождающегося и умирающего, самого постоянного в своём непостоянстве, что только можно вообразить.

Библиотекарь неспешно вывел строку на девственно чистом листе. Работа не клеилась. В таком случае нет ничего лучше вина, что подстёгивает обленившиеся мозги. Эратосфен вновь осушил чашу и закрыл глаза, с удовлетворением внимания пробуждению лёгкости мыслей. И вдруг опять возникло ощущение чьего-то присутствия. Географ неторопливо открыл глаза и едва не упал с низенького табурета.

Против него стояла та самая прекрасная девушка, предмет самых дерзких вожделений. Время совершенно не коснулось её: черты лица остались безукоризненны, глаза — бездонно-непостижимы, улыбка — ослепительна, кожу покрывал тонко-золотистый загар, как выражение отменного здоровья.

Эратосфен моргнул, пробуя отогнать видение, и на всякий случай сжал чудесный амулет — голубой камушек с Гирканских гор, висевший на груди.

Но девушка не исчезла. Она всё также стояла напротив, улыбаясь — снисходительно и чуть насмешливо. Эратосфен заморгал, не зная, что сказать.

Гостья негромко рассмеялась, журчащим по камням кристальным ручейком.

— Удивлён, дружок? — спросила она. И фамильярное «дружок» в этих прекрасных устах звучало вовсе не оскорбительно.

Эратосфен не нашёлся, что сказать, и кивнул.

— Жизнь хороша именно тем, что способна удивлять. Хотя подобное случается всё реже и реже. Что новенького? — резко переменила тему гостья. — Какие перемены в благословенном Кемте? Никаких? — не дожидаясь ответа, спросила она. — Прекрасно. Что и нужно — никаких перемен! Хочу узнать у тебя вот что… Не появлялся ли в последнее время здесь некий человек, с виду решительный, рассказчик отменный, чем-то похожий на твоего прежнего владыку?

Эратосфен после крохотной паузы утвердительно дёрнул головой, после чего нашёлся и со словом.

— Именно такой человек, в точности, как описывает госпожа, был у меня на исходе прошедшего месяца.

— Не называй меня госпожой. Моё имя — Леда! — Гостья одарила ошеломлённого географа очередной ослепительной улыбкой. — Он был один?

— Да… Да! Он назвался Келикрисом, филологом с Родоса…

Этот самый Келикрис оказался прелюбопытнейшим человеком, повидавшим края, о которых Эратосфен едва слышал. Он поведал так много занятного, где географ устал запоминать и начал, испросивши на то дозволения, записывать. Рассказ Келикриса позволил завершить самые неполные главы — об Индии и областях, границу которых не перешёл Александр-завоеватель. Эратосфену ещё не доводилось получать столько ценной информации от одного человека, хоть показалось, что гость не всегда откровенен, не договаривает.

Келикрис, в свою очередь расспрашивал библиотекаря о событиях последних лет, живо интересуясь переменами в Кемте. Гость с удовольствием пил вино и спрашивал, спрашивал, спрашивал, порой вдруг необъяснимую осведомлённость о событиях, имевших место лет десять и более тому назад. Необыкновенно приятный собеседник, столь ценный для познающего мир, как никто другой.

В какой-то миг Эратосфен неожиданно поймал себя на мысли, что гость неуловимо напоминает Эвергета — твёрдостью скул, разрезом губ, огнём, вспыхивавшим в глазах. И усмехался он в точности, как отошедший к богам повелитель: так усмехаются люди, повидавшие в жизни неизмеримо более прочих и оттого меланхолично принимающие своё превосходство.

Они проговорили день, второй, а на следующий гость исчез, не попрощавшись, чем несказанно огорчил Эратосфена, узнавшего далеко не всё, что рассчитывал. Но что делать: географу показалось, что ему оказано немалое одолжение, ибо гость, судя по повадкам и властной силе, не привык тратить время на пустословие. Уж слишком многозначима была его усмешка…

Гостья усмехнулась.

— Келикрис?! Вот как! Что ж, узнаю Кеельсее. Он всегда считал неизменность собственного имени частью Игры. Что он хотел узнать?

— Он расспрашивал о переменах, случившихся у нас в последние годы.

— Ты рассказал ему о встрече со мной?

Эратосфен замялся, гостья всё поняла, но терпеливо дожидалась ответа.

— Да. Не знаю, как это вышло. Не хотел рассказывать, но рассказал.

Действительно, географ так увлёкся беседою с родосцем, что на второй день нечаянно проболтался о визите таинственной незнакомки и о том задании, что она поручила ему и Аполлонию. Но Келикрис не проявил к этой истории интереса, выслушав её скорее из вежливости.

Испугавшись, что совершил оплошность, Эратосфен виновато скривил губы. Гостья успокоила старика.

— Ничего. Пусть это тебя не волнует. Этот Келистрис всегда отличался умением вытянуть нужную информацию. Но он неспособен причинить зло ни мне, ни тебе. Он не сказал, куда направляется?

— Нет. Он исчез внезапно, ничего не сказав об отъезде. Да… — припомнил Эратосфен. — Накануне он спрашивал, где получить документы на проезд к южной границе.

— Вот как! — Леда на мгновение задумалась, чело её перерезала едва различимая вертикальная морщинка. — Омбос! — почти выкрикнула она. — Конечно же, Омбос! Как я могла забыть об этом городишке! Он ещё существует?

Географ постыдно задумался.

— Кажется. Не знаю…

— Плохо, дружок! — улыбнулась гостья. — Уж кому-кому, в тебе следует знать. Знать про небольшой городок у пределов Куша. Некогда там обосновались жрецы Сета, каким представилось одно милое моей памяти создание, предпочитавшее именоваться Чёрным Человеком. Впрочем, его имя тебе ничего не скажет. Оно уже ничего не значит, как и его владелец. Но там мог остаться артефакт Силы. Неужели Кеельсее успел снюхаться не только с Арием, но с моим старым приятелем? — Леда размышляла, не обращая внимания на затаившегося географа. — Почему бы и нет, ведь в их распоряжении была уйма времени, прежде чем я…

Тут она осеклась, словно испугавшись выдать некую тайну.

— Ну да ладно, не твоих ушей это дело. Лучше расскажи, как продвигаются твои дела. Нашёл ли ты ответ на загадку и разгадал ли тайну?

Эратосфен медленно покачал головой.

— Пока нет.

— Поторопись, — посоветовала гостья. — Ибо загадка скоро получит ответ. Быстрее, чем ты полагаешь. А тайна… Как знать, если тебе не удастся найти ответ на загадку, переживёшь ль тайну?

Гостья вновь говорила загадками. Эратосфен открыл рот, желая переспросить, что же она имеет в виду, но тут назвавшаяся Ледой исчезла. Именно исчезла, даже не растаяла в воздухе; её просто не стало, как стирается призрачное изображение: была — и не стало! Исчезла, не подарив разгадки и не раскрыв тайны. Не потому, что пренебрегла ничтожным собеседником, просто она сильно спешила…

Для иного путь в Омбос занял бы добрую луну, но Леда спешила, подобная трата времени была непозволительной для неё. И потому, строго придерживаясь правила не использовать Силу, она не отказалась от возможностей, какими обладала наряду с зрентшианцами, в частности изгибать пространство, совмещая воедино две разделённые координаты. Это позволяло в мгновение преодолевать сотни и тысячи миль — весьма полезное, но при том пустяковое умение, чтобы быть обвинённой в применении Силы.

Вот и сейчас она оказалась в нужной точке быстрее взмаха руки. Просто закрыла глаза, вдохнула воздух и… Вместо аскетической кельи старика Эратосфена взору Леды предстала пустыня с видневшимися по левую руку строениями в пятнах зелени, ослепительно яркой на фоне белёсого, почти бесцветного песка. Ещё дальше блестела полоска воды — то ли озеро, то ли ленивое брюхо Хапи — этого Посвящённая точно не помнила.

Взобравшееся в зенит солнце немилосердно куснуло нежную кожу. Леда поймала себя на мысли, что облачена в мало подходящую для здешних краёв одежду. Лёгкий гиматион — не самое лучшее одеяние для пустыни, да и местных жителей подобное платьице не могло оставить равнодушными, а чрезмерное любопытство не отвечало замыслам Посвящённой.

Поэтому путешественница потратила несколько мгновений для переоблачения. Двумя быстрыми движениями она извлекла из ничего — казалось, прямо из пустоты — светлый хитон, светлую ж, невесомо лёгкую накидку и глухие сандалии, защищавшие ногу от жгущего песка, и переоделась. Потом Леда украсила палец перстнем со змеёй, на двух горизонтальных чертах — короткой и длинной.

Такой она появилась на узкой улочке Омбоса — городка, заставшего рык саблезубых пантер. Ей не пришлось никого искать, её нашли. Безучастно сидевший в тени дувала смуглый, почти выжженный до черноты худой человечек с лицом изголодавшейся крысы приметил перстень на руке незнакомки.

Безучастность как ветром сдуло. Человечек подскочил к остановившейся Леде и распростёрся пред нею.

— Госпожа!..

— Поднимись! — приказала Посвящённая. — Ты знаешь, что мне нужно.

Слова прозвучали не вопросом, не предположением, а утверждением, потому человек с крысиным лицом просто кивнул, не отвечая и не подтверждая.

Вскочив, он с униженно согнутой спиной, мелко семеня, словно собака, затрусил по улочке, то и дело оглядываясь — проверяя, не отстала ли спутница.

Улочка свернула направо, потом крутанулась в обратном направлении — проводник юркнул в совсем узенький проход между двухэтажными домами, угрюмо нависавшими над путниками.

— Отменное местечко для западни, — прошептала Леда, не подозревая, насколько она права.

Человечек остановился перед дверью.

— Стучи! — бросила Посвящённая.

Но крысолицый замотал головой, в глазах его был ужас. Леда догадалась: то, что за дверью, может грозить погибелью. Тогда она кивнула, позволяя проводнику удалиться. Дождавшись, когда его силуэт проводника в солнечном мареве улицы, Посвящённая ударила ладошкой о дверь. Стук был негромок, но его расслышали. Дверь отворилась, почти сразу. Объявившийся в тёмном проёме человек был совершенно сер: блеклые одежды, стёртое лицо, выцветшие, невыразительные глаза. Но Леда успела заметить, как в этих глазах что-то мелькнуло: испуг, ненависть, удивление — она не разобрала.

Какое-то время оба молчали. Хозяин внимательно — с ног до головы изучил гостью; Посвящённая равнодушно смотрела в полумрак поверх его головы, ибо в кемтянине не было ничего, достойного её интереса. Потом хозяин посторонился, предлагая войти. Леда приняла приглашение, очутившись в полутёмной комнатке. Хозяин жестом указал на деревянный, грубой работы табурет, но Посвящённая отрицательно качнула головой. Она уверенно пересекла помещение, отворила неприметную дверь и прошла в другое, светлое, обставленное со вкусом, даже с изяществом. Перемещение через пространство слегка утомило гостью, она с удовольствием устроилась в стоявшем подле окна кресле.

Вошедший следом хозяин жилища после некоторых колебаний уселся напротив. Ещё немного он безмолвствовал, потом расцепил губы.

— Хозяин не лгал, ты — самая прекрасная женщина, какую только можно вообразить.

— Это всё, что он рассказал обо мне?

— Нет, ещё он предупредил, что ты — самая опасная из живущих в этом мире.

— Не стану отрицать и этого.

— Зачем ты явилась сюда?

— Необходимо уладить кое-какие недоразумения. Ты — Омту?

— Да, это моё имя — Омту, триста шестьдесят восьмой по счету.

— Так вот, жрец, если мы не договоримся, триста шестьдесят девятого может не быть, а ваше капище я выжгу так, что от него не останется и следа. Только большая стеклянная глыба. Ты знаешь, жрец, что песок, плавясь, обращается в стекло.

— Да, — ответил Омту.

— Так вот, я сотворю самую большую глыбу стекла, какую ты только можешь себе вообразить. Надеясь, ты не сомневаешься, что я способна на это, что это мне по силам?

Омту задумался, потом качнул головой.

— Не сомневаюсь. Хозяин предупреждал, что ты способна на всё!

— Точно, на всё. Потому хорошенько подумай, прежде чем дашь ответ. Готов ли ты заключить сделку, приемлемую для нас обоих?

— Это зависит от того, каковы будут условия сделки.

— Ты правильно мыслишь, Омту триста шестьдесят восьмой. Я не потребую от тебя ничего сверхъестественного. Ты просто должен рассказать мне, кто побывал у тебя в последнее время и чего он или они хотел или же хотели. Если будешь искренен и правдив, я оставлю в покое тебя и твоё капище, а, значит, и надежду на возвращение твоего хозяина. Если же нет, вы никогда не встретитесь. Вы вообще обратитесь в никогда. Так, каков твой ответ?

Омту пожевал губами. В выцветших глазах его нельзя было прочесть ни единого чувства, но пальцы правой руки медленно сжались в кулак, словно проверяя свою силу.

— Ладно, я готов пойти на компромисс, — нехотя выдавил жрец.

— Как ты заговорил! — восхитилась Леда. — Компромисс так компромисс! Итак, кто посещал тебя в последнее время?

Вновь помедлив, кемтянин с видимой неохотой ответил:

— Кеельсее.

— Мой друг Кеельсее! — обрадовалась Посвящённая. — Я так и полагала.

— Как часто он у тебя появлялся?

— С начала Баггарта трижды.

— Вот как! Ты знаешь, что такое Баггарт?

— В общих чертах.

— Это радует, что в общих. Больше тебе, пожалуй, знать и не стоит! — прокомментировала Леда. — Что же наш друг Кеельсее хотел узнать?

— В чём суть Баггарта и кто ведут Игру.

— Немного. Что ещё?

— Куда подевались Посвящённые, именуемые Командор, Русий, Чёрный Человек. Он спрашивал и о тебе.

— И каков же был ответ?

— Оракул не располагает информацией об этих людях.

— Не совсем людях, — поправила Леда. — Даже о Шеллауре?

— Кто это?

— Твой хозяин.

— О нём тоже.

— Да… Бедный Шеллаур! Не позаботился о точке возврата. Я была лучшего о нём мнения. Но продолжай.

— Кеельсее пересказал историю атлантов, о великой державе и её гибели, причиной чему было властолюбие нескольких Посвящённых.

— И его в первую очередь! — не преминула вставить Леда. — Чего он хотел, когда приходил во второй раз?

— Оракул подтвердил его предположение, что Баггарт ведёшь ты.

— Всё?

— Последний раз он был совсем недавно.

— И что он узнал?

— Оракул подтвердил, что угроза исходит с Востока.

Леда почесала носик и оглушительно чихнула.

— Здоровья тебе на годы, — вежливо пожелал Омту.

— Маловато, старичок. На тысячелетия и тысячелетия! На меньшее я не согласна! По твоей физиономии вижу, что ты рассказал обо всём, что знал.

— Ты не ошибаешься.

— Ладно, поверю на слово. Теперь условимся вот о чём. Держи-ка кольцо. — Леда стащила с пальца и бросила Омту свой перстень. — Это особое кольцо. Стоит потереть его, и услышишь мой голос. А я услышу твой. Когда Кеельсее придёт в следующий раз, ты возьмёшь кольцо и скажешь одно-единственное слово: пришёл. Тебе понятно?

Омту медленно покачал головой.

— Это предательство!

— А ты как хотел! — засмеялась Леда. — Предательство, измена — это один из китов, на которых покоится Игра! Но предашь ты не своего хозяина, а человека, являющегося причиной многих бед. Если я захвачу его, твой хозяин получит шанс вернуться. В любом случае лишь твоё сотрудничество гарантирует сохранность Оракула и надежду на возвращение Шеллаура. В противном случае я подарю тебе стеклянный куб размером с самую большую пирамиду. А внутри этого куба окажется твой Оракул. Только уже никто и никогда не сможет им воспользоваться!

— Я всё понял, — сказал жрец.

— И исполнишь мою просьбу!

— Да.

— Отлично! Это всё, что я хотела от тебя услышать. Надеюсь, что не обманешь. Мне не хочется утруждать тебя клятвами.

— Не обману, — мрачно пообещал Омту.

— В таком случае, прощай! И не провожай меня, я знаю дорогу.

Легко поднявшись, Посвящённая направилась к выходу. В этот миг из рукава Омту вылезло нечто, похожее на гибкий прут — аспид, укус которого вызывает мгновенную смерть. Омту отвёл руку, намереваясь метнуть гада в спину Леды, и в тот же миг с изумлённым криком выронил распустившуюся алую розу. Обернувшись, девушка погрозила жрецу пальцем и рассмеялась. Потом она исчезла, не тронув ногой припорошённого пустынным песком порога.

Она ушла, а Омту со странной улыбкой ещё долго рассматривал ослепительно яркую розу…

11.2 Римляне осаждают Капую. Квинт Невий отличается дважды в сражениях, в каких Ганнибал терпит неудачу. Ганнибал идет к Риму, но, не добившись успеха, отступает

Вопреки предположению Ганурия, Квинт Невий не погиб в битве при Каннах. Так же, как и его приятель, он был ранен и лишился чувств. Карфагеняне из уважения к доблести римлянина, на чьём теле было с десяток кровавых отметин, подобрали его и выходили. Больше года центурион пробыл в плену, а когда совсем выздоровел, обманул стражу и сбежал. Пока война не была закончена, он не имел права, уповая на былые заслуги, прохлаждаться в карфагенском обозе.

Центурион вернулся к своим и был направлен в войска под Капую. Занимавшийся его делом квестор не стал даже интересоваться подробностями побега. Рим как никогда нуждался в опытных воинах, способных натаскивать молодняк, а центурион Невий был как раз таким воином.

Квинт Невий был направлен в шестой легион, получив под начало манипулу. Трибуны, командовавшие легионом, были искушены в ратном деле куда менее центуриона, и так уж случилось, что вскоре Невий стал играть роль главного советчика, и люди из самых знатных родов, отмеченные громкими именами и гордящиеся славными предками, не гнушались прислушаться к словам простого центуриона.

Он дельно советовал, отважно сражался, на совесть учил своих воинов. Манипула Невия неизменно имела самые меньшие потери, и командиры отмечали старого центуриона благодарностями, а то и фалерами. Он был одним из немногих офицеров, кто получил золотую фалеру. А случилось это вот как.

Римские легионы крепко заперли Капую, лишив капуанцев возможности распоряжаться собственными землями, но совершенно блокировать город они не сумели. Капуанцы время от времени доставляли за стены обозы с зерном и стада быков, а все попытки римлян воспрепятствовать им разбивались о превосходство вражеской конницы. У капуанцев была отменная конница, лучшая в Италии. Закованные в цельные доспехи всадники, сидевшие на крепких лошадях, без труда обращали в бегство зелёную римскую молодёжь, неумелую в конном бою, а то давали бой и манипулам, отражая натиск гастатов и принципов ровно столько, сколько требовалось, чтобы обозы прошли через кольцо римской стражи. Иначе, эта конница была головной болью римских стратегов. И, казалось, нет силы, способной с ней совладать.

— Есть! — сказал однажды Невий на военном совете. Как примипиларий он имел право на нём присутствовать. — Мне кажется, я знаю, что нужно делать.

— Говори! — велел Фульвий Флакк, по воле народа[6K30] сохранивший начало над армией, осаждавшей Капую.

Невий поднялся, распрямившись во весь свой громадный рост, и начал речь. Он был умел в словах менее, чем в деле, но все эти патриции и сенаторы без тени усмешки внимали неловко связанным словам центуриона, зная, что он не будет занимать их внимание пустыми разговорами.

— Наша конница хуже кампанской! — сказал Невий. — Кампанская уступает нумидийцам. А чем берут нумидийцы? Своей неутомимостью и умением бросать дротики. У нас тоже есть воины, сражающиеся дротиками. Это велиты. И если бы мы сумели сделать так, чтобы враги сражались с велитами, мы добились бы успеха. Но велиты уязвимы при быстрой атаке конницы, так как, разбросав дротики, не могут себя защитить. Их могли бы защитить триарии, но они не поспеют за велитами. Их могли бы защитить всадники, но велиты не поспеют за ними. Но так как необходимо, чтобы велит и всадник сражались вместе, я предлагаю посадить велита позади всадника. Ста всадникам мы придадим сто велитов, каждый из которых будет вооружён пятью, нет, лучше семью дротиками! Пусть велит скачет вместе с всадником, а во время боя соскочит с коня и начнёт бросать дротики. Велиты будут поражать врагов, а всадники, если потребуется, защитят велитов. Я так считаю.

Центурион поклонился, давая понять, что закончил, и сел.

На какое-то время установилось молчание, офицеры переглядывались между собой, не зная, что на это сказать. Затем Фульвий негромко промолвил:

— А что, мне нравится эта идея. Наши всадники не приучены метать дротики, но велиты владеют этим искусством. И им не придётся бежать, если враги попытаются сойтись в рукопашной схватке. Думаю, стоит попробовать!

Так и поступили — попробовали. Когда кампанцы в очередной раз вышли за ворота, чтобы встретить обоз, навстречу им устремились три турмы всадников, каждый из которых имел за спиной лёгкого на ногу велита, вооружённого семью дротами. Враги с громкими криками поскакали на римлян, предвкушая забаву. Когда оба отряда разделяли с полсотни шагов, римляне остановили коней, и велиты, спрыгнув на землю, принялись швырять дротики, поражая опешивших от столь неожиданного манёвра капуанцев. А потом в расстроенные ряды врагов врезались римские турмы, довершившие разгром.

Врагов гнали до самых городских ворот, истребив немалое число их. В это время другой отряд захватил обоз. Успех был полным.

Кто только не хвалил после этого случая Невия! Каждый, даже самый сопливый трибун счёл своим долгом браво похлопать по плечу гиганта-центуриона. Офицеры закатили в честь смышлёного примипилария пирушку, а Фульвий украсил его широченную грудь золочёной фалерой — знаком особенного отличия.

После этого случая дела римлян пошли ещё лучше, а обитатели Капуи стали страдать от голода, впадая во всё большее отчаяние. Засевшие в Капуе с гарнизоном Бостар и Ганнон отправляли к Ганнибалу одного гонца за другим, взывая о помощи. Ганнибал в то время стоял в Таренте, тщетно пытаясь занять акрополь. На призывы своих офицеров он отвечал молчанием, пока те не заявили прямо, что ещё немного, и город падёт. К тому времени Ганнибал уже реально оценивал, что за сокровище представляет Капуя — город ничтожных торгашей; но от Капуи зависела позиция Кампании, а с кампанцев брали пример многие другие общины, всё ещё колебавшиеся между римлянами и карфагенянами. Потому Ганнибал принял решение помочь осаждённому городу.

План его был прост и решителен. Оставив большую часть армии в Таренте, он с конницей и несколькими полками пехоты стремительным маршем устремился к Кампании. При войске находились слоны, присланные из Карфагена. Римляне прознали о приближении Пунийца, когда тот разбил лагерь всего в переходе от города. Генералы встревожились. Имя Ганнибала уже не страшило, как прежде, но…

— Отнесёмся к противнику с уважением, которого он заслуживает! — решил Фульвий. — Я не хочу разделить судьбу Варрона или Павла.

Римские генералы разделили войско на три части, одна из которых стала против кампанцев на тот случай, если они предпримут атаку из города, другая — против самого Ганнибала; конница перекрыла дороги.

Римляне не ошиблись в своих ожиданиях: Ганнибал связался через посланцев с Капуей и назначил решительную атаку. На рассвете на равнине у римского лагеря появились нумидийские всадники. За ними из утренней дымки величаво выплыли пугающие громады слонов, сопровождаемые ровными шеренгами облачённых в белые хитоны иберов. Римляне начали поспешно выходить из ворот, давая понять, что намерены принять вызов.

Центурия за центурией, манипула за манипулой ровными квадратиками вытраивались в три линии перед лагерем. Четыре легиона — числом поболе, чем у Ганнибала. На долю кампанцев предназначалось лишь два.

Они-то, кампанцы и открыли бой, издав вопль, подобающий трусливым бабам. Нестройные толпы италиков вместе с пунийцами, что составляли гарнизон Капуи, устремились к римскому лагерю. Навстречу им отправился Аппий Клавдий Пульхр. Короткая беспорядочная схватка, и кампанцы покатились назад, по пятам преследуемые римлянами. Теперь дело было за Ганнибалом.

Полки Пунийца действовали более организованно, да и воины его — не чета изнеженным кампанцам. Слоны вселили робость в молодёжь, прежде не имевшую дела с гигантскими животными, нумидийцы забрасывали легионеров дротиками, яростные в бою иберские наёмники ловко вгоняли отточенные мечи в бреши. Римляне попятились, но дрались отчаянно.

Невий, как и подобает лучшему центуриону, сражался в первых рядах. Превосходящий мощью любого врага, он сразил четырёх иберов: первого копьём, ещё двоих достал клинком, последнему разбил голову умбоном — при этом получил ранение в руку. Наконец его и ещё с десяток воинов оттеснил и сбросил в ров оглушительно трубящий слон. Отбив скутумом брошенное копьё, центурион выбрался изо рва и перебрался с помощью товарищей через острые копья вала.

Бой уже кипел здесь. Карфагеняне всё усиливали натиск, грозя ворваться в лагерь. Ну а дальше вспыхнет паника, и могут дрогнуть воины не только Фульвия, но и Пульхра, что решат, что враги одержали верх и вот-вот ударят им в спину.

Именно об этом думал Фульвий, с резервной манипулой пытавшийся заткнуть брешь. Признав забрызганного кровью Невия, генерал оживился.

— Шестой легион смят! Надо остановить их! — закричал он. — Иначе они ворвутся в лагерь, и тогда нам придётся несладко! Остановить! Фалеру, если сделаешь это!

Невий лишь досадливо отмахнулся от этих слов. Причём тут фалера! Поймав взгляд стоящего рядом воина, он признал Септимия, центуриона из его же легиона. Невий подмигнул товарищу, тот оскалил в ответ зубы, отмеченные обширной щербиной.

— Знамя! — закричал Невий.

Кто-то из-за спины подал ему сигнум. Вцепившись что есть сил в полированное древко, центурион сиганул в ров, прямо на голову карабкающихся наверх врагов. Одного из них он ударил в лицо кулаком, удар второго отбил знаменем. Следом прыгали легионеры, во рву началась свалка, лязг оружия перекрыли дикие крики. Вот на глазах Невия очутившийся подле него Септимий разрубил голову рослому иберу. Стоявший справа варвар с размаху ударил центуриона копьём, тот рухнул. Ибер замахнулся на Невия, и тогда тот двинул ему в лицо древком сигнума, превратив ощеренный рот в кровавое месиво.

Справа и слева звенела сталь. Легионеры, каких становилось всё больше, теснили врагов изо рва. Потом раздался грохот, это в ров рухнул насмерть сражённый слон. Прыткие иберы попытались использовать его тушу как мосток, чтобы ворваться в лагерь, но римляне остановили их и сейчас.

Мёртвой хваткой вцепившись в сигнум, Невий подхватил с земли меч Септимия, выбрался изо рва и бросился на стоявших перед ним врагов. Их было много — несколько десятков, и многие швырнули копья, пытаясь поразить гиганта в доспехах, увешанных фалерами и залитых кровью, но Фортуна была в этот день на стороне Невия. Ни одно копьё не попало в цель, а через миг он уже крошил мечом щиты и шлемы врагов, отбивая знаменем ответные выпады. А ещё через миг к нему присоединились товарищи, непрерывно выбегавшие изо рва. И враги попятились.

Рухнул ещё один слон, потом ещё. Несколько сот самых отчаянных иберов полегли во рву и перед ним. Появились нумидийские всадники, принявшиеся швырять дротики с тем, чтобы прикрыть отступление расстроенных пехотных полков. Римляне отвечали бросками пилумов и шли вперёд до тех пор, пока не взревели трубы, возвещая отбой. Фульвий боялся ловушки и преследовать не решился. Достаточно было, что Ганнибал потерпел жестокое поражение, как потерпели его и кампанцы. Достаточно было, что попытка освободить Капую провалилась.

— Достаточно! — сказал Фульвий. Он был доволен собой. Он не подозревал, что Ганнибал ещё не воплотил в жизнь второй части своего плана.

— Латинские волки вцепились в Капую, словно цепные псы. Посмотрим, как они завоют, когда я занесу меч над волчицей! — сказал он вечером Махарбалу. Страшная усмешка изуродовала лицо Ганнибала. — Помнишь, старик, ты звал меня на Рим? Тогда я отказался и, готов признать, что был не прав. Но мы исправим эту оплошность! Ещё не поздно!

— Поздно! — сказал Махарбал. — Теперь Рим нам не взять.

— Так хотя бы освободим Капую. Хотя бы одно войско, да поспешит на защиту родного города. Мы задавим одного волчонка, а кампанцы пусть разбираются со вторым! Пора уж и им проявить себя настоящими мужами!

Войско Ганнибала было невелико, но то были лучшие его полки: нумидийцы и иберы, стремительные в движении и отчаянные в бою. С такими воинами можно было рискнуть, и Ганнибал уже следующей ночью оставил лагерь.

Он рассчитывал на внезапность, но Фульвий узнал о его замысле от перебежчиков. Полководец не верил, что затея Пунийца может чем-то грозить Городу: десяти полков слишком мало для взятия твердыни, защищённой мощными стенами и мужеством многих тысяч квиритов; но паника.

— Страшно даже вообразить, какая поднимется паника!

Ганнибал ещё был под Капуей, а римский гонец уже спешил в Рим. Сенат встревожился, получив донесение Фульвия. Одни требовали срочно отозвать все армии на защиту Города, другие считали разумным не обращать вовсе внимания на потуги Ганнибала. Яростная перепалка в курии закончилась тем, что сенаторы порешили вызвать из-под Капуи лишь часть войска, но лучшую часть. Ганнибал спешил к Риму с отборными своими воинами, Фульвию надлежало противопоставить им своих лучших бойцов. Пятнадцать тысяч самых отважных, искушённых, могучих. Фульвий лично отбирал центурионов для похода, центурионы тщательно отбирали людей. Римляне проиграли Ганнибалу лишь день, какой намеревались вернуть во время марша. Они спешили, как могли, но Город не знал об этом.

— Ганнибал у ворот! — этот вопль ворвавшегося в город вестника из Фрегелл поверг квиритов в ужас.

Они уже решили, что Ганнибал боле не страшен Риму, что грозного Пунийца более не существует, что карфагеняне — мальчики для битья. И вдруг…

В городе началась паника, какой так опасался Фульвий. По улицам бегали растрёпанные женщины, бросавшиеся из дом в дом, из храма в храм. Сенаторы засели на форуме, не зная толком, что следует делать. На всех воротах, на Капитолии была выставлена крепкая стража, но сможет ли даже самая крепкая стража спасти от Пунийца?! Ганнибал мог быть доволен, знай он о хаосе, в какой погрузился Рим при одном известии о его приближении. Ганнибал мог рассчитывать на успех даже со своим ничтожным отрядом, ибо страх порой могущественнее самого бесчисленного войска. Но он не успел…

Фульвий оказался быстрее. Сто манипул в сопровождении лучших всадников вошли в Город через Капенские ворота, грозным видом своим внося успокоение в сердца сограждан.

Наутро к Риму подошёл и Ганнибал, уже знавший, что опоздал. Но он ещё надеялся; то ли на свою удачу, то ли на случай, то ли просто на чудо. Пуниец выстроил войско перед Городом, и римляне приняли вызов. И чудо случилось: небо вдруг разверзлось страшной грозою, не позволившей солдатам скрестить оружие. То же повторилось и на второй день.

Небеса вновь разверзлись. Карфагеняне спешили укрыться в наскоро сооружённом лагере, а Ганнибал в окружении сотни телохранителей рассматривал неподвижно стоящих в строю перед городом римлян, переводя свой единственный глаз с одного воина на другого. Он видел их лица — всех этих септимиев, корнелиев и невиев, лица, преисполненные решимости, окропляемые хлёсткими каплями дождя. Он видел эти лица, и сердце Пунийца наполняла усталость. Он не мог победить этих людей. Он был искушённей их и имел солдат не менее искушённых и не менее храбрых, но победить этих людей он не мог.

— Волчата выросли! — прошептал Ганнибал, поворачивая коня прочь от несокрушимо высящейся в тёмном небе стены. — Выросли…

На следующий день он ушёл от Рима, чтобы больше никогда не возвращаться сюда…

11.3 Войско Солнца идёт через Степь и вступает в Бактрию. Бактрийцы под предводительством Гумия переходят на сторону завоевателей

Свой путь армия Чёрного Солнца продолжила по весне, когда холмы зазеленели пахучей полынью. Зимовка прошла без особых хлопот, если не считать утрату в конях и людях. Лошади — примерно десятая часть — не перенесли суровой зимы. Люди, тысяч до двадцати, частью умерли, частью поразбежались. Ушли многие дунху, укрылись в родные края многие жуны. Пытались дезертировать убоявшиеся Степи черноголовые, но переход через заснеженную степь оказался почти для всех их погибелен.

Пересчёт воинов показал, что убыла добрая четверть войска. А ведь была проделана лишь ничтожная часть пути и преодолено сопротивление единственного покуда врага. Но Талла отнеслась к этой новости совершенно спокойно, с убийственным равнодушием калькулируя людские жизни.

— Естественная убыль для подобного перехода, — сказала она. — По пути в Бактрию мы растеряем ещё столько же. Но ничего, в Бактрии, Парфии, Мидии и Парсе мы пополним наши ряды.

Но покуда пополнения не предвиделось, а потери продолжали расти. Несколько тысяч воинов остались навсегда в страшной пустыне, намеренно или случайно уведённые в сторону от караванного пути местными проводниками. Аландр с Племенем без имени подоспел к месту трагедии слишком поздно. Громадные, в сто шагов в высоту барханы были испятнаны телами людей и коней, брошенным скарбом. Когда поднимался ветер, вершины песчаных холмов курились, заметая мертвецов.

Потом началась буря. От горизонта к горизонту потянулись змеями песчаные полосы. Окрестности заволокло колкою пылью, омрачившей воздух. Стороны света исчезли. Песок лез в горло, слепил глаза, больно хлестал по лицу, мешал движениям. Барханы медленно, но приметно глазу меняли очертания.

Аландр приказал идти к северу, но выбраться из западни удалось не всем. Тридцать витязей были поглощены перекатывающимися барханами. Прочие встретили утрату с пугающим, как у Таллы, спокойствием.

Миновав цепочку небольших, мелких озёр войско длинной змеёю втянулось в котловину, окаймлённую редкими оазисами[6K31]. Воздух здесь раскалялся настолько, что трудно было дышать, вода была драгоценностью. Но проживавшие в этих краях люди не только рачительно обрабатывали землю, но и строили аккуратные домики, рядками образовывавшие ухоженные, радующие глаз селеньица.

— Это чеши, самые благородные люди в Степи, — сказала Талла. — Оставим их в покое.

Воинам Солнца строго-настрого запретили обижать местных жителей. За еду, фураж и воду расплачивались полновесным серебром. Эти люди были единственными, кого не тронули завоеватели.

Из котловины вышли на горные перевалы и двинулись строго на запад. Жара стояла немилосердная, из-под камней выползали гады, люди травились дурной водой. Иные по утру не просыпались, другие сходили с ума. Последняя невзгода особенно часто поражала черноголовых, кричавших, что видели великую Бабку Запада с тигриными клыками и вкушали молодильные персики. Утративших разум оставляли на попечение редких в этих краях кочевников — без надежды увидеть вновь.

Даже Аландру, привычному ко всему, путешествие давалось непросто. От слепящего солнца и стегающего по лицу песка слезились глаза, волосы сделались ломки, кожа рук — чёрна. Тело высохло, стало жилистым и сухим. Другим приходилось того хуже. Лишь Таллу тяготы пути, казалось, совершенно не занимали. В любой час дня или ночи она была неизменно свежа, будто выйдя из прохладного ручья. В ласках она сделалась неутомима, а красота была столь ярка, что слепила глаза пуще солнца. Порой ночами она исчезала, не объясняя причин, а, возвращаясь, становилась ещё энергичней, чем прежде.

Продвигались рывками, подобно змее, то медленно втягиваясь бесконечной колонной в горные проходы или теснины между холмов, то разворачиваясь лавами на равнинах. С местными жителями не церемонились. Налетали ненасытной саранчой, забирали хлеб, фураж и скот, хватали, истомлённые долгой дорогой, визжащих женщин. Рубили, если те пробовали сопротивляться, мужей. Избивали стрелами обитателей станов, взявшихся за оружие — от велика до мала. Оставляли за собой землю, выжженную не одним солнцем, но ещё более немилосердно — огнём.

Талла не препятствовала бесчинствам, Аландр молчал. Она — дабы вознаградить воинов за тяготы перехода, он — зная, что невозможно удержать озверелую от тех тягот толпу.

Заканчивался третий месяц пути, когда войско вышло к громадному озеру, почти морю. Обильно поросшие зеленью берега и вода вернули бодрость коням, люди до тошноты объедались — варя или жаря по вкусу — мясом птиц и антилоп, коих было здесь безо всякого счету. Однажды даже устроили загонную охоту тридцатью тысячами всадников, сложив к кострам груды свежего мяса. Повеселевшим воинам Талла объявила:

— Теперь уже близко!

Она не солгала. Дальнейший путь был менее труден. Скоро дозоры, гоня перед собой орды беглецов, вышли к полноводной реке, за какою маячили разъезды.

— Пришли, — сообщила Талла, направляя коня к самой воде. — Это не враги, это друзья. По крайней мере, я надеюсь на это. Самая трудная часть пути пройдена. Устраивай лагерь.

Аландр собрал генералов и объявил, что они пришли. Генералы передали эту весть воинам, чьи ликующие крики огласили затаившийся берег. Разбили гигантский, тянувшийся сколь хватало глаз вдоль реки стан. Юркие цайши в чёрных одеждах произвели пересчёт войска.

Талла почти не ошиблась в расчётах. От ста тридцати тысяч бойцов, оставивших Ордос, уцелело чуть больше шестидесяти. Что было не так уж плохо, если учесть протяжённость и сложность перехода. Особенно пострадали хунны, понёсшие немалые потери в битве с кровными врагами-юэчжами, жуны, часть погибшие, частью разбежавшиеся, и черноголовые, непривычные к Степи. Последних уцелела едва ли половина, и Аландр решил особенно беречь их. Трудно найти лучшего воина для позиционного боя или осады, нежели приученный к строю, стреляющий из арбалета шицзу.

Войско стояло подле реки, отдыхая и набираясь сил семь дней, на восьмой на противоположном берегу появились всадники. Они неспешно сошли к воде и замерли, рассматривая столпившихся супротив пришельцев. Потом из общей толпы выделился вельможа в алом плаще. Махнув рукой, он что-то крикнул. Аландр не понял его слов, зато поняла Талла.

— Это наш друг. Я переговорю с ним.

С этими словами Талла и взошла на плот, сколоченный из стволов небольших, нарубленных подле реки деревьев.

— Мне поехать с тобой? — спросил Воин.

— Нет, оставайся с войском. Этот человек скрытен, он не будет разговаривать при незнакомце. Он заключил договор со мной и вести переговоры будет только со мной. Не беспокойся, со мной ничего не случится.

Аландр невольно усмехнулся на эти слова. Если и приходилось о чём-то беспокоиться, то как раз за людей, имевших дела с Таллой.

Направляемый двумя вооружившимися шестами гетайрами плот медленно заскользил к противоположному берегу. Оттуда отчалила лодка — также с тремя людьми на борту. После недолгих манёвров судёнышки встретились посередине реки. Здесь было неглубоко, течение плавно, так что гетайры без труда удерживали плот на месте, воткнув шесты в илистое дно. Гребцы с лодки — облачённые в изящные доспехи юноши — зацепились за плот.

Несколько мгновений все молчали: гребцы, настороженно рассматривая незнакомцев, переговорщики с оттенком усмешки — приветливой, но натянутой.

— Здравствуй, Гумий! — наконец вымолвила Талла на языке, неведомом гребцам — ни тем, ни другим, — понятном единственно Гумию.

— И тебе здоровья, Леда, — откликнулся Посвящённый. Он слегка дёрнул головой, что означало поклон; кольчужная сетка, спадавшая со шлема на шею, тоненько звякнула. — Великолепно выглядишь! Прекрасна, как никогда!

— Пребывание на свежем воздухе способствует свежести лица. Что скажешь ещё?

Гумий ответил не сразу. Приставивши ладонь ко лбу, как защиту от висевшего прямо над головой солнца, он рассматривал людей на противоположном берегу, верней, одного из них — гиганта в варварской одежде, покрытом видавшем виды плащом. Гигант, в свою очередь, точно таким же манером, защищаясь от ярких лучей, изучал человека в лодке. Странная дуэль — взглядами — длилась считанные мгновения, но могла показаться вечностью.

— Я всё же не ошибся в своих догадках! — Гумий опустил руку. — Ты привела с собой Воина. Это Юльм!

— Лично мне нравится называть его Леонидом. Сейчас же он известен под именем Аландр.

— Аландр? — Гумий задумался. — Странное имя… Что-то напоминает… Аландр… Аландр… Александр! — вдруг воскликнул он. — Кеельсее сказал…

Посвящённый осёкся, сообразив, что сгоряча проболтался. Леда не преминула воспользоваться этой оплошностью.

— Ты виделся с Кеельсее? Давно?

— Да, — после небольшой заминки ответил Гумий. — Ещё до того, как договорился с тобой.

— Чего он хотел от тебя?

— Того же, чего и ты! — с вызовом бросил Гумий. — Предлагал свою дружбу. Но что б я доверился Кеельсее!..

— Он спас тебя, — напомнила Леда.

— С такой же лёгкостью и прикончит! Мы с ним не договорились. — Посвящённый задумчиво потёр шелушащуюся горбинку носа. — Так вот, что ты задумала! Возвращение Александра, покорение мира наоборот — с востока на запад!

— С иными целями и иными ценностями! — вставила Леда.

— Какими же?

— Какие — определю я.

На лице Гумия появилась гримаса, не поддающаяся определению, но явно не выражение радости.

— Он адекватен?

— Что ты подразумеваешь под словом адекватен?

— Не думаю, что он вот так запросто спелся с тобой. Он никогда тебе не доверял. Он не мог простить тебе гибели Атлантиды. Он или не помнит тебя… — Гумий со значением умолк.

— Или? — спросила Леда.

— Или он вообще ничего не помнит. Ведь это так?

— Предположим.

— Ты используешь его как прикрытие?

— Что ты имеешь в виду?

— Он знает, что ты задумала, или используешь его вслепую?

— Знает, отчасти. И постепенно узнаёт всё более. И когда-нибудь вспомнит всё.

— Когда — решаешь ты?!

— Когда он исполнит своё предназначение.

— А… Я понимаю! — протянул Посвящённый. Сняв шлем, он зачерпнул воды и вылил её на голову. Быстрые струйки причудливо исполосовали покрытое пылью лицо. — Он нужен тебе из-за того соглашения — не использовать Силу. Ещё бы — победить самого Воина! Если мне не изменяет память, в эпоху Земли это не удавалось ещё никому.

Леда кивнула. На своём долго веку Воин не потерпел ни одного поражения. Он, случалось, терпел неудачи, но потом всё равно брал верх, ибо никто не мог сравниться с ним ни силой, ни умением разыграть сражение, ни даром увлечь за собой воинов.

— Но Воин нужен мне не только как полководец. Почему бы не допустить, что нас связывают и человеческие отношения?

Гумий ухмыльнулся.

— Человеческие? Тебя? Леда и любовь? Что-то не верится! Воин любить может и наверно любит — такую невозможно не полюбить. Но ты…

Эти слова задели красавицу. Возможно, она чуточку покраснела или же это солнце обожгло нежную кожу.

— Давай-ка оставим в покое мою персону. Довольно взаимного самокопания! Предоставим потомкам судить о том, кто из нас был шизоидом, а кто неврастеником, кто любил, а кто позволял любить! Наш договор в силе?

Посвящённый пожал плечами.

— Смотря, что ты имеешь в виду.

— Ни к чему подчёркивать свою значимость. Я наслышана о твоих успехах. Ты многого добился, не спорю. Но надлежит трезво оценивать себя и собственные возможности. Высоко взлетев, больно падаешь. Ты не передумал присоединиться ко мне?

— Отчего же? На определённых условиях.

— Что ж, взаимно! И у меня будут условия.

— Какие?

— Ты принимаешь моё главенство в Игре и главное… — Леда многозначительно посмотрела на собеседника. — Ты не будешь тревожить Воина.

— Поясни, что ты имеешь в виду под словом «тревожить»! — потребовал Гумий.

— Поясню. Ты не должен лезть к нему с откровениями. Воин не должен знать, что ты знаешь его. Ты не должен раскрывать ему глаза на прошлое, рассказывать о Посвящённых. Наконец, ты не должен говорить с ним о будущем. Ты вообще будешь как можно реже общаться с ним. Вот, пожалуй, и всё.

Гумий задумался, потом кивнул.

— Что ж, занятно… Любопытно… Всё это любопытно… Ну да ладно, всё это для меня приемлемо. Не буду беспокоить твоего любимца. Но за это ты выполнишь мои требования.

— Требования? — удивилась Леда.

— Именно. В противном случае тебе придётся жертвовать временем и воинами на то, чтобы разбить этих парней. — Гумий кивнул на сидевшего слева от него воина, настороженно внимавшего непонятному для него разговору. — Здесь на берегу таких пять тысяч. А это лишь малый авангард. Главные силы западнее, в центре страны. Туда же подтягиваются союзники. Поверь, я собрал отменную армию! Наверно, мне не одолеть Юльма, хотя, как знать! В любом случае, переход через Бактрию не станет для вас лёгкой прогулкой!..

— Достаточно пустословия! — оборвала Леда. — Говори, чего тебе нужно.

— Сущая мелочь. Ты поклянёшься не посягать на мою жизнь, положение и имущество.

— Имущество? — удивилась Посвящённая. — Ты богат? Ты занялся собиранием сокровищ?

— А это вторая часть нашего соглашения. Я хочу получить безраздельную власть над изрядным куском суши — всю Среднюю Азию с выходом к Южному морю.

Гумий настороженно посмотрел на Леду, словно спрашивая: ну как?

— Власть должна принадлежать одному… — протянула та. — Впрочем, не суть важно. Бери! Я согласна!

— А как насчёт клятвы?

Леда засмеялась.

— Хочешь жить вечно в сытости и спокойствии?! Хорошо, я клянусь не причинять тебе неприятностей, не трогать твоё барахло и тебя лично. Но при условии, что ты не воспользуешься Силой — в любом её выражении. Сам знаешь, каждый, нарушивший правила Игры, умрёт!

— Согласен! — воскликнул Гумий, с хитрецой ухмыльнулся, спросил, утверждая: — К чему мне Сила, когда я под защитой твоего честного слова и юльмова гения?! Бери её всю!

— Договорились? — Леда испытующе заглянула в глаза Посвящённого. Тот выдержал этот взгляд.

— Да.

Леда протянула руку, скрепляя союз рукопожатием, незаметно, с затаённой брезгливостью тряхнула ею.

— Теперь детали. Как ты намерен обеспечить лояльность своих воинов?

— Это несложно. Царь Эвтидем послушен мне. Парфянин Тиридат тоже послушен, словно щенок. Я установил тесные связи с волками-гирканцами и габиенцами. Свои люди имеются в Парсе и Мидии. Готов подарить тебе тысяч шестьдесят отборных бойцов, и то и больше. Если потребуется, можно собрать ополчения. И всего — за твоё расположение и любовь!

— Расположение хоть сейчас, а вот с любовью придётся обождать, — не обращая внимания на игривый тон Гумия, ответила Леда. — Значит, шестьдесят тысяч… В ополчениях я не нуждаюсь, а вот шестьдесят полков всадников кстати. Мы понесли немалые потери. Будем считать, что обо всём договорились. Завтра мы начнём переходить реку. Обеспечь переправу. Если возникнут какие-нибудь проблемы, можешь рассчитывать на моих воинов.

— Всё под контролем! — Гумий снисходительно, почти развязно шлёпнул Леду по округлому, белеющему из-под хитона колену. Та поморщилась, но сдержалась.

— Завтра! — сказала она. — Завтра! И помни, не лезь к Юльму! Это будет тебе дорого стоить!

— Ты тоже помни о своём обещании! — ответил в тон Гумий и оттолкнул лодку.

С тем они и расстались, направившись к своему берегу каждый…

Наутро полки воинов Чёрного Солнца начали переходить реку. Всадники преодолевали преграду, держась за гриву. Для самых нерешительных, коих вода пугала сильнее смерти, Аландр распорядился изготовить плоты. Искушённые в преодолении водных преград шизцу, приторочив доспехи к седлу, плыли подле на надутых козьих мехах.

На противном берегу встречали люди царя Эвтидема, выводившие на дорогу и обеспечивавшие припасами. Бактры с недоверием посматривали на неведомых пришельцев, особенно на черноголовых, чей облик был до уродливости непривычен. Гордые степняки, не скрывая чувств, дивились на диковинные причёски, причудливые секиры и мечи, массивные самострелы, совершенно не похожие на привычные скорпионы.

До Бактр двигались без приключений. Лишь у самой столицы произошла небольшая заминка. У Гумия всё же возникли проблемы. Царь Эвтидем с лицом безвременно состарившегося пастуха вдруг посчитал себя обманутым и попытался вернуть власть, беззастенчиво присвоенную ближайшим помощником. Заручившись поддержкой нескольких офицеров, он отважился арестовать Гумия, но не догадался убить. Покуда Эвтидем размышлял, как поступить с коварным Менандром и кому поручить войну против вторгшихся в его земли варваров, Гумий привычным движением переломил надвое неразлучную трость. Первым рухнул на пол стоявший подле него офицер, следующий удар нашёл Эвтидема. Последних двух недругов Гумий уложил, действуя царским мечом. Они не могли победить, ибо не имели за плечами той школы владения оружием, что за столетия прошёл Посвящённый.

После того как царь с лицом безвременно состарившегося пастуха был выведен из игры, Гумий уже, не скрываясь, объявил себя повелителем Великой Бактрии. Юнца Тиридата он назначил западным князем и приказал привести тридцать тысяч всадников. Отменная конница, закованная в кольчуги и пластинчатые доспехи, начала собираться в назначенной для зимовки Габиене. Туда же направлялись бактрийцы и армия Солнца.

Гумий твёрдо держался слова, данного Леде. Ничем не выдавая давнее знакомство с Аландром, он перекидывался с ним лишь малозначимыми словами, бесстрастно встречая те изучающие взгляды, какими одаривал время от времени о чём-то смутно напоминавшего ему незнакомца Аландр. Гумий вообще старался держаться поодаль, окружив себя блестящей свитой из бактрийских, согдийских и парфянских вельмож. Он даже расположился отдельным станом, сообщаясь с Ледой через доверенных посланцев.

И должно было случиться нечто сверхординарное, чтобы король Менандр вот так запросто, собственной персоной, без предупреждения и свиты примчался на взмыленном коне к шатру Таллы. Он старался не называть Посвящённую по имени, опасаясь проговориться, произнеся настоящее, и потому говорил просто «ты».

— Ты нужна мне. На пару слов! — крикнул Гумий вышедшей на шум Леде.

Пожав плечами, — этот жест предназначался Аландру, — Талла подошла к Посвящённому.

— Что у тебя? Говори! — велела она, видя, как губы Гумия расползаются в кривоватой усмешке.

— Мне донесли, что в северных степях к востоку от Гирканского моря объявились орды кочевников.

— И что же? Это дикари, для нас безопасные. Если мне не изменяет память, они именуют себя массагетами.

— Точно, — подтвердил Гумий. — память тебе не изменяет. Это их предки когда-то прикончили Кира. А теперь они не одни. Дозорные видели воинов, облачённых в стальные латы и даже витязей в греческих шлемах. Ты знаешь, что это значит? — Талла медленно покачала головой, то ли демонстрируя неведение, то ли не желая выказывать осведомлённость. — А это значит, что против тебя объединились все племена западной части Степи: от презираемых тобой массагетов до сарматов и даже скифов. И все они спешат сюда, чтобы свернуть нам шею. У тебя по-прежнему нет соображений на этот счёт?

С мгновение Леда молчала, после чего её губы негромко вытолкнули одно-единственное слово.

— Арий!

— Уверена? — спросил Гумий, но видно было, что известие о причастности Ария не стало для Посвящённого откровением.

— А кто же ещё?! — обретая обычную уверенность, ответила Леда. — Братец всё же подсидел меня. Он подкрался с той стороны, откуда я не ожидала. Он знает, что главное для меня — время. И он хочет лишить меня этого времени! Мы застрянем на год или два, дав правителям Запада возможность объединиться. И тогда новому Александру придётся иметь дело с пятью Александрами и с громадною ратью воинов, искушённых в жестоких сражениях! Хитрый план! Но братец слишком самонадеян, ему не удастся изменить ход Игры! Никому не удастся!

— И что же ты намерена делать?

— Я знаю, а тебе это знать ни к чему. — Талла обернулась к возвышавшемуся за её спиной скалою Аландру. — Не стоит беспокоиться. Прикажи оседлать Зарю.

— Ты поедешь одна? Может все-таки стоит...

Аландр умолк, понимая, что предложение будет отвергнуто. Так и случилось. Талла покачала головой.

— Нет, я способна разобраться с этой проблемой сама. Да и невелика проблема! Я способна позаботиться о себе.

Аландр не стал спорить, ибо уже много раз имел возможность убедиться, что с этой женщиной спорить бессмысленно. Он лишь пожал могучими плечами.

Тем временем слуга подвёл осёдланную Зарю — белоснежную красавицу-кобылу Таллы. Одарив Аландра улыбкой, девушка вскочила в седло и тронула поводья…

К вечеру она была уже далеко. Заря неторопливой рысью отмеряла путь меж холмов.

Потом пришла ночь, лунная и звёздная. Когда последний отблеск дня растворился за плавной грядой холмов, с Таллой произошла причудливая метаморфоза. Хрупкое девичье тело раздалось в плечах и вытянулось. Изящный серебряный шлем обрёл хищный гребень, кольчуга обратилась в тяжёлую угловатую броню. Столь же чудесному превращению подверглась и Заря, сохранившая масть, но обратившаяся в громадного жеребца с налитыми чёрной кровью глазами.

Звезды бесстрастно внимали этому чуду, изумлённый месяц, до предела отворив своё око, обратился луну. Едва это произошло, всадница взвилась в воздух, приближением своим заставив ночное светило шарахнуться прочь, и устремилась ввысь — туда, где должно взойти Солнце…

11.4 Горшечник Патрокл продолжает делать карьеру. Антиох покоряет Армению

Злую шутку сыграла мерзавка-судьба с Патроклом, горшечником из Селевкии. После злосчастного побоища с египтянами, когда Патрокл бежал с поля сражения, не чуя под собой ног, единственной его мечтой, его страстным желанием было вернуться в родной дом — к жене Гиерее, деткам, гончарному кругу. Ещё недавно этот самый круг был ненавистен Патроклу, а сейчас он казался желанней самой большой награды, а влажный запах глины щекотал ноздри слаще аромата медового вина. Слаще!

Лишь об этом и думал горшечник, пробираясь по укрытой в зарослях тропке, когда был схвачен всадниками, посланными Антиохом собирать разбежавшееся воинство. Патрокла и ещё нескольких беглецов привели в лагерь под Аскалоном, где расположились отступившие на север сирийцы. Под рукой ничуть не обескураженного поражением Антиоха было тысяч под десять войска и почти столько же дезертиров, в постыдной своей ретираде побросавших оружие. Эти-то дезертиры и были объявлены виновниками неудачи, и теперь их ждала суровая кара. Кого-то пороли прутьями, кого-то объявляли рабами, ну а самым неудачливым секли головы. И за дело — не изменяй присяге! День и ночь лагерь оглашали крики и стоны. День и ночь…

Наконец, настала очередь и Патрокла. Холодея от ужаса, горшечник приблизился к столу, за которым восседали судьи, что определяли судьбы несчастных. С трудом глотая вдруг загустевший воздух, Патрокл остановился перед этим самым столом, вознося безмолвную молитву богам. Он был необычайно щедр в этот миг, горшечник Патрокл, в своей жизни не отблагодаривший богов даром большим, нежели килик вина или горсть ранних плодов. Сейчас он готов был преподнести им целую овцу. Нет, целого быка и ещё десять, нет — двадцать статеров! Сейчас… Только бы сохранить голову да живот в придачу! Патрокл был готов пожертвовать спиной и вкусить сладости розог, но только бы…

— Ба, да это старый знакомый! — Горшечник поднял глаза и обомлел, обнаружив перед собой того самого здоровяка, какому Патрокл сопутствовал в памятном ночном набеге на вражеский лагерь. Теперь же здоровяк восседал за столом и широко ухмылялся. Вид у него был весьма самодовольный, а новенький алый плащ, скреплённый массивной, явно не медной фибулой, свидетельствовал о том, что генерал отмечен не розгами, а царственным расположением. — Ты ли это, мой отважный друг?!

Отважный друг? Патроклу показалось, что он ослышался. Или эти слова — всего лишь насмешка? Или?.. Горшечник проглотил слюну, поколебался и кивнул головой, для верности прибавив:

— Я.

— Да, это точно ты! Я рад, что тебе удалось уцелеть! — Знакомец Патрокла поднялся из-за стола. Выглядел он на зависть благополучно, особенно рядом с отощавшим осунувшимся горшечником, в своём изукрашенном множественными дырами хитоне походившем не на доблестного воина, а на огородное пугало. — Но почему ты очутился здесь, среди этих презренных людей, изменивших своему долгу? Я не могу поверить, что такой отважный воин мог самовольно бежать с поля битвы. Ты был ранен врагом, неприятельский меч лишил тебя твоего оружия, или тебя увлекла толпа?

Горшечник быстренько прикинул, на какой версии остановиться. Вообще-то он удрал одним из первых, но его влиятельному другу вовсе незачем знать об этом. С ранами Патроклу тоже не повезло: ведь нелепо было выдавать за таковые пару царапин, приобретённых при блуждании по колючим зарослям. Идея насчёт вражеского меча горшечнику тоже не приглянулась: раз уж он такой герой, то разве мог он позволить какому-то там египтянину выбить из своей крепкой руки меч?

Чувствуя, как в сердце пробуждаются надежда и решимость, Патрокл скользким движением смахнул с физиономии пот и произнёс:

— Я бился, сколько мог, но мои товарищи, эти трусы, разбежались. Я не смог остановить их, негодяи буквально вытолкнули меня из рядов!

Патрокл на одном дыхании выпалил всё это, распрямил грудь и, нахмурив, дабы придать лицу суровое выражение, брови, оглядел своих судей.

Те не успели и переглянуться, как здоровяк в алом плаще поддержал свидетеля своих подвигов.

— Я так и думал! Я знаю этого человека, он отважный воин. Я видел его в деле!

— Но где его оружие? — полюбопытствовал один из сидевших за столом, мужичок невзрачный и не шедший со здоровяком ни в какое сравнение.

Патрокл задумался над тем, что соврать, но заступник опередил и сейчас.

— Когда тебя несёт толпа, тут не до оружия. Так?

— Так! — поспешно подтвердил горшечник, в сладком предчувствии, что ему удастся сохранить не только голову, но и спину.

Так и случилось. Суд оправдал Патрокла, но на этом полоса везения закончилась. Такой отважный воин конечно же заслуживал поощрения. Патрокла наградили венком, после чего горшечнику вручили новенькие меч и щит и отдали в распоряжение здоровяка в алом плаще, звавшегося Теодотом.

Этот самый Теодот испытывал явную симпатию к горшечнику, свидетелю его, теодотова подвига. После бесславного поражения от египетских мужиков лишь немногие из генералов заслужили похвалу Антиоха. И более прочих царь хвалил Теодота, который не только дерзко проник ночью во вражеский лагерь, но и был одним из немногих, кто пытался оставить обратившуюся в бегство фалангу. К уже полученным прежде пурпурным плащу и шляпе Теодот приобрёл золотую фибулу, предмет вожделения царедворцев, войдя в ближний круг царя. Антиох всячески отмечал отважного генерала, словно намеренно подчёркивая, что милостив ко всем своим слугам, независимо от их рода и племени.

— Будь ты потомок александрова гетайра или презренный перебежчик. Главное, чтоб был предан и служил честно! — Так считал Антиох. — А кем ты был прежде: князем, золотарём или предателем — столь уж важно?!

И потому Теодот, отмеченный храбрым и дерзким поступком, был в фаворе у царя. И потому горшечник Патрокл, свидетель и храбрости, и самого дерзкого поступка, был в фаворе у Теодота.

Получив под начало десяток новобранцев, Патрокл был назначен не кем-нибудь, а начальником личной стражи стратега. По вечерам Теодот, если не пировал у царя, неизменно зазывал горшечника в свой просторный шатёр и накачивал его чистым вином. Он был здоров пить, этот друг царя Антиоха; горшечнику нелегко было тягаться со своим генералом. Ой, нелегко!

Но зато вино придавало Патроклу смелости, и набравшись вина и смелости, Патрокл принимался сетовать на судьбу.

— Какой я солдат?! — кричал он, размазывая по щекам пьяные слезы. — Разве ты не видишь, какой я солдат?! Ты — человек большой, я — человек маленький!

— Вижу! — со смехом отвечал горшечнику Теодот. Он конечно же знал, что за солдат наш герой, раскусив его при первой же встрече. Он конечно знал, что Патрокл по собственной инициативе бежал с поля битвы, и спас горшечника от неминуемой кары по той простой причине, какую мы изложили выше. — Ты — плохой солдат!

— Так отпусти меня домой! Ты же можешь!

Теодот мог. Он много чего мог. Но генерал не желал лишаться ни собутыльника, ибо нет ничего приятнее, как иметь собутыльником маленького человечка, приниженностью своей возвышающего тебя в собственных глазах, ни свидетеля своей доблести. Для Теодота Патрокл был знаком отличия, ничуть не меньшим, чем золотой венок для эллина или фалера для римского легионера. И потому-то Теодот не желал расставаться с горшечником.

— Ты — плохой солдат, но другие ещё хуже!

И впрямь, новобранцы, какими командовал Патрокл, и в подмётки не годились горшечнику, который при всём своём мирном характере обладал громким голосом и внушительной, подобающей командиру внешностью.

При этих словах Патрокл либо мрачнел, либо начинал вновь хлюпать носом, а ухмыляющийся Теодот успокаивал его.

— Да ты подумай, чем хороша была твоя жизнь! День-деньской ты гнул спину, а твоя жена ругала и колотила тебя! То ли дело быть солдатом. Ни тебе трудов, ни забот. Живи от сраженья к сражению, пей вино, балуйся с девками, а повезёт, притащишь домой кучу всякого барахла! Солдатом быть хорошо, солдату сладко живётся!

Не сказать, чтоб Патрокл поддавался этим словам, но выбора у него, как понимаете, не было. За дезертирство он мог запросто лишиться головы, а Теодот относился к нему так хорошо, словно к родному сыну, вернее, отцу, так как горшечник был постарше своего генерала. Одним словом, как Патрокл не крутился, сбежать домой ему не удалось. И пришлось позабыть о мирной жизни и надолго распрощаться с мечтой повидать Гиерею и всех своих деток.

Но зато судьба даровала Патроклу шанс повидать чужедальние неведомые края. Полк Теодота следовал с Антиохом во всех его походах. Он был в числе войск, с какими царь воевал против Ахея. Полк побывал в Киликии и Каппадокии, Ликаонии и Писидии. Патрокл видел чудесные сады Мелитины, величественный храм в Команах, могилу Мопса и множество других знаменитых мест. Его полк осаждал Сарды, — причём на стену Патрокл, дрожа от страха, взошёл в числе первых, — и присутствовал при расправе с дерзким Ахеем.

— Война окончена! — радостно горланили наёмники, взирая на изуродованный труп узурпатора.

— Окончена! — кричал со всеми Патрокл, какому, если признаться, уже было жаль расставаться с привольной жизнью.

Но тут-то всё и ошиблись. Ахей был лишь разминкой, первым шагом в грандиозных замыслах Антиоха. Воронёнок оперился и превратился в грозного ворона, готовящегося простереть зловещие крылья над Азией, готового выклевать очи всем своим недругам. Антиох не собирался ограничиться лишь Ахеем, а, значит, Патроклу не стоило думать о возвращении домой, к жене, ребятишкам и гончарному кругу. Не стоило!

Из Сард армия Антиоха направилась в Галатию, богатую горным хрусталём и ониксом, а оттуда в Армению. Шли двадцать полков — войско не меньшее, чем Антиох имел при Рафии. Войско большее, потому что теперь в него были включены отряды, набранные из племён, что населяли земли, возвращённые из-под власти Ахея. Теперь подле сирийцев и агрианов, критян и фракийцев шагали ликийцы и писидяне, памфилийцы и лидяне, киликийцы и мисяне. Антиох собрал огромную армию, ибо только с такой армией можно было воплотить в жизнь те грандиозные замыслы, что вынашивал Селевкид. А желал он ни много ни мало — собрать под своей рукой все те земли, что некогда принадлежали великому Селевку и были растрачены его бездарными потомками. Антиох желал быть достойным славы Селевка, Антиох мечтал превзойти её. Воронёнок оперился в ворона, ворон же жаждал стать орлом.

Канули в Лету те времена, когда Антиох слушал слова всяких советчиков. Теперь уже никакой Гермий, будь он трижды умён и коварен, не сумел бы помыкать царём. Антиох был сам себе хозяин — умный, расчётливый, дальновидный. Пожалуй, он не был коварен или жесток, но он был желчен и непостоянен в словах и желаниях, и это непостоянство страшило людей, близко знавших царя, поболе любого коварства.

А ещё Антиох стал совершенно холоден. Холоден не в смысле эмоционального бесчувствия, но душевного равнодушия. Ни женщины, ни друзья не трогали царского сердца. Любовью он занимался постольку, поскольку должен был как мужчина ей предаваться. Сисситии с друзьями превратились почти в повинность — в обязанность государя осенять милостивым вниманием подданных.

Чувства ушли, остались расчёт и разум. И ещё — страстная мечта о славе и величии. Эта мечта всецело завладела воображением Антиоха, изгнав из сердца все прочие желания и страсти. Мечта восседала на громадном нисейском жеребце, изящной в яблоках масти; мечта выступала в голове самой первой колонны.

Мечта привела в Армению. Местный династ, юный и неискушённый, так и не определился с тем, что ему делать. Сопротивляться он не отважился. Бежав, вернулся, рассчитывая на милосердие. Антиох, вопреки советам приближенных, его проявил, сохранив за юнцом трон в обмен на символическую дань — не ради выгоды, но ради престижа. Ведь дань утверждает превосходство её получающего. Дабы покрепче привязать к себе сговорчивого царька, Антиох выдал за него сестру Антиохиду, распутную и глупую девку, достойную разве борделя. Царевна обошлась армянину в триста талантов, тысячу лошадей и столько же мулов, в каких нуждалось сирийское войско.

На очереди была Мидия, страна, вновь возмутившаяся против своего властелина. По весне, когда войско приготовилось выйти в поход, с востока пришли вести о появлении неведомых орд, наводнивших соседнюю Парфию. Беглецы рассказывали о бесчисленных врагах, отменно вооружённых и слаженно действующих. Резонно было отступить иль закрепиться в Армении. Но Антиох верил в свою мечту, свою счастливую звезду. Он повелел продолжать поход. Степь алела маками, словно свежей кровью, когда стотысячное сирийское войско медленно двинулось на восток. Антиоха ждали великие дела, бывшего горшечника Патрокла — великие приключения…

11.5 Марцелл берет Сиракузы

Как и прочие государства своего времени, Сиракузы воевали почти исключительно руками наёмников. Это были и жители соседних городов, склонные к бранному труду, и италийцы: кампанцы или самниты, и эллины: спартанцы, этолийцы, ахейцы. Ганнибаловы эмиссары Гиппократ и Эпикид, мужи искушённые и на дело быстрые, привели с собой иберов. Их было немного, всего с два десятка, но все воины опытные, побывавшие не в одной передряге. Когда власть в Сиракузах после долгой замятни оказалась в руках предприимчивых пунов, их телохранители мгновенно превратились из простых воинов в стратегов, командовавших большими и маленькими отрядами. Среди этих новоявленных генералов был некий Мерик, человек рода незнатного, но сильный и отважный. С юных лет он подчинил весь смысл своей жизни войне, и к тридцати годам стал опытным воином, искушённым во всех премудростях ратного ремесла. Мораль Мерика была проста, то была мораль наёмника.

— Какая разница, с кем и за что воевать?! — восклицал он. — Лишь бы платили деньги! Лишь бы была война!

Эта мораль вполне устраивала эмиссаров-карфагенян, и Эпикид поручил Мерику командовать лохом, который держал при себе в качестве личной охраны.

— Служи, варвар! — кричал карфагенянин, в подпитии весёлый и благодушный. — Служи, и будешь иметь и деньги, и войну!

И были деньги, и была война, которая продолжалась, и ход её был неспешен.

После памятного штурма, показавшего, что человеческая доблесть не всегда способна совладать с бездушным механизмом, если тот создан волею гения, римляне отказались от активных действий под Сиракузами. Аппий Клавдий с большей частью войска остался под городом, а Марцелл отправился покорять города, переметнувшиеся на сторону Карфагена. А переметнулись почти все, ибо нынешнее владычество Рима была грекам куда противнее, нежели былая власть карфагенян, далёкая и забытая. С ничтожным войском Марцелл подчинил Гербез с Гелором и стёр с лика земли отказавшиеся покориться Мегары. Он думал напугать сицилийцев и сумел это сделать — напугал, но вот главной цели — вернуть под власть Рима не добился. Сикелийские города с утроенной энергией устремились на сторону карфагенян, которые как раз решили, что настал момент вернуть Сицилию. В Гераклее высадился Гимилькон с армией, не уступавшей римским войскам. Сицилийцы приветствовали Гимилькона, как освободителя, в Сиракузах, прознав о новом союзнике, возликовали.

К тому времени Гиппократ с Эпикидом, мужи искушённые и на дело быстрые, настолько уверовали в гений Архимеда, что почувствовали себя вольготно. Было решено послать часть сиракузского войска на соединение с Гимильконом. Гиппократ повёл десятитысячную армию, но Марцелл перехватил её и рассеял, так что в лагерь союзника ганнибалов эмиссар явился лишь с пятьюстами всадниками.

Но в этом не было ничего ужасного, ибо почти тут же в Сиракузы явился Бомилькар с лицом постаревшего коршуна, испытанный генерал, сражавшийся под знамёнами ещё Гамилькара Барки. Он привёл ещё одну армию. Карфагеняне наводняли Сицилию своими войсками, твёрдо решив прибрать остров к рукам.

Но римляне не уступали, тем более что дела у них шли всё лучше и лучше: братья Сципионы вот-вот должны были очистить от карфагенян Иберию, а в Италии была близка к падению Капуя. Они также перебросили в Сицилию свеженький легион, несколько выровняв силы. Правда, в битву ни те, ни другие не вступали: Гимилькон с Гиппократом опасались Марцелла, римлянин же не желал попусту рисковать армией, сосредоточившись на взятии Сиракуз, да на удержании норовящих отпасть городов. И неведомо чем бы всё это закончилось, но римлянам помогла случайность.

Отчего-то считается, что великие города обязаны своим падением предательству. В случае с Сиракузами никакого предательства не было; как это ни странно, ибо в городе было немало людей, готовых предать или просто продаться. Сиракузы пали жертвой обычного разгильдяйства.

Позднее, правда, найдутся такие, что будут говорить, что величественнейший из греческих городов стал жертвой осла, гружённого золотом, что будет вызывать неизменный гнев Марцелла.

— Мои воины заслужили своей доблестью право в честном бою взять этот город! — исходил хриплым криком Марцелл, и грубое мужицкое лицо его краснело от гнева.

И впрямь, никакой измены не было. Просто защитники города были столь уверены в неприступности стен, оснащённых машинами Архимеда, что дозорную службу несли небрежно, а римляне были для них не врагом, а объектом издёвок. Настроение горожан было известно Марцеллу, и требовался лишь подходящий случай, чтобы воспользоваться их самоуверенностью. И такой случай представился…

Сицилийцы, подражая Ганнибалу, искали союзников в войне против Рима. Они отправили посла к царю Филиппу, но римляне перехватили его. Эпикид завёл переговоры о выкупе посланца, на какие Марцелл с готовностью пошёл. Более удобной возможности осмотреть укрепления города у римлян не было. Переговоры велись у башни, именуемой Галеагрой: здесь стена была ниже, и парламентёры могли, не напрягая голос, докричаться друг до друга. Прикинув высоту стены, римляне поняли, что взобраться на неё можно при помощи небольших лестниц. Но стена здесь хорошо охранялась: и воинами, и машинами Архимеда.

— Не взобраться! — доложили Марцеллу.

— Взберёмся! — ответил тот.

И он оказался прав. Скоро стало известно, что сиракузяне будут отмечать празднество Артемиды. Об этом сообщил перебежчик, приведённый к Марцеллу.

— И как долго будет длиться празднование? — спросил генерал.

— Три дня. Хороший праздник! Все пьют вино и веселятся!

— И много пьют?

— Сколько влезет. Эпикид щедр на вино, потому что вина полно, а еды там немного.

Марцелл понял, что настал именно тот момент, которого он так долго ждал.

В означенный день весь город гулял. Пили ремесленники, пили эвпатриды, и ещё больше пили наёмники. Лишь Мерик да несколько опытных командиров держали своих людей в узде: телохранители всегда должны быть начеку. Неистовый разгул, какому предались горожане, иберу не нравился. За подобной гульбой нередко следует горькое похмелье. Мерик попытался поговорить об этом с Эпикидом, но тот лишь махнул рукой.

— Пей! Ничего не случится! Пей, и у тебя будут деньги, и будет война!

К вечеру означенного дня обитатели Сиракуз были поголовно пьяны. Кое-кто ещё держались на ногах, а прочие мирно посапывали там, где были сражены Бахусом и Морфеем: на лавке, под стеною, в канаве. Так сладко было забыться от военных тревог, так легко было забыться, ибо о прежнем изобилии еды не приходилось мечтать. Город забылся…

Он был тих в означенную ночь, когда римляне в полном безмолвии приблизились к стенам. Перепившиеся часовые, как и надеялся Марцелл, спали мертвецки. Римляне бесшумно взобрались на стену и перекололи беспечных врагов. Затем отряд отборных воинов отправился к Гексапилу. Захватить это укрепление было непросто, но тут воины нашли неприметную снаружи калитку, через какую лазутчики выходили из города. Взломав калитку, светом дали знать, что можно начинать штурм.

И взревели тубы. Продрогшие на свежем ветру легионеры бросились к стенам, которые уже захватывались изнутри их товарищами, проникшими в город. Ещё что-то можно было исправить, но сиракузяне растерялись. Одни в панике метались по стенам, другие прыгали вниз, ломая руки и ноги, а были и такие, что продолжали сладко похрапывать.

Когда взошло солнце, ворота Гексапила были взломаны, и в город под рёв труб вошёл Марцелл в окружении телохранителей и всадников.

— Вот и всё! А вы сомневались! — возвестил он окружавшим.

Соратники приветствовали слова полководца ликующими криками. Разбуженный шумом Эпикид, в этот миг спешивший к стене с несколькими лохами воинов, в том числе и с отрядом Мерика, передумал и повернул обратно, убоявшись не столько врагов, сколь измены горожан, ибо всем известно непостоянство сикелийцев в приязни и ненависти. Потому-то Эпикид отступил, укрывшись на Ахрадине, какая была окружена ещё более прочной стеной, чем остальной город.

Эпикид бодрился.

— Ничего! Ничего! — покрикивал он и, жмурясь от головной боли, глотал несмешанное вино. — Ещё всё можно поправить. Ещё есть Эвриал[6K32]! Есть Ахрадина! Есть Остров! Скоро подойдёт Гиппократ, и мы запрём римлян в этих стенах, как в мышеловке!

Нежданная удача римлян была для ганнибалова эмиссара серьёзным ударом, но отнюдь не катастрофой. Под властью карфагенян и их союзников оставалась меньшая по размеру, но самая важная часть города — Ахрадина. Под его властью оставался Остров со всеми его дворцами и храмами. Пока ещё держался Эвриал, угрожавший Марцеллу с тыла. У Эпикида был флот, а значит, и связь с любым из дружественных городов.

Пока римляне грабили захваченную часть города, карфагеняне и сицилийцы сбирали силы для решительной схватки. Бомилькар с лицом постаревшего коршуна привёл в Сиракузы новый флот. Гиппократ с Гимильконом с громадной армией подступили к стенам. С Ахрадины грозил Эпикид с войском из наёмников и перебежчиков, отчаянных голов, которым нечего было терять.

Сговорившись, Эпикид с Гиппократом дружно напали на вражеские силы. Сиракузяне атаковали Марцелла, а расположившиеся на берегу карфагеняне — Аппия. Наёмники были полны воинственного пыла, но в схватке с легионерами не устояли. Однако Гиппократ с Эпикидом, мужи искушённые и на дело быстрые, не унывали. Перевес был на их стороне, римлян можно было взять хотя бы измором.

Но вдруг пришла чума. Лето было солнечным, жара и дурная вода породили заразу. Болезнь косила людей толпами. Если римляне и воины Эпикида, укрывшись за стенами города, смогли перенести напасть, хотя и не избежали потерь, то армия Гиппократа повымерла. Погибли и Гиппократ с Гимильконом.

И тут-то выдержка изменила карфагенянам. Бомилькар с лицом постаревшего коршуна не принял вызов римского флота и отплыл к Ганнибалу. Эпикид, теперь единственный из мужей искушённых и на дело быстрых, не решился остаться один в блокированном врагами городе. Он бежал почти тайно, попрощавшись лишь с самыми близкими.

— Держитесь! Я приведу подмогу! — посулил он.

Но держаться уже не было возможности. Ещё хватало еды, доставало оружия и необходимых припасов, но горожане пали духом. Посчитав себя преданными Карфагеном, сиракузяне решили, что вправе предать. Вспыхнул бунт, и наместники, поставленные Эпикидом во главе города, были убиты. Наёмники сумели остаться в стороне. Но тут стало известно, что горожане вступили в переговоры с Марцеллом о сдаче Ахрадины и Острова.

Это не могло прийтись по нраву наёмникам, многие из которых прежде служили у римлян и на милосердие Марцелла потому не рассчитывали. Мерик был в числе первых, кто крикнул слово измена. С обнажёнными мечами наёмники ворвались в здание городского совета и изрубили здесь новых правителей города. Затем они рассыпались по улицам, убивая каждого встречного.

Погибло немало ни в чём не повинных людей, прежде чем бунтовщики насытились кровью.

— Теперь город принадлежит нам! — дружно решили иберы и мавры, самниты и этолийцы. — Мы будем решать, враждовать ли с римлянами или помириться!

Наёмники избрали новых правителей города. В числе трёх командиров было выкрикнуто и имя Мерика. Имя Мерика — Марцелл слышал его…

В римском войске служило немало иберов: тех, что перебежали от Ганнибала, и тех, кто нанялись на римскую службу в самой Иберии. Теперь, когда силы Рима были подорваны Тразименом и Каннами, латиняне не чурались ни чьей помощи, заманивая на службу обещаниями гражданства, земли или просто деньгами. Среди солдат Марцелла были иберы, и один из них хорошо знал Мерика. В детстве они были друзьями, и ибер, будучи человеком неглупым, доложил об этом своему центуриону, а тот донёс весть до Марцелла.

— Это то, что нужно! — решил Марцелл.

Он направил к осаждённым посольство, включив в него и вышеупомянутого ибера. Тот сумел переговорить с глазу на глаз с Мериком. Друзья детства обнялись, а потом посланец произнёс речь. Она была короткой.

— Иберия — в руках римлян, — сказал посланец. — Сицилия вот-вот будет в их руках. Затем наступит черед Италии и Карфагена. Рим непобедим. Ты можешь примкнуть к нам и стать вождём иберов в римском войске. Ты можешь примкнуть к нам и возглавить наш народ, дружественный римскому народу. Ты многое можешь, если захочешь.

Мерик на это ничего не ответил. Он отпустил посланца и призадумался. Предложение было заманчивым. У наёмников есть свой кодекс чести, он порицает предательство, но предательство тому, за чьи деньги служишь. В настоящий момент Мерик служил как бы за свои деньги — те, что были отняты у города. Так что предавать ему вроде бы было и некого. Сиракузы были обречены, — в сем Мерик не сомневался. Весь вопрос заключался в том, сколь долго они ещё будут противиться Риму, и как много новых жертв унесёт бессмысленная война. Впрочем, новые жертвы Мерика мало волновали. Подумав, Мерик дал согласие на измену.

Будучи воином искушённым, он сам подсказал римлянам план действий. Ночью Марцелл подвёл к Ахрадине отряд своих воинов. Римляне начали штурм, не столь идя на приступ, сколько изображая его. Шум разбудил защитников города, и те всем скопом бросились на стены. На выручку товарищам бежали и те, что охраняли Остров. Как только они оставили посты, к Острову причалили лодки с легионерами. Остров с его поражающими воображение дворцом и храмами пал. Римские трубы возвестили об этом, внеся панику в ряды защитников Ахрадины. Мерик воспользовался этим и сдал Марцеллу обороняемый им участок стены.

И всё. Сопротивление стало бессмысленным. Наёмники запросили пощады, и им дали уйти. Сиракузяне отправили послов к Марцеллу. Они просили лишь об одном: не допустить убийств. О будущих грабежах никто даже не заикался, все знали, что Марцелл уже пообещал имущество горожан солдатам.

Марцелл дал слово, что никто не пострадает. Ещё он пожелал видеть Архимеда.

— Приведите ко мне этого Бриарея, дерзнувшего противоречить римской доблести! Он сделает Рим самым неприступным городом в мире!

Увы, это пожелание не было исполнено. Во время грабежа, сопровождавшегося обычными в таких случаях насилиями, некий солдат, имени которого история не сохранила, заколол Архимеда, когда тот чертил на песке свои квадратики и круги.

Марцелл слегка огорчился. Но только слегка.

— Значит, Риму не суждено стать самым неприступным городом в мире! — резюмировал он. — Да это и к лучшему. Пусть квириты рассчитывают на свою доблесть, а не на мощь диковинных машин!

Марцелл приказал воздвигнуть учёному достойный памятник, на котором какой-то чудак изобразил незамысловатую геометрическую фигуру[6K33]. Ещё он повелел снять прекрасные статуи, которыми славились Сиракузы. Рим был беден искусными мастерами, но богат воинами, и, значит, воины должны были украсить Рим, придав ему подобающее величие.

Марцелл покидал Сицилию с чувством исполненного долга: он выполнил поручение Города и подчинил остров. Марцелл покидал Сицилию более чем когда уверенный в своём гении. Он возвращался в Рим в окружении победоносных солдат и прекрасных изваяний. Он возвращался, чтобы сразиться с Ганнибалом. Вместе с ним плыл и ибер Мерик, отныне командир вспомогательного отряда в римском войске. Война Мерика продолжалась…

11.6 Гасдрубал и Магон в Иберии хитростью избегают битвы с Клавдием Нероном

— На этот раз мы, кажется, серьёзно влипли, малыш.

Закрываясь ладонью от солнца, Гасдрубал разглядывал скалы напротив, слепившие глаза множеством солнечных зайчиков, сливавшихся в одно неровное большое сверкающее пятно — блеска шлемов, доспехов и умбонов легионеров, расположившихся у входа в ущелье. Римлян было много — тысячи и тысячи. Они облепили склоны, подобно слетевшимся на сладкий нектар пчёлам — мириады золотистых созданий, безобидные с виду, но готовые больно ужалить. Гасдрубал потянул носом. Что за наваждение — пахло мёдом!

Стоявший слева от брата Магон почесал щетинистый подбородок.

— Прорвёмся! — с обычным для себя оптимизмом воскликнул младший Баркид, какому не было дела до мёда.

— И положим здесь половину армии! — прибавил Гасдрубал.

— Тогда уйдём по горным тропам! — мгновенно изменил план Магон, быстрый и на язык, и на решение.

— Чтобы римляне перебили вторую половину!

На этот раз Магон не нашёлся, что сказать, и ограничился тем, что вновь потёр подбородок. Для Гасдрубала не было секретом, что этот жест свидетельствует о неуверенности и даже растерянности брата.

Да, здесь было от чего растеряться!

Ещё год назад казалось, что удача наконец-то повернулась к карфагенянам. Пунийские полководцы сумели перехитрить братьев Сципионов и не просто разбили их армии, но и покончили с самими неприятельскими полководцами. Уже никто не сомневался, что месяц-другой, и римляне уберутся из Иберии. А что им оставалось делать — жалким остаткам разгромленных легионов, лишённым оружия, припасов и командования!

Гасдрубал уже решал, какие именно полки отберёт для похода на Рим. И вдруг…

Какой-то офицерик, не легат даже и не патриций, имени-то которого — Луций Марций — доселе никто не знал, сумел не только объединить беглецов, но и воодушевил их. Гасдрубал, сын Гисгона, стратег весьма искушённый, потерпел сразу два поражения и ускакал сам-десять из-под самых римских мечей. И это при том, что на каждого римлянина приходилось по три гасдрубаловых воина.

— Мне устроили западню! — оправдывался Гасдрубал. — Римляне стали такими же хитрыми, как и мы.

— Но это не значит, что все мы разом поглупели! — ответил Гасдрубал, сын Барки, порою несдержанный на язык.

Гасдрубал, сын Гисгона оскорбился, но Баркиду было на это плевать. Враг не заслуживал быть победителем! Враг не заслуживал даже того, чтоб на него обращали внимание.

— Пусть сидят за Ибером! — решил Гасдрубал. — Когда потребуется, мы одним ударом покончим с этим сбродом!

Сейчас нужно было собрать силы для похода в Италию. Баркиды отправились в земли авсетанов и разбили лагерь у Чёрных Камней — в местности, обильной и продовольствием, и водой, и сильными мужами, готовыми записаться в наёмники. Гасдрубал решил, что спешить ни к чему.

— Время играет на нас! — сказал он. — Скоро римляне поймут, что сопротивление бесполезно, и уйдут сами. Ведь не самоубийцы же они. К чему тратить силы и воинов, какие пригодятся в Италии?!

Магон не спорил, он полностью доверялся брату, какого любил более Ганнибала и столь же ценил, считая великим полководцем. Нет, конечно же Ганнибал был несравним, нелепо было даже ставить подле него любого из ныне живущих стратегов, но в гении Ганнибала была какая-то предопределённость. После Канн уже казалось, что никто не сумеет разбить старшего Баркида. Ганнибал нередко выигрывал сражения одним своим именем, смущавшим врагов.

У Гасдрубала всё было иначе. Его имя не пугало врагов, и он терпел неудачи, пожалуй, чаще, чем хвастал победами. И лишь Магон имел полное представление о том, сколь искушён в военном искусстве его брат; лишь он знал, что Гасдрубал не менее талантлив, чем старший Баркид, что просто судьба не столь благосклонна к нему, что воины не столь преданны и не столь умелы.

Нет, Гасдрубал был превосходным стратегом, а неудачи его объяснялись тем, что римляне, наученные горьким опытом на примере Ганнибала, с самого начала отнеслись к нему слишком серьёзно и не давали возможности завладеть тем самым победным настроем, той самой харизмой, что делает полководца непобедимым.

Но всё это — дело наживное, а Магон за последние годы узнал и полюбил Гасдрубала больше, чем старшего брата. Ведь Ганнибал был для Магона скорей не брат, а отец, пожалуй, даже некое божество, недостижимое для простого смертного и пребывающее в неведомых далях, а Гасдрубал был всегда рядом. Он помогал Магону, потакал его маленьким слабостям. Для Гасдрубала Магон так и остался малышом — непоседливым и легкомысленным. А Магон переживал неудачи брата, изо всех сил пытавшегося осуществить свою заветную мечту — доказать, что ни в чём не уступает Ганнибалу: ни в умении спланировать кампанию и расставить полки, ни в даре сказать воинам напутственное слово, ни в храбрости. Не уступает. И теперь настала пора доказать это.

Магон перестал теребить подбородок и спросил:

— Что будем делать?

— Для начала — побрейся! — ответил Гасдрубал. — Раз уж франтишь и не желаешь отращивать бороду. А что делать — решим позже. Пусть римляне поломают голову над тем, что мы намерены делать. Пусть.

Гасдрубал со значением улыбнулся, и Магон понял, что у брата есть план. Тогда он хлопнул Гасдрубала по плечу и отправился бриться.

Наутро именно он отправился к римлянам.

В эту поездку Магон облачился в лучшие одежды: темно-синюю тунику, багровый, с меховым подбоем плащ, щегольские, из козлиной кожи сапожки. Он желал произвести впечатление на врагов, но, похоже, не произвёл: римлянин, принявший его, не уступал гостю в богатстве одеяния, хотя впечатление производил нелепое. Представьте себе генерала в богатых доспехах, сбитого столь крепко, что походил на закованный в бронзу и сталь пень с нелепо короткими обрубками рук и ног и напоминающей древесный гриб шишковатой головой. Полководец был в ранге претора: Магон определил это, пересчитав ликторов, толпившихся за спиной римлянина. Это был не тот офицерик, что заставил побегать сына Гисгона. Дабы не гадать, Магон назвал себя, римлянин поступил так же. Имя Нерон ничего не говорило Магону, как неведомо было и Гасдрубалу. Покуда неведомо. Баркиды не могли знать Гая Клавдия Нерона, ещё ничем не проявившего себя. Нерон был отпрыском знатного рода, сенат послал его с войском в Иберию на смену Марцию, какой, по мнению патрициев, был недостаточно знатен, чтобы командовать войском. Нерон принял испанские легионы, а Марций ходил у него в помощниках. Но это именно он, Марций придумал захватить карфагенян в Черных камнях, предоставив пожинать славу самодовольно ухмыляющемуся Нерону.

Предложив гостю сесть, — римлянин желал казаться великодушным, — Нерон завёл неторопливый разговор…

— Я сделал всё, как ты велел! — доложил Магон брату. — Я предложил ему мир, сказав, что мы готовы оставить Иберию.

— Он поверил тебе?

— Ещё бы! — захохотал Магон. — Я поклялся ему всеми богами, каких только знаю.

— Гляди, Мелькарт когда-нибудь отрубит тебе ту самую часть тела, какой ты хвастаешься перед девками.

— Голову что ль?! — заржал же смешливый младшенький брат. — Видел бы ты, как он обрадовался! Он хотел тут же составить договор, но я сказал, что если он согласен принять моё предложение, переговоры будет вести предводитель войска, то есть ты!

Гасдрубал кивнул, одобряя решение брата.

— Отлично. Думаю, я сумею водить его за нос несколько дней, которых нам хватит, чтобы вывести войско. — Гасдрубал замолчал, а потом вымолвил, раздув и без того широкие ноздри:

— Мёдом тянет.

— Что? — удивился Магон.

— Мёдом тянет! — повторил Гасдрубал. Либо к доброй жатве, либо…

— Что? — повторил младший Баркид.

— К смерти!

— Лучше к жатве! — воскликнул Магон.

— Лучше, — согласился Гасдрубал.

Той же ночью лагерь оставила треть пехоты — полки иберов. Накинув поверх белоснежных хитонов тёмные плащи и зачехлив наконечники копий, иберы прошли по узким горным тропам мимо римской сторожи.

А наутро на переговоры отправился Гасдрубал. Римлянин был польщён знакомством с Гасдрубалом Баркидом, о каком немало слышал. Но был вежлив, но, впрочем, вид имел самодовольный. Нерон уже предвкушал триумфальное возвращение домой с известием о полном успехе в Иберии.

Обменявшись рукопожатиями, полководцы заговорили об условиях мира. Говорили они долго, и пусть разговор не окончили, но остались довольны друг другом. Нерон уверовал, что пуны и впрямь готовы отказаться от Иберии, Гасдрубал убедился, что имеет дело с решительным, но недалёким генералом, придающим слишком большое значение словам и обещаниям.

— Болван! — так отозвался о римлянине Гасдрубал.

Ночью карфагенский лагерь оставила ещё треть войска — гоплиты-ливийцы.

Наутро переговоры продолжились, и договаривающиеся стороны вновь остались довольны друг другом. Они даже набросали условия мирного соглашения. Когда же стемнело, Гасдрубал отправил по горным тропинкам последние пехотные полки.

— Завтра я должен скрепить договор, но, право, мне не хочется этого делать! — смеясь, говорил Гасдрубал брату Магону.

— Так не делай! — смеялся в ответ тот.

— И не сделаю! Жаль придётся бросить слонов. — Слоны были слишком велики, чтобы пройти по укромным тропинкам.

А в воздухе пахло мёдом.

Но бросать слонов не пришлось. Пробудившись, карфагеняне обнаружили, что ущелье затянуто туманом. Баркиды послали к Нерону гонца, прося отложить последнюю встречу.

— Туман! К тому же у нас, карфагенян сегодня день жертвы богам: Ваалу, Мардуку и широкобёдрой Иштар! Грешно в такой день заниматься мирскими делами!

Нерон милостиво согласился.

— Грешно!

— Хороший человек! Наивный человек! Болван! — сказал Гасдрубал, выслушав от гонца ответ римлянина.

Неразличимые в тумане, из лагеря выступили конные сотни. Они двинулись прямо по дороге мимо римских постов, благо молочная пелена и поднявшийся ветер способствовали тому, делая бесполезными не только глаза, но и уши. Вышли все: и всадники, и слоны.

Когда туман рассеялся, римляне обнаружили, что неприятельский лагерь пуст. Разъярённый Нерон тут же бросился в погоню, но нагнать карфагенян и заставить их принять битву так и не сумел.

— Я отомщу! Отомщу! — бушевал он.

— Болван! — смеялись братья Баркиды.

Нерон предавался бессильному гневу, а карфагеняне, горланя песни, шагали по склонам, сплошь усыпанным разноцветьем цветов. Жужжали потревоженные пчелы. И духовито пахло мёдом. К доброй жатве или…

11.7 Капуя капитулирует перед Римом

Когда Ганнибал отступил от Рима, капуанцы поняли, что обречены. Уже больше года Капуя пребывала в жестокой осаде, все надежды её обитателей связывались лишь с гением Ганнибала, какой должен был вот-вот пробудиться от спячки и устроить римлянам новые Канны. Первые Канны подарили капуанцам гордость, вторые должны были подарить саму жизнь. Вот-вот должны…

Но Ганнибал отступил, и капуанцы поняли, что этому «вот-вот» не суждено сбыться. Поначалу они оскорбились. Как мог Ганнибал, чьё могущество в Италии выросло, как на дрожжах, благодаря помощи Капуи, отречься от своих верных союзников? Как мог?

— Да быть этого не может! — доказывали те, кто с восторгом восприняли пять лет назад появление пунов.

Но ганнибалово войско прошло мимо Капуи, устремившись на юг, где Пуниец рассчитывал быстрым ударом взять Регий, столь важный ему для связи с карфагенскими эмиссарами, засевшими в Сиракузах. С опорой на Регий Ганнибал мог подчинить Сицилию и, опираясь на громадные материальные и людские ресурсы благодатного острова, продолжить войну с Римом, сделав её ещё более жестокой. Ганнибал рассчитывал застать гарнизон Регия врасплох и почти достиг цели, но лишь почти, потому что в последний миг горожане всё же успели затворить ворота и занять стены. Пуниец был вынужден отступить, но к Капуе не пошёл, ибо знал, что уже не спасёт город. Вместо Ганнибала в столицу Кампании прибыли римские послы, объявившие горожанам, что любой, кто перейдёт к римлянам, не понесёт наказания за измену.

В ком-то взыграло благоразумие, но большинство горожан эти слова лишь озлобили. Как, римляне смеют бросать жалкую подачку милости тем, кто ещё недавно мнили себя новыми хозяевами Италии?!

— Не бывать тому! — объявил Сеппий Лесий, новоизбранный правитель Капуи. Был этот самый Лесий из самого презренного рода, а власть получил потому, что чернь после всех неудач, постигших город, подозревала аристократов в тайных намерениях примириться с Римом. Под подозрение попал и сам Пакувий, который, изобразив обиду и оскорбление, отказался от должности. В такие времена разумней держаться подальше от власти, а заодно и подальше от Капуи.

У Крысы было много денег, а у имеющего деньги всегда найдутся друзья. У Пакувия было много друзей, в том числе и за пределами Италии. Пора бы навестить друзей! — сказал сам себе Пакувий.

Имущества он продавать не стал, дабы не вызывать толков. У него было припасено на чёрный день немало золота в звонкой монете и слитках, а также блестящие камушки, ценою во много раз превосходящие золото. Такой груз можно спрятать в одном тюке, а, распотрошив этот тюк, нанять целую армию. Пакувий не отличался сентиментальностью, а с недавних пор стал ещё и проявлять несвойственную ему доселе скромность. Потому ни прощаться с друзьями в Капуе, ни объявлять о своём отъезде он не стал. В один прекрасный день он попросту оставил город в сопровождении двух слуг и надёжного проводника, не уведомив о том даже кровного сына. Он благополучно миновал римские посты и растворился в неизвестности, и никто больше никогда не слышал о нем.

Прознав про бегство Пакувия, капуанцы приуныли.

— Крыса сбежала с корабля, а это означает, что он вот-вот пойдёт ко дну! — говорили на улицах. — Крыса сбежала…

Город жил тремя чувствами: надеждой, — не на Ганнибала уже, а на чудо, — яростью и унынием. И чем меньше становилось надежды, тем всё более слабела ярость, и уныние укреплялось в сердцах.

Приуныли даже Ганнон и Бостар, ганнибаловы стратеги, начальствующие над гарнизоном. Набравшись духу, они написали Ганнибалу письмо, в каком укоряли своего полководца и требовали вернуть войско к Капуе.

— Не затем мы шли через Альпы, чтоб воевать с Регием. Ганнибал должен быть там, где стоят римские легионы! — взывали стратеги.

Письмо поручили доставить нумидийцам, какие под видом перебежчиков ушли в римский лагерь. Нумидийцы жаловались на нужду и голод, какие и впрямь уже свирепствовали в блокированной Капуе, и римляне поверили им. Но Капую уже поразила измена. Некая женщина, подруга одного из мнимых перебежчиков, явилась в римский лагерь и раскрыла замысел пунов. Перебежчиков схватили и примерно покарали за коварство. Профосы высекли их на преториуме, а затем несчастным отрубили руки и, кричащих от боли, прогнали назад в Капую.

Вид несчастных поверг капуанцев в ужас. Одни закричали о немедленной сдаче, другие желали защищаться. И те, и другие бросились к курии, требуя собрать сенат. Сенаторы уже давно, задолго до бегства Пакувия не собирались вместе. Одни не видели в этом никакого толка, другие просто боялись выходить из своих домов, дабы не стать жертвой распоясавшейся черни. Многие и теперь не желали идти, и их приходилось влечь к курии силой.

Наконец собрались — громадная толпа простолюдинов, среди которых то там, то здесь виднелись блестящие шлемы карфагенян, окружила кучку взволнованных людей, облачённых в белоснежные с багровою полосой тоги. Никому не хотелось брать на себя ответственность за первое слово. Наконец кто-то из толпы крикнул:

— Давайте мириться с Римом!

Ему ответили криком, но одни поддерживали эти слова, другие были против. И неясно, кого было больше. Толпа, поначалу взволнованная, начинала постепенно приходить в неистовство. Булочник норовил въехать под ребро соседу-горшечнику, кузнец поднимал здоровущий кулак на кожевенника, в ответ сжимавшего свой, не менее здоровущий; женщины, глядя на это, визжали, карфагеняне, чувствовавшие себя в последние дни неуютно, начинали лапать рукояти мечей.

Неизвестно, чем всё это закончилось, если бы не Вибий Виррий. В отличие от дружка, Пакувия-Крысы, Вибий не покинул город. И не потому, что ему некуда было бежать. Просто он был согласен со словами некоего философа, имени которого не помнил, но зато помнил его слова про то, что родину не унести на подошвах сандалий. Вибий не собирался уносить родину, и осознание этого наполняло его сердце бесстрашием. Впрочем, он никогда не слыл трусом. Воздев над собой руку, Вибий потребовал слова.

Видя обращающегося к ним сенатора, одного из главнейших виновников отпадения от Рима, собравшиеся прекратили крик и потасовку. Толпа умолкла, настороженно замерши. На лице Вибия, усталом и сером, появилась натянутая улыбка.

— Граждане Капуи, сограждане, друзья! — воскликнул он. — Мы решаем сейчас непростой вопрос! Мы решаем судьбу нашего города, нашу с вами судьбу! Мы решаем будущее великой и славной Капуи, будущее наших детей и внуков. Вот вы хотите сдаться. А на каких условиях? Поверив римлянам, что те простят любого, добровольно покорившегося Риму? Но ведь минули все сроки для добровольной сдачи. Поздно! Быть может, вы думаете договориться, признать верховенство Рима, заключить договор на условиях, подобных тем, что когда-то были установлены между Римом и Капуей, когда мы запросили помощи от самнитов? Но тогда мы просили помощи и не имели вины перед Римом. Теперь же мы виноваты пред римлянами как ни один из италийских народов. Мы предали Рим в тот самый миг, когда ему грозила погибель. Мы не просто отказали Риму в помощи, как сделали многие, мы перешли на сторону его врага, причём сделали это по собственной воле и собственной инициативе. Мы воевали с Римом, помогая его врагам. А как мы поступили с римлянами, что оказались в наших руках? Мы попросту замучили их! А потом мы нападали на римских солдат, что подступили к Капуе, и многие из них нашли смерть от наших мечей и копий! Разве не так?

Толпа ответила настороженным молчанием, потом кто-то, самый смелый, тихонько, почти шёпотом, но расслышанным всеми, подтвердил:

— Так!

— Так! — воодушевляясь, закричал Вибий. — Так! Мы сделали римлянам столь много дурного, что те возненавидели нас! Смотрите, Ганнибал, яростный враг Рима, топчет римскую землю, но римляне не вступают в сражение с ним, а горят яростным желанием сначала расквитаться с нами, их предавшими. Ганнибал разоряет земли римских союзников, а оба консула с войском стоят под Капуей. Ганнибал предпринял поход на Рим, надеясь, что это побудит римлян отказаться от осады и поспешить на выручку родному городу. Дикие звери, ослеплённые бешенством, забудут о нём и кинутся на помощь детёнышам, если ты подойдёшь к логову. Осаждённый Рим, жены и дети, чей плач был, пожалуй, слышен здесь, алтари, домашний очаг, осквернённые храмы богов и могилы предков не помешали римлянам осаждать Капую: так неистово они домогаются казни для нас; так жаждут наглотаться нашей крови. Быть может, и мы поступили б так же, подари нам судьба такую возможность. Но судьба благоволит к Риму, который жаждет решить нашу судьбу. Но я не позволю римлянам распоряжаться моей жизнью и честью! Я готов к смерти, но хочу умереть смертью свободной, достойной свободного человека и гражданина, достойной настоящего капуанца! Меня не протащат в цепях по Риму и не бросят в тюрьму, меня не привяжут к позорному столбу, и палач не насладится моей болью, когда будет терзать плетью моё тело, и моим страхом, когда занесёт над моей убелённой сединами головой беспощадный топор! Я не увижу родной город в огне и развалинах; не увижу, как поволокут насиловать наших жён и дочерей. Альбу, город, исторгший из чрева своего римлян, они разрушили до основания, не оставив и камня! Вы полагаете, они пощадят Капую? Они сохранят жизни тем, кто стремились поставить их на колени? Да мы им ненавистнее Ганнибала! Мы ненавистнее Карфагена! И судьба наша предопределена. Раз Ганнибал отступился от нашего города, — и пусть боги будут ему судьями за это предательство, — мы все обречены. Если не смерть, то позорное рабство — доля, худшая, нежели смерть. И потому я приглашаю всех тех, кто готов умереть по собственной воле, присоединиться ко мне. Я дам сегодня обед, и каждый, пришедший на него, получит не только изысканные яства, но и смертельный кубок. Мы по очереди испьём его и избавим себя от мучений и позора, а римлян от торжества. Мы умрём смертью, достойной свободных людей! И пусть это станет укором Ганнибалу, который поймёт, сколь благородных людей он покинул на произвол горькой судьбы![6K34]

Склонив седую голову, Вибий дал понять, что кончил. Толпа зашумела, обсуждая слова сенатора. Кое-кто были согласны, но большинство считали его речь слишком горячей, поминая о благоразумии и милосердии римлян. Более говорить о смерти никто не пожелал. Граждане большинством голосов решили отправить послов, которые объявят о капитуляции и будут молить победителей о пощаде. Толпа не хотела умирать, толпе всегда хочется жить.

К ночи в дом Вибия явилось около тридцати человек, Ливий называет число — «примерно двадцать семь сенаторов». Примерно двадцать семь! Странно звучит. Но ясно одно — желающих умереть было немного. Среди пришедших были и сенаторы, были и достойные простолюдины.

Хозяин дома накрыл великолепный стол и потчевал гостей самыми изысканными яствами, ничего не оставив на завтрашний день, ведь завтрашнего дня у него не было. Когда все насытились и захмелели, Вибий велел принести яд. Слуга подал большую чашу. Гости по очереди подходили к Вибию, обнимались с ним и делали глоток из чаши. Последним испил свою долю хозяин. Потом некоторые пошли по домам, чтобы встретить смерть под родным кровом, другие остались у Вибия, в просторном атриуме которого уже складывали погребальный костёр. Так как никто из обрёкших себя не отказал себе в удовольствии последней трапезы, и желудок каждого был полон едой, яд действовал медленно. Мучаясь от жестокой боли, самоубийцы проговорили до самого утра. Они печалились: но не о собственной участи, а о судьбе родного города. Одни говорили о чести, другие о доблести, третьи о мирских слабостях: о привязанности к детям, к семье, наконец, о любви. К утру их не стало. К утру, когда вошли римляне…

Римляне не пощадили Капую. Не такой это был случай, чтобы щадить. Зачинщики мятежа были арестованы и посажены под стражу; имущество их конфисковано. Спустя день легат Гай Фульвий приказал, ослушавшись воли сената, желавшего выглядеть милосердным, казнить арестованных. Их секли розгами, а потом обезглавливали. Сначала сорок пять человек, потом ещё семьдесят, потом ещё… Смерть не пугала, она насыщала сладкое чувство мести.

Казнили не всех виновных: римляне знали чувство меры и не желали ужасать своих не укрепившихся в своей преданности к Риму союзников. Несколько сот человек посадили в тюрьму, многих других разослали под стражу в соседние города. Потом всех их обратили в рабов. Имущество осуждённых и капуанская земля были конфискованы в пользу Рима. Город лишили гражданства, сената, народного собрания…

Великой Капуи отныне не существовало. Осталась просто Капуя, просто город — один из многих городков, распростёршихся в прахе пред Римом…

11.8. Арий ведёт навстречу Аландру и Леде орды скифов, савроматов и массагетов, но терпит поражение в личном поединке с Ледой

На этот раз гонец объявился в Племени быстрых коней в неурочный день. Луна ещё не набрала положенной полноты, когда дозорные разглядели вдали в сером облаке пыли одинокого всадника. Несколько воинов поспешно взобрались на лошадей и поскакали навстречу. Вскоре они вернулись вместе с воином, расшитый особым образом плащ которого свидетельствовал о принадлежности к Племени Большой степи. Лошадь гонца была взмылена, и едва он неловко сошёл с неё, несчастная животина пала и сдохла. Человек едва ли обратил на это внимание. Ковыляя непослушными ногами, он двинулся к отмеченному длиннохвостым бунчуком шатру вождя, откуда уже спешил навстречу славный Фамаюрс, сопровождаемый сыновьями и близкими. Отвесив поклон вождю, гонец стал говорить. Звуки слов с трудом прорывались через спёкшуюся глотку.

— Я послан Капарном, о, достойный вождь! Саубараг… Объявился Саубараг!

При этом известии Фамаюрс переглянулся со старшим сыном, отважным Просконом.

— Но сейчас не время! — воскликнул Фамаюрс. — Луна не имеет ещё совершенной формы, когда кровь вскипает в жилах, а волки не умолкают ночью! Мы только недавно разорили владения скифов!

Гонец дрожащей рукой принялся цапать воздух перед собой, и Фамаюрс догадался.

— Вина ему! — крикнул он. Дождавшись, когда посланник утолит нестерпимую жажду, он приказал:

— Теперь говори!

— Саубараг зовёт нас не на скифов. Он велел передать, что всем нам грозит беда! Общая беда! С востока идут люди, желающие захватить наши земли!

— Кто, скифы? — то ли удивился, то ли не поверил достойный Фамаюрс.

— Нет, скифы, и западные, и восточные отныне — наши друзья. Так сказал Саубараг. И даже дикие саки, прозываемые ещё массагетами, что пожирают куски человечины вместе с бараниной. Неведомые люди идут с востока — оттуда, где зарождается солнце. Многие тысячи воинов. Они невелики ростом, но умелы в бою и беспощадны! Они чёрной волной прошли сквозь земли далёких племён и Бактрию. Теперь они в Парфии. А оттуда пойдут в Гирканию, Мидию и дальше — на запад.

Вождь Племени быстрых коней, задержавший было в волнении дыхание, с облегчением засмеялся.

— И что? Какое нам дело до Мидии и Парсы? А уж тем более до Армении с Сирией? Пусть себе идут. Их коням не развернуться в узких горных ущельях. А если эти безумцы всё же сумеют пробраться в наши степи, неужели ты полагаешь, что наша латная конница не остановит каких-то там дикарей, какие к тому же невелики, как ты сказал, ростом?!

Фамаюрс горделиво расправил свои широченные плечи. То же сделали его сын и приближенные. Сарматы выделялись среди окрестных народов ростом и статью.

Гонец лишь покачал головой на эту похвальбу.

— Не моё дело — полагать, — ответил он. — Я передал то, что мне велели. Саубараг собирает все подвластные ему народы: сарматов, скифов и саков, чтобы обрушиться на пришельцев.

— Как ты сказал? — Фамаюрс даже не пытался скрыть своего изумления. — Скифы тоже подвластны Саубарагу? Почему же тогда мы воюем с ними?

Гонец пожал плечами.

— Не знаю. Я говорю лишь то, что мне велено передать. Капарн будет ждать вас через луну у переправы через Ра[6K35]. Там соберутся все наши племена. Туда же подойдут и припонтийские скифы, каким позволен свободных проход через Сарматскую степь. За рекой нас будут ждать гирканские скифы и саки. Каждого, кто не откликнется на зов, решено считать трусом и предателем.

Фамаюрс с кривой усмешкой оглядел сгрудившихся вокруг ближайших сородичей.

— Люди Племени быстрых коней никогда не были предателями или трусами. Мне лишь хотелось бы знать, почему мы теперь воюем бок о бок с теми, кого прежде считали врагами.

— Я слишком небольшой человек, чтобы знать это.

— Слишком небольшой человек! — эхом откликнулся вождь.

В назначенное время он был у реки Ра. С ним пришли двенадцать сотен закованных в броню воинов — все полные сил мужи Племени быстрых коней. На берегу ждали посланцы Капарна, проводившие к месту, где река была не слишком широка. Но даже здесь далеко не каждый конь одолевал стремнину. Тридцать всадников не вышли на другой берег. Прочие продолжили путь.

Все свидетельствовало о том, что готовится большая война — небывалая война, Степью ещё не виданная. То там, то здесь встречались следы ночёвок, отмеченные пятнами многих сотен костров, низины подле речушек или ручьёв были истоптаны мириадами конских копыт. Несколько раз Племя быстрых коней натыкалось на колонны всадников. Однажды это были сарматы, одно из восточных племён — Племя ветра, крепкие мужи в плетёных кольчугах, на могучих конях, каждого из которых пред битвой облачали в броню. Фамаюрс и вождь Племени ветра дружески приветствовали друг друга. Вождь Племени ветра вёл двадцать сотен воинов. Племена соединились и дальше следовали вместе.

Спустя день они повстречали ещё один отряд. Это были скифы — то самое племя, на какое не раз и не два нападали сарматы. На этот раз встреча не отличалась теплом. Вожди перебросились сдержанными приветствиями и разошлись; взгляды, которыми обменивались скифы и сарматы, были далеко не дружелюбными. Что ж, им предстояло сражаться вместе, но это ещё не делало вчерашних врагов друзьями.

Дружины продолжали свой путь. Они шли через степи, а потом через пустыню, чьи пески сливались с водами Гирканского моря. Здесь подстерегала невыносимая жара, от которой грубая подкольчужная рубаха прикипала к спине, и столь же невыносимая жажда, комом застревавшая в горле. Пустыня грозила не только жарою и жаждой, но и коварно оползающими барханами, и гадами, чей укус влёк моментальную смерть — как человеку, так и коню.

Многие кони не выдержали перехода. Вместе с ними погибли бы и воины, если бы гирканские скифы, люди, умудрённые опытом, не поделились с сарматами заводными конями, каких взяли с собой для перехода через погибельные пески.

В пути дружины объединялись с другими отрядами. Так робко журчащие ручейки сливаются в могучую реку. Без малого пятьдесят дружин собрались на берегу реки, отделяющей земли массагетов от благословенной Гиркании, где виноградная лоза даёт по метрету вина, а с деревьев течёт мёд. Здесь были ополчения эвксинских скифов, чьё оружие и сбруя отличались эллинским изяществом, закованные в тяжёлую броню сарматы, гирканские скифы, более дикие и неустрашимые в бою, чем их западные собратья, саки, прозываемые также массагетами, непревзойдённые стрелки из лука.

Дождавшись, когда подойдёт последняя дружина, вожди собрались на совет посреди громадного, сверкающего мириадами костров стана. Многие вожди были знакомы, но всех своих сотоварищей не знал никто. Потому никто не решался возглавить собрание. Разбившись на группки, — скифы со скифами, сарматы с сарматами, саки с саками, — предводители племён негромко переговаривались между собой. Все ждали. И тот, кого ждали, явился.

Саубараг возник из ничего. Просто меж двух негромко потрескивающих костров вдруг появился гигантский, очерченный чёрным силуэтом всадник в темных одеждах, восседавший на вороном коне. Саубараг медленно повернул голову, обегая воинов взором сокрытых забралом волчьего шлема глаз. Взор этот давил, и вожди один за другим стали опускаться на колени. Многие сопротивлялись этому рабскому чувству, но взгляд бога невидимой косой подрубал ноги. Когда последний вождь опустился на колени, Саубараг заговорил.

— Я собрал вас, чтобы объявить свою волю! — гулким, словно из бездонного медного котла голосом провозгласил он. — Жестокие люди идут в эти края. Злая женщина, чародейка с чёрным сердцем ведёт их. Она хочет забрать ваши земли, ваш скот, ваших жён. Она намерена обратить вас в своих покорных рабов! — С каждым словом голос Саубарага обретал всё большую мощь и вместе с тем металлическую безжизненность. — Она и её люди несут смерть и боль. Горе нам, всем нам, если мы не остановим чародейку и её чёрное воинство! Горе! Орды диких кочевников уже обратили в пустыню восточные степи. Теперь они стали хозяевами Бактрии, Парфии и Согда. Скоро настанет черед ваших степей. Только сила, только ваши мечи, укреплённые верой в моё могущество, могут остановить силы тьмы! Я жду от вас повиновения, я жду от вас отваги, я жду от вас жертвенности! Я тот, кто дал вам силу! Я тот, кто дал нам веру! Я тот, кто дал вам могущество! Верьте мне, повелители степных просторов!

— Верим! — глухо откликнулся один из вождей-скифов.

— Хорошо, — неожиданно обыденным тоном, моментально утратившим всякую торжественность, сказал Саубараг. — Завтра на рассвете мы выступим в поход. Наши враги — ничтожные воины, способные разве что стрелять из лука. Но разве стрелам остановить железную лаву степных витязей! Мы сомнём их и развеем по ветру! Я верю в победу! Мы все верим в неё!

— Верим! — откликнулись на этот раз сразу несколько голосов.

— Хорошо! — вновь одобрил Саубараг. — А теперь нам нужно дождаться рассвета. Лишь дождаться…

Воспарившее над горизонтом солнце широко распахнуло свой глаз, с изумлением обозревая неисчислимую рать, заполонившую приречную долину. Тысячи и тысячи всадников преодолевали неспешный поток по бродам, заранее обозначенным массагетами, и выходили через заросли камыша к холмам — в земли парнов.

С высоты безоблачного неба люди выглядели столь крохотными, что казались Солнцу муравьями. Мириады блестящих, закованных в стальной хитин муравьёв, карабкающихся на бугор за желанной добычей. Серебристые ручейки преодолевали узкую ленту речушки и обращались в бесформенную массу, пожиравшую землю, то вырываясь вперёд острыми щупальцами, то втягивая их в сверкающее тело.

Солнце невольно увлеклось этим зрелищем и не сразу приметило точку, появившуюся на вершине одного из холмов. Эта точка была ослепительно белой и походила на застывшую в нерешительности капельку ртути, что переливается серебристыми боками в раздумье, куда направить свой бег. Солнце прищурилось пристальным взглядом и различило в капельке человека, восседавшего на коне. Должно быть, лучи любопытствующего Солнца обожгли всадника. Он вдруг поднял голову и погрозил Солнцу пальцем. Лишь погрозил, и Солнце, само не ведая почему, вдруг зажмурилось, стыдливо укрывшись за кисеёю поспешно выдернутого из речушки облака.

Тень пала на холм, и всадник довольно улыбнулся. Верней, всадница. Было трудно, почти невозможно признать в этом всаднике Таллу, чьё тело обрело громадность, а доспехи — угрожающий вид. Лишь лицо осталось прекрасным — обольстительным и чуточку высокомерным, но лицо это пряталось за глухим забралом.

Этого лица не могли видеть всадники, поравнявшиеся с холмом и намеревавшиеся хлынуть в лощину. Но они разглядели незнакомца и укоротили шаг скакунов.

Белый всадник на белом коне. Гигант, испускающий серебристое сияние ярче лучей Солнца. Ведь это…

— Аорсбараг! Аорсбараг! — прошелестело по рядам сарматов и скифов. Отважные саки именовали этого бога иначе, но они тоже знали его. Аорсбараг — повелитель честных сражений, ярый недруг ночного татя Саубарага. — Аорсбараг! Что-то теперь будет?!

Скакавший во главе своей дружины Фамаюрс осадил коня. То же, не сговариваясь, сделали и другие вожди. Тысячи и тысячи крохотных мурашей замерли, с тревогой взирая на холм, на вершине которого возвышался неподвижный, словно изваяние всадник.

— Что встали?! Что?!

Исчезнувший с приходом утра Саубараг объявился из ничего. Он возник прямо пред мордой Фамаюрсова коня, заставив того испуганно отпрянуть, и со злобой уставился на предводителя Племени быстрых коней. Фамаюрс всем сердцем своим ощутил эту злобу, прорывающуюся чрез глухое забрало шлема.

— Там… — нерешительно выдавил вождь.

Саубараг повернул голову к холму, и из глотки его вырвался злобный животный рык.

— Она! Дрянная шлюха! Убить её! Убить! — Саубараг повернулся к Фамаюрсу и взмахнул громадной, цвета воронова крыла рукой. — Ты что, оглох?! Возьми людей и убей её! Это она!

Сармат покачал головой. Он не желал прогневить Аорсбарага, о могуществе которого был наслышан. Даже гнев Саубарага не мог заставить вождя Племени быстрых коней бросить своих витязей в атаку на ослепительно-белого всадника.

— Вы должны разрешить ваш спор сами. Не дело людям встревать там, где сражаются боги. Ты сам говорил, что нам придётся иметь дело лишь с её слугами.

Саубараг издал новый рык. Рука его потянула меч. Телохранители Фамаюрса повторили этот жест, готовые постоять за вождя. Саубараг глухо засмеялся.

— Ты прав, осторожный вождь. Это моё дело. — Бог поднял вверх руку и зычно прокричал: — Всем оставаться на месте!

После этого бог тронул коня и погнал его вверх, к вершине холма. По мере того как Саубараг поднимался вверх, склон окутывала чёрная пелена. Не мрак, а именно пелена, подобная грозовой туче, вдруг павшей с безоблачного неба. Клубясь, эта пелена будто летела из-под копыт коня и зловещим шлейфом окутывала склон. Сарматы, ближе прочих подошедшие к холму, начали пятиться, а потом и вовсе заворачивать коней. Каждый из них думал примерно так же, как и старый Фамаюрс — людям не место там, где сражаются боги. Времена, когда боги терпели подле себя на поле битвы людей, миновали. Теперь человек ослаб сердцем и измельчал, а бог поднимался всё выше — к запредельным вершинам Богова.

Вскоре чёрный всадник достиг вершины холма, какой чрез миг сокрыла пелена, препятствуя людям видеть, что там происходит. А происходило там вот что.

Саубараг взобрался на холм и осадил хрипящего коня в десятке шагов от белого всадника. Затем он сорвал шлем, являя свету своё холодное, завораживающе правильное лицо. Губы Ария кривились в злой усмешке.

— Что, не ждала, потаскуха?! Я разрушу твою затею!

Леда также избавилась от шлема. Её улыбка была ослепительной, почти пленяющей.

— Фи, как же ты вульгарен, братец! — протянула она тоном пресыщенной жизнью светской дамы. — До безобразия вульгарен!

— Я уже говорил тебе, не называя меня братцем, шлюха, дочь шлюхи! — закричал Арий.

В этот раз Леда пропустила оскорбление мимо ушей.

— Помнишь, братец, я говорила, что третья наша встреча станет для тебя последней?

Щека Ария нервно дёрнулась, но зрентшианец совладал с собой.

— Ну это мы ещё поглядим!

С этими словами Арий вытянул вверх руку и в ней очутился каур.

— Значит, ты мнишь себя богом, могущественнейшим из богов?! — процедил он. — Посмотрим, устоишь ли ты перед кауром!

Леда вздохнула, всем своим видом выражая огорчение.

— Как же ты все-таки глуп, братец! Ты опять размахиваешь этой своей железякой. Неужели ты так и не понял, что мне нет никакого дела до оружия, каким мне угрожают, будь то каур или обычный меч. Неужели ты не понял, что я выше всех этих мечей и кауров?!

— Ты больше, чем бог?! — распаляясь ещё пуще, вскричал Арий.

— Можно сказать и так. — Леда на мгновение задумалась и прибавила: — Если предпочитаешь оперировать подобными понятиями. Хотя лично я себя богом не считаю. Но если перевести разговор в область определений, по своим возможностям я выше обычного зрентшианца. Так что не маши без толку своей поварёшкой.

— Поварёшкой?! — сатанея от ярости, прорычал Арий. Дёрнув поводья, он направил коня на Леду. Каур ослепительным лучом прорезал потемневшее небо и…

На этой пафосной ноте поединок и был завершён. Леда бесследно растаяла в воздухе, а чрез миг на зрентшианца обрушилась громадная груда испражнений, которая совершенно погребла и всадника, и коня.

Прошло немало времени, прежде чем яростно ругающийся Арий выбрался на свободу. Перепачканный нечистотами, он уже не походил на грозного бога, повелевающего судьбами многих тысяч людей.

Сидевшая посреди маков Леда встретила его появление смехом.

— Ну вот, наконец, ты подобрал себе подобающее обличие! — звонко воскликнула она.

Арий хотел ответить руганью, но в этот миг обнаружил, что лишился каура, а в следующее мгновение взгляд зрентшианца наткнулся на утрату. Небрежно поигрывая смертоносным оружием, то подкидывая его, то ловя в маленькую ладошку, Леда промолвила:

— Я обещала тебе, что наша третья встреча станет последней. Вот только не хочется марать о тебя руки. Но, думаю, эта вещица как раз и сгодится мне!

Леда сжала полированную рукоять в кулаке, намереваясь метнуть каур в Ария, но тот опередил её. Резко всплеснув руками, Арий обернулся вороном, взмахнул крыльями и свечой взмыл в небо. Леда вскочила на ноги, намереваясь броситься в погоню за врагом, но сразу же передумала.

— Не гоняться же за этой обгаженной птицей! — с улыбкой сказала себе. Затем Леда задумчиво повертела каур в руках, и тот начал плавиться, меняя форму. Вскоре на ладони Посвящённой лежал довольно увесистый, переливающийся многими гранями кристалл. Девушка с улыбкой убрала его под доспех, спрятав на груди. Затем она взмахнула руками, и свет разорвал пелену, созданную Арием. Усевшись в седло, Леда спустилась на склон и принялась рассматривать застывших в тревожном ожидании кочевников. Догадавшись, что Аорсбараг одержал верх, многие слезали с коней и опускались на колени.

На губах девушки расцвела довольная улыбка.

— А что, недурной подарок! — промолвила она. — Спасибо, братец. Спасибо!..

«Сицилийские вечери» Жизнь и смерть тиранов и тираноборцев[6K36] (между Западом и Востоком)

Вдоль берега над алым кипятком

Вожатый нас повёл без прекословий.

Был страшен крик варившихся живьём.

Я видел погрузившихся по брови.

Кентавр сказал: «Здесь не один тиран,

Который жаждал золота и крови::

Все, кто насильем осквернил свой сан.

Здесь Александр и Дионисий лютый,

Сицилии нанёсший много ран…

Данте. Божественная комедия

Что бы там ни говорили о свободе и равенстве, сицилийцы обожали тиранов. Что бы ни говорили, сицилийцы тиранов ненавидели. Такой уж это народ — сицилийцы!

Вечный спор между демократией и тиранией мы решили в пользу последней. Если быть объективным, чистая демократия ареальна, вырождаясь либо в охлократию, либо в олигархию. Попробуйте оспорить, тем более — доказательно. По-моему, нелепо оспаривать, особенно если рассматривать демократии классические: афинскую — попеременно власть черни или богачей, американскую, являющуюся чистой воды олигархией, или французскую, многократно проявлявшуюся властью взбесившейся толпы.

В отличие от нас, приученных воспевать демократические ценности, древние относились к «народовластию» осторожно, без восторженного поклонения. Где-то демократия проявлялась вполне реально — где об этом определении и не подозревали. Наиболее демократичны самые ранние, архаические общества, на заре государственности. Чаще демократия вырождалась в охлократию — власть черни, реже — в тиранию.

Быть может, народная власть идеальна — но был бы великий духом народ, а он есть лишь в эпоху пассионарности — активного ориентированного человека, готового жертвовать собственными интересами ради великой цели. Но с вырождением мнение человека становилось мнением толпы — ужас эпохи Перикла, вдруг пригрезившейся потомкам расцветом Эллады.

На деле, это была худшая из деспотий — перевозомнившей о себе черни. Демократия-деспотия беспощадно разлагала державы: от великих Афин до вполне ничтожной Керкиры[6K37]. Демократия-деспотия губила великих сынов Отечества: Мильтиада и Фокиона, Сократа и Ксенофонта.

Немудрено, что тирания нередко одерживала верх над демократией. Немудрено…

Мудро проявили себя в этом отношении сицилийские греки, демократию в большинстве своём не воспринимавшие, отступавшие от вырождающейся власти народа к власти сильного и благородного правителя.

Противостояние тирании и демократии наиболее ярко проявилось в Сиракузах, величайшем из сикелийских городов, вечно колебавшемся в выборе строя между властью всех, заботящихся о себе единственном, и властью единственного, пытавшегося заботиться о всех.

Об одном этапе этого противостояния я и хочу рассказать.

Пролог нашей истории относится к знаменитой агрессии демократических Афин против демократических же Сиракуз. Афиняне замахнулись на чужие богатства и были показательно биты. Громадная афинская армия была совершенно уничтожена, стратеги казнены, а прочие пленные отправлены на каменоломни, где им предстояло умирать в мучениях годы и годы[6K38].

Но победа нередко сокрушает победителя, грозя завистью соседей. Сиракузяне слишком много возомнили о себе, решив, что вернулись времена великого Гелона, когда Сиракузы были величайшим из греческих государств.

Тем временем величием Сиракузы были обязаны не доблести граждан и дарованию собственных полководцев, а наёмникам да спартанским генералам, благоразумно поддержавшим своих нечаянных союзников в войне против Афин на новом театре войны.

Но как бы там ни было, карфагеняне о себе здорово возомнили. И когда возник конфликт между Эгестой и союзным Селинунтом, сиракузяне просто погрозили шалунам пальчиком. Но жителей Эгесты эти угрозы не напугали, и они воззвали за подмогой к карфагенянам.

Карфагеняне, как известно, давненько запустившие жадную лапу в плодородные просторы Сикелии, не заставили себя упрашивать. Во 2-м году 92-й Олимпиады[6K39] карфагенский флот выбросил на берега Сицилии десант, который с ходу взял и стёр с лица земли ненавистную карфагенянам Гимеру, где семью десятилетиями ранее состоялась злополучная битва, установившая превосходство греков в Сикелии[6K40].

Командовавший карфагенянами Ганнибал торжествовал — он отомстил за позор своего деда Гамилькара. Но планы пунийского полководца шли куда далее банальной мести. Карфагенский слон неторопливо начал шествие по острову, покоряя греческие города. Был взят и опустошён Селинунт. Сиракузяне, уверовавшие в собственное всемогущество, не поспешили с помощью.

В Сиракузах вот уже добрых полвека торжествовала демократия, принявшая после победы над афинянами самые крайние формы, — выродившаяся в охлократию. Воинственную чернь возглавлял некто Диокл, человек не без способностей и предельно наглый. Крикун и буян, Диокл владычествовал над городом, обладая почти тиранической властью. Он бросился с войском на выручку Селинунта, но опоздал, ибо его крикуны слишком долго митинговали. Впрочем, Диокл мало огорчился сей неудаче.

— Что такое Гимера?! Что такое Селинунт?! — кричал демагог. — Мы сильнее всех греков вместе взятых! Мы сильнее горбоносых пунов! Мы самые-самые!

И никто с этим не спорил. Особенно карфагеняне. Они неторопливо приводили в жизнь давно задуманный план — прибирали к рукам самый лакомый кусочек земли, какой только можно вообразить. Неподалёку от разрушенной Гимеры карфагеняне основали новый город, их отряды занимали всё новые селения, назначая жителям умеренную дань в пользу Нового города.

Диокл не обращал на это внимания. Он витийствовал. Но карфагенская экспансия тревожила патриотов, особенно Гермократа — Политика и Солдата с большой буквы. Это он руководил уничтожением афинских полчищ, а потом отказался внять призыву солдат взять единолично власть в Сиракузах, проявив себя не только гражданином, но и великодушным идеалистом. Чернь этот поступок не оценила, и за малые неудачи в войне против афинян Гермократ был отстранён от командования и даже изгнан. Но обиды не затаил и вновь отказался от предложения завладеть тиранически властью.

Лишь когда карфагеняне начали угрожать землям непосредственно Сиракуз, Гермократ принялся за дело. С тысячью наёмников он укрепился в разрушенном Селинунте, где стал собирать войско для отпора карфагенянам. Гермократ торжественно захоронил непогребённые тела воинов, павших в Гимере, чем снискал себе немалую популярность у сограждан, изгнавших Диокла, имевшего глупость протестовать против этого акта.

Гермократ расценил изгнание соперника как призыв вернуться — нераслышанный по той причине, что властью овладела горстка жирных богачей, рядившая и судившая столь же неправо и бездарно, как демагог Диокл.

— Пора свернуть шеи этим каплунам! — решил Гермократ.

Ночью с помощью тайных сторонников он вошёл в город. Но темнота воспрепятствовала дерзкому предприятию. Большая часть гермократовой армии заплутала в темноте и отстала, а пробудившиеся олигархи проявили отвагу — удивительную и вместе с тем легко объяснимую, ибо знали, чем грозит им приход к власти решительного Гермократа.

На улицах начались бои, где перевес был на стороне правительства, пустившего в ход тысячи и тысячи наёмников, в то время как под началом Гермократа было всего несколько сот смельчаков, в том числе некий Дионисий, как впоследствии уверяли, сын погонщика мулов. Свалка была жаркой, Гермократ бился, как и подобает настоящему воину, пав, сражённый многими ударами. Большинство его сторонников были перебиты, некоторые схвачены и казнены.

Дионисию повезло. В самом начале боя он получил рану и был отнесён друзьями домой. Судьи, преследовавшие сторонников Гермократа, то ли забыли о раненом, то ли просто не уделили должного внимания его персоне. Меж тем они были не правы в своём пренебрежении. Дионисий был молод и мало известен народу, но что-то наводило на подозрения, что этот малый далеко пойдёт.

Высокий, отменно сложенный с огненной шевелюрой и жизнерадостными веснушками, Дионисий выделялся как своей внешностью, так и завидным сложением. А ещё он мог похвалиться отвагой и решимостью, ни разу не изменявшими. Да и в искусстве демагогии он поднаторел столь быстро, что всего спустя полгода никто уже не удивлялся при упоминании этого имени в ряду самых известных сиракузян.

А тем временем тучи сгущались. Победоносный Ганнибал[6K41] осадил, занял и разрушил величественный Акрагант, второй по могуществу из сикелийских городов, обратив в рабство всех его жителей.

Каплуны вновь проспали. Дионисий принялся первым кричать против стратегов, обвиняя тех в том, что подкуплены. На него наложили штраф, который заплатил друг Филист, заявивший, что готов платить вновь и вновь.

Крик Дионисия был услышал. Народ потребовал дать честному генералу войско. Олигархи не были против.

— Пусть свернёт себе шею! — решили они.

Во главе небольшого отряда Дионисий направился защищать от карфагенян союзную Гелу, где щедростью и преследованием богачей снискал симпатии воинов, так и местных граждан. По возвращении Дионисий принялся вновь обвинять генералов, крича, что те подкуплены карфагенянами. Он даже сложил с себя полномочия стратега, объявив, что не намерен участвовать в предательстве.

В конечном счёте, своей цели Дионисий достиг. Народ выкрикнул его имя как стратега-автократора, главнокомандующего с неограниченными полномочиями. Великий почёт! Грандиозная карьера для совсем ещё молодого человека! Но этого нашему авантюристу показалось мало. В соответствии с лучшими традициями тиранических переворотов, он изобразил покушение на собственную персону и оставил город, превратив свой отъезд в шумную манифестацию.

Народ возмутился и порешил позволить Дионисию набрать телохранителей.

Именно тогда Дионисий впервые заявил:

— Детей обманывают игральными костями, а мужчин картами!

Теперь надлежало утвердить завоевания. Дионисий не стал с тем мешкать. Он быстренько провернул три дельца: приказал воинам занять арсенал, женился на дочери Гермократа, а заодно казнил двух стратегов — олигарха и демократа, продемонстрировав тем самым свою беспристрастность и объективность.

— Я буду беспощадно карать любого изменника, будь он толстым, как тунец, или тощим, как килька! А теперь, когда измена выжжена, мы разгромим вонючих пунов!

Он лично вывел из города громадное войско — полки наёмников, граждан, союзников. Он прекрасно смотрелся на рослом вороном жеребце, нервно танцующем на взгорке пред проходящими мимо войсками. Воины приветствовали полководца ликующими криками и звоном щитов. В победе не сомневался никто.

Кроме, разве что, карфагенян. Они безо всякой суеты отразили неорганизованное нападение. Дионисий постыдно бежал. Его враги решили, что настал их час. К Дионисию подобраться возможности не было. Олигархи порешили ударить недруга в самое уязвимое место — лишить его живота и семьи. Оставив войско, они прискакали в Сиракузы, разграбили дом Дионисия и обесчестили его жену, какая покончила с собой.

Теперь у Дионисия руки были развязаны. По характеру своему был он мужчина жизнерадостный, но подверженный приступам гнева и меланхолии. В этот раз был прекрасный повод для гнева. Со своей гвардией Дионисий ворвался в город, перебил тех недругов, кто не успели заблаговременно ретироваться и…

А дальше? Будущее было неопределённо, ибо карфагеняне, пользуясь смутой, подступили к самым стенам. Намерения их были самые решительные. Но Дионисию повезло, как будет везти ещё не раз. Нечестивых пунов поразила эпидемия. Враги мёрли, словно мухи. В воздухе веяло смрадом и смертью. Враги запросили мира.

— Мира?! — высокомерно переспросил Дионисий. Я дам его! И помните мою доброту!

Доброта добротой, а запросили карфагеняне немало. И Дионисий вынужден был согласиться. Мир нужен был ему, словно воздух. Мир означал время, необходимое, чтоб закрепить власть.

Но как это сделать? Как упредить новые мятежи и бунты, свести оппозицию к глухому недовольству немногих? Для начала Дионисий отгородился от города, объявив своей резиденцией остров Ортигию. Местные жители были выселены, Остров окружила прочная стена. Отныне его обитателями стали тиран, приближенные к нему лица, да несколько тысяч отменных наёмников. Поддержку с моря в случае надобности могли оказать шестьдесят триер, укрытых в небольшой гавани со столь узким входом, что в нём не могли разминуться даже два корабля, а, значит, можно было не опасаться внезапного нападения врага.

— Теперь, кажется, всё! — решил Дионисий.

Но это было ещё не всё. Далеко не все соотечественники признавали тираническое владычество. Горожане вдруг возмутились, похватали оружие и отрезали Остров от города. С моря подошли эскадры из Мессаны и Регия, с неодобрением встретивших возвышение Дионисия.

Тиран заметался, не зная, что делать. Одни советчики предлагали бежать, другие положиться на милость сограждан. Впоследствии уверяли, что перепугавшийся Дионисий даже хотел покончить с собой. Ведь все знали, что Дионисий — мужчина жизнерадостный, хотя и подверженный приступам гнева и меланхолии.

Ничего подобного! Тиран был энергичен как никогда, ибо не время было предаваться меланхолии. Он подрастерялся, но ненадолго. Телохранители заверили Дионисия в преданности, прибыло подкрепление из кампанцев, навербованных на Апеннинах.

Тиран воспрянул духом, тем более, что его милые соотечественники за неимением крепкой руки сначала перессорились, а затем и вовсе переругались между собой. Теперь этот сброд можно было разогнать и с сотней воинов. Дионисий просто вошёл из Острова в город. Недоброжелатели разбежались в страхе репрессий, однако тиран проявил мудрость, что будет сопутствовать ему и в дальнейшем. Он провозгласил всеобщую амнистию, каждый желающий мог вернуться домой.

А затем Дионисий изобрёл великолепный способ раз и навсегда избавить себя и город от опасности военного мятежа. В один из дней он объявил о всеобщей уборке урожая, устроив нечто вроде всегородского «субботника». Когда горожане дружными толпами вывалили на поля, наёмники принялись обыскивать оставшиеся без присмотра дома, изымая оружие. Вернувшись, сиракузяне не обнаружили ряд милых сердцу предметов, а именно мечей, копий, луков и прочей военной мишуры.

Дионисий ликовал собственной изобретательности.

— Зачем умерщвлять врагов, когда можно одним движением руки просто сделать их беспомощными, словно выброшенная на берег рыба. Что ни говори: детей обманывают игральными костями, а мужчин клятвами! И кто твердит о тирании мне, поборнику Свободы!

Покончив с врагами внутренними, тиран принялся за врагов внешних. Укрепившееся карфагенское влияние не могло не беспокоить, более того, оно бесило Дионисия. По городам и весям отправились вербовщики, зазывавшие щедрыми посулами и полновесными драхмами сильных телом и духом мужей, готовых постоять за честь Сиракуз. С этим наскоро собранным войском Дионисий направился к Этне, какую захватил и разрушил. Такая же участь постигла Катану и Наксос. Насмерть перепуганные жители Леонтин капитулировали и были переселены в Сиракузы.

Военные успехи упрочили авторитет тирана. Теперь надлежало обратить славу завоевателя в славу защитника. Дионисий объявил о великом замысле — возвести великую стену, какая бы сделала город недоступным любому врагу. На строительство созвали за хорошую плату тысячи и тысячи рабочих. Строители были разбиты на отряды, каждый получил чётко определённое задание. Одни возили камень, другие его обрабатывали, третьи клали. Отряд в двести рабочих отвечал за 30-метровый участок стены. Всё было организовано столь слаженно и чётко, как никогда. Дионисий лично тесал камень, выказывая пример в рвении. В результате всего за двадцать дней был защищён стеной самый уязвимый участок. Работа продолжалась ещё четыре года, пока не образовалось громадное, неправильной формы кольцо в 150 стадиев — одна из самых протяжённых и мощных городских стен в мире. Венцом строительной деятельности энергичного тирана стали великолепные ворота Гексапилы — оборонительная система в шесть уступов, пробить которую не мог ни один таран.

— О защите мы позаботились, теперь пришёл черед нападению! — возвестил тиран.

Из казны были выделены огромные средства. Чтобы изыскать их, Дионисий обложил специальным налогом, весьма разорительным, всех зажиточных горожан. На недовольство тиран не обращал больше внимания. Он уже определил, что для борьбы с недовольством нужны три простые вещи: победоносные войны, укрепляющие авторитет и власть, наёмники для этих войн, деньги на этих наёмников.

Деньги найти было несложно: Сиракузы недаром считались одним из богатейших городов мира. Желающих служить за деньги было пруд пруди. Проливать кровь за золото готовы были мужчины из разрушенных пунами городов, умелые воины с переполненного людьми Пелопоннеса, а также варвары с самой Сицилии и из соседних земель: кельты, иберы, ливийцы, кампанцы и прочие, прочие, прочие. Недостатка в стремящихся послужить во славу Сиракуз не наблюдалось.

Для армии требовалось оружие, и тиран тратил громадные средства на изготовление вооружений: от банальных копий и мечей до новейших образцов. По его заказу изготовили отменные камнемёты и стреломёты. Арсеналы были битком наполнены вооружениями. Подсчитано, что одних щитов было изготовлено полторы сотни тысяч. Тиран мог облачить в цельнокованные панцири пятнадцать тысяч всадников. Флот был доведён до трёхсот единиц, в том числе на стапелях строились громадные, невиданные доселе корабли в четыре и пять ярусов весел, что положат начало морской гигантомании, дошедшей до абсурда в эпоху эпигонов.

Дионисий всё делал с размахом. Он собирал громадные средства и с лёгкостью тратил их, причём не на свои прихоти, а во имя мощи государства. Нет, он вовсе не был аскетом. Для себя любимого тиран воздвиг на Острове обширный дворец с увеселительными садами и парками. Он щедрой рукой раздавал деньги приближенным, чтобы те могли жить достойно их положения. Он любил эффектно одеться, носил плащи из драгоценного пурпура, золотые венки. Подобно Гелиосу, он разъезжал по городу на золочёной колеснице, запряжённой четвёркой великолепных белых коней. Он расходовал громадные средства на собственную безопасность, доведя численность телохранителей до десяти тысяч.

Но всё это компенсировала та энергия, с какой Дионисий укреплял мощь родных Сиракуз, желая превратить родной город в могущественнейшую державу Центрального Средиземноморья.

Тому препятствовали карфагеняне, швырявшиеся золотом с неменьшей расточительностью.

— Пора раз и навсегда покончить с ними! — решил Дионисий, мужчина жизнерадостный, но подверженный приступам гнева и меланхолии.

В 3-й год 95-й Олимпиады[6K42] он начал свою первую войну с Карфагеном. Пуны конечно же знали о воинственных приготовлениях Дионисия, но подобной прыти от тирана не ожидали. Потому когда громадная армия Дионисия растеклась по западной оконечности острова, сопротивления она почти не встретила. Дионисий захватил всё, что намеревался. При этом он поразил весь цивилизованный мир, использовав при штурме Леонтин рукодельного монстра — осадную башню в шесть этажей.

Но карфагеняне славились тем, что никогда не отступались от приобретений. На острове объявился с армией Гимилькон, вояка опытный. Дионисий благоразумно решил отступить, тем более, что армия его была чрезмерна настолько, что создались трудности со снабжением.

Гимилькон воспользовался подобной уступчивостью и запер Дионисия в его собственных владениях. Карфагенский флот наголову разбил у Катаны сиракузскую эскадру под командованием Лептина, дионисова брата, флотоводца весьма посредственного, хотя и самоуверенного. При известии об этой катастрофе наёмники и союзники начали разбегаться. Диосинию не оставалось ничего иного, как укрыться со своей гвардией на родном Острове. Карфагеняне осадили город с суши и блокировали Ортигию с моря. Но тиран не унывал.

— Время играет на меня! — вновь заверял он друзей.

И вновь не ошибся! Пунов, как и девятью годами ранее, поразила зараза — губительная, буквально выкашивавшая войско. Прознав о бедах карфагенян, Дионисий вывел армию в поле. Истерзанные болезнью карфагеняне выстроились напротив. Были они истощены, обтрёпаны и озлоблены. Хоть и сил у врагов оставалось немного, ясно было, что сражаться они будут отчаянно, и победа обойдётся немалою жертвою. Тиран задумался, кого бы выставить на острие удара, кем пожертвовать: буянами-согражданами, опять-таки поднявшими голову при первой же его неудаче, или наёмниками, сохранившими верность и оттого чрезмерно много о себе возомнившими. После недолгих колебаний Дионисий решил избавиться от наёмников: кем же ещё пожертвовать, как не преданными, но порядком поднадоевшими друзьями!

— Друзья! — воскликнул он. — Клянусь вам в том, что нас ждут победа, добыча и слава! В атаку!

Наёмники не больно-то жаждали славы, их манила добыча. До добычи не добрался почти никто. Карфагеняне истребили солдат удачи, но понесли такие потери, что о продолжении битвы не думали и отступили в лагерь.

— В который раз убеждаюсь, что детей обманывают игральными костями, а мужчин клятвами! — пробормотал под нос Дионисий.

Он приказал Лептину с собранной заново эскадрой атаковать блокировавшие город карфагенские корабли. Неприятель был истреблён и на море.

Что оставалось карфагенянам? Гимилькон запросил мира. Что ж, Дионисий готов был проявить милосердие, обошедшееся пунам в триста талантов и предательскую выдачу всех иноземных наёмников. С пленными Дионисий разобрался по уму. Часть, наиболее надёжных, он взял на свою службу: надо же было кем-то восполнить утрату преданных наёмников; прочих обратил в рабство.

Дионисий торжествовал. Сицилия фактически оказалась в его безраздельной власти. Лишь на самой западной оконечности острова ютились ещё карфагеняне, попытавшиеся даже взять реванш, но вновь разбитые. Настало время подумать о настоящем могуществе.

— Почему мы, гордые сиракузяне, должны довольствоваться лишь Сицилией? — вопросил Дионисий. — Негоже войску прохлаждаться без дела. В миру наёмники умнеют и начинают бунтовать.

И Дионисий начал затяжную войну с греческими городами Южной Италии, стремясь утвердиться на материке. Воевал он в целом успешно, захватив, в конце концов, вожделенный Регий и крепкой ногой обосновавшись в Брутиуме. Одновременно были основаны опорные пункты в Иллирии и Северной Италии. На иллирийском берегу возник город Лисс, в будущем весьма славный. Филист, один из ближайших друзей Дионисия, заложил в землях кельтов Атрию.

Сиракузы были на пике могущества. Слухи о доблести и щедрости Дионисия разлетелись в самые дальние уголки эллинского мира. Великолепие его двора искушало. Сиракузам уже довелось при первых тиранах быть центром греческой культуры. Дионисий не прочь был сделаться новым меценатом.

К тому времени это уже был зрелый мужчина со сложившимися привычками. Характер у тирана был, прямо скажем, не сахар. Всё и вся он делал лишь по собственному усмотрению, впадая в неистовый гнев при любой, самой невинной попытке оспорить его волю. Когда брат Лептин попытался вести самостоятельную политику, Дионисий без промедления отобрал у него командование флотом. Стоило другу Филисту самовольно взять в жены племянницу тирана, он был тут же отправлен в изгнание.

Сам Дионисий к тому времени женился ещё дважды: на Дориде, италийке из Локр, и Аристомахе, дочери своего друга. От этих жён он имел семерых детей: четырёх сыновей и трёх дочерей с весьма характерными именами Арета, Дикайосина, Софросина[6K43]. Последние были быстро розданы замуж по ближайшим родственникам: две достались братьям тирана, третья впоследствии стала женой своего сводного брата Дионисия.

Этого первенца, сына от прекрасной Дориды Дионисий-старший откровенно недолюбливал. Если Дионисий-отец был мужчиной жизнерадостным, пусть и подверженным приступам гнева и меланхолии, Дионисий-сын не знал ни меланхолии, ни гнева, довольствуясь равностью чувств и будучи неумерен разве что в сладострастии и винопитии.

Не обласканный отцовской любовью, сынок воспитывался-то без должного внимания, словно и не полагался наследником. Зато тиран благоволил к Диону, брату Аристомахи, своему шурину, а впоследствии и зятю.

— Отличный парень, этот Дион! Ему-то я доверяю!

При этом, заметим, по складу ума своего Дионисий был, мягко говоря, недоверчив. Про эту самую недоверчивость сложили массу анекдотов, призванных обличить пагубу тирании. И будто бы Дионисий не доверял даже парикмахеру, и брить его приходилось юным дочерям, а, укорачивая волосы, вместо ножниц пользовались угольком. И будто бы он спал, прячась в отрезанном от прочего мира чулане. И будто бы приходивших к нему людей принуждали переодеваться в другие одежды, чтобы те не могли пронести даже самого ничтожного орудия убийства.

А чего стоит история со знаменитым Дамокловым мечом, столь известная, что не стоит её пересказывать.

Сплетники заходили и дальше. Дионисию приписывали пристрастие к такому сугубо женскому занятию, как шитье. Его обвиняли в педерастии. Современники издевались над страстью тирана к сочинительству.

Что ж, сочинительством Дионисий и впрямь баловался, писал стихи и драмы. Как будут уверять впоследствии, он и умер-то от радости, узнав, что афиняне присудили его трагедии «Выкуп Гектора» первое место.

Ещё Дионисию вменяли в вину крайнюю неприязнь к роду людскому. Будто бы он не доверял даже друзьям. Дионисию приписывали слова: «Почему я опасаюсь друзей? Они люди разумные и предпочитают сами быть тиранами, нежели подчиняться тирану».

Уверяем, всё это передержки, анекдоты из числа тех, что так любимы досужими сочинителями и любознательными читателями.

Да, Дионисий был подозрителен и окружал себя стражей, но в паранойю не впадал, иначе не участвовал бы в сражениях и не появлялся на празднествах в городе. Нет, Дионисий был мужчина вполне жизнерадостный, хотя и подверженный приступам гнева и меланхолии.

С годами тиран остепенился, обрёл склонность к философствованию. От утех бранных не отстранясь, он всё больше и больше уделял времени мудрой беседе и чтению. Немалое влияние в том на Дионисия оказал небезызвестный Платон.

Сей философ, как известно, не только сочинительствовал, но и пытался переделать мир на деле. Сограждане словам Широколобого не больно внимали, потому Платон искал адептов на стороне. Прослышав о весьма просвещённом тиране, Платон надумал обратить его в свою веру. Великому идеалисту уже виделось совершенное государство, образ которого он впоследствии вывел в своих сочинениях — с мудрецами во главе оного, с благородными защитниками на стенах, с трудолюбивым, аки пчелы, мастеровым людом.

Сицилия была идеальным полигоном для опыта. Она не соприкасалась непосредственно с прочими землями, была освоена и отличалась редким плодородием, так что могла прокормить немало дармоедов — всяких там правителей, мыслителей и воинов.

В один из прекрасных солнечных дней Дионисию доложили о прибытии известного всей Элладе мудреца. Властитель Сиракуз не отказал в приёме, наоборот — принял гостя со всей поспешностью, какую только позволяли приличия. Диалога тирана и философа история не сохранила, но до нас дошла пара фраз, какими обменялись гость и хозяин. Платон будто бы объявил Дионисию, что ищет совершенного человека, на что Дионисий, к людям относившийся трезво, заметил: но клянусь богами, ты его ещё не нашёл. Нужно было б прибавить: и не найдёшь, но Дионисию не хотелось разочаровывать гостя, столь обворожительного в своём заблуждении.

И напрасно, потому что Платон взялся за переустройство дионосивой державы со всей истовостью махрового идеалиста. День изо дня он набивался на приёмы к тирану, убеждая его сделать то-то и то-то. Это самое то, казавшееся Платону правильными и прекрасным, грозило мятежами и общим расстройством державы, столь долго и с любовью выпестовывавшейся Дионисием. Потому он больше молчал, да отнекивался. Зато Платону восторженно внимал Дион, любимец тирана. Он также начинал докучать Дионисию красивыми речами о переустройстве мира.

В конце концов, тирану это надоело. Он передал Платону приказ оставить Сиракузы, заверив, что внял его мудрым речам.

— Твои замыслы у меня в сердце! — со всей искренностью воскликнул тиран, обнимая философа. — Я верный слуга Свободы!

Платон отплыл восвояси на спартанской галере, наварху которому Дионисий поручил продать философа в рабство. Впоследствии он часто посмеивался, припоминая тот случай и повторяя:

— Детей обманывают игральными костями, а мужчин клятвами.

На том с философствованием было покончено. Дионисий решил, что будет разумней позаботиться о державе. Он отстраивал город, возводя храмы, рынки, гимнасии. Искусные мастера соорудили грандиозные солнечные часы, видимые за многие сотни шагов. Дионисий ковал оружие и развязывал новые войны — против греков и карфагенян. Нуждаясь в средствах для большой войны, он не останавливался перед разграблением храмов, правда, чужих. Полторы тысячи полновесных талантов были похищены лихим пиратским рейдом из храма Левкотеи в этрусском городке Пирги.

Их хватило, чтобы начать третью войну с Карфагеном[6K44]. Поначалу успешная, она завершилась полным провалом. Но Дионисий не успокоился и вновь напал на карфагенян. Ему удалось захватить бо'льшую часть карфагенских владений в Сицилии, но вот незадача, тут, в самых ответственный момент, Дионисия подстерегла смерть, причём, что удивительно, самая естественная. Хотя впоследствии ходила молва, что к смерти отца был причастен наследник, молва была пустою сплетней. Младший ни за что не решился тронуть скорого на расправу папашу. Скорей всего, Дионисий умер либо от тоски, либо от приступа желчи, ибо как уже говорилось, был человеком жизнерадостным, но при этом подверженным приступам гнева и меланхолии.

Сынок, вступивший на трон под порядковым номером Второй, разительно отличался от родителя. Энергию он проявлял единственно в удовольствиях. Если верить слегка пристрастному историку по вступлении на престол Дионисий Младший пьянствовал без малого сотню дней, напрочь забросив дела.

Войну с пунами он немедленно прекратил, война препятствовала развлечениям; благоустройство города также забросил. Дион, надоедливый, словно осенняя муха, звал учиться платоновой мудрости.

— Учиться и ещё раз учиться!

Юный тиран послушался более искушённого дядюшку. Платон был вновь призван в Сиракузы, где встретил самый тёплый приём. На причале философа встречал сам тиран, мудреца ждала царская колесница, Дионисий лично принёс благодарственную жертву богам, выражая радость от посещения столь жданного гостя.

Дворец обратился в обитель мудрости. Придворные, тихонько сходя с ума, рассуждали на высокие темы, пол был сплошь засыпан песком, на котором чертили геометрические фигуры.

— Учиться и ещё раз учиться! — напоминал Дион.

— Долой тиранию! Да здравствует Свобода! — кричал в ответ ошалевший от мудрых речей Дионисий.

Тихое сумасшествие длилось без малого год. И, возможно, Платону удалось бы обратить в свою веру царственного ученика, но всё неожиданно испортил Дион. Человек восторженный до высокомерия он предложил карфагенянам в будущем вести дела только через него, ибо Дионисий полностью в его, дионовой власти.

Неосторожное письмо перехватили. Тиран взбеленился. Если бы не присутствие Платона, Диону не сносить головы. Но, желая выглядеть просвещённым монархом, Дионисий ограничился тем, что приказал швырнуть дядюшку на корабль и выдворил его прочь. Вскоре восвояси отправился и Платон, обласканный и обнадежённый. Через несколько лет он вновь по приглашению тирана посетит Сиракузы и вновь покинет их не солоно хлебавши, хотя отношений с щедрым спонсором рвать не станет и будет справно получать деньги, взамен одаривая ученика поучениями, миртовыми ягодами, мёдом да перестоявшим винцом.

Тем временем Дион, весьма оскорблённый, не намеревался спускать столь бесцеремонное поведение племянника. В его пользу играло то обстоятельство, что Дионисий Младший не обладал даже толикой авторитета отца. Войн он не вёл, строительство забросил. Горожане в ответ на падение авторитета Сиракуз всё громче и громче выказывали своё недовольство. Обленившиеся наёмники отказывали в повиновении. Власть повисла на том самом приснопамятном волоске, что держал меч над Дамоклом. Нужно было быть полным ослом, чтобы не воспользоваться этим.

Уж кем-кем, а ослом Дион точно не был. Ослом был Дионисий, вот так запросто отпустивший дядюшку, да ещё и позволивший тому сохранить состояние. А Дион был богат — не столь, конечно, как Дионисий, но достаточно, чтобы нанять несколько сот авантюристов.

Платон из Афин подзуживал ученика, обличая тиранов и тиранию: «Говорят, что, кто отведал человеческих внутренностей, мелко нарезанных вместе с мясом жертвенных животных, тому не избежать стать волком… Разве не то же и с представителем народа? Имея в руках чрезвычайно послушную толпу, разве он воздержится от крови своих соплеменников? Напротив, как это обычно бывает, он станет привлекать их к суду по несправедливым обвинениям и осквернит себя, отнимая у людей жизнь, своими нечестивыми устами и языком он будет смаковать убийство родичей… После этого разве не суждено такому человеку неизбежно одно из двух: либо погибнуть от руки своих врагов, либо же стать тираном и превратиться из человека в волка?»[6K45]

Наконец Дион решился объявить наёмникам цель предприятия. Те не на шутку перепугались, ибо число их было ничтожно, а Дионисий мог выставить сто тысяч воинов. Но Дион был выучеником не только Платона, но и Старшего Дионисия: он знал, какую силу имеет алчность. На пиру Дион объявил, что все, кто пойдут с ним, могут забрать со стола приглянувшиеся чаши и блюда. Жадность взяла верх, наёмники расхватали золотую посуду и последовали за Дионом.

Чрезмерным патриотизмом Дион не отличался, сразу прибегнув к помощи карфагенян. Под лозунгом свержения тирании крохотное войско Диона двинулось по Сицилии, собирая богатую жатву.

Все знали, что Дионисий Младший непопулярен. Но никто не подозревал — насколько. Лучшие города державы без сопротивления перешли на сторону Диона. Под его знамёна сбегались крестьяне из окрестных сел, в самом городе вспыхнуло восстание. Безо всякого сражения инсургенты вступили в Сиракузы. Впереди ехал на статном жеребце Дион, за ним следовали брат Мегакл и друг Каллипп, у какого Дион жил в Афинах, ещё один выученик Платона. Дион немедленно провозгласил Свободу, приняв звание стратега-автократора.

Дионисий же самым банальным образом проморгал Диона, пытаясь перехватить его в море. Вернуться в Сиракузы он смог лишь через неделю после того, как там обосновался Дион.

Теперь настал черед Дионисия свершать великие дела. Тиран пошёл по тому же пути, что и дядюшка. Он вусмерть напоил наёмников, оделяя их дорогой посудой и во главе хмельной толпы с криком «да здравствует Свобода!» ворвался из крепости в город. Резня была жестокой, но непродолжительной. Яростным натиском наёмники потеснили горожан, им удалось даже ранить Диона, но хмель скоро улетучился, а с ним улетучилась и отвага. Наёмники сначала попятились, а затем, не слушая увещеваний тирана, бегом бросились в крепость.

Впрочем, ещё не всё было потеряно. Дион был членом семьи Дионисия, а посему не люб черни. Толпа выдвинула к власти некоего Гераклида, кавалерийского генерала, человека воинственного, но легкомысленного. Красноречивый оратор и свойский парень, Гераклид был любим толпой, Дион же, угрюмый и вечно философствующий, не нравился сиракузянам. Дион не хотел поступаться властью, захваченной в бою; Гераклид не желал расставаться с влиянием, дарованным любовью народа; Дионисий потирал руки в ожидании, что же из этого всего выйдет, тем более что на выручку ему спешил флот с верным Филистом.

В конце концов, Гераклид возбудил в народе вражду к Диону. Толпа попыталась напасть на Диона, но телохранители отбросили так и не научившихся обращаться с оружием босяков. Дион ушёл в Леонтины. Сиракузяне на радостях перепились, а ночью вышедшие из крепости наёмники принялись громить город. Дион поспешно вернулся и оттеснил наёмников в крепость.

Только сейчас Гераклид счёл должным покаяться. Дион высокопарно простил соперника, заявив: «в Академии долгое время постигал искусство укрощать гнев, зависть и всяческое недоброжелательство. Искусство же это обнаруживает себя не в доброте к друзьям и людям порядочным, но в умении прощать обиды и в снисходительности к провинившимся перед тобой. Я хочу, чтобы каждому стало ясно, что я превосхожу Гераклида не столько силою или умом, сколько кротостью и справедливостью. Истинное превосходство заключено единственно лишь в этих качествах, ибо славою военных подвигов неизменно приходится делиться — если не с людьми, то с Судьбой. Если Гераклид вероломен и порочен из зависти, это отнюдь не значит, что и мне надлежит следовать его примеру, уступая гневу и запальчивости. Верно, законом установлено, что мстить обидчику справедливее, чем наносить обиду первым, но по природе вещей и то, и другое — следствие одной и той же слабости. А человеческая порочность, хоть и упорна, но не столь уже безнадёжно неукротима, чтобы не превозмочь её милостью и частыми благодеяниями».

Что тут сказать? Сиракузяне послушали, плюнули и разошлись.

А Дион, смирив гордыню, пошёл ещё дальше, проявив мудрость, поистине достойную мудреца и философа. Как ни неприятен был ему краснобай Гераклид, Дион договорился с ним и даже потребовал назначить Гераклиду телохранителей, каких имел сам. Конфликт был улажен, правда, как выяснится, на время.

Что же касается Филиста… Этот верный поборник тирании, друг и помощник Дионисия Старшего, терпеливо снёсшего незаслуженную опалу и в ссылке написавший великолепный труд по истории родной Сицилии, затем вернувшийся, чтобы служить сыну друга — Филист потерпел поражение в морском бою, был пленён и обезглавлен. Тело старика отдали на поругание мальчишкам.

Теперь для Дионисия всё было кончено. Тиран выторговал себя свободный проезд в италийские владения и отплыл туда с пятью кораблями, оставив Сиракузы на попечение дядюшки.

Но власть Диона была иллюзорной. Соотечественники не желали подчиняться родственнику тирана. Впрочем, они не желали подчиняться никому. Для толпы сладка власть единственно толпы. А тем более Дион не переставал корчить из себя поучающего мудреца, приводя в неистовство сограждан, печатью интеллекта не отмеченных.

Дион призывал создать государство благородных людей, прозванное Платоном тимократией, толпа же жаждала самой банальной охлократии, когда карать и миловать будет любой босяк. Интересы спасителя Отечества и Отечества сынов явно расходились. А тут ещё лучшие друзья, такие как Каллипп, начали отходить от Диона. Едва Дион благополучно избавился от Гераклида, подстроив его убийство, Каллипп сделался записным предводителем черни.

Несчастья преследовали Диона одно за другим. Он стремительно терял авторитет среди горожан, обвинявших спасителя в стремлении к тирании. Сын Диона, нарочно развращённый по приказу Дионисия юнец, не выдержал сурового перевоспитания, какое назначил ему отец, и бросился с крыши. Недовольство выказывали наёмники, считавшие, что их заслуги не оценены по достоинству.

Дион вертелся, словно белка в колесе, проявляя полную неспособность обуздать недовольство. Действительность оказалась несхожей с теми идеальными картинами, что рисовал учитель Платон. Народ вовсе не жаждал идеального общественного устройства. Толпа требовала вина, жратвы и девок, Дион же кормил её прожектами светлого будущего.

Кончил он, — идеалист ли, несостоявшийся прагматик, — как нетрудно догадаться, плохо. Каллипп организовал заговор, самый нелепый по исполнению, какой только можно вообразить. Под вечер заговорщики, совершенно безоружные, явились будто бы для разговора в дом Диона и связали его. Телохранители и не подумали вмешаться, хотя были при мечах и копьях. Какое-то время заговорщики рыскали по дому в поисках подходящего оружия, каким можно было б умертвить Диона, потом некий прохожий подал им через окно меч, и Диона под крики «да здравствует Свобода!» зарезали, словно овцу.

Платону так и не удалось воплотить во плоти своё идеальное государство!

Но смерть несостоявшегося идеалиста ещё не была концом этой истории. Власть перешла к Каллиппу, какого — вот уж ирония судьбы! — также приветствовали как освободителя. Причём не только в Сиракузах, но и в далёких Афинах. Совершенно запутавшийся в происходящем Платон также не осудил своего ученика, хотя и посвятил Диону прочувственную эпитафию.

Древней Гекабе, а с нею и прочим рождённым в ту пору

Женщинам Трои в удел слезы послала судьба.

Ты же, Дион, совершивший такое прекрасное дело,

Много утех получил в жизни от щедрых богов

В тучной отчизне своей, осенённый почётом сограждан,

Спишь ты в гробу, о Дион, сердце пленивший моё.

Но думаете, Каллипп попользовался властью? Как бы не так. Нет ничего непостояннее народа, гордо именующего себя демосом. Каллипп также утратил власть, бежал и был зарезан тем же мечом, что и Дион.

Власть перешла — ну, конечно же! — к семье Дионисия Великого, его сыновьям от Аристомахи Гиппарину и Нисею. Они и прежде находились под покровительством дяди Диона, теперь же овладели властью. Великая прежде держава распалась на отдельные города-государства с тиранами во главе. Где-то у власти оказались вполне благоразумные люди, где-то — случайные, не по рождению, но по делам. Именно таковыми оказались Гиппарин и Нисей. Гиппарин процарствовал едва ли год, пав жертвой шуточной пьяной потасовки. Нисей ничем не отличался от брата, проводя время в весёлых попойках.

Грешно было не воспользоваться столь вопиющей беспечностью. Дионисий Младший, все эти десять лет полнейшей неразберихи мирно проживавший в Локрах, с небольшим отрядом тайно прибыл в Сиракузы и восстановил власть над городом. Всё вернулось на круги своя?

Что бы там не говорили о свободе и равенстве, сицилийцы обожали тиранов. Такой уж это народ — сицилийцы!

Именно в этот миг в игру вступил последний герой нашего повествования — Тимолеон из Коринфа. Идеалист почище Платона, Тимолеон прославился убийством собственного брата Тимофана. Отчаянно смелый Тимофан с младых лет командовал коринфскими отрядами. В одном из сражений Тимолеон спас брата. Когда тот был сбит с коня, Тимолеон прикрывал его, получив множество ран. Но когда Тимофан, облечённый доверием сограждан набрать наёмников, захватил власть в городе, Тимолеон устроил его убийство. Вместе с двумя приятелями он пришёл к Тимофану, дабы уговорить его смирить гордыню. Когда ж разговор не заладился приятели закололи Тимофана.

— Да здравствует Свобода!

История эта была воспринята двояко. Одни прославляли Тимолеона как честного гражданина, не пощадившего ради Отечества и Свободы собственного брата, другие столь же яростно порицали убийцу кровного родственника. Как бы там ни было, участие в убийстве брата серьёзно повлияло на Тимолеона, винившего во всём Случайность, всесильную богиню Автоматию.

— Случайность правит миром!

Тимолеон отошёл от общественной жизни на целые двадцать лет, выйдя из вынужденной апатии лишь с известием о вторичном возвращении в Сиракузы Младшего Дионисия.

Ну разве можно было придумать способ оправдать двусмысленность вынужденного братоубийства, чем подтвердить свою приверженность Свободе через восстановление оной?!

Тимолеон собрался стремительно. Под его знамёнами была лишь тысяча воинов, но этого числа оказалось более чем достаточно, чтобы лишить власти не только Дионисия.

— Рукою Судьбы водит случайность. Автоматия подарит нам Свободу!

Дионисий даже не попытался сопротивляться. Не потому, что его пугало малочисленное воинство Тимолеона. Просто на Сиракузы к тому времени зарились куда более могущественные враги — тиран Леонтин Гикет и карфагеняне, решившие воспользоваться великой замятней на Сицилии.

При помощи карфагенян Гикет осадил Дионисия на Острове. Солдат у тирана было немного, припасов — и того меньше. Дионисий задался вопросом: что делать?

Выбор, собственно говоря, был невелик. Гикет был другом Диона и, следовательно, ничего хорошего от него ждать не приходилось. К карфагенянам тиран испытывал ещё меньше тепла. Тимолеон же был из Коринфа, с каким Дионисии традиционно поддерживали самые наилучшие отношения. Поразмыслив, Дионисий решил договориться с Тимолеонтом. Он сдал Остров на условиях свободного проезда в Коринф.

Тысячи наёмников сложили оружие перед горсткой солдат Тимолеона. А оружия было столько, что хватило бы для вооружения самой большой армии, какую только можно было вообразить — семьдесят тысяч полных комплектов: от доспехов до мечей и копий.

На этом карьера Дионисия-правителя завершилась. Но как частное лицо он прожил ещё немало лет, сделавшись излюбленным героем анекдотов коринфян. Рассказывали, что он, словно обычный горожанин, бродил по рынку, пил дешёвое, чрезмерно разбавленное водой вино, перебрёхивался со шлюхами и торговками. Однажды он столкнулся с Диогеном, мужичком похабным, проживавшим в бочке. Диоген будто бы сказал: «Какую участь ты влачишь, о Дионисий!» Думая, что встретил сочувствие, экстиран пожаловался на судьбу. Тогда мужичок похабный и, похоже, не подозревавший, что прослывёт в будущем великим мыслителем, взорвался, закричав: «Ты вообразил, что я тебе сочувствую?! Напротив — я возмущён: такой отличный раб, вполне достойный того, чтобы, подобно отцу, состариться и умереть во дворце тирана, забавляется и веселится здесь, рядом с нами!» Дионисий плюнул и ушёл. На Диогена он не обиделся, и на душе его горько не стало. В отличие от отца, человека жизнерадостного, пусть и подверженного приступам гнева и меланхолии, сынок оставался равнодушен к переменам в судьбе. Ни мясо, ни рыба!

Тем временем Тимолеон продолжал великое дело освобождения Сицилии. Растущая популярность и слава его не на шутку встревожили карфагенян и тех тиранов, что завладели городами по смерти Диона. Особенно обеспокоился Гикет, из тиранов самый решительный. Он-то и призвал на подмогу карфагенян. Утверждают, что пуниец Магон привёл шестидесятитысячное войско. Наверно, это преувеличение, но карфагенян было и впрямь очень много. Целые полчища их стремительно шли к Сиракузам, где укрепился, блокировав остров Ортигию Гикет. Тот уже заблаговременно праздновал скорую победу, но тут коринфяне, числом совершенно ничтожные, воспользовавшись беспечностью Гикета, покинули свою крепость и захватили Ахрадину. Тиран всполошился и оставил город, рассчитывая вскоре вернуться. Но и Магон от такого развития событий растерялся. Да настолько, что не придумал ничего лучшего, как отплыть назад в Африку, где покончил с собой.

Мстительные карфагеняне распяли мертвеца и принялись собирать новое войско. Не дожидаясь их, Гикет выступил против поборника Свободы Тимолеона и был наголову разбит, причём коринфяне не потеряли ни одного человека. Что приключилось дальше, вошло в учебники военной истории.

Карфаген направил на Сицилию громадное, семидесятитысячное войско. Тимолеон с превеликим трудом сумел набрать пять тысяч воинов, отвагой отнюдь не пылавших. Кое-как он убедил солдат выйти из города и пошёл навстречу врагам.

Нежданная встреча приключилась на речке Кримис. Карфагеняне как раз переправлялись через эту преграду. Часть их была на другом берегу, брод преодолевала гвардия в блестящих доспехах, с белыми, высеребренными щитами.

Понимая, что такую армаду ему не опрокинуть, Тимолеон приказал атаковать эту самую гвардию, рассчитывая, что в случае успеха — с трудом ожидаемого — прочее войско будет деморализовано. Жидкая фаланга коринфских и сиракузских гоплитов двинулась в наступление. Карфагеняне пугающей громадой выстроились напротив, реку переходили всё новые полки.

— Случайность нам поможет! — возвестил Тимолеон, вынимая из ножен меч.

Завязался бой. И пунийцы непременно победили б, — их было больше, да и сражались они отменно, — но вдруг пошёл дождь — косой, резкий, прямо в лицо карфагенянам. Все моментально промокли. Но если греки, облачённые в лёгкие доспехи, от воды почти не страдали, к тому же струи и ветер хлестали их в спину, подбадривая усилить натиск, то карфагенянам пришлось туго. Доспехи их и без того были тяжелы, а тут ещё насквозь пропитались водой роскошные плащи. Пунийцы превратились в малоповоротливые, с трудом передвигавшиеся чучела. Греки даже не убивали их, а просто сшибали с ног. Падая, карфагеняне облипали грязью и не находили уже сил подняться. Началась паника, белощитные бросали оружие и устремлялись к реке, где во множестве и тонули. Как подсчитали потом победители, в битве пало всего четыреста врагов, во время бегства ж погибло более десяти тысяч.

Успех был полный. Небольшой отряд одолел громадную армию. Было захвачено столько добра, что его едва сумели вывезти с поля битвы. Ликующий Тимолеон отослал в Коринф в качестве почётного трофея тысячу доспехов столь изумительной работы, какие в Греции имели лишь самые богатые мужи.

Победитель славил не себя, а Случайность.

— Автоматия была с нами! Случайность выше Судьбы!

После подобной катастрофы карфагеняне не осмеливались уже оспаривать верховенство Тимолеона. Оставались тираны, совершенно деморализованные. Сопротивляться пытался лишь Гикет, понимавший что не может рассчитывать на снисхождение. Но войско его, убоявшись славы Тимолеона, разбежалось, а сам тиран с сыном и единственным преданным генералом был схвачен. Тимолеон приказал казнить пленников. Охочая до перемен чернь растерзала в Леонтинах жену и дочерей Гикета.

Другой могущественный тиран Мамерк согласился оставить власть и даже предстать перед судом, лишь поставив условие, чтобы судили его жители Сиракуз, а не беспощадный Тимолеон. Глупец не учёл кровожадности толпы. Когда собравшиеся в театре судьи — тысячи и тысячи — принялись дружно выкрикивать обвинения, Мамерк понял, что его ожидает. Человек решительный, он не пожелал доставить усладу черни и попытался покончить с собой, с разбегу ударившись о мраморное сиденье. Но голова тирана оказалась слишком крепкой. Истекающий кровью Мамерк был схвачен и тут же распят.

С тиранами было покончено. Оставалось лишь стереть саму память о тирании. Во исполнение этого замысла Тимолеон приказал разрушить стены Острова, дворцы тиранов, сровнять с землёй сами их могилы.

Теперь, когда с прежней династией было покончено, коринфянин мог запросто сам сделаться тираном. И нет сомнений — то был бы великий тиран. Но редкий случай — Тимолеон и впрямь оказался бескорыстным поборником Свободы. И Случайности.

— К чему мирская суета, когда миром правит Автоматия! Все мы — покорные дети её! К чему суетиться, ломая Судьбу, когда течение жизни определяет Случайность!

Тимолеон наотрез отказался от власти и прожил остаток жизни частным лицом, достойно и скромно. Он не помыкал своей славой и, не снисходя, являлся ответчиком в суд против сограждан, находивший поводы для нелепых обвинений Тимолеона. И успокаивал сиракузян, когда те рвались побить дерзких гордецов.

В своём небольшом домишке Тимолеон устроил храм богини Автоматии — той самой Случайности, велениям которой он следовал всю свою жизнь. Ближе к старости он ослеп, но терпеливо сносил это несчастье.

Умер он, кажется, в один год с Дионисием, которому под конец жизни довелось говорить с Филиппом Македонским, как раз собиравшимся в поход в Азию. Эта встреча состоялась на 2-м году 110-й Олимпиады[6K46], после чего никто не упоминал о бывшем тиране Сиракуз. А в следующем году тихо отошёл в мир теней Тимолеон, торжественно похороненный на общественный счет в гимнасии, прозванном в его честь Тимолеоновым.

Сицилийские вечери, — взаимоизбиение, продолжавшееся две трети века, — эра великих тиранов и великих тираноборцев закончилась. В Сицилии на целые двадцать лет — всего лишь на двадцать! — воцарились мир и демократия. В Македонии пал от руки убийцы Филипп Одноглазый, а его сын Александр, избранный стратегом греков, начал готовиться воплотить замысел отца — вторгнуться в Азию, владыкой которой в том же году сделался бывший сатрап Армении Дарий Кодоман. Наступала новая эра — эпоха иных героев.

Отражение-11 (год 79.11.539 от смерти условной бабочки)

Код Хранителя — Zet-194

Общая динамика событий перемещается на восток — в Азию. Орды кочевников, возглавляемые загадочным Аландром, объявленным Чёрным Императором, достигают Бактрии. Стратег Менандр убивает царя Эвтидема, захватывает власть и становится союзником Аландра. Севернее появляются орды кочевников, враждебных бактрам. Совершенно неожиданно они присоединяются к Аландру.

Перспектива: Единственное, что можно предположить: пришельцы проделали столь долгий путь не для того, чтоб поселиться в Бактрии. Поэтому следует ожидать столкновения с Антиохом Сирийским, который готовится вступить в Парфию.

Капитулирует Капуя — тревожный сигнал для Ганнибала. Пунийцы не сумели спасти осаждённый город, даже предприняв демонстративный поход на Рим. Римляне не испугались. Судьба Капуи печальна и поучительна.

Перспектива: Очередь за Тарентом.

Марцелл наконец довершает затянувшуюся осаду Сиракуз. Во время резни, устроенной легионерами, погибает Архимед — невосполнимая утрата для науки! Показательное ограбление Сиракуз в будущем станет общепринятой практикой римлян в отношении захваченных городов.

Перспектива: Недалёк день, когда вся Сицилия окажется во власти Рима.

Резюме Хранителя (код — Zet-194):

Течение событий ещё больше отличается от предначертанного. Глобальный перекос Отражения в Азии. Вероятно, центр событий переместится в Восточное Средиземноморье.