Это был год 3559-й от сотворения мира Иеговой, или год 2910-й по исчислению приверженцев дикой богини Кали, или год земли и коровы 37-го цикла по исчислению не поддающихся счету китайцев…
535 лет назад началась эра великого Набонассара, 331 год — ещё более великого Будды, всего 98 лет — величайшего из великих, Селевка Никатора, основателя династии Селевкидов…
Минуло ровным счётом 564 года с тех пор, как греки отметили первую Олимпиаду, имена победителей в коей не дошли до далёких потомков…
Чуть раньше, 613 лет назад, финикияне основали в Африке Новый город, который впоследствии станет известен всему миру под гордым именем — Карфаген…
Чуть позже, 542 года назад, легендарные братья заложили на берегу Тибра стены другого града, коему суждено будет своим звучным именем — Рим — изменить ход истории величайшего из континентов…
Пройдёт 212 лет, и в городишке Вифлееме, ничтожном и никому не ведомом, родится человек, какой положит начало новой эпохе и новому исчислению. Но, скорей всего, он родится тремя годами раньше…
Это десятый год нашего повествования…
Этот год был годом заснувших рыб…
В Китае начаты массовые репрессии против последователей Конфуция. По приказу Ши-хуана были казнены 460 учёных-конфуцианцев, а ещё несколько тысяч сосланы на охрану границ. Уговаривавший отца быть милосердным Фу Су сослан на север наблюдать на Мэн Тянем. Ускорено сооружение дорог, прежде всего стратегического значения, начато возведение дворца Эпан и гробницы на горе Лишань, в основном, закончено возведение Великой стены…
В Италии при консулах Аппии Клавдии Пульхре и Квинте Фульвии Флакке римляне нанесли под Беневентом сокрушительное поражение Ганнону. Но тут же не менее значимые успехи одержали карфагеняне, которые: заманили в засаду и умертвили Тиберия Семпрония Гракха, уничтожили отряды центуриона Марка Центения Пенулы и претора Гнея Фульвия Центимала, в результате чего римляне потеряли около сорока тысяч человек. В Риме впервые были проведены игры в честь Аполлона…
В Иберии братья Публий и Гней Сципионы попытались завершить кампанию против трёх карфагенских полководцев. Однако Гасдрубалу удалось переманить на свою строну кельтиберов, составлявших значительную часть римских армий. Публий Корнелий Сципион был разбит и погиб. Вслед за этим три карфагенские армии разгромили войско Гнея Корнелия Сципиона, который также погиб. Остатки римских легионов были спасены всадником Луцием Марцием…
В Сицилии римляне после долгой осады взяли стены Сиракуз. Остатки карфагенского гарнизона укрылись в Ахрадине и на Ортигии. Карфагеняне решили не уступать Сиракузы и послали туда подкрепления…
В Иллирии Филипп V Македонский продолжал успешные действия по захвату земель римских союзников. Марк Валерий Левин вступил в переговоры с этолийцами, создавая коалицию против македонян…
В Африке карфагеняне замирились с Сифаксом. Тит Отацилий с флотом ворвался в гавань Утики и захватил там транспорты с продовольствием…
Антиох III Сирийский возвратил контроль над Арменией…
Нумидиец стремителен в движении, вынослив и неприхотлив. Он мало ест и способен сутками скакать на коне. Он не может похвастать могучим сложением, но жилист и неутомим. Он — плоть от плоти бескрайних равнин Нумидии, где редкие цветущие долины окружены выжженными степями, местами обращающимися в самые настоящие пустыни — с барханами, солончаками, каменистыми плато, безжалостным солнцем. Лишь быстрый на ногу и неприхотливый в еде, питье и крове способен преодолевать эти равнины, где солнца так много, что оно вызывает ненависть, а вода порой дороже червонного золота и сверкающих самоцветов, что находят в расселинах гор.
Человек с незапамятных времён обитал в этих краях. Говорят, когда-то здесь жили многочисленные племена, память о которых хранят причудливые рисунки, навечно высеченные в скалах. Но потом с юга стала подступать пустыня, и многие из племён, испугавшись её, ушли на восток, чтоб расселиться на бескрайних просторах Азии — от Египта до Ирана. Остались немногие, сильные сердцем, кого не испугали обжигающее солнце и перешёптывающиеся по ночам пески. Остались люди стремительные и неприхотливые. Эти люди и составили народ, прозванный нумидийцами.
Воспользовавшись уходом прочих племён, нумидийцы заняли громадные пространства: от земель маврусиев на закате солнца до земель гарамантов на его восходе. Сами они в те же незапамятные времена разделились на два народа, почти не отличных между собой обликом и именем. Ближе к маврусиям поселились масейсилии, по соседству с гарамантами — массилии. Поначалу дружественные, племена эти со временем прониклись неприязнью. Такое нередко случается между соседями, вынужденными делить пастбища, плодородные равнины и воду — особенно её, воду, ценившуюся дороже золота и самоцветов.
Вражде способствовали и пришельцы — люди странного облика: крепко сбитые, крючконосые, с кудрявящимся волосом. Они приплыли по морю и осели на побережье. Им нужна была земля, принадлежавшая нумидийцам, и потому они начали ссорить между собой массилиев с масейсилиями, давая одним деньги, а другим оружие для вражды друг с другом, а потом требуя за эти оружие и деньги землю. Постепенно нумидийцы уступили непрошеным гостям бòльшую часть цветущих долин и отступили к горам и пустыне. Теперь они уже не были сильны, как прежде; теперь они во многом зависели от пришельцев, именовавших себя пунами, и вынуждены были менять шерсть и коней на хлеб, что обильно рождался в захваченных гостями долинах, а когда шерсти и коней недоставало, — продавать свои верные мечи и меткие дротики и сражаться под чужими знамёнами против тех, кто не испытывали к нумидийцам вражды, а порой и не подозревали об их существовании.
Быстрые всадники сражались во славу Карфагена в Африке, в Иберии и на Сицилии, а потом ступили с Ганнибалом на италийские равнины. В те времена, перед самой войной Карфаген поддерживал масейсилиев, так как другое племя — массилии, потерявшее свои лучшие земли, яро ненавидело пунов. Царём у масейсилиев был Сифакс, муж умудрённый опытом и летами. В отличие от своих соплеменников Сифакс был грузен и представителен собой, осанкой походя на карфагенского вельможу, нежели на быстрого и неприхотливого кочевника. Он знал себе цену и, поставляя карфагенянам отменных всадников, требовал от них зерно, оружие, украшения и дорогие одежды, а также полновесное золото и серебро.
— Моим подданным нужно зерно! — говорил он. — Нужно!
— Моим воинам нужно оружие? — Сифакс разводил руки. — Нужно!
— Моим женщинам нужны одежды и украшения. — Женщин у Сифакса было немало, и на капризы они были неистощимы. — Нужно!
— Мне нужны золото и серебро? — Сифакс нежно любил эти жирные кругляшки с затейливые знаками и профилем странноватой бабёнки[6K17].— Ещё как нужно! Пока эти жирные пуны дают то, что нужно моему народу, моим воинам, моим женщинам и лично мне, они будут получать конницу, что нужна им! Каждый имеет то, что ему нужно, и это справедливо!
И всё-то было хорошо! Сифакс честно исполнял свои обязательства перед карфагенянами, те не нарушали своих. Не нарушали … до тех пор, пока не приключились Канны. Если здраво разобраться, эта победа обернулась для Карфагена поражением в не меньшей степени, чем приснопамятные победы Пирра. Рим был повержен, и Карфаген стоял на нем, занесши копьё и готовый, ликуя, добить поражённого противника. Так полагали карфагеняне. А возомнив себя победителями, пунийские аристократы стали вести себя опрометчиво. Вспомнить хотя бы авантюрное вторжение на Сардинию или упорное игнорирование просьб Ганнибала. А нумидийцы…
— Зачем нам теперь нужны эти нумидийцы? К чему тратить сумасшедшие деньги на наёмников, одаривать зерном и золотом дикарей, какие только и ждут, чтобы выжечь наши посевы?!
Подобные разговоры стали нередки в Совете с тех пор, как Ганнибал прислал в Карфаген груду трофеев — колец и браслетов, снятых победителями со сражённых римских нобилей. В конце концов, Совет решил, что хлеб стоит давать, оружия надо давать меньше, украшений и одежд — совсем мало, ну а золота не давать вовсе!
— Перебьётся! — решил Гимилькон.
Надо ли говорить, что Сифакс не просто оскорбился, не получив полагающейся ему мзды, а был взбешена.
— Ах так! — сказал он. — Ах так! Ну погодите!
Был он человеком весьма мстительным и не замедлил отплатить за обиду. Масейсилии смерчем пронеслись по приморским владениям Карфагена, обратив в пепел несколько деревень и городков. Покуда карфагеняне, несколько потупевшие от самодовольства, решали, как поступить с наглецом, о случившемся прознали римляне. Сифакс был той картой, какую стоило разыграть. Это была настоящая козырная карта, верней джокер, с виду ничтожный, но наделённый силой, какую властители Карфагена никак не желали осознать. Сенат принял решение разыграть карту Сифакса.
Удар был нанесён сразу с двух направлений. Римляне начали пропаганду среди нумидийцев в войске Ганнибала и, как результат, уже в следующий после Канн год три сотни масейсилиев перебежали на сторону Рима. Но это были всего цветочки. Что такое три сотни всадников в сравнении с трёмястами сотнями, каких мог без труда выставить против карфагенян оскорблённый Сифакс! Пуны гордились своим коварством, римляне славились изворотливой дипломатией. Раз Ганнибал разоряет нивы Кампании, почему бы союзнику римлян не предать потраве поля карфагенян?!
В одну из ночей в гавани неподалёку от Сики бросила якорь римская бирема. С неё сошли три воина, незамедлительно препровождённые к Сифаксу. Посланцы были кратки.
— Рим разделяет обиду достойного господина на высокомерие карфагенян. Мы сами страдаем от этого высокомерия. Так не объединить ли нам усилия, чтоб покарать заносчивый Карфаген!
Своё предложение послы сопроводили увесистым сундучком, полным столь милых сердцу Сифакса монет — также с изображением бабёнки[6K18], но незнакомой Сифаксу.
— Почему бы и нет?! — воскликнул Сифакс, польщённый как вниманием римлян, так и щедростью. Всем было известно, что Рим не швыряется понапрасну деньгами. Если Рим платил, значит, он нуждался в Сифаксе; если Рим предлагал союз, значит, он ставил Сифакса наравне с собой. Подобное не могло не польстить охочему до лести царьку.
Сифакс дал согласие быть другом римлян, какое скрепил добрым пиром. Послы вкушали антилопье мясо, заедали его жаренной в оливковом масле саранчой и запивали мутным вином. Мясо было пережарено, саранча — омерзительна на вид, перебродившее вино — омерзительно на вкус. Но римляне терпели. Они ели, пили и похваливали, по очереди выскакивая из шатра, чтобы извергнуть проглоченную пищу.
Наутро двое послов отправились восвояси, а третий остался: он должен был научить доблестных масейсилиев сражаться в пешем строю, так как Сифаксу непременно хотелось иметь правильное войско — и конницу, и пехоту.
Карфагеняне скоро пронюхали о нежданной напасти. Но самим воевать с Сифаксом им не хотелось: попробуй, поймай в бескрайних степях стремительных, словно ветер, кочевников! Да и к чему тратить силы и деньги!
— На каждого масейсилия найдётся массилий! — бодро воскликнул Гимилькон, суффет Карфагена.
Не теряя попусту время, Карфаген отправил эмиссаров в Цирту, город массилиев, второго нумидийского племени. Прежде массилии были враждебны Карфагену, но теперь, когда прежде дружественные масейсилии перешли на сторону Рима, можно было предположить, что массилии незамедлительно переметнуться на противную сторону. Даже не можно, а следовало!
Царь Гала, владыка массилиев был уже стар, но имел сына — юного Масиниссу. Был этот самый Масинисса строен, быстр и отважен. Золото волновало его меньше власти, а власть — меньше славы. Одним словом, Масинисса был лучшей кандидатурой для того, чтоб обломать рога чересчур много возомнившему о себе Сифаксу.
Карфагеняне не разменивались на пустые слова, а повели себя очень практично.
— Всем нам известно, что Карфаген и народ отважного Галы далеко не всегда бывали миролюбивы друг к другу, но сейчас у нас есть общие интересы. Сифакс поднял меч против нас, соединившись с римлянами. С этого дня он — наш враг. Но он также и ваш враг. Потому не стоит ли нам объединить силы, чтобы покончить с общим врагом? Мы обещаем царю Гале земли Сифакса, а его достойному сыну — руку прекрасной Софонисбы, дочери Гасдрубала, какая прежде предназначалась в жены клятвоотступнику Сифаксу, — деловито продолжил эмиссар. Тут глаза Масиниссы радостно засверкали, а старый Гала, откровенно любовавшийся своим сыном, часто закивал головой. — Кто победит, тот и получит руку девы. Кроме того, мы даём деньги и выставляем войско.
Надо ли говорить, что Гала колебался ничуть не дольше, чем некогда его соперник Сифакс. Триста сотен массилиев, подкреплённые корпусом гоплитов-карфагенян двинулись на запад. Извещённый о планах врагов Сифакс выступил навстречу. Битва была скоротечна, и Сифакс её проиграл. Всадники Масиниссы, заразившись напором своего предводителя, опрокинули конницу Сифакса, ливийские и иберские гоплиты без особого труда разметали толпу, какую римский инструктор так и не смог превратить в воинский строй.
Сифакс с десятком всадников бежал к маврусиям, какие приняли его не очень-то дружелюбно. Тут царь сообразил раздать своё золото, и недружелюбие соседей сменилось восторгом. Сотни и сотни варваров с оружием в руках примкнули к щедрому повелителю масейсилиев. Но сзади уже настигал Масинисса, жаждавший разделаться с соперником. И тогда Сифакс, недолго думая, переправился через пролив на плодородные долины Иберии. Масинисса, также без долгих раздумий, последовал за ним. И уже в Иберии продолжилась борьба за власть, за славу, за руку прекрасной Софонисбы.
Нумидиец стремителен в движении, вынослив и неприхотлив…
Долгие шесть лет войны не прошли бесследно для Ганнибала. Война есть состояние, какое вообще имеет свойство везде и повсюду оставлять следы. В год 612-й эры Карфагена Ганнибал уже мало походил на того молодого, почти юного, преисполненного великих надежд мужа, что некогда принял начальство над войском в Иберии.
Невзгоды и испытания изменили его телесно. Пуниец утратил былую стройность, раздался в плечах, стал кряжистым, в густых волосах появились частые прожилки седины; рубленые морщины и подёрнутый мутной плёнкой глаз, какой Ганнибал прикрывал повязкой, делали лицо непривлекательным, почти уродливым, но в то же время величественным. Именно так выглядят старцы, повелители древних родов, немало повидавшие и испытавшие на веку.
Не менее глубоки были внутренние перемены, неприметные для стороннего глаза. Куда подевались былые жизнелюбие, энергия, безрассудство, буйное веселье! Ганнибал сделался нетороплив, Ганнибал сделался мрачен, Ганнибал сделался подозрителен к людям, даже к ближайшим. Он уже не был деятелен, как прежде, и не брался исполнять каждое дело собственноручно, всё чаще и чаще полагаясь на помощников. Он сделался замкнут, и теперь нередко воины могли видеть полководца, сидящего в одиночестве подле шатра.
О чём он думал? Об этом не знал никто, даже самые близкие. Сам Карталон, искушённый в искусстве беседы как никакой из пунов — и тот не сумел выведать дум, что угнетали ганнибалово сердце. Пуниец иль отговаривался, или просто молчал, сердито поблёскивая на Карталона единственным глазом. Он не желал говорить, а если дипломат становился чрезмерно привязчив, поднимался и уходил в свой шатёр. Карталону оставалось лишь пожимать плечами.
Но однажды Ганнибал заговорил сам. Заговорил со своим летописцем Силеном. Со времён Александра любой полководец иль царь считал непременным иметь при своей особе учёного мужа, что записывает деяния и громкие слова господина. При Ганнибале эту роль исполнял Силен, сикелийский грек, немногословный и в жизни повидавший немало.
Был вечер, довольно прохладный. Зима не сдавалась, Кампанию поливали колючие холодные мороси. Силен, кутаясь в плащ из грубой шерсти, устроился у уютно потрескивавшего костерка. На коленях его лежал натянутый на табличку папирус, на какой грек старательно переносил черновые записи, сделанные в минувшие дни. Он так увлёкся, что не заметил, что к костру подсел человек. Негромкое подстужённое покашливание отвлекло летописца от его занятия. Силен поднял глаза и обнаружил подле себя Ганнибала. Лицо Пунийца по обыкновению последнего времени было мрачно, в руке подрагивал ивовый прутик, каким Ганнибал рассеянно ворошил мусор у своих ног.
Силен раскрыл рот, но, обычно красноречивый, вдруг не нашёлся с подобающей случаю пышной фразой. Ганнибал заметил это, скривил губы.
— Похоже, мой друг, ты один из немногих, кто всегда при деле.
Грек кашлянул.
— Осмелюсь заметить, моего господина тоже трудно заподозрить в безделье.
Ганнибал махнул рукой, словно отметая слова Силена.
— Как раз я и бездельничаю. Рим победит нас именно тем, что заставил бездействовать. Бездействие выпивает энергию и истощает силы.
Силен помотал головой, разметав по ветру нечёсаные пегие кудри.
— Риму тебя никогда не победить. Римляне не сумели, не могут сейчас и никогда не смогут сделать это!
— Разве римлянам так уж и не удалось ни разу обратить мои полки в бегство?
— Не помню! — Грек улыбнулся. — По крайней мере, я этого не видел. Да, пару раз тебе не удавалось разгромить врагов, и это можно считать неудачей. Для Ганнибала, привыкшего сокрушать всех, это неудача. Для любого другого стратега это немалый успех! И потом, разве можно сравнить стычку под какой-то там Нолой с Каннами и Тразименом?
Ганнибал изобразил задумчивость.
— Наверно, нет, нельзя, — вымолвил он после паузы. — Но, ты сам был свидетелем того, как римляне наносили болезненные удары. Они били моих генералов, а, значит, и самого меня.
— Тебя — нет! — возразил Силен. — А генералов… Почему неудача Ганнона или Гасдрубала должна позорить славное имя Ганнибала Баркида?
— Я их учитель.
— Учитель не обязан нести ответ за промахи учеников. Если бы Александр отвечал за поражения Птолемея, Антигона или Селевка…
— Ты привёл неудачный пример! — перебил Ганнибал. — Как раз Александру повезло с помощниками по оружию. Имей я под началом Пармениона, Пердикку или Эвмена, я не беспокоился б ни за свою судьбу, ни за судьбу воинов. Александр был гений, но гений удачливый.
— Разве гений может быть неудачливым? — удивился Силен.
— Конечно. Возьми хотя бы Эвмена. Он был гением, но удача отвернулась от него. Возьми Пирра, который был ещё более гениален. Я ставлю его на второе место за Александром.
— А почему не себя? Ведь у Пирра был Беневент, а у тебя — Канны! Канны больше, чем Беневент. Такой победе позавидовал бы сам Александр!
— Верно. Но Пирр первым начал строить правильные лагеря. Если раньше в походе войско подвергалось постоянной опасности быть застигнутым врасплох, останавливаясь на отдых в чистом поле под ненадёжной охраной редких караулов, со времён Пирра солдаты ночами спали столь же спокойно, как бы находились за городскими стенами. Это не так мало, как может показаться. И потому я ставлю на второе место Пирра. Я же… — Ганнибал усмехнулся. — Покуда на третьем. Но если я сумею сломить гордый Рим, я стану выше Пирра, выше самого Александра. Но я не верю, что это случится, ибо у меня нет ни Пармениона, ни Эвмена.
Ганнибал умолк. Молчал и Силен, обескураженный этим признанием. Сомнение в победе непозволительно, погибельно для полководца, и потому историку сделалось не по себе.
— Я верю, твой гений победит Рим! — решительно выпалил Силен.
— Гений… — Ганнибал спрятал горькую усмешку в кудрявящейся бороде. — Беда гения в том, что он может положиться лишь на себя, ибо другие полагаются лишь на него. Гений Ганнибала воспламеняет воинов, но другой полководец, любой, самый лучший из моих генералов не может вызвать у наёмников даже искры воодушевления. А посмотри, что у римлян. Они действуют от противного: гений опасен им, ибо гений дерзок, а дерзость, особенно сейчас, когда само будущее наших врагов поставлено под сомнение, непозволительна Риму. Потому против гения-Ганнибала воюют просто умелые генералы, стратеги невеликие, но и немалые. Но их много, и Ганнибал не успевает подставить свой щит под удар каждого, а противопоставить им своих генералов я не могу, так как все эти генералы лишь слепые исполнители моей воли, не обладающие и толикой божественного дара, что Мелькарт даровал мне. Если мне не удастся воспитать стратегов, способных на равных сражаться со всеми этими Фабиями, Марцеллами и Сципионами, дело Карфагена проиграно.
— И что тогда?
— Что? — Ганнибал пожал плечами. — Кто знает? Быть может, мне удастся договориться с римлянами, хотя в это трудно поверить. Быть может, я оставлю Италию и сосредоточу усилия в Иберии и Сицилии. Быть может, проснутся от спячки греки и царь Филипп. Многое может случиться. Но мне ясно лишь одно — эта война не может длиться бесконечно. В противном случае она обратится в войну, погибельную для человечества — во всемирную войну. И, скажу тебе по секрету, у меня есть предчувствие такой войны.
Ещё год назад я иначе относился к войне. Война представлялась мне делом, более прочих достойным мужа. Мне казалось, я искушён в достаточной мере, чтобы всё знать о войне. Но я ошибался. Эта не та война. Это совсем иная война, ничуть не похожая на ту, что мы вели в Иберии. Там была война с заведомо слабейшим противником, ещё до сражения готовым отдаться на милость врага и потому вызывающих снисходительность, а вместе с ней — и милосердие; эта же — на полное истребление. Силы сторон равны, и ни одна не намерена уступать. И мы, и римляне ожесточены. Мы — за поражение в прежней войне, римляне — за многие в войне настоящей. Наша война ничуть не походит на те благородные войны, что вели Александр, Пирр или Деметрий. Это — война не на жизнь, а на смерть. Она не имеет исхода: нам не победить Рим, Риму не победить меня. — Пуниец помедлил и прибавил: — Не победить. Если, конечно, не появится новый Пирр или Марцелл не обратится в гидру о двенадцати головах. Мы очутились в тупике, выхода из которого я не вижу. И нет конца мучениям. Мы торчим здесь уже семь лет, а пробудем ещё столько, два раза по столько! Мы состаримся, а наши дети станут мужами. Они займут наше место и будут продолжать войну. И не будет конца страданиям. Знаешь, Силен! — Ганнибалово око впилось в грека — яростно, н о слепо, незряче. — Я вдруг начал воспринимать войну не как подвиг, дело, достойное мужа, а именно как страдание. Я никогда прежде не думал, что война несёт столько мучений. Когда-то, будучи зелёным юнцом, я сопутствовал моему отцу. То было нелёгкое испытание. Нередко приходилось недоедать, я не раз рисковал пасть от подлого удара копьём или стать жертвой дикого зверя, притаившегося в чащобе. Но всё это казалось мне приключением. Наверно, я был слишком юн и беззаботен, а, быть может, та война была несколько иной, чем наша. Хотя нет. То была жестокая и опасная война. И впервые я понял, что значит война, когда пал отец. Я как сейчас помню этот день: истошные крики дикарей, заполонивших лесную чащу, звон стали, встревоженное лицо отца. Он отправил нас к переправе, сказав, что догонит. Но не сумел. Судьба оказалась жестока к нему. Судьба… Тогда я впервые подумал, что война не такое уж развесёлое занятие, как казалось мне прежде. Но я продолжал считать её делом благороднейшим из тех, что вольны человеку. Ведь и боги не гнушались враждовать между собой, находя войну достойной себя. Война больше не веселила меня, но насыщала сердце гордостью, самодовольством, что испытывает победитель. Именно эта гордость вкупе с ненавистью толкнули меня через Альпы. Я шагнул через горы, чтобы понять здесь, что такое война.
Лицо Ганнибала исказилось. Левая щека нервно дёрнулась, и Пуниец поспешно прижал к ней ладонь, успокаивая тик. Силен сделал вид, что ничего не заметил. Обманутый безмятежным лицом архиграмматика, Ганнибал успокоился: он не желал выдавать своей слабости, но он и желал того, потому что устал быть сильным, во всём сильным. От собственной силы устаёшь. Безмерно устаёшь, если вынужден выказывать эту силу день за днём, не имея права на ошибку иль слабость. В этот миг Ганнибалу хотелось быть слабым, и Силен вдруг поразился, осознав, сколь одинок этот великий человек, быть может, самый величайший из своих современников, раз выбрал в свидетели своей слабости Силена — не друга, не возлюбленную, а рядового бумагомараку, чьё имя-то и дойдёт для потомков лишь благодаря славным деяниям Ганнибала.
— Мне приходилось и прежде не спать по многу ночей, недоедать, изнывать от утомительных маршей и манёвров, но я и представить себе не мог, что самое тягостное — терзаться сомнениями: а правильное ль решение принял. А не ошибочно ли оно, а не станет ли оно причиной погибели многих твоих солдат, а то и всего войска. Сколько бессонных ночей, тяжких раздумий, сомнений. Канны стоили мне нескольких лет жизни. Всю ночь я молился богам, упрашивая их дать силу и мужество моим воинам. А переход через болота, когда я лишился глаза. — Ганнибал вздохнул. — Его можно было б спасти, но я не имел возможности выбраться из зловонной трясины, и принёс эту жертву. — Пуниец осторожно коснулся повязки, скрывавшей уродливый, мутный, невидящий глаз. — А все эти разговоры о заговорах и убийцах, которых подсылают ко мне римляне! Прежде я безмятежно почивал в своём шатре, потом же стал скрывать место ночлега, окружать себя стражей. Дошло до того, что я стал изменять свой облик, цепляя фальшивую бороду. Ты помнишь? — Силен кивнул. После Треббии распространился слух, что римляне наняли нескольких галлов, чтобы те убили Ганнибала. Пуниец несколько дней и впрямь прятал лицо, и ещё долго за его спиной шагали крепкие стражи. — И всё ради чего?
— Ты должен был отомстить римлянам! — сказал Силен, знавший о клятве, какую принёс Ганнибал по желанью отца.
— Месть в сотни тысяч жизней: своих и врагов — не много ли? — Ганнибал с хрустом переломил прут, какой всё это время рассеянно вертел. Силен не нашёлся с ответом, и Ганнибал продолжил: — Я всегда считал себя выше любого из живущих или когда-либо живших на смертной земле, отдавая должное лишь очень немногим, деяния которых восхищали меня или чья жизнь была столь безупречна, что удостоилась высшего благоволенья богов. Всех прочих я почитал ниже себя, но прежде я никогда не задумывался, что десять, двадцать тысяч жизней, пусть низших, чем твоя — это очень много, безмерно много. Александр печалился смерти какого-нибудь Гефестиона, я же спокойно воспринял гибель десяти тысяч бойцов, что мы погребли у Канн.
— Гефестион был любимцем Александра, — осмелился вставить Силен.
— Любовником, — поправил Пуниец. — А вот у меня нет ни любовников, ни любимцев. Может, в этом моя беда? Смерть Гефестиона столь опечалила Александра, что он вскоре скончался и сам. Я не знаю ни одного человека, чья смерть столь могла бы меня опечалить. У меня нет таких людей, а это значит… — Ганнибал задумчиво потёр подбородок. Лицо его приняло озадаченное выражение. — Это значит, что у меня нет ни одного любимого человека, что был бы мне дорог в той мере, в какой я дорог себе самому. Нет! Разве это не страшно, Силен? — Архиграмматик вновь не нашёлся, что ответить. Но Ганнибал и не ждал ответа. Сейчас он говорил лишь с собой и вопрошал только себя. — В этом моя сила, ибо любовь порой делает слабым. Меня не повергнет в отчаяние ничья смерть, меня не остановит никакая боль. Но в этом — я стал понимать это — и моя слабость, ибо только способный любить может достичь заоблачных вершин, подняться над миром и уподобиться богам. Любовь… Когда-то я был способен любить, но ненависть и разожжённая ею война убили любовь. Я сохранил способность лишь ненавидеть и подчинил все свои силы, все стремления воплощению этой ненависти. Я сумел разгромить Рим, но не победил его, ибо к тому времени уже был побеждён сам. К счастью, римляне не поняли этого. К счастью, никто этого не понял!
Ганнибал приложил палец к губам и усмехнулся.
— Но тише, тише, мой друг Силен! Ты узнал великую тайну, самую великую из моих тайн! Опасную тайну! Смотри, как бы случайно не раскрыть её!
— Я нем, словно рыба! — поспешно воскликнул историк и в знак верности клятве коснулся губами массивного печатки на персте своей правой руки.
— А с чего ты решил, что рыбы немы? — продолжая усмехаться, спросил Ганнибал. — Они разговаривают, они перешёптываются, они вопиют, попадая на крючок, Силен. Немы лишь заснувшие рыбы! И это их год, год заснувших рыб!
Выговорив эти загадочные слова, Ганнибал поднялся и пошёл прочь, оставив Силена в недоумении. Историк тщился понять, что же хотел сказать Ганнибал, поминая заснувших рыб, но так и не понял.
Год заснувших рыб был первым годом войны, не даровавшим Ганнибалу не единого серьёзного успеха. Это был первый грозный окрик судьбы. Это был первый признак того, что Ганнибал устал. Смертельно устал…
Путешествие само по себе — вещь небезопасная. Особенно, если путешествуешь налегке, в малой компании, по чужой стране, да ещё во времена, когда аборигены не испытывают к путешественникам и тени пиетета, свойственного законам гостеприимства.
В Древности путешествия были уделом отважных. Потому купцы почитались храбрецами не меньшими, нежели воины, а обычно сочетали в себе оба умения. На море подстерегали шторм, скалы, изворотливые течения, да ещё пираты — всегда ненасытные и всегда беспощадные. На земле — и того хуже: жара, дикие звери, ползучие твари, да лихие люди — всегда ненасытные и всегда беспощадные. Прибавьте к тому произвол местных властителей, что всегда не прочь поживиться за счёт оборотистых людей. Особенно, если они беззаботны настолько, что отправились в путь вдвоём.
Менандр и Дамоклид не проделали и сотни стадий пути от приграничной Антиохии Маргианы, как были дважды обласканы парфянскими сборщиками дорожных пошлин, в результате чего увесистый кошель стратега похудел, словно избавившаяся от бремени кобылица. Протестовать путники благоразумно не стали, ибо купцу, — а они представлялись купцами, для чего прихватили с постоялого двора в Антиохии десяток груженных всякой всячиной верблюдов, — не стоит быть заносчивым даже с ничтожным царским слугой.
Потом путь лежал через пески — по цепи редких оазисов. Когда вышли в предгорья, радующие взор разноцветьем травы и кустарников, подле небольшого ручья наткнулись на висевшего на дереве льва. Так поступали в здешних краях с хищниками, напавшими на человека. Если животное удавалось поймать, его, подобно преступному рабу, распинали, пробивая штифтами лапы. Здесь, в этой рощице на караван напали разбойники. Было их шестеро — горцев, промышлявших грабежом. Лихие людишки полагали без труда справиться с двумя путниками и были немало удивлены, когда под плащами всадников блеснула тусклая сталь кольчуг, а в руках заблистали острые, искривлённые мечи. Лишь у одного достало рассудка бежать в покрывавшие склон тернии, прочие отважно атаковали. Но их дурно закалённые кинжалы разлетались при первом же соприкосновении с отменной бактрийской сталью, а жилистые ноги не унесли разбойников от быстрой поступи нисейских коней. Четверо пали замертво, окропив горячую землю горячею ж кровью, пятого, схваченного невредимым, бактрийцы растянули на дереве подле льва, предварительно перебив татю голени.
— Хороший урок для тварей, нападающих на путников! — объявил Менандр, хищно блеснув звериными глазами.
Нисы, парфянской столицы путешественники достигли на девятнадцатый день пути. Остановились на постоялом дворе, полном торговых людей, задёшево продали товар вместе с верблюдами, осмотрелись. Город был велик, больше Бактры, но беспорядочен. Городские кварталы перемежались с рынками, на окраине подле заупокойных зороастрийских башен простиралось обширное кладбище, на каком хоронили покойников на протяжении вот уже ста поколений. Ниса слыла древним городом, хотя славу свою обрела лишь недавно, будучи избранной вождями парнов в качестве резиденции.
Дамоклид, с любопытством рассматривавший неведомый прежде город, подметил, что его спутнику, похоже, уже здесь доводилось бывать. Менандр уверенно, не расспрашивая прохожих, шагал по узким извилистым улочкам, безошибочно ориентируясь в самых запутанных лабиринтах. Очутившись на кладбище, он коснулся одной из могильных плит, истерзанной ветром, песком и временем, пожравшими врезанное в камень имя покойника.
Бактрийцы ходили по городу почти до сумерек. С какой целью, Дамоклид так и не понял. Порой ему казалось, что стратег попросту убивает время, что было недалеко от истины: Менандр решил, что прибывшие издалека купцы могут привлечь внимание царских стражников, выискивавших среди гостей города людишек с недобрыми намерениями.
Солнце уже уселось за дальние горы, когда путники возвратились на постоялый двор. Молча перекусили нехитрой снедью, поданной одноногим рабом. Дамоклида подмывало спросить: что будем делать дальше, — но Менандр молчал. Он принёс ещё немного вина в облупленном, видавшем виды кратере. Когда сосуд опустел, и Дамоклид уже подумывал о том, чтобы отдаться во власть Морфея, Менандр вдруг резко поднялся.
С мгновение он молчал, глубоко втягивая ноздри, как делает хищный зверь, принюхиваясь и прислушиваясь, потом негромко бросил:
— Пора! — Дамоклид открыл было рот для давно напрашивавшегося вопроса, но стратег, прижал палец к губам, призывая к молчанию. В другой руке Менандра была его вечная спутница — трость. — Ничего не говори. Молчи, и больше тебе ничего не понадобится.
За стеною катагониона плескалась безлунная слепая ночь, наполненная шорохами и запахами диких трав. Не было видно ни зги, лишь очертания стен блеклой полосою отрубали совершенно чёрное небо. Беззвёздное, — с изумлением отметил Дамоклид, — большая редкость для этого времени года!
Город казался вымершим. Впрочем, так оно и было. Честные граждане укрылись в домах за крепкими запорами, таившиеся в темноте тати были неразличимы, ночной сторожи парфяне не завели. Лишь брехали за оградами чуявшие людей собаки, в бессильной злобе лаем вымещая ярость на недостижимость для их клыков осторожно ступающих в темноте людей.
— Хорошее время — ночь! — расслышал потомок бранхидов голос Менандра. — Время любви и чёрных кошек. Время, когда рождаются гении и умирают злодеи. Время влюблённых и время зачатий. Время вампиров и демонов. Моё время. Моё…
Стратег дробно засмеялся-закашлял, и от этого смеха у Дамоклида захолодела кровь. Он оступился, едва не упав, и в то же мгновенье ощутил, как сильная рука вцепилась в рукав.
— Держись меня!
— Я ничего не вижу! — пробормотал бранхид.
— Достаточно, что вижу я! — отрезал стратег.
Постепенно глаза всё же свыкалися с тьмой. Всё более ясно проступали силуэты домов, уже можно было различить деревья и бесформенные кляксы кустов. Потом остатки света поглотила чернота, а под ногами зашуршал песок. Дамоклид догадался, что они вышли из города.
Бактрийцы продолжили путь в ночь, отмеряя за шагом шаг, неразличимые в черноте. Бранхид считал шаги, дойдя до двух сотен, потом сбился. Неведение обращалось в отчаяние, и лишь крепкая рука Менандра, упрямо тянувшая вперёд, даровала надежду, что стратег знает, что делает.
Вдруг Менандр сбил шаг, и Дамоклид наткнулся на нечто твёрдое и шершавое. Ощупав поверхность, он понял, что это стена из сырцового кирпича.
— Крепость Аршака, — долетел невидимый голос Менандра. — Будь осторожен.
Словно в ответ на едва поколебавшие тишину слова, чуть левее и сверху замерцал свет, слабенький, но в густой темноте ударивший по расширенным до предела зрачкам. Это шагал по стене стражник. Дождавшись, когда огонёк растворится где-то вдалеке справа, Менандр что-то подбросил вверх. По едва различимому металлическому звуку Дамоклид догадался, что это кошачья лапа — верёвка с крюками, с какой взбираются на отвесную скалу или стену.
Сильным и ловким бактрийцам не составило труда подняться наверх. Всего через несколько мгновений оба стояли на стене, не очень высокой, но в ширину достаточной для разъезда пары четвёрок. Такую стену невозможно пробить тараном по той простой причине, что нелегко найти в здешних краях бревно в подобную толщину.
Впереди, внизу мерцал свет, сочившийся из приземистого, немалого размером строения. Там пылали огни, чьи блики вырывались из небольших, щелеобразных окон. Оттуда доносились голоса, смех, звон посуды.
— Как раз вовремя! — уже не таясь, произнёс Менандр. — Что может быть лучше явиться незваными гостями на званый пир! Не так ли мой друг?!
Было в этих словах, в самой интонации голоса нечто похожее на издёвку, угрозу ль. Или бранхиду лишь показалось?
Неторопливо направившись по стене в том направлении, куда ушёл стражник, бактрийцы нашли сбегавшую вниз лестницу. Стражник стоял подле неё. При виде объявившихся из темноты незнакомцев он хотел закричать, но Менандр свалил его едва приметным ударом ладони по горлу. Переступив через недвижимое тело, двинулись к маячившему впереди светом и шумом строению. Пирующие были беспечны, даже не выставив стражи. Да и кого бояться всевластным владыкам могучей державы посреди этой са'мой державы, в своей столице, в укреплённой на зависть врагам резиденции! Кого?! Словно отвечая на незаданный вопрос, Менандр направился к светлеющему за портиком квадрату двери, кивком головы побудив Дамоклида последовать своему примеру.
Их взору предстала просторная зала, окаймлённая приземистыми, грубой работы колоннами, между которыми выступали тёмные очертания изваяний. По стенам, в специальных гнёздах горели факелы. Другую часть света давали светильники, расставленные вперемешку с блюдами на столах.
Пир был в разгаре. За длинными, сомкнутыми подковой столами сидели и возлежали с полусотни вельмож в варварских одеждах: мешковатых штанах и кожаных или матерчатых безрукавках, одетых прямо на голое тело. Лишь несколько человек, по-видимому, греки, были облачены на цивилизованный манер — в расшитые хитоны. Они же выделялись среди прочих гладко выбритыми лицами, в то время, как прочие наперебой хвастали густыми, вьющимися, замысловато подстриженными бородками. И обладателем самой окладистой, с проседью был сам Аршак — в эллинском платье, с золотой диадемой на голове он возлежал точно напротив входа, рассеянно внимая речам приближённых.
Пирующие не обратили внимания на застывших в дверях людей. Один из сотрапезников царя, толстяк в раскрашенном разноцветными — вина и жира — пятнами хитоне, как раз поднимал ритон из элефантова рога, украшенный тонкой чеканкой, и что-то кричал, пытаясь перекрыть голосом хаос звуков, переполнявший залу. Именно он вдруг заметил застывшего у колонны Менандра и осёкся, не договорив. Потом толстяк дёрнул, плеснув вином, рукой, желая указать на незнакомца, но...
Стратег резко выбросил в стороны руки, словно отбрасывая от себя воздух и свет, — и всё застыло. Онемели люди, замерши в самых нелепых движениях; застыло, затаив дыхание, пламя светильников и сочащихся земляным маслом факелов; слились в гулкую тишину голоса, даже тени — и те прекратили игру, расстелившись причудливой барсовой шкурой, мелко подрагивающей от возбуждения, ибо тени неподвластны и времени, которое остановилось.
Но не для всех. Кивнув спутнику, Менандр шагнул вперёд. Он обошёл позади оцепеневших вельмож, со смешком вынул из руки толстяка ритон с каплями плеснувшего в воздух вина и, отведав, с брезгливой гримасой сунул причудливый сосуд, увенчанный снизу фигуркой грифона, обратно — в онемевшую потную лапу. Потом изучил одутловатое лицо царя — глаза в глаза, поймав в зрачки отражение Тиридата.
— Время остановилось! — медленно выговорил стратег, обращаясь к Дамоклиду. — На время. А для кого-то и навсегда. Отчего-то мы редко задумываемся над тем, что время есть смерть!
С этими словами Менандр потянулся к бокалу Аршака. На ладони его лежал крохотный чёрный шарик. Тогда Дамоклид резко ударил по этой руке и прыгнул на товарища. Он рассчитывал сбить того с ног, но тот оказался сильнее, чем думал бранхид. Дамоклид потянулся к кинжалу, воткнутому в полусъеденный бычий бок. Но Менандр оказался ещё и быстрее. Трость в его руке распалась надвое, сверкнуло тонкое жало, тут же погрузившееся в живот бранхида. Несчастный охнул и повалился на глиняный пол.
— Я знал… Знал, что кто-то предаст. И подозревал, что это ты — лазутчик парнов. Недоставало лишь уверенности… — тягуче прошептал убийца. — Потомки жрецов продажны, как и сами жрецы: мне доводилось в том убеждаться …
Он взял со стола выбитый из руки шарик и опустил его в чашу Аршака. Затем стратег поднял мертвеца, легко перевалил труп через плечо и вышел вон. Очутившись за пределами залы, он щёлкнул пальцами, отпуская время.
И оно побежало, развернувшись спиралью. Весело зашумели пирующие. Толстяк в запятнанном хитоне плеснул вином, ударив ритоном о ритон повелителя. Аршак, запрокинув голову, допил вино. Лицо его, оживлённое, вдруг исказилось гримасой; он рухнул, со звоном и грохотом подминая посуду и яства, прямо на стол.
Начался переполох: поднялся крик, заметались люди и тени, пролилась кровь — это сын Тиридата ударил толстяка кинжалом, выдернутым из бычьего бока.
Всё это уже не занимало стратега Менандра. Аккуратно положив холодеющую ношу подле стены, он окропил лицо Дамоклида жидкостью из небольшого флакона, отчего оно исчезло — растворилась плоть, обнажив пугающе белые лицевые кости. Потом стратег взобрался на стену и исчез, навсегда покинув гостеприимный город. Навсегда?
Домой он возвращался налегке — без спутника и дромадеров. Оттого обратный путь оказался короче и занял всего десять дней, так что в луну стратег Менандр, как и обещал, уложился.
Он исполнил свой план и оказался прав насчёт грядущего развития событий. Таинственная смерть Аршака повлекла интриги и раздоры в царствующем доме. Чтоб укрепиться на троне, юный Артабан должен был опереться на крепкую руку союзника, коим стал Эвтидем — царь с лицом безвременно состарившегося пастуха. А признав всю необходимость для него этой дружбы, юный Аршак признал тем самым и зависимость от Бактрийца, принародно нарёкши того братом старейшим. Эвтидем же благородно подарил своему названому родственнику полк отборных солдат, ставших личной гвардией Парфянина в борьбе с лезущим к трону родственниками. Бактрийский генерал отныне неотлучно находился при Артабане, готовый обнажить меч как за царя, так и, если понадобится, на него. И Аршак это знал. И ничего не мог с этим поделать. Ничего, ибо его время однажды остановилось. Такая уж капризная штука — время.
А вскоре пришла весть о появлении на востоке неведомых варваров, разгромивших вольных юэчжей и теперь стремительно, минуя пустыни и перевалы, продвигавшихся на запад — из Азии Срединной в Среднюю. Эвтидем объявил всеобщий сбор войску: бактрам и согдам, ариям и дрангианцам, парфянам и союзным юэчжам. Отважный Менандр с илой всадников ускакал в дальнюю сторожу навстречу врагам.
Глухо гудели трубы, молоты бухали о наковальни, задиристо звенел бранный металл. Рать за ратью сходились к стенам Александрии Эсхаты, преграждая путь в союзные царства. Рать за ратью — статные витязи на лучших в мире нисейских конях, могучие и непобедимые.
Тысяча, две, три — двадцать тысяч отменных всадников, из них половина — латные воины. Не выдумать силы, способной остановить эту лавину. И потому угрожающе гудели победоносные трубы.
Менандр упредил битву. Он прискакал в тот день, когда дозоры неведомых недругов показались на противном берегу Яксарта. Он легко спрыгнул с коня, поигрывая неразлучною тростью, и направился к государю, с тревогой ожидавшему известий. В глазах стратега пылал бешеный огонь.
— Я договорился с ними! — Перехватив брошенный исподлобья взгляд царя, Менандр неторопливо поправился. — Мы договорились. Мы…
И Эвтидем, царь с лицом безвременно состарившегося пастуха, вдруг отчётливо понял, что отныне ему уже не придётся ни с кем договариваться…
Апатия, поразившая ганнибалово воинство после разгульной зимовки в Капуе, вдохновляла римлян на всё более решительные действия. Вечный город активизировался сразу на всех фронтах: в Иберии, Сицилии, Италии. На Апеннинах главной целью сделалась Капуя. Рим стремился во что бы то ни стало покорить и примерно покарать мятежный город — чтоб другим неповадно было! Пользуясь бездеятельностью Ганнибала, обе консульские армии ворвались в Кампанию, нещадно уничтожая ещё не вызревшие хлеба. Квинт Фульвий Флакк и Аппий Клавдий Пульхр, оба тщеславные, рассчитывали захватить мятежный город, вписав звучные имена в анналы римской истории. Разгромив беспечного неприятеля под Беневентом, Фульвий бросился к Капуе. Клавдий, не желая упускать свою долю славы, устремился за ним. Прикрывать тылы растянувшихся маршами армий консулы поручили Тиберию Гракху, по прежнему командовавшему войском, добрую половину которого составляли недавние рабы.
Перед тем, как оставить Луканию, гаруспики принесли жертвы. Закололи бычка, но прежде чем жрецы исследовали печень, откуда ни возьмись, выползли две змеи и обгрызли кусок сочившейся кровью плоти. Жрецы закололи второго, и вновь появились змеи. И в третий раз приключилась та же история.
— Дурное предзнаменование! — сказали Гракху. — Следует отложить поход.
— Если куры не хотят клевать, пусть пьют! — высокомерно ответил он.
— Пульхр плохо кончил! — напомнил гаруспик.
Гракх задумался. Консул Публий Клавдий Пульхр произнёсший эти слова и велевший бросить отказывавшихся клевать зерно кур в воду, был наголову разбит в морском сражении при Дрепане. В тот раз римляне лишились сотни кораблей с полновесными экипажами. Почти уже выигранная война затянулась ещё на десяток лет и стоила тысяч и тысяч новых жертв. И причиной поражения квириты усмотрели именно пренебрежение древней традицией.
Римляне, подобно прочим народам, отличались редкостным суеверием. Из дома римлянин выходил непременно с правой ноги. Перед тем, как обуться, для удачи следовало плюнуть на правый башмак, ибо слюна предохраняла от волшебства. Авгурам и гаруспикам верили безоговорочно. Нередко сражение не начиналось даже в самой выгодной ситуации, если жрецы истолковывали знамения дурными.
Гракх был сыном собственного народа и своего времени, как подобает наивным и суеверным. Но, с другой стороны, он знал, что нередко знамения проявляются обратным числом, напоминая о себе лишь после дурных событий. Равно, как и вещие сны. Кто вспомнит о сне, если не произошло чрезвычайного происшествия. Но если войско потерпело неудачу иль безвременно ушёл из жизни почтенный муж, непременно найдётся некто, на каждом углу рассказывающий о вещем сне, предупреждавшем о грядущем несчастье.
Как поступить?
— Я не буду откладывать поход! — решил Гракх. — Мы должны прибыть к Беневенту раньше, чем там объявятся карфагеняне.
Гаруспики не стали спорить.
— Будь по-твоему, — сказал старший из них. — Но будь осторожнее в отношении людей, не вызывающих доверия.
— Я не поддерживаю отношений с такими людьми! — ответил консул.
Гракх был уверен в людях, с какими ему предстояло иметь дело. Все они были его гостеприимцами, останавливаясь, оказываясь в Риме, в доме Гракха. Гракх, в свою очередь, путешествую по Италии, гостевал у этих людей. В Лукании таким гостеприимцем был Флав, добродушный толстяк, любитель сверх меры выпить и сверх той же меры поесть. Флав обыкновенно закатывал гостю пиры, достойные царских. Хлебосолен он был без всякой меры, а, прощаясь, настойчиво совал объёмистую суму с лакомствами. И теперь Флав звал римлянина в гости.
— Кто знает, когда увидимся вновь, друг! Тем более, что есть о чём поговорить. Я убедил многих из тех, кто поддержали Ганнибала, вернуться под руку Рима, — писал он послании, принесённом рабом.
И Гракх решил принять приглашение. Во времена, когда италики колебались в своём предпочтении между Римом и Ганнибалом, разумно оказать внимание любому союзнику. На пир он отправился в сопровождении небольшого эскорта: ликторов и турмы всадников. Гракх и не подозревал, что названый друг решил переметнуться в стан Ганнибала, а ради утверждения своего авторитета у карфагенян задумал сдать друга, одного из известнейших генералов.
Несколькими днями раньше предатель явился к Магону, предложив ему сделку. Магон гарантировал Флаву главенство в Лукании, за что получал голову Гракха. Стоит ли говорить, как обрадовало карфагенянина подобное предложение. Оставалось лишь обсудить детали…
Предательская западня обошлась без интриги. Никто не выманивал Гракха с терпением и коварством, как-то приключилось с Ахеем; никто не изобретал изощрённых ходов. Карфагеняне попросту устроили засаду на пути бывшего консула. Предатель поведал про этот путь. Взревела труба, и несколько сот солдат вдруг окружили неторопливо рысивших кавалеристов.
Гракх даже счёл неожиданное появление врагов случайностью, как вдруг разглядел среди них ликующего Флава. И отомстить предателю не было ни единой возможности, ибо со всех сторон уже летели стрелы и дроты. Римлян хватило лишь на то, чтоб подороже продать свои жизни. Спрыгнув на землю, они укрылись за конями, дождались, когда неприятели приблизятся вплотную и бросились в мечи. Щитов они по легкомыслию с собой не взяли, потому вынуждены были защищаться, намотав плащ на левую руку. Не было и панцирей, потому вражеской стали не приходилось искать щель для смертельного удара.
Но бой был жарким. Один за другим ликторы и телохранители падали наземь. Грахка пунийцы пытались взять живым, но он с такой яростью пробивался к стоявшему в стороне от схватки Флаву, что не даровал врагам этого шанса. Сразу несколько дротиков вонзились в торс консула, а отточенный иберский меч нанёс последний милосердный удар. Надо отдать карфагенянам должное, они похоронили отважного врага с подобающими рангу и доблести почестями.
Это была серьёзная утрата для Рима, но не последняя. К концу бестолкового года заснувших рыб удача на миг вновь повернулась лицом к Ганнибалу. Он дал римлянам сражение под Капуей. Побеждённых в нём не было, но ночью римляне оставили лагерь, уйдя, что Ганнибал счёл бегством. Пуниец устремился за армией Пульхра. Консула он не догнал, но нечаянно нанёс неприятелю урон ещё больший, чем мог ожидать.
Карфагеняне наткнулись на другое римское войско, предводительствуемое обычным центурионом — неким Марком Центением Пенулой. Настоящий силач, Пенула пользовался известной славой и даже авторитетом. Он убедил сенат дать ему солдат для войны в Лукании. Сенат выделил центуриону восемь тысяч, ещё столько же составили добровольцы.
Быть может, Пенула был неплохим солдатом, но полководцем оказался никчёмным. Ганнибал разделался со своим противником, словно слон с собачонкой. Он навязал врагу правильное сражение, справедливости ради отметим, оказавшееся упорным. Но римляне не могли похвалиться опытностью ни солдат, ни генералов. В конце концов, они попятились. Пенула, страшась позора, бросился в гущу галлов, а его воинство — в обратную сторону, то есть в бегство. Но Ганнибал предусмотрел это и заранее перекрыл все дороги стремительными нумидийцами. В результате уцелел едва ли каждый двадцатый римлянин, прочие были беспощадно истреблены.
Столь удивительная победа вдохновила Ганнибала, вызвав прилив энергии. Стремительно, как в свои лучшие годы, Пуниец перебросил армию в Апулию, где орудовал с ещё большим, восемнадцатитысячным войском претор Гней Фульвий Центимал, вояка ещё менее искушённый, нежели Пенула. Центимал, правда, пытался проявлять благоразумие и уклониться от битвы, но его солдаты, раззадоренные наскоками на лагерь вражеских конников, едва ли не силой заставили полководца дать сражение.
Исход его был предопределён. Ганнибал укрыл вокруг римского лагеря отряды велитов, а конникам вновь приказал перекрыть дороги. Едва начался бой, как справа и слева от римлян появились во множестве неприятели, размахивавшие знамёнами и оглашавшие воздух дикими звуками труб. Никто даже не попытался определить сколько врагов. Римляне дрогнули ещё до столкновения с карфагенской фалангой. Нумидийские дротики щедро обагрили иссохшую землю латинской кровью.
Ганнибал торжествовал. В двух скоротечных сражениях, почти не понесши потерь, он истребил шесть вражеских легионов — почти столько же, как при кровопролитных битвах при Требии и Тразимене. Рим вновь истекал кровью. По улицам бродили рыдавшие женщины, город окрасился в траурные цвета.
— Ещё один удар, и я отсеку Гидре последнюю голову! — кричал вечером Ганнибал, поднимая килик с вином из доброго капуанского анадендрита[6K19]. — Ещё один…
Наутро пришла новость, что римляне вновь подступили к Капуе. Гидра отрастила новые головы…
Низко висящее солнце медленно ползло над линией горизонта, описывая черту, не имевшую ни конца, ни начала. Холодные, равнодушно-блёклые лучи его падали на бескрайнюю ледяную равнину, наливая лакричным цветом причудливые нагромождения торосов, обращая в розоватую пыль позёмку, игриво стелившуюся по бесконечью ледяной пустыни. Никто и ничто не тревожило безмолвия блестящих равнин. Никто и ничто не могло существовать здесь — в пределах, доступных разве что дерзкому сознанию человека, где дыхание воздуха обращало в ледяные сосульки исторгнутый глоткою пар. Никто и ничто…
Солнце чуть замедлило бег и покосилось единственным глазом на отчётливо различимые на льду точки фигур. Это были люди, невесть как забравшиеся в края, никогда не видевшие людей.
Люди разительно отличались друг от друга. Первый, ростом поменьше, был облачен в громоздкую серую шубу и такую же шапку, ноги его неуклюже топали в массивных бахилах, лицо, наполовину укрытое от ветра шерстяной перевязью, жирно блестело. Второй, казалось, совершенно нечувствителен к холоду. Его гигантскую, удивительно соразмерную фигуру прикрывал лишь лёгкий костюм, весьма необычный на вид. Он представлял собой нечто вроде куртки-с-штанами, соединённые воедино с высокими, того же серебристого цвета щегольскими сапогами. Голова гиганта вообще была не покрыта, будто лютый мороз его ничуть не заботил. Парочка неторопливо брела по белёсо блестящей равнине, направляясь к незнамо какой, верно, лишь ей ведомой цели.
— Стерва! — пробурчал тот, что шёл первым. — Наверняка сейчас над нами куражится!
— Это уж точно! — ответил тот, что был ростом пониже. — Наша красотка всегда отличалась своеобразием юмора.
Высокий замедлил шаг и сплюнул под ноги. Слюна моментально обратилась в расползшуюся по льду ледяную же каракатицу.
— И что она сделала с пространством? Сломала напрочь все координаты! Надо же до такого додуматься! Ещё ни разу в жизни не приходилось так много ходить пешком.
— Привыкай. — Изо рта говорившего вылетело белёсое облачко пара. — Может статься, тебе скоро и останется, что ходить пешком.
— Камень тебе на язык, Кеельсее! — Арий провёл громадной ладонью по покрытому серебристым инеем ёжику коротко стриженных волос, шутовски контрастировавших с полуприкрывавшей лицо чёрной маской. — А может, она устроила хронотопный коллапс?
— Тебе видней, приятель! Ты ведь у нас умный.
Гигант покосился на спутника, но решил проигнорировать язвительную реплику.
— Наверно, коллапс. Впрочем, эта стерва додумается до чего хочешь. Даже самого Командора сумела обвести вокруг пальца!
Кеельсее кивнул и после небольшой паузы рассмеялся.
— А всё же она молодец! Не будь её, разве мы совершили б прогулку в эти края! Только посмотри, как здесь красиво!
— Предпочитаю более тёплый климат.
— А по тебе не скажешь, — заметил атлант.
— Мы, зрентшианцы, можем приспособиться к любым жизненным условиям, за исключением экстремальных. В огне не горим, в воде не тонем, во льду не мёрзнем… А черт! — Гигант споткнулся и излил свой гнев на виновницу его злоключений. — Я ещё поквитаюсь с ней! Она от меня дождётся! Она…
Он вновь поскользнулся и едва не упал. Но, уже почти опустившись на обтянутый блестящей тканью зад, сумел каким-то образом зависнуть в воздухе, после чего, опёршись на руки, принял вертикальное положение.
— Я придумаю для неё что-нибудь похлеще!
— Какое солнце! — вдруг перевёл тему Кеельсее. — Ты только посмотри! Вечное солнце!
— Нет ничего вечного! — возразил гигант.
— Ты неисправимый прагматик, Арий, и в этом твоя беда. Ты слишком зациклен на прозе жизни. Конечно, оно не вечное, но здесь кажется вечным. Как думаешь, сколько оно здесь торчит над горизонтом?
— Шесть месяцев, и ослу понятно!
Кеельсее не без труда преодолел нагромоздившуюся на соседку глыбу.
— Ослу, говоришь? А если двенадцать?
— Этого быть не может!
— Так хронотопного коллапса или чего там тоже быть не может! Но оно, вопреки твоему «не может», существует! Что скажешь?
— Помолчу! — ответил зрентшианец. Потёр перстень с кошачьим глазом. — Не действует…
— Верно.
Оба надолго умолкли. Они отмерили несколько тысяч шагов, прежде чем Кеельсее заговорил вновь.
— А ты уверен, что не ошибся? Ты правильно истолковал её слова?
— Уверен. Эта девка играла со мной. Ей доставляет удовольствие играть. Она могла бы прихлопнуть меня, но соизволила пощадить. Она развлекалась, потешалась над моей беспомощностью! Братец, говорит… Ты только подумай, эта шлюха, дочь шлюхи, именовался меня братцем! Меня, последнего из зрентшианцев! Ты избрал для поисков неверное место, братец! Здесь нет того, что ты ищешь. Солнце не всегда сродни жаре. Порой его больше там, где холод. Ищи, говорит, парадокс, братец! Ищи какой-то Солнечный Глаз! Чмокнула меня в щеку и испарилась!
Кеельсее захохотал — от души.
— Ну, Леда! За что люблю! И ты решил, что Сосредоточение Сил здесь?
— А где ещё бывает холоднее? И где солнце не заходит то ли шесть, то ли двенадцать, если ты прав, месяцев?
— Ты прав, нигде, — согласился атлант. — Здесь в переизбытке солнца и просто собачий холод. Жаль, ты не можешь его оценить.
— Могу, но не хочу. К чему подобные эксперименты?
— Твоё право, братец! — Кеельсее насмешливо фыркнул. Он замедлил шаг, всматриваясь куда-то вдаль, и воскликнул: — Смотри!
В подрагивающем маревом воздухе у самого горизонта появилось сверкающее нечто. Это нечто стремительно приближалось и вскоре стало ясно, что это — вершина горы. Гора становилась всё больше, подползая к путникам куда быстрее, чем они шли к ней. Тогда те замедлили шаг, а потом и вовсе остановились.
— Занятное зрелище! — протянул Кеельсее. — Если мы не идём к горе, гора сама идёт к нам. Не думал, что это возможно.
— Теперь убедился?
— Только в том, что повстречал движущуюся гору!
Арий снял свою полумаску и принялся тереть тряпицей тёмные линзы. Глаза его при этом были плотно закрыты. Кеельсее с любопытством, отчасти с опаской наблюдал за манипуляциями своего спутника; атлант знал, сколь опасен обращённый из жизни в смерть взор зрентшианца.
— Что будем делать?
— Надо быть готовым ко всему, к любой её пакости, — ответил Арий, возвращая маску на место.
Гора очутилась совсем близко, так что можно было рассмотреть её в мельчайших деталях. Довольно высокая, идеально ровная, с вершиной, отливающей золотом — ниже струилась зелень: пышная и яркая, омываемая синеватыми прожилками ниспадающих ручьёв.
— Славное местечко для отдыха! — заметил Кеельсее.
Арий не ответил, он не сводил глаз с неотвратимо приближавшегося объекта. Гора стала огромной, заслонив солнце и половину неба. Она раздалась вширь, пожирая горизонт. Она…
— Как думаешь, эта штука нас не раздавит? — холодно полюбопытствовал зрентшианец.
— Понятия не имею! — честно признался его спутник.
Гора подошла вплотную, дохнув вкусным запахом спелых плодов и соцветий. Тогда Арий схватил атланта за руку и гигантским прыжком шагнул вперёд, в результате чего оба очутились на камнях, очерчивавших основание. Гора никак на это не отреагировала, продолжая путь и лихо подминая под себя хрустящие, словно сахар, льдины.
— С удачной посадкой, мой друг! — поздравил Арий.
— Давненько не приходилось кататься на горах! — в тон произнёс Кеельсее.
— У стервы богатая фантазия. Ну что, оглядимся?
— Почему бы и нет? — Кеельсее сдёрнул шапку и вытер ею моментально оросивший лицо пот. — Однако, здесь жарко!
— Как она и сказала. Найди самое холодное, там и будет жарко! — Арий осмотрелся по сторонам и приметил вьющуюся между камней тропинку. — Похоже, туда… Пойдём.
Они двинулись вдоль основания прыткой горы, по-прежнему мчащейся по только ей ведомому пути. По пути Кеельсее скинул шубу, под которой оказался видавший виды хитон.
Идти было легко. Воздух благоухал запахами и звуками. Пьянили цветы, заливисто пели птицы. Кеельсее не без опасения попробовал воду и нашёл её вкусной.
— Отличная вода! Отличная!
— Будь осторожней! — предупредил зрентшианец.
— К чему?! Я так давно знаю Леду… Если она захочет убить, то прибегнет к более изощрённому способу. Или к простейшему. Но не убьёт, не предупредив о твоей смерти! что делать! Позёрство! Когда-нибудь оно её погубит!
— Хорошо бы быстрее…
За такой невинной беседой путники достигли тропы, начало которой открывал ярко размалёванный щит, на котором значилось.
Гора Хара
Высота — 000000
Доступна для посещения
Привет, братец
Привет, Кеельсее
— Нас ждут, — сказал Кеельсее, а Арий пробурчал под нос:
— Сучка! Мы просчитались! Она нас засекла! И конечно же ждёт! Она здесь сама!
— Но ты видел её далеко на Востоке. Как она может быть сразу и здесь?!
Арий остановился и выразительно посмотрел на спутника, после чего процедил:
— Не понимаю, какую игру ты играешь! Если бы я не знал тебя, то решил, что ты глуп. Если бы не знал, то сказал, что наивен. К чему представляться наивным иль глупым? Ты не хуже меня знаешь, что живущий вне времени может быть разом везде!
— Хорошо, признаю, я передёрнул, — без излишнего усердия покаялся Кеельсее. — Но что же нам делать?
Гигант расправил плечи, словно желая удостовериться в собственной силе.
— Раз уж пришли, поднимемся наверх. Вряд ли она потребует нашей смерти, раз уж сама сюда завлекла. Скорей всего, она только потешится. В противном случае…
— В противном случае она нас может прикончить.
— Точно. А, может, её здесь и нет. И всё это лишь наша мнительность.
— Твоя, — улыбнувшись, поправил Кеельсее.
Арий по свойственной ему привычке не стал реагировать на привычную же иронию Кеельсее и стал первым подниматься на гору. Вьющаяся тропинка вывела к вершине, сияющей расплавленным золотом. Вершину венчал дворец, также, похоже, из золота. Этот металл был везде. Золотыми были стены, колонны, арки, кокетливо украшенная статуями фантастических созданий балюстрада, вычурная, словно у пагоды, крыша. У входа стояла безмолвная стража, закованная — ну естественно! — в золотые доспехи.
Миновав стражу, не пошелохнувшуюся при появлении незваных гостей, Посвящённые вошли во дворец. Здесь тоже было золото, заключённое во всех формах: сводчатом потолке, стенах, полу. Залы были полны изысканных изваяний, драгоценного оружия, картин, всевозможных безделушек, среди которых Кеельсее узрел даже импульсный излучатель, верней, его точную копию, отлитую из золота.
— Впечатляет! — сказал он, подбросив изящную вещицу на руке. — Не без вкуса. Чего не скажешь об остальном — слишком крикливо!
Гости вошли в очередную залу, в дальнем конце которой стояла невысокая женщина.
— Изида! — воскликнул Кеельсее, мгновенно узнав ту, память о которой, несмотря на многие, прошедшие с их последней встречи годы, так и не смог в себе истребить. — Изида!
Он рванулся навстречу, раскинув руки, словно желая обнять хозяйку. Их разделяло всего несколько шагов, когда изящная фигурка Изиды вдруг расплылась в чудовищно-громадный чёрный контур. Кеельсее отшатнулся.
— Командор!
Шедший следом Арий резко выбросил вперёд обе руки, но потоки энергии плавно обтекли силуэт, ничуть не затронув его. Тогда Арий извлёк из-за пояса странного вида предмет — явно оружие, но непохожее ни на меч, ни на топор; нечто вроде тускло поблёскивавшей свастики, насаженный на рукоять. Каждый конец свастики был бритвенно остр, от оружия исходила отчётливо различимая мощь. Это был каур, оружие смертельное для любого живого существа. Он содержал в себе крохотную толику субстанцию ледяных равнин испарившейся в Вечности Зрентши, обладающей свойством поглощать жизненную силу. Даже могучее естество зрентшианца не могло противостоять мощи каура. Во Вселенной осталось совсем немного обладателей сокрушительного оружия. Арий был одним из них.
— Посмотрим, устоишь ли ты против каура!
Арий бросился в атаку. Он прыгнул вперёд, подобно стремительной кошке, и на лету взмахнул своим оружием. Удар — и силуэт развалился на части, словно сокрушённою вдребезги зеркало. Мгновенье — и части собрались воедино, явив взору новую фигуру.
— Гиптий! — выдохнул Кеельсее.
То и впрямь был Гиптий, оставленный Кеельсее наблюдать за событиями в Италии. Гиптий весело улыбался, на шее его виднелись две крошечные ранки.
— Эта тварь играет с нами! — рявкнул Арий.
— Ну почему же сразу: тварь?!
Фигура моментально исчезла, будто её и не существовало. Гости дружно обернулись на голос. В проёме невесть откуда взявшейся двери стояла девушка, та самая — самая красивая из всех, что знал мир. И самая коварная. Леда!!!
— Рада видеть тебя, Кеельсее. И тебя тоже, братец.
Арий заскрежетал зубами.
— Не называй меня так!
— Ты хочешь, чтобы я именовала тебя тварью? Увы, ты не дорос до твари. Чтоб заслужить это имя, надо многое уметь, надо иметь в сердце огонь, способный возвратить мир в лоно первобытного леса! Так что ты для меня всего лишь братец!
— Я проучу тебя! На этот раз я готов к встрече!
Зрентшианец двинулся к Леде, угрожающе занеся над собою каур.
— Не надо лишней суеты!
Леда взмахнула рукой, и острия каура обратились в прекрасные золотистые бабочки, вмиг разлетевшиеся по зале.
Арий зарычал от бессильной злобы, Кеельсее зааплодировал.
— Браво!
Леда поблагодарила за комплимент лёгким поклоном.
— Будьте моими гостями. Я не ждала вас сегодня, но, тем не менее, вам рада.
— Кого же ты ждала? — спросил Кеельсее, умевший извлекать информацию, а значит, и выгоду, из малейшей, самой незначительной оговорки.
Леда поманила атланта к себе. Когда ж тот приблизился настолько, что мог вдохнуть пьянящий аромат её кожи, хозяйка указала рукой вдаль, где в голубом проёме окна виднелась парящая в небе фигура. Некто летел в небе, не летел даже, а висел, расправив серебристые крылья. Прошло мгновение, и он растворился вдали.
— Он был, он ушёл, чтобы уже не вернуться вновь! — сказала она, обернувшись к ставшему за спиной Арию. — И не будем больше о нём. Что привело вас в мой дворец?
Ответ был очевиден для всех, но, следуя неписаным правилам игры, Кеельсее попробовал извернуться.
— Ну, если поверишь, просто зашли в гости.
— Правда? — со смехом спросила Леда. — Завернули на бокальчик вина?!
— Да! — сохраняя лицо беспристрастно серьёзным, подтвердил Кеельсее. — Давно не виделись, красотка!
— Это точно. С тобой — давно. Ладно, раз уж случайно зашли, будьте моими гостями! — Леда указала рукой на удобные даже взору, невесть откуда взявшиеся, словно выросшие из воздуха, креслица. — Присаживайтесь. — Вновь из ничего объявился столик, увенчанный массивной глиняной бутылью вина и подносом с бокалами и фруктами. — Может, хотите есть?
— Не откажусь, — сказал Кеельсее, изрядно проголодавшийся за время неблизкого пути.
На столике объявились три судка с аппетитно вьющимся парком. Кеельсее приобнял хозяйку и с аппетитом чмокнул её в щеку.
— Ты прелесть!
— Ты искренен, и потому мне приятны эти слова! — с улыбкой ответила Леда.
Все трое уселись. Кеельсее принялся уплетать подрумяненное мясо, Леда и Арий лениво потягивали вино. Так как атлант демонстрировал чрезмерную поглощённость процессом еды, двое других Посвящённых сосредоточили внимание друг на друге.
— Выходит, вы решили — Сила здесь? — спросила после паузы Леда.
Кеельсее проигнорировал вопрос, а Арий не очень умело изобразил недоумение.
— О чём ты?
— Э, братец, не умеешь ты притворяться! Учись у своего приятеля! — Леда кивнула на атланта, с невинным видом истреблявшего угощение. — Он — мастак по части притворства!
— Спасибо! — не переставая жевать, буркнул, напоминая о себе, Кеельсее.
— А хоть бы и так! — с вызовом заявил Арий. — Да, мы искали Сосредоточение Сил. Что из того?
— А ничего! Вы просто сыграли свою роль в моей игре. Весьма бездарно, замечу, сыграли. Вы потратили несколько лет на поиски, но так ничего не нашли. А я за это время преодолела две трети намеченного мною пути. Ещё немного, и Игра будет завершена. Баггарт будет сыгран! Все козыри — мои. А вы — всего лишь пешки, да к тому же непроходные.
— Ты напрасно так говоришь! — процедил Арий. Лицо его побледнело от гнева.
— Я просто называю вещи своими именами! — Леда засмеялась, рассыпав по зале серебряные колокольчики. — К чему излишние церемонии между друзьями! Я рада, что вы пришли. Рада, слышишь, Кеельсее?!
— Угу! — ответил тот, уминая ложечкой абрикосовый десерт.
Прожжённый лис уже давно понял, что их оставили в дураках, и теперь старательно делал вид, что лично он не имеет к этой промашке ни малейшего отношения.
— Ну, а что поделывают остальные наши друзья? — спросила Леда. — Как там поживает Командор? А, Кеельсее?
— Тебе лучше знать! — Кеельсее облизал ложечку и положил её на стол; через мгновение та исчезла.
— Возможно. А что поделывает Гиптий?
— Он с нами! — коротко бросил атлант.
— Следит за событиями на западе и не знает, бедняга, что скоро умрёт.
— Почему?
Леда усмехнулась.
— А почему умирают все? Потому, что срок его жизни уже почти вышел; потому, что идёт смерть — розовощёкая девочка с улыбающимися глазами. Мне жаль его, он лучше многих из нас, Посвящённых, хотя и недолюбливает меня. А как дела у Изиды?
— Я думал, ты расскажешь о ней.
— Что я могу знать? — Леда лёгким движением провела рукой по коротким, отливающим лунным светом прядям. — Я слишком занята в последнее время, чтобы следить за её судьбой. А что Чёрный Человек?
Арий глухо зарычал, вызвав смех Леды.
— Ты лучше скажи, — встрял Кеельсее, — как поживает наш общий друг Юльм?
— Лучше всех нас!
— Ты нашла достойную кандидатуру для козыря в Игре.
Леда покачала головой.
— Он не просто козырь, он король, даже больше — император! Эту игру ведёт он!
— Неужели? А я думал — ты.
— Я тоже так думала, — сказала Леда, и ответ её прозвучал честно.
— Но он ничего не знает?
— А зачем? Он просто делает, что должен делать!
— А если вдруг у него откроются глаза? — настаивал Кеельсее.
— Вдруг ничего не происходит. Но если вдруг, — Леда подчеркнула своё «вдруг», — это и произойдёт, ничего не изменится. Император доведёт свои легионы до края земли, он должен это сделать, ибо лишь тогда он раскроет две великие тайны: ту, что волнует его, и ту, что занимает умы людей, идущих за ним!
— И что это за тайна?
— Жизни и смерти. Что ещё может волновать умы людей?! Лишь жизнь и смерть, всё остальное — суета, не стоящая упоминания.
— Любопытно, — сказал Кеельсее, о чем-то думая.
— Что любопытно? — спросила Леда, слегка настораживаясь. Когда Кеельсее говорил «любопытно», это могло быть опасным.
— Да так, я о своём. — Атлант широко улыбнулся, оставив глаза холодными. — Но нам пора идти. Мы и так чересчур засиделись в гостях. Надеюсь, ты не задержишь нас?
Леда изобразила обиду.
— О чём ты говоришь! Я даже могу избавить вас от долгих блужданий по ледяной пустыне.
— Это было бы очень любезно с твоей стороны!
— Тогда прощайте! — Леда поднялась, давая понять, что разговор завершён, и тут словно бы спохватилась. — Да, я забыла сказать, что оба вы получаете по предупреждению. Для тебя, Кеельсее, это первое, для тебя, братец, второе. Помни об этом, ибо третье будет последним!
— И что случится после третьего? — полюбопытствовал Кеельсее.
— Ничего особенно. Просто тот, кто получит его, исчезнет. — Леда улыбнулась, и невозможно было понять, говорит ли она правду или шутит. — Всё имеет меру. Вы вправе мешать мне, но не вправе быть чрезмерно навязчивыми. Я не люблю навязчивых, они утомляют. Но это всё, вам пора!
Гости поднялись. Как только они проделали это, кресла, столик, а потом и сам дворец вместе с горой и ледяными полями бесследно исчезли. Все трое стояли посреди мёртвого города, обители Отшельника. Леда, кажущаяся невероятно хрупкой рядом с могучими мужами, особенно с Арием, чмокнула Кеельсее в щеку.
— Рада была повидать тебя.
— Я тоже! — ответил атлант.
— Пока, братец!
Арий с рычанием отвернулся. Леда пожала плечами и исчезла.
Какое-то время Арий и Кеельсее молчали.
— Да, — наконец задумчиво промолвил атлант, — нам будет нелегко остановить эту девчонку!
— Легче, чем ты думаешь. — Кеельсее вопросительно посмотрел на своего союзника, и тот позволил себе холодно улыбнуться. — Ты помнишь гостя, который был перед нами?
— Со спины.
— Так вот, я узнал его! Это один из нас! А значит…
— Значит, это был либо Русий, либо Командор, либо Чёрный Человек. — Арий приветствовал каждое произносимое его спутником имя грозным рычанием. — Да, — согласился Кеельсее, — ты их не любишь, но любой из них может быть нам полезен! А ещё, думаю, нам поможет Гумий…
— Так, говоришь, большую часть его войска составляют пришедшие с севера варвары?
Лазутчик быстро закивал головой, подтверждая правоту этих слов. Гасдрубал задумался.
Уже долгие пять лет продолжалась война римлян с карфагенянами в Иберии, война странная потому, что не поддавалась здравому объяснению непобедимость римлян. Долгие пять лет Гасдрубал вёл борьбу за Иберию. Римлян было мало, карфагенян — много больше, но все усилия разгромить врагов и вытолкнуть их за Пиренеи оканчивались неудачей. Боги явно благоволили к Сципионам, этим гнусным порождениям нечестивого племени. Первый год или два римляне преследовали одну-единственную цель — не допустить нового похода карфагенян через Альпы, какой готовил Гасдрубал. Этой цели Сципионы добились. Мало того, римляне перемалывали в Иберии подкрепления, припасы, деньги, в каких остро нуждался Ганнибал. Мало того, они постепенно прибирали к рукам плодородные равнины страны, какую Карфаген уже давно считал своею. Рим уже не защищался, Рим завоёвывал, закладывая основу будущей Империи. Мало того…
По весне нового года, а это был год 613 от основания Города[6K20], Сципионы, похоже, решили, что настала пора положить конец владычеству карфагенян в Иберии. Они объединили армии и призвали под свои знамёна двадцать тысяч кельтиберов, воинственных и жадных до золота дикарей, пришедших с севера. Собралось войско, равного которому римляне не имели в Иберии ещё никогда. Судя по тому, с какой поспешностью Сципионы вывели легионы с зимних квартир, они твёрдо намеревались за этот год подчинить Иберию своей власти.
В этот момент карфагеняне имели три армии. Первой из них, самой большей, командовал Гасдрубал, сын Барки; эта армия занимала отдельный лагерь. Две другие армии, подобно римским, объединились; ими командовали Магон, познавший покуда в Иберии лишь неудачи, и Гасдрубал, сын Гисгона, генерал, своими талантами и отвагой готовый поспорить со всеми Баркидами сразу.
Карфагеняне медлили, предоставив инициативу римлянам. После стольких неудач никто ни Гасдрубал, ни Магон не желали рисковать. И вот теперь этот лазутчик…
— Кельтиберы! — пробормотал Гасдрубал, задумчиво теребя короткую бородку. В смоляных волосах карфагенянина кое-где поблёскивала седина. Он был необыкновенно красив, но годы и военные тяготы уже давали о себе знать. — Ты видел кельтиберов. Это любопытно…
Гасдрубал бросил лазутчику мешочек с монетами, вычеканенными из серебра, добытого тут же, в Иберии. Тот, часто кланяясь, попятился из шатра. Гасдрубал же кликнул к себе Бостара, который явился незамедлительно.
Никто не знал, какого рода-племени этот юркий человечек с бегающими глазами и угодливым выражением лица. Скорей всего, матерью Бостара была рабыня, а отцом — мошенник или вор. Гасдрубала это мало занимало. Бостар был скользок, словно угорь, быстр, коварен, умён; он был незаменим в разрешении проблем, что нередко встают перед государственным мужем; он был мастером на все руки: мог завести интрижку, а мог и интригу, мог убить, но мог и спасти, был готов к любой подлости, любому рискованному делу. А дело, какое намеревался поручить своему слуге Гасдрубал, было очень рискованным.
Бостар поклонился, Гасдрубал взглядом указал ему на стул напротив тебя. Бостар сел, всем видом своим выражая крайнюю степень внимания.
— Сюда идут римляне… — Гасдрубал сделал паузу и выжидающе посмотрел на гостя. Тот понял, что ему дозволено что-нибудь вставить.
— Мне это известно. Гней Сципион с войском. Ничтожный отряд римлян и орды дикарей-кельтиберов.
Гасдрубал неприятно поразился.
— Откуда ты это знаешь?
Бостар пожал узкими плечами.
— Слухи!
— Но почему я узнаю эти слухи позже других!
Бостар вновь пожал плечами, что должно было значить: а в чём тут моя вина?
— Надо было обратиться ко мне.
Баркид кашлянул, но ничего на это не возразил.
— Ты имел дело с этими людьми?
— Приходилось.
— Знаешь кого-нибудь из их вождей?
Бостар задумчиво наморщил узкий, и без того испещрённый глубокими линиями лоб.
— Полагаю, да.
— С ними можно договориться?
Слова эти породили широкую ухмылку на уродливой физиономии Бостара.
— За золото или серебро можно договориться с кем угодно, даже с Мелькартом! А вожди кельтиберов падки на звонкий металл куда больше богов! Всё зависит лишь от того, сколь тяжёл будет мешок.
— Сколько сможешь унести. А если исполнишь всё, как надо, такой же мешок ждёт и тебя.
Бостар поклонился, придав физиономии выражение ленивой благодарности.
— Для столь ничтожного человека это слишком много. Я служу не за награду. Будет достаточно, если я окажу услугу моему господину.
— Ты окажешь мне очень большую услугу!
Гасдрубал поднялся и протянул Бостару руку, тот почтительно её поцеловал.
Под вечер он исчез из лагеря, ведя в поводу мула, гружённого слитками серебра. Он отсутствовал несколько дней и вернулся не один, а в сопровождении двух дикарей. Были они косматы и пугающи лицом; дорогая, хоть и грубо выделанная одежда свидетельствовала о знатности гостей. Бостар представил своих спутников.
— Мы согласны! — сказал один из них, могучим сложением похожий на кряжистый вяз.
А дальше говорил только Бостар. Римляне и впрямь решили покончить со всеми карфагенскими армиями, причём оказались столь самоуверенны, что намеревались сделать это разом. Их, видите ли, тревожило, как бы Гасдрубал не бросил своего лагеря, узнав о поражении Магона, или как бы Магон с другим Гасдрубалом не устремились в бегство после гибели среднего сына Барки. Одним словом, братья Сципионы стали делить зайцев, ещё не поймав их. Они разделили силы надвое. Публий, какому надлежало напасть на Магона и Гасдрубала, гисгонова сына, взял себе большую часть войска. Гнею досталась лишь треть и почти все кельтиберы. А дикарей, пришедших с севера, было не много ни мало двадцать тысяч, и людьми они были отважными, но людьми и продажными. Серебро Бостара вскружило царькам кельтиберов головы. Единственное, чего те потребовали, руководствуясь своим кодексом чести, так это чтоб их не неволили сражаться против римлян. Это Гасдрубал с готовностью обещал: он не нуждался в услугах людей, готовых изменить ещё раз. Обусловив с посланцами время, когда те оставят римлян, Баркид направил посланца к брату Магону.
— Передай, что один из Сципионов обречён. Пусть ждут меня со всем войском. В этом году не римляне, а мы положим конец войне в Иберии…
А тем временем дела Магона шли также неплохо. Прошедшей осенью в Иберию на помощь карфагенянам прибыл нумидийский принц Масинисса. Моложе Магона, принц был отважен и предприимчив. Если прежде римляне мало страдали от вражеской конницы, то теперь всадники Масиниссы буквально затерзали римское войско. Стоило дозору неосторожно удалиться от основных сил, как он становился добычей стремительных дикарей. Стоило фуражирам пойти на соседнее поле, как в них летели дротики. Даже сторожевые посты, и те нередко становились жертвою энергичного принца.
Впервые за все эти годы римляне почувствовали себя неуверенно. Они выставляли утроенные караулы, отправлялись по дрова отрядами в несколько манипул, ну а фуражиров сопровождала едва ли не треть войска. Очень скоро варвары нарушили снабжение римского войска, и то оказалось заперто в лагере. Спереди были карфагеняне, на битву не выходившие, вокруг римских постов рыскали неутомимые африканские конники. А тут ещё пришло известие, что на подмогу врагам спешит царёк цессетанов Индибилис.
— Разобьём его, а там, глядишь, подоспеет и Гней! — решил старший из Сципионов.
Тёмной ночью римляне оставили лагерь, поручив его охрану небольшому отряду воинов, и устремились навстречу цессетанам. На рассвете легионеры наткнулись на врагов и с ходу вступили в сражение. Не выдержав жаркого боя, варвары обратились в бегство. Тубы уже готовы были возвестить победу, но тут, откуда не возьмись, объявились вездесущие дьяволы-нумидийцы, которых, как полагал Сципион, ему удалось провести. Нумидийцы закрутили привычную смертельную карусель. Пока римляне приходили в себя и перестраивались для нового боя, сзади вдруг появились карфагеняне. Враги с ликующими воплями устремились на расстроенные ряды римского войска.
— Прорвёмся! — зарычал Сципион. Выхватив меч, он лично повёл воинов на карфагенян, но тут же был сбит с коня налетевшим вражеским всадником. Копьё вонзилось Сципиону в правый бок, почти насквозь пробив тело. Смерть пришла мгновенно, чёрною пеленой застлав глаза патриция.
И всё было кончено. Римляне бросились в бегство, а всадники Массиниссы и быстрые на ногу иберы преследовали их, безжалостно избивая. Кривые африканские клинки со свистом кромсали римские шлемы, вонзаемые меж лопаток дротики вырывали острием грудь, а всё довершали острые иберские мечи…
К полудню от римского войска не осталось даже манипулы, а уже к вечеру Магон с частью войска выступил на соединение с братом. Гасдрубал, сын Гисгона с остальными полками отправился в путь утром.
Гней понял, что случилась беда по ликующим воплям, долетавшим из вражеского лагеря. Вскоре дозорные донесли, что число неприятельских палаток удвоилось и что появились облачённые в яркие накидки всадники, каких не было раньше.
— Публий погиб! — сказал Гней легатам. — Надо уходить отсюда.
— Половина дела сделана! — сказал сияющий Гасдрубал своим офицерам. — Теперь нужно лишь не допустить, чтобы остатки римского войска спаслись бегством.
Ночью римляне тайно покинули лагерь. Было ветрено, топот копыт и позвякивание оружия уносились прочь порывами ветра. Оставленные в лагере костры заставляли карфагенян думать, что Сципион по-прежнему выжидает.
Исчезновение римлян обнаружилось лишь поутру. Гасдрубал немедленно бросил в погоню нумидийцев. Те вскоре настигли немногочисленный римский отряд и принялись забрасывать беглецов дротиками. Римляне были принуждены остановиться и принять бой. Единственное, что они сумели — отойти к небольшой высотке.
Сципион хотел соорудить вал — хоть какая-то защита от неприятельской конницы, но земля здесь была необычайно туга. Римляне ограничились тем, что набросали перед собой тюки с поклажей и стали за ними, готовые отразить нападение. Но их было мало, слишком мало.
Подоспевшие карфагеняне замкнули холм плотным кольцом воинов. Оба Гасдрубала и Магон лично повели солдат на приступ. Гней Сципион пал одним из первых. Это послужило сигналом к повальному бегству, но уйти удалось немногим, в их числе был Луций Марций, ближайший помощник Сципионов. Уцелевшие бежали в лагерь Публия Сципиона, какой из презрения был пощажён карфагенянами. Бежали… Но мало кому повезло. Большинство пало на двух холмах, разделённых сотнею миль и двадцатью девятью днями, которые потребовались пунийцам, чтоб после восьмилетней борьбы истребить, наконец, Сципионов.
Победители собирали трофеи, их генералы стояли на холме, рассматривая искажённое судорогой лицо Гнея Сципиона.
— Ну вот и все! Вот и последний Сципион! Дело римлян проиграно! — сказал Магон, стряхивая со лба капли перемешанного с вражеской кровью пота. — Теперь уже навсегда!
Он ошибался: черед последнего Сципиона ещё не пришёл, войне в Иберии лишь предстояло вступить в свою решающую фазу…
Нелепо предположить, что гибель импозантного Деметрия из Фар положила предел пиратству на просторах Адриатики. Разбой на море сделался опаснее с тех пор, как пираты поссорились сначала с Римом, а затем и с македонянином Филиппом, но бравым парням как воздух требовалась добыча, чтоб досыта жрать, сладко пить, рядиться с тонкие ткани и расшвыривать серебро визжащим в восторге шлюхам. Что поделать — привыкли они жить красиво, и привычек менять не желали!
Потому-то и бороздили морские просторы узкорылые лембы, стремительно выскакивавшие из тайных укрытий сплошь изрезанного бухтами берега и столь же стремительно в них исчезавшие.
Вот и сейчас одна из таких лемб укрылась на якоре за небольшим островком. Пока взобравшийся на одинокое дерево на скале матрос обозревал море в поисках подходящей добычи, команда обедала хлебом и испечённой на небольшом костерке свежевыловленной рыбкой; скудную трапезу дополняло жиденькое, вчетверо разведённое водой вино.
Магрок неторопливо дотянул винцо до остатка, перевернул чашу и откинулся назад, растянувшись на ласковом, прогретом песке. Подумав, прикрыл единственный глаз, не выдержавший соревнования с ослепительным солнечным оком.
Мысли пирата были невеселы. За последнее время жизнь его ощутимо разладилась. Со смертью Деметрия ушли в прошлое лихие пиратские рейды, в каких участвовали по несколько десятков судов, а добыча делилась честно, в равных долях между морскими охотниками. Новый владыка Иллирии Скердилед был тароват, норовя заграбастать большую часть дувана, а заодно диктовать всем остальным свою волю. К тому же он никак не мог определиться, с кем же дружить, с кем воевать. Он метался между римлянами и македонянами, угождая то тем, то другим и соответственно то других, то тех раздражая. Как результат, иллирийские корабли стали терпеть нападения как от римлян, так и от македонян: враждующим державам надоело разбираться в хитросплетениях политики Скердиледа.
Тогда многие подались на службу к Филиппу, ибо римлян иллирийцы недолюбливали, да и сами латиняне пиратам не очень-то доверяли. Магрок был в числе ушедших.
Но и Филипп до идеала явно не дотягивал. Добычи он не чурался, но на войне был неискусен и несчастлив, а в отношении друзей слишком непостоянен. Его дружба стоила жизни Арату и другим близким друзьям, после чего многие другие из числа близких начали разбегаться прочь — упаси, боги, от подобной дружбы! Магрок тоже ушёл после того, как Филипп, шедший с огромным флотом, постыдно отступил перед десятью римскими кораблями. Как тогда ярились пираты-иллирийцы, ставшие под знамёна Филиппа! Как требовали сражения! Но Филипп бежал, словно за ним гнались сами эриннии!
Многие не стерпели позора. И хоть теперь Филипп осмелел и город за городом прибирал побережье Иллирии, повергая в отчаяние Скердиледа и в ярость римлян, пираты не спешили возвратиться под его руку. Уж слишком непостоянен и неудачлив был этот государь, претендовавший на величие своего покойного тёзки[6K21]. Нет, куда расчётливей было полагаться на собственную отвагу и удачу!
Солнышко припекало сильнее и сильнее, Магрок было подумал о том, чтобы перебраться в тень, но тут подал голос засевший на дереве дозорный.
— Корабль! — закричал он. — Пузатый, едва ползущий купец!
Мгновение — и Магрок был на ногах. В следующее он уже взлетел на скалу, из какой росло дерево, обратившись в высматривающего добычу сокола. Всё было действительно так: по морю, чуть к северу, неторопливо шёл средних размеров корабль с широким медлительным парусок. Купец, которому некуда спешить и какому нечем обороняться! Лучшей добычи нельзя и придумать!
— На вёсла! — скомандовал Магрок, сбегая вниз, в бухту.
Пираты стремительны в действии. Всего несколько мгновений, и тридцать отважных парней сидели за вёслами, ещё с десяток суетились подле мачты, готовя рвануть вверх парус. Взвизгнула флейта. Это Бримир, беглый римский раб, отбивал такт. Гребцы напружинили спины, рванули мышцы — «Оса» прыгнула с места, словно дикая кошка. Команда была искушена в морских манёврах. Корабль с ходу набрал скорость и вырвался из-за укрывавшего его от сторонних глаз мыса. Тотчас же затрепетал на ветру парус — косой, быстрый, хищный, словно плавник акулы. Натянулись канаты, удерживая рвущее по ветру полотно, запел воздух. Запела душа Магрока. Вот уж теперь он отыграется за все преследовавшие его в последнее время неудачи! Вот уж теперь он всласть попьёт дорогого вина в портовых кабаках и, наконец, достроит дом, который заложил под спокойную старость!
— Давай! Давай! — в азарте кричал наварх, подстёгивая пиратов ускорить темп.
Но те и без понуканий трудились в полную силу. Корабль не плыл, а почти летел по волнам, срывая барашки пены с разгулявшихся волн. Откуда ни возьмись появились дельфины, целая стайка стремительных рыб, пристроившаяся к кораблю. То и дело выпрыгивая из воды, дельфины неслись по правому борту, весёлостью своей вселяя надежду в удачу. Давай!
Купец заметил пиратское судно, когда корабли разделяло не более трёх стадий. Было видно, как по палубе его забегали люди. Двое или трое полезли по мачте — короткой и бесформенной, странно утолщённой к низу, верно, желая подтянуть парус. Поздно! — с веселящей яростью подумал Магрок. Теперь уже ничто не могло спасти беспечного негоцианта.
Ещё гребок, ещё! Купец поворачивал на запад — в расчёте, что будет замечен и спасён римскими сторожевыми кораблями. Поздно! Пиратская лемба взбрыкнула, словно необъезженный конь, пристраиваясь в кильватер удиравшему судну. Магрок неторопливо натянул на голову шлем, проверил — легко ли выходит из ножен меч. Столпившиеся тут же, на носу пираты готовили кошки и абордажные крючья.
Пора! Наварх резко махнул рукой. В тот же миг гребцы, откинувшись на спины, подняли весла вдоль левого борта. Обшитый медью нос лембы с хрустом врезался в частокол весел купеческого корабля, переломав добрую половину из них и наверняка покалечив не одного гребца. Старый приём — всем известный, но при том очень действенный!
Со свистом взвились в воздух, впиваясь в смолёный борт купца, кошки. Длиннорукий пират зацепился багром за протянутый с мачты трос. Магрок вытянул меч и повернулся, готовый крикнуть: на абордаж.
И тут случилась беда, какой не ожидал ни один из пиратов. Странное утолщение в нижней части мачты отъединилось от основания, развернулось и с грохотом рухнуло на палубу «Осы». Острый крюк на конце приспособления с хрустом вгрызся в двухдюймовую доску, пронизав её насквозь так, что уже и не вырвать. И в тот же миг за бортами появились гребнистые шлемы легионеров. Вот один из них ловко вскочил на лестницу, принятую Магроком за часть мачты и, перебежав по ней, прыгнул на палубу пиратского судна. Следом побежал второй, третий…
Так бравые парни против собственной воли познакомились с гениальным приспособлением неизвестного римского механика, помогавшего римлянам вот уже полстолетия выигрывать морские сражения.
Когда потомкам Ромула довелось столкнуться на море с карфагенянами, быстро выяснилось, что последние, искушённые многовековым опытом морских странствий и баталий, наголову превосходят в сём римлян. Пунийские корабли умело маневрировали, ломая весла и пробивая борта неприятелей. Римляне даже и мечтать не могли о подобной ловкости. Их коньком был рукопашный бой, но пунийцы от абордажа всячески уклонялись, в самый последний миг уводя суда из римских объятий. Вот тогда-то и появился корвус — специальное приспособление, нечто вроде перекидного мостика, одним концом крепившегося на римском судне, а с другой стороны оканчивавшегося иззубренным крюком. В решающий момент корвус падал на палубу неприятельского судна, намертво сцепляя корабли; и тогда эпибаты, эта морская пехота без помех перебиралась на вражескую триеру иль пентеру и с боя захватывала её.
Конечно же, Магрок слышал про корвус, но знал, что вороном римляне вооружали лишь военные корабли. Откуда пирату знать, что злодейка-судьба свела его с оборотнем — судном самым что ни на есть военным, но замаскированным под купеческое.
В поисках союзников против Филиппа, который во исполнение договора с Ганнибалом-карфагенянином тщился покончить с римским владычеством на Балканах и перебросить свои фаланги в Италию, сенат решил вступить в переговоры с теми естественными врагами, что нажил себе за последние годы македонянин. А такими врагами были, естественно, этолийцы, отчаянно враждовавшие с ахеянами, а, значит, и с Филиппом. И вот Марк Валерий Левин, муж, в балканских делах искушённый, как никто другой, посетил Этолию, где имел встречу с этолийскими вождём Скопасом, отчаянным авантюристом, равного которому Эллада не знала со времён Деметрия из Фар.
Вместе с тем муж разумный, Скопас дал согласие на агитацию в пользу Рима. Он обещался объехать этолийские города и убедить соотечественников поддержать Вечный город в его борьбе с карфагенянами и македонянами. За это Рим предоставлял этолянам флот и утверждал за ними все земли, какие они только сумеют завоевать. Утверждал как словом, так и славой римского оружия.
С тем Левин и отплыл восвояси, спеша доложить сенату о достигнутом соглашении. Плыл он, дабы не привлекать внимания карфагенян, рыскавших вдоль берегов Апулии, на специально переоборудованном для него купеческом судне, беззащитным на вид, вооружённым от бортов до макушки мачты на деле. Погнавшийся пиратский корабль римлянин счёл недурным развлечением и тренировкой экипажу и дал приказание принять бой, а дабы, не насторожить пирата, до поры до времени велел не выдавать присутствия на борту военной команды.
Римляне провели пиратов, покорно дав догнать себя, сблизиться и даже переломать весла, после чего намертво сцепили суда и вступили в столь милый римскому сердцу рукопашный бой.
Магрок не мог представить себе всей сути той западни, в какой очутилась его «Оса», но сразу же осознал, чем грозит бравым иллирийским парням сия неприятная встреча.
Первой его мыслью было попытаться отцепить корвус. Магрок даже бросился к нему, но тут же понял всю тщету своего замысла. Оставалось лишь попытаться отбиться, тем более что и римляне, и пираты имели примерно по пять десятков бойцов. Легионеры были более искушены в ратном искусстве, иллирийцам же сил придавало отчаяние.
Увы, схватка вышла жаркой, но неравной. У пиратов не было ни доспехов, ни — в основном — даже щитов. Их лёгкие мечи с жалобным визгом отскакивали от гладиев, тщетно, словно слепые кутята, тыкались в стену скутумов. Наибольшей удачи достигли лучники, свалившие, стреляя с мачты, двух или трёх римлян. Но и они продержались недолго, один за другим рухнув на палубу после метких бросков балеарцев. Эти ловкие парни, стоявшие на мостках вдоль борта швыряли камни с убийственной точностью, насквозь пробивая головы, дробя плечевые суставы, ломая ребра.
Но основную работу исполнили эпибаты. Оттеснив пиратов в центр судна, они нещадно избивали бравых парней мечами и копьями, покуда в живых осталось всего пятеро, в их числе Магрок-иллириец и Бримир-галл. Тогда вперёд выступил коренастый римлянин в алом плаще. Жестом велев воинам прекратить избиение, он с ухмылкой посмотрев на залитого кровью Магрока и бросил:
— Сдавайтесь, и можете рассчитывать на пощаду!
И тут Магрок признал коренастого. Минуло без малого десять лет с того дня, как он потопил в этих водах римскую квинкверему. Добычей в тот раз пираты не разжились, захватив лишь одного пленного — этого самого коренастого. Он пообещал дать хороший выкуп и был отпущен под честное слово. И оказался честен, ибо выкуп действительно прислал. А вот теперь он стоял против Магрока и щерился довольной ухмылкой.
— Сдавайся, одноглазый! Это говорю тебе я, Децим Квинкций, римский легат!
Пират прикинул шансы, признавшись, что те равны нулю. Одолеть центурию римлян не сумел бы даже Геракл, искать спасения в разыгравшемся море было равносильно самоубийству.
— Каковы условия капитуляции?! — крикнул Магрок.
Римлянин захохотал — во всю пасть с крепкими пожелтевшими зубами.
— Капитуляции?! Ты не армия и не город, чтобы капитулировать. Никаких условий! Всё на усмотрение высокородного Валерия и римского народа. Но выбор невелик: рабство или смерть на кресте! Решайте!
Один из пиратов, ослабевший от кровопускания, осел на палубу. Другой бросил меч и шагнул, с мольбою протягивая руки, к римлянам. Третий звериным прыжком кинулся за борт. Он слыл хорошим пловцом, но и хорошему пловцу не проплыть двадцать стадий по разгулявшемуся морю.
Магрок посмотрел на последнего оставшегося с ним. Бримир-галл объявился у пиратов два года назад. Он был подобран с потонувшего в бурю карфагенского корабля. Все прочие, плывшие с ним, погибли, но Бримиру удалось не только освободиться от цепи, какой он был прикован к веслу, но и продержаться целый день, не умеючи плавать, в бушующем море, вцепившись на обломок мачты. Спасённый оказался парнем отважным с судьбой непростой и прижился у пиратов. Подобные всегда к месту в компании бравых парней. Сейчас Бримир был белее снега с горных вершин, сознавая, что для римлян — не только пират, но и беглый раб; и даже не только раб, но вдобавок ещё и дезертир.
— Я не хочу обратно в цепи! — буркнул галл Магроку.
— А я не хочу подыхать на кресте, — пробормотал Магрок.
Римляне терпеливо ожидали ответа. Легат, ухмыляясь, бросил:
— Ты был ко мне добр, одноглазый, и я будут к тебе милосерден! Я замолвлю за тебя словечко. Тебе не грозит крест. Самое большое — каменоломни!
И римлянин захохотал, поддержанный своими товарищами.
Магрок с неприязнью взирал на жизнерадостных парней. Он охотно поменялся бы с ними местами. Но, увы, не всегда случается быть победителем.
— Я не хочу быть рабом! — повторил Бримир.
— У меня эта идея тоже не вызывает восторга, — согласился Магрок, прикидывая, сумеет ли он быстрым выпадом дотянуться до глотки самоуверенного легата. Сумеет ли…
Одним словом, Магрок-иллириец и Бримир-галл сложили оружие и были закованы в кандалы — симпатичные браслеты на ногах и руках, соединённые меж собою крепкой цепью, предельно ограничивавшей движения. Римляне посадили добычу в трюм, а «Осу», пробив днище, пустили ко дну. Магрок бы заплакал, да не было слез…
Легат Квинкций сдержал слово: разбойников пощадили. Рим нуждался в сильных рабах. Магрок назвался собственным именем и получил прозвище Иллириец, ибо имя рабу положено не было. Бримир скрыл своё, опасаясь кары за дезертирство; он выдумал новое и был прозван Галлом. Благодаря покровительству легата, им назначили не столь уж трудную работу — следить за порядком в Городе. И день потянулся за днём, второй за первым, четвёртый за третьи… И не было им конца.
Магрок убирал грязь с улиц и мечтал об одном — вернуться домой, в Иллирию, к ласковому и тёплому, поющему залихватским ветром морю. Домой…
Достаточно вскочить на коня, чтоб уйти от погони. Нужно несколько слов и мгновений, чтобы отправить в набег разбойную шайку. Сборы трёхсотенного отряда займут утро иль ночь. Чтобы снарядить и двинуть в поход корпус, потребуется не меньше луны. Сколько же нужно, чтобы собрать, вооружить, вымуштровать и дать движение войску, состоящему из пяти армий и двадцати корпусов.
Именно такую силу собрали для великого похода на запад Аландр и Талла. Пять армий из двадцати корпусов в сто полков и дружин — пеших и конных, численностью в сто тридцать тысяч бойцов. Воинов дали в поход двадцать пять племён и народов.
Основу армады составили отряды кочевников: тридцать тысяч хуннов, двадцать тысяч дунху, пятнадцать тысяч жунов, десять тысяч ди, десять тысяч тангутов. Племена влиятельные влекли с собой малые. С хуннами шли кюэше и гэгуни, ди увлекли за собой собратьев с верховьев Енисея и татуированных хагасов. Участвовать в великом походе вызвались ещё двенадцать малых племён.
Большинство кочевников пришлось перевооружить. По повелению Аландра были изготовлены более мощные клеёные луки, кузнецы-кяны выковали и закалили бессчётное число железных наконечников для стрел — увесистых, трёхлопастных, хищных; для перевозки их потребовалось пятьдесят больших возов. Была нещадно истреблена молодая поросль в предгорьях Иньшаня. Воины день и ночь мастерили древки для стрел. Дабы предать стреле верный полет, нужны были отборные перья — и на просторах Поднебесной и востоке Великой степи нещадно истребляли орлов и прочих хищных птиц, чьё оперенье, как известно, с непогрешимой меткостью доставляет стрелу к цели.
Было пополнено и другое вооружение. Умелые циньские кузнецы отковали груды мечей, заточив их до бритвенной остроты; кольчужники без устали плели доспехи; у стен оружейных мастерских вырастали частоколы из коротких, для быстрого боя, копий.
Орды были сведены в примерно равного состава дружины — от тысячи до тысячи пятисот человек в каждой. Во главе дружин Аландр расставил кичившихся знатностью племенных князей, но корпуса отдал под начало генералам, родовитостью не отмеченным, но зато выказавшим отвагу и умение в деле.
Вторую часть войска составили черноголовые — частью из бывших солдат Цинь, частью — из солнцеповязочников. Сорок тысяч бойцов, сменивших прежнюю перевязь на повязку с изображением чёрного солнца, были расчислены на полки. Общее командование ими Аландр поручил Принцу Солнца, юному и дерзкому Сян Юю. Его дядя, Князь Солнца Сян Лян был оставлен наместником Поднебесной — присматривать за настроениями вельмож и взволнованной переменами черни. Талла не намеревалась терять контроль над громадной, богатой людьми, изобильной дарами природы страной.
Шицзу собирались в поход с традиционной для них тщательностью, облачаясь в пластинчатые доспехи, вооружаясь копьём и мечом, щитом и секирой. Каждый второй имел дахуан — оружие страшное, посылавшее тяжёлую стрелу за двести чжанов. Каждый был посажен на крепкого приземистого конька.
Были сформированы специальные отряды для позиционного боя и штурма городов, обученные обращаться с метательными орудиями и осадными механизмами. Сами орудия и механизмы в путь решили не брать — слишком уж долог он был. К войску была причислена тысяча умелых мастеровых, что могли в течение считанных дней изготовить любое оружие и снаряжение.
По приказу Таллы рудознатцы копали земли и долбили камни в известных лишь им местах. Добытые рудознатцами минералы, будучи смешаны в нужных пропорциях, сгорали в огненном вихре с хлопком, разрывавшим воздух. Взяв бамбуковый ствол, привезённый из южных земель, Талла велела намертво заклепать его с одного конца медной заплатой, с другой положила горючую смесь, а поверх горсть мелких камней. Потом она подожгла смесь через проделанное сбоку отверстие. От грохота заложило уши. Горшки, расставленные в полусотне шагов, рассыпались на мельчайшие черепки. Наблюдавшие за представлением зрители, исключая Аландра, одноглазого Ли и нескольких приближённых из числа сильных духом, бросились врассыпную. Придворный историограф Сюйши украсил халат постыдным зловонным пятном.
— Поражающая сила невелика, зато эффект превосходит все ожидания! — прокомментировала Талла. — Этой штуковине конечно далеко до дезинтегратора, но на ранней стадии эволюции ей суждено сыграть грандиозную роль!
Аландр понял далеко не всё из сказанных ею слов, но расспрашивать не стал. Ему опостылело бесплодное любопытство; кроме того, грохочущая трубка Воину пришлась не по душе. Он недолюбливал уловки, отнимающие победу у сильных духом и телом, а изобретение Таллы было именно таково.
Войска постепенно сходились в назначенном для сбора месте — к небольшой крепостце в Ордосе, заложенной против хуннов покойным Мэн Тянем. Здесь отдельные отряды сбивались в дивизии и корпуса, учились взаимодействовать друг с другом, а их командиры — не только подчиняться, но и проявлять, когда нужно, инициативу.
Здесь Аландру пришлось ещё раз убедиться, сколь различно сознание живущих в соседстве народов: земледельцев и степняков, сколь исключающи их пристрастия, сколь антагонистичны страхи.
Различия давали знать уже в быту. Кочевники питались варёным мясом, для черноголовых оно было хуже отравы. Народ хуа ся запахивал полу халата запахивал наверх левую полу халата, бесчисленные сы и — правую. Обитатели Поднебесной воображали мир кругом, в центре которого обитали они, варвары — линией, без начала, конца, постоянного центра, а лишь с временным, какой в любой миг можно было перенести в иную сторону света.
Кочевник проявлял бесстрашие в сражении с равным себе, в местности любой, но ландшафтом привычной. Хунн без колебания шёл в набег на племена ди, дунху или жунов, заходя в чужие кочевья на долгие дни пути. В Поднебесную, манившую добычей, несравнимой с той жалкой поживой, которой расплачивались неудачливые степняки, хунн шёл неохотно. И дело не в пресловутой Стене, какую варвары с лёгкостью преодолевали. Просто кочевник оказывался в мире, незнакомом, непривычном, враждебном ему, теряясь между полей, лесов и стен, лишённый воздуха родимых просторов. Стена душила сына Степи одним лишь фактом своего существования.
Подобно — со страхом, враждою и недоверием — относился к окрестному миру черноголовый. Причём, не только к Степи, хотя она пугала обитателя Поднебесной наиболее. Великий поэт Цюй Юань призывал соотечественников быть острожным во всех сторонах света, уверяя, что на востоке обитают великаны, питающиеся людскими душами, на юге — людоеды, готовящие похлёбку из костей, и разнообразная животная нечисть, на западе — пустынные пески, безводье и жуткие насекомые, северная ж сторона заполонена льдами[6K22]. Многие столетия китайцы не рисковали выходить за пределы долин Голубой и Жёлтой рек, отваги для осмысления новых, непривычных земель поднабравшись лишь к разделу двух эр. Но в эпоху Ши-хуана мало какой черноголовый по доброй воле переходил пределы Стены.
Сейчас же требовалось убедить шизцу следовать на запад именно по доброй воле, ибо принуждаемый солдат — плохой воин. И это являлося самым сложным. Если хунн или дунху без страха шли в Степь, волнуемые разве что удаляемостью от отчих кочевий, черноголовому нужно было доказать, что Степь — не страшна, что она — не более чем путь, за каким будет другая Стена, открывающая иные, ещё более плодородные долины с такими же жизнедарящими реками. И здесь-то и должна была сыграть свою вескую роль идея, предложенная Таллой: поманить человека обещанием не добычи, почёта и власти, а самого человеку желанного — бессмертия. И Талла нашла нужные слова. Она говорила перед людьми, переезжая от стана к стану, убеждая и обещая. Она умела и убеждать, и обещать. Аландр не вникал в её дела, у него доставало своих забот.
Кочевники не умели сражаться в одном ряду с черноголовыми. Более того, соседи не доверяли друг другу. Кочевники не ладили с черноголовыми — доходило порой даже до форменных стычек. Приходилось применять силу против зачинщиков, приходилось доказывать вождям, что отныне у всех общее, великое дело. Требовалось выработать новую тактику, предусматривавшую использование двух военных систем, придерживавшихся абсолютно различных способов ведения войны. Аландр должен был совместить доселе никем не совмещённое: лихой наскок стремительной кочевой орды и неспешный, правильный бой пехотных, конных и специальных частей, какой исповедовали черноголовые.
Это требовало времени — немалого времени. Надвигалась осень, когда полки оставили Ордос и отправились в погоню за мечтою — за вечно восстающим из собственного пепла Солнцем.
На этот год Аландр поставил войску небольшую задачу — покорить юэчжей — племена, кочевавшие к западу от Ордоса. Вернее, то было решение Таллы.
— Для начала достаточно. Их степи достаточно обширны для зимовки нашего войска. Перезимовав, мы двинемся в путь ранней весной и достигнем пределов Парфии.
Аландр не спорил. Эта девушка с ослепительными глазами всегда знала, о чём говорила.
Итак, первыми врагами на пути к мечте стали юэчжи — народ храбрый и многочисленный. Некогда они устремились к Солнцу, но не сумели преодолеть сразу и безграничье Степи и многолюдье Поднебесной. Они осели к западу от Тянься, соседи в силу пассионарности своей хлопотные, но для соседей небесполезные. Китайцев юэчжи научили сражаться в конном строю, что стало немаловажным фактором в противостоянии семи великих царств. Именно благодаря подвижному войску правители Цинь подчинили восточные царства.
Воинственные юэчжи сыграли немалую роль и в судьбе хуннов. Могущественные племена враждовали между собой, причём перевес имели юэчжи. Как знать, не будь у хуннов такого грозного соседа, сделались бы они тем великим народом, что столетия и столетия определял течение жизни в Степи? Как знать, не очутись Модэ заложником у юэчжи и не пожелай те в отместку умертвить наследника хуннского трона, пришёл бы великий шаньюй вообще к власти? Никому не ответить на вопрос из категории «если».
Как ни странно, Аландру не хотелось громить именно это племя. Быть может потому, что юэчжи обликом и поведением своим напоминали людей племён ди. Были они статны, крепки телом и славились благородством. Войны они не желали, но узнав, что на них идут давние соперники хунны, избегать её не стали.
— Покори их, как покорила восточные племена, — сказал Аландр Талле.
Та отрицающе покачала головой — вся в золотистом нимбе пушистых, разлетевшихся от движения волос.
— Нельзя. Хунны не примут этих людей как союзников. Юэчжи не примут хуннов. Слишком глубока вражда между ними. К тому же юэчжи считают себя величайшим из племён Степи, они не пожелают подчиняться ни племени, ни человеку, ни даже силе. Недаром они именуют себя свободными юэчжи. Наши воины должны испробовать крови. А этот народ должен исчезнуть, ему нет места на нашей карте!
— Ты словно притравливаешь собак! — процедил Аландр, вновь поражаясь тому ледяному спокойствию, с каким Талла порой говорила ужасные вещи.
— Так и есть. Мы ведём стаи псов, готовых убивать, но ещё не приученных к крови. Им надо привыкнуть.
— Я не стану говорить тебе о тысячах жизней, какие ты бессмысленно намерена загубить… — Сняв шлем, Аландр отёр ладонью с лица вцепившуюся в кожу степную пыль. — Слова бесполезны?
— Сейчас, да. Милосердие может повредить моим планам. Этого я не допущу!
— Хорошо, но дай уйти женщинам и детям.
Талла наморщила лоб.
— Почему бы и нет? Можно передать этим людям, что им стоит уйти против течения Хуанхэ.
— Я сам сделаю это.
Ответом на эти слова стал пристальный взгляд, брошенный Таллой.
— Ты хочешь пойти к ним сам?
— А почему бы и нет? — откликнулся Воин словами Таллы.
— Рискованно. Благородство непостоянно.
Аландр криво усмехнулся.
— Точное замечание. Особенно с нашей стороны. Напасть с впятеро превосходящим войском и раздавить!
— Я бы могла сыграть на равных, но к чему терять людей? И не надо советовать им уклониться от боя.
— Если бы они пожелали, они б уклонились и без моего совета… — Аландр рывком дёрнул поводья, посылая коня прочь.
К ночи он уехал в степь — далеко, за дозоры, чтобы к утру вернуться. Талла встретила его уже на коне.
— Отказались? — спросила она.
— Да. И сказали, что в случае победы сделают чаши из наших черепов, а в случае поражения их женщинам и детям ни к чему будет жить, что они умрут вместе с отцами и мужьями.
Воин с вызовом посмотрел на Таллу, та сохранила на лице полное, пугающее равнодушие, всем видом своим показывая, что благородство юэчжей не произвело на неё впечатления.
— Достойный ответ. Пора начинать.
Аландр не стал спорить. Игра, пусть будучи войною, имела правила. Война их всегда имеет. Он сделал всё, что мог, для спасения этих людей, и не вправе был делать большего.
Под глухой, словно рык смерти, рёв труб колонны всадников двинулись меж пологими холмами, на ходу разворачиваясь в лавы. Шестьдесят тысяч всадников. Для этого дела были отряжены хунны, жуны и дунху. У двух первых племён были счёты с юэчжами, третье ничего не знало о них. Юэчжи, вооружив подростков и старцев, могли выставить едва ли половину.
Аландр отказался участвовать в бойне, поручив командовать одноглазому Ли и князю Сюйбу.
Весь день кричала степь, носились поднятые со своих мест звери и птицы. К вечеру всё затихло. Великого народа Свободные юэчжи больше не существовало. Тысячи воинов — от юнцов до преклонных старцев — полегли в степных ковылях. Женщины тоже сражались, а когда поражение стало неоспоримо, принялись убивать детей, а потом и себя. Близ омертвелых станов кружилося воронье, лениво клевавшее трупы…
Человечество в своей истории не единожды сталкивалось свидетелем или участником актов чудовищного геноцида.
Геноцид как масштабное уничтожение возник с появлением человека разумного, вообразившего себя цельным миром, наделённым правом уничтожать все, в его глазах неуникальное и ненужное. От загонных охот человек быстро перешёл к избиению себе подобных, но признаваемых на себя непохожими, то есть нелюдей на уровне племени или рода.
Эпоха цивилизации породила массовое истребление уже не отдельных групп людей, но целых народов. Особенно преуспел в этом Восток — ассирийцы, гиксосы, израильтяне. Не сочли неприемлемой политику геноцида и так называемые цивилизованные народы. И греки, и римляне не церемонились с населением непокорявшихся городов — вырезая его порой поголовно, не всегда, но отнюдь не редко. Сципион, второй по счету Африканский, стёр с лица земли полумиллионный Карфаген. Марий не остановился перед уничтожением тевтонов и кимвров — от грудных младенцев до старцев — сотни и сотни тысяч, так что и следа от тех не осталось.
Чудовищно? Бесспорно. Но здесь была логика — жуткая, нечеловеческая. Ведь лучший враг — мёртвый враг.
Подобное уничтожение считалось наивернейшим способом раз и навсегда избавиться от нелюдя — иного племени, иной державы, иного облика, иной веры. Если Чингисхан и чингисиды беспощадно избивали нарушивших ясу, то Тамерлан сооружал пирамиды из черепов инаковерующих. По тому же принципу католики резали гугенотов, а турки — армян, ещё и нелюдей-иноплеменников.
Нацисты, сами нелюди, истребляли всех прочих, объявленных недочеловеками. Не врагов вовсе, а просто тех, кто были признаны недостойными быть на этой земле.
Чудовищно? Бесспорно. Но в соответствии с логикой — пусть нечеловеческой, людоедской.
Бывали и те, что отличались в избиении собственного народа — всех, кто не вписывался в Систему. Большевики истребляли всех классово чуждых, а заодно инициативных, чья энергия шла вразрез с планами строительства счастливого будущего для номенклатуры. Ибо всегда казалось, что первые предадут, а вторые, в конце концов, начнут действовать в собственных интересах. Пол Пот вырезал интеллигенцию, коей признавались все те, что были хоть немного умней кровожадного карлика. Таковыми оказалась добрая треть народа.
Чудовищно? Бесспорно. Но и тут можно найти логику — людоедскую, жуткую.
Можно…
А вот юэчжи были истреблены в противоречие с любой логикой. Не вызывая ни религиозной, ни расовой, ни социо-культурной неприязни, они исчезли лишь потому, что им не нашлось места в Игре, затеянной красоткой по имени Талла…
Зимовали здесь же — на захваченных землях, питаясь чужими припасами и кормя коней заготовленным юэчжи на зиму сеном. Кони сначала шарахались от мертвецов, а потом равнодушно ступали прямо по истлевающим трупам. Тленный запах скоро перестал беспокоить, то ли исчез, то ли сделался привычным настолько, что его уже не замечали. Никто не придавал ему значения.
Никто не придавал значения тому, что на земле не стало целого народа — великого народа Свободных юэчжи…
Однако в армии находился некий Ксенофонт-афинянин, который сопровождал войско, хотя он не состоял ни стратегом, ни лохагом, ни солдатом. Он покинул отчизну по приглашению Проксена, своего старинного приятеля. Тот обещал, в случае приезда Ксенофонта, подружить его с Киром, а последний, по словам Проксена, дороже для него отчизны.
Ксенофонт. Анабазис.
И настал день, когда Ксенофонт понял, что стар и уже никогда не исполнит заветной мечты сделаться властителем города или какого-нибудь княжества. В тот день он пришёл к Агесилаю и попросился на покой.
— Что ты будешь делать там, вдали от войска и браней?! Ты, искатель приключений и авантюрист! — воскликнул спартиат.
— Я вовсе не авантюрист, — устало возразил Ксенофонт. — Я больше всего на свете мечтаю о спокойной, размеренной жизни: о семье, домике, саде…
Когда речь заходит об эпохе истории человечества, именуемой Древним миром, на ум приходят многие страны: застыло-бесконечный Египет, кровавая Ассирия, варварски изобильная Персия, бряцающий воинственной сталью Рим. Но чаще всего Эллада — страна, а лучше сказать, множество стран, объединённых единством народа, перевернувшего весь ход истории. Ведь не будь эллинов с их великой потенцией, мы имели б совсем другой мир — ленивый, тягучий, жестокий мир Востока в самых значимых его ипостасях: деспотия, медлительность, закостенелость. Эллины перевернули этот мир, доказав, что свет, может, и приходит с Востока, но сияет он больше над Западом. Это эллины, переняв древнюю мудрость Востока, сумели соединить её с созидательной энергией, что присуща Западу, и в результате сего плодотворного синтеза возникла культура, определившая всё последующее развитие человечества, определившая историю, определившая мир, в котором живём мы.
Эллада… Её, многоликую и бесконечную, олицетворяли энергия и мысль: энергия западных варваров, людей донельзя пассионарных, и мысль, порождённая восточным многовековьем. Образно говоря, эллины, по сути своей были философами и авантюристами. Если не все, то значительная, лучшая часть, указывающая путь всем прочим.
Эллада… Это сладкое слово — Эллада, страна философов, страна авантюристов, страна философов, склонных к авантюре, и авантюристов, склонных к философствованию.
Кто из авантюристов не мнил себя философом! Кто из мудрецов не проявлял себя авантюристом! Наша история посвящена одному из таких героев — историку, философу и авантюристу, точнее, если следовать течению времени — философу, авантюристу и историку, ну а по складу своей души — авантюристу, историку и философу.
Ксенофонт родился в 4-й год 84 Олимпиады[6K24] в славном городе Афины в семье Грилла из дема Эрхия — семье, весьма состоятельной. То было время великой вражды между греками, когда афиняне и спартанцы сцепились в жестокой войне на суше и на море, втянув в эту войну своих многочисленных союзников. То было нелёгкое время, полное утрат и опасностей, когда ни один гражданин не был уверен, что не лишится завтра своего состояния, а то и жизни. То было время великих людей: Перикла, Сократа, Алкивиада. То было славное время, даровавшее каждому шанс на почёт и богатство. То было время авантюристов.
Ксенофонт был сыном своего времени, одним их тех обычных, вполне благополучных молодых людей, имеющих немалое состояние, получивших хорошее образование. Ксенофонт слушал Продика, учился красноречию у Исократа. Он числился в учениках великого болтуна Сократа, какой спустя три десятилетия будет провозглашён величайшим из эллинов. Учеником он был не первым, но и не последним, умом отличался живым, но особого желанию к философствованию не выказывал. Философствовать было модно, и потому Ксенофонт тратил время на это занятие. Если бы модным делом была признана рыбалка, молодой человек принялся бы ловить тунца или камбалу. Слава софиста не влекла нашего героя, но при том он старательно заносил на дощечку слова учителя в расчёте, что это, может быть, когда-нибудь пригодится. Может быть… Когда-нибудь…
Сократ, наблюдая за учеником, как-то заметил:
— Нет, из тебя не выйдет мудреца, друг мой. Ты по складу своей души — авантюрист!
— Я авантюрист? — удивился тогда Ксенофонт. Да я больше всего на свете мечтаю о спокойной, размеренной жизни: о семье, домике, саде…
— О походах, сражениях, славе, богатстве, власти! — подхватил Сократ.
— О сражениях — да. Но разве я не гражданин родного города?
Ксенофонт был хорошим гражданином. Он ходил в походы и сражался в злосчастной для афинян битве при Делии, когда фиванцы хитрым манёвром обратили афинское войско в бегство. При отступлении Ксенофонт свалился с коня и, оглушённый падением, непременно попал бы в руки врагов, если б на выручку не подоспел Сократ.
О славе? О богатстве? О власти? И об этом, чего уж таить Ксенофонт мечтал. Кому ж не охота быть Мильтиадом или Периклом! Потому Ксенофонт активно участвовал в жизни родного города, кричал, если надо, на агоре, подавал свой голос за того или иного стратега. Но пробиться было нелегко. Честолюбцев было много, и все они обладали связями, богатством, напористостью.
Ксенофонт был не столь уж знатен, не столь богат, да и влиятельных друзей у него почти не было. Где уж тут…
— Славу надо искать там, где она проживает! — поучал Сократ. — У нас она лишь гостит, да и то всё реже и реже!
Это было правдою, горькою правдой. Время, столь славное для Афин, завершилось бесславно. Спартанская мощь, в конце концов, взяла верх, и афиняне капитулировали, признав своё поражение. Ксенофонту уже было за сорок, и в жизни он достиг не так уж многого. Пора было подумать о будущем. Потому когда Ксенофонт узнал от своего друга беотийца Проксена о том, что царевич Кир, властитель земель Азии набирает наёмников для опасного и громкого предприятия, он без долгих раздумий решил наняться на службу к персу.
— Я конечно, не авантюрист, но почему б не посмотреть чужие края!
В Афинах в то время делать было нечего. Город, задавленный железной рукой Спарты, пребывал в унынии. Что за развлечение — ходить на агору, чтобы слушать там пустые словеса демагогов. Служба у Кира обещала приключения, а в перспективе — богатство и славу. Многие государственные мужи сделали себе имя в качестве командиров наёмников, чтобы позднее стать стратегами в родном городе, вершителями судеб тысяч и тысяч сограждан. Так что, в участи наёмника не было ничего постыдного, напротив, многим она казалась завидной.
К тому же, надо заметить, Проксен, лично знакомый с Киром, обещал представить ему своего друга, а дружба с царями немалое значит для ищущего свою судьбу человека. Ксенофонт не стал терзаться долгими раздумьями и, наскоро распрощавшись с родными и друзьями, отбыл в Сарды, столицу златообильной Лидии.
Там начиналась большая игра. Персидская держава давно утратила ту мощь и стабильность, что отличала её в правление Кира иль Дария. Уже Ксеркс, царь, лишь по воле несчастливого случая не завладевший Элладой, пал жертвой дворцового заговора. Нравы двора не отличались благородством и в будущем. Сын поднимал руку на отца, брат на брата, пусть даже этот второй брат был царём. Именно так поступил Кир, второй сын Дария Нота, когда его отец умер, а брат Артаксеркс вступил на престол. Кир попытался прикончить любезного братца прямо на коронации, но был выдан приятелем Тиссаферном и едва сам не лишился забубённой башки. Но Артаксеркс оказался милосерден, а, кроме того, восприимчивым к уговорам царицы-матери Парсиатиды, интриганки и отравительницы, какая любила не его, а Кира. Потому-то Киру удалось уцелеть и даже вернуть былое влияние. Он возвратился в родные Сарды, наделённый властью во всех западных землях империи. Но этого Киру казалось мало. Был он молод, полон сил и отважен. Такие рождаются королями, и Киру вовсе не хотелось всю свою жизнь быть на вторых ролях при брате, а потом при его наследниках. Не хотелось! И потому он решил предпринять вторую попытку.
Войск у него под началом было немало, а казна полна золота, до какого охочи эллины, которых Кир, в военном деле весьма искушённый, считал лучшими воинами, чем персы. Но всё надо было сделать так, чтобы до поры до времени никто ничего не заподозрил. Поэтому Кир собирал наёмников по частям: во Фракии, в Фессалии, в Беотии, наконец, в Спарте.
По весне 4-го года 93 Олимпиады[6K25] в Сардах сошлись наёмники со всей Эллады: спартанцы и фессалийцы, афиняне и беотийцы, ахейцы и фракийцы, критяне и сиракузцы. Всего собралось без малого тринадцать тысяч бойцов. Кроме того, Кир имел втрое по тринадцать лидийцев, карийцев, киликийцев и прочих варваров, грозных более числом, нежели умением.
Прикинув силы, Кир оптимистично заметил:
— С такой армией можно захватить весь мир!
Но была ещё одна маленькая проблема. Эллинские наёмники намеревались воевать в ближней Азии. Пространства континента пугали эллинов, привыкших мерить расстояния в десятках стадиев. А тут речь шла о многих тысячах. И потому Киру нужно было убедить эллинов следовать за ним. Тогда царевич пошёл на обман.
— Мы пойдём в Киликию, страну отделившуюся от Парсы! Это богатая страна, и я дарю её вам!
Наёмники встретили кировы слова одобрительным рёвом. Главным стратегом был избран спартанец Клеарх, человек, более прочих искушённый в ратном искусстве, после чего разношёрстная рать выступила на запад. Мало кто из эллинов бывал в этих краях, и потому воины с любопытством разглядывали города и селения Фригии, Ликаонии и Каппадокии, дивились изобилию здешних земель. Они были бодры, полны сил и жаждали добычи.
Правитель Киликии попытался оказать сопротивление, но силы были слишком неравны. Перевалы в горах, отделявших Киликию от прочей Азии, труднопроходимы и здесь можно остановить неприятеля, но Кир выбросил на приморской долине десант, и киликийская рать поспешно отступила к Тарсу, куда вскоре подошёл и Кир. Киликийцы капитулировал.
Кир ликовал, эллины ликовали. Победа далась легко, почти бескровно. Лишь несколько солдат стали жертвами киликийцев, да и то по своей вине, отделившись от прочих для грабежа. Наёмники требовали награды, Кир соглашался дать её, но требуя взамен, чтобы они сопровождали его далее, на восток. И тут эллины вновь заколебались. Пресловутые расстояния пугали их пуще вражеской стали. Наёмник отважен, зная план кампании и врага, с каким им предстоит биться; тут же не было известно ничего: ни путь, ни численность неприятелей. Вавилония, куда намеревался пойти Кир, казалась наёмникам краем света; воины передавали из уст в уста истории об ужасных колесницах, рассекающих людей на части, и бесчисленных конных ордах, что имел под рукой персидский царь. Нет, так далеко наёмники идти не хотели, о чём и заявили Киру.
Тот не смутился, ибо был человеком благоразумным и верил в силу посулов. Денег у него осталось немного, и потому Кир поделился ими лишь с Клеархом, какому предстояло убедить сотоварищей. Клеарх тоже был человеком неглупым. Если Кир сулил, то Клеарх пугал.
— Хорошо, мы вернёмся, — сказал он. — Но кто поручится, что оскорблённый Кир не нападёт на нас со всем своим воинством? Кто поручится, что нам дадут проводников и корабли? Кто поручится, что мы сумеем вернуться на родину? Кто?
Поручиться, естественно, не мог никто, и эллины призадумались. Не то, чтоб они испугались, но погибать в бессмысленной сваре никому не хотелось. А кроме того, под знамёнами Кира собрались отчаянные головы, искатели приключений. Они готовы были рискнуть.
— Рискнём! — сказали стратеги, переговорив со своими солдатами.
— Рискнём, если будет достойная плата!
Это устраивало Кира. Он пообещал каждому солдату полное жалованье и по пять мин наградных в случае успеха. Ради такого стоило рискнуть!
Войско двинулось в Сирию, а потом — в Аравию. Тяжело ступали сверкающие медью гоплиты, смотрящиеся настоящими франтами в своих пурпурных плащах, подле шагали пельтасты, скакали всадники. Позади тянулись обозы с маркитантами, слугами и гетерами. На привалах устраивались громкие базары, где зазывно кричали торговцы и звонко хохотали шлюхи. Весёлое дело — война!
Ксенофонту она нравилась куда больше, чем философские рассуждения. Он не был стратегом, но, благодаря происхождению, здравому уму и дружбе с Проксеном занимал положение высшее, чем обычный солдат. Он, как и обещано, был представлен Киру и тщил себя надеждой, что царевич запомнил его. В отличие от многих сотоварищей Ксенофонт не сомневался в успехе, и покровительство царя могло в будущем здорово пригодиться ему. И потому афинянин ловил каждый взгляд царя и при каждом удобном случае старался заговорить с ним.
— Я не авантюрист, — оправдывался он перед самим собой, — но мне не помешают ни богатство, ни слава воина.
А так как полной уверенности в том, что богатство со славой придут, у него не было, Ксенофонт на всякий случай делал путевые заметки, ибо как человек неглупый и образованный знал, что богатство и слава зарабатываются не только мечом, но и пером, если к нему приложена голова. А с головой у ученика Сократа всё было в полном порядке.
— Я ещё докажу это! — бахвалился афинянин. — Мне бы только дождаться битвы!
Битва приключилась внезапно. Войско Кира было лишь в нескольких переходах от славного Вавилона и расположилось на отдых у местечка Кунакса. Воины разбили палатки, посреди лагеря шумел базар. День был в самом разгаре, когда появился скачущий во весь опор всадник. То был один из приближенных Кира, командовавший дозором.
— Царь! Царь! — истошно орал он. — Царь…
Не переставая кричать, всадник устремился к шатру Кира. Эллины прекращали торговлю и спешили собраться вокруг стратегов. Вскоре из шатра появился Кир, на ходу запахивающий плащ.
— Будет битва! — крикнул он спешащему навстречу Клеарху. — Мой брат уже близко! Где вы желаете стать?!
Клеарх задумался лишь на мгновение. Он был опытным воином и моментально оценил позицию.
— Мы станем справа! — ответил он. Стоять справа было почётно, а, кроме того, там текла река, какая во время битвы надёжно прикрывала от охвата.
— Хорошо! — воскликнул Кир.
Киру было всё равно, где сражаться. Он не сомневался в себе, этот молодой, полный сил муж. Он верил в свою судьбу, в своё великое предназначение.
Войска начали строиться к битве. Эллины стали в фалангу, отправив вперёд пельтастов. Варвары сгрудились тесною кучей, посредине которой расположился с друзьями и отборными воинами сам Кир. Он был в доспехе, но шлема не надел, чтобы все: и друзья, и враги видели его прекрасное, юное, мужественное лицо.
Едва воины заняли места, как вдали показался столб пыли. Он разрастался, покуда не обратился в зловещую чёрную тучу, в какой молниями сверкали начищенные до блеска наконечники вражеских копий. В сердцах эллинов поселилась тревога. Врагов было много, очень много. Царь Артаксеркс привёл с собой всех, кого только сумел собрать. Здесь был и ненавистник Кира Тиссаферн со своей гвардией в белых панцирях, здесь были мидийцы и киссии, персы и египтяне. Вся сила империи готовилась обрушиться на дерзкого мятежника, и робость закрадывалась в сердца при виде этой силы.
Эллины переминались с ноги на ногу и искоса погладывали друг на друга. Врагов было слишком много, и впечатление они производили грозное. Особенно пугали эллинов всадники, что погибельны для дрогнувшего и обратившегося в бегство войска. Потому-то Клеарх и избрал правый фланг: здесь некуда было бежать.
Впрочем, Кир не помышлял о бегстве. Он объезжал нестройные ряды, кричал воинам ободряющие слова. Проезжая мимо эллинов, царевич бросил Клеарху:
— Бей в центр. Там царь. Если мы прорвём центр, враг побежит.
Клеарх кивнул, думая о чем-то своём.
Враги приближались. Уже можно было различить не только чёрную с блёстками панцирей массу, но и отдельные лица. Когда расстояние сократилось до трёх стадиев, Клеарх махнул рукой.
Фаланга разом стронулась с места, гулко ударив о землю правой ногой. Ещё один удар. Эллины запели пеан.
— А-ля-ля-ля! Славься, Энниалий[6K26], дарователь побед! А-ля-ля-ля!
Начав с шага, гоплиты перешли на бег, чтобы придать удару бòльшую силу. Персы также устремились вперёд: сначала колесницы, потом всадники, а потом и вооружённые чем попало пехотинцы. Увидев это, эллины издали крик и ударили копьями о щиты.
Шум испугал вражеских скакунов. Всадники и колесницы заметались по полю. Какие-то повернули обратно, некоторые попытались ударить в фалангу, но гоплиты пропустили, расступившись, колесницы, а всадников перекололи копьями.
— Вперёд!
Клеарх изменил направление удара и повёл воинов на левый неприятельский фланг, где строй был пожиже. Расстроенные собственными колесницами, устрашённые грозным видом идущей в атаку фаланги, персы бросились врассыпную. Эллины потеряли всего одного человека, да и тот был легко ранен стрелою.
— А-ля-ля-ля!
Воинственно горланя, гоплиты устремились в погоню за разбегавшимися во все стороны врагами. Ксенофонт бежал и орал вместе со всеми. Победа! Он сразил какого-то замешкавшегося мидянина, обагрив копьё кровью, и теперь был совершенно уверен, что Кир отметит его.
Тем временем подле царевича началось ликование. Многие из приближенных уже именовали Кира царём. Но разгромлена была лишь часть войска, правый фланг и центр стояли незыблемо. Мало того, всадники правого фланга начали движение, намереваясь зайти Киру в спину. Тогда Кир скомандовал общую атаку. Во главе шести сот лучших всадников он обрушился на стоявшего посреди фронта в окружении гвардии брата. Царевич, воин отважный и искушённый, свалил одного из царских телохранителей, а следующим дротиком поразил и самого Артаксеркса, нанеся ему опасную рану. Относительно его дальнейшей судьбы свидетели расходятся в деталях. Одни говорят, что кто-то из приближенных царя бросил в ответ копьё и сразил Кира насмерть. Врач Ктесий уверяет, что Кир прорвал насквозь строй царских воинов и ещё долго сражался, пока не был ранен уже в сумерках каким-то безродным воином, а затем добит. Что ни говори, замыслы были великие, смерть вышла вполне нелепая, хотя и по-рыцарски достойная. И очень обидная, так как Киру было суждено одержать в этой битве победу.
Обратив в бегство противостоявшего им врага, эллины развернулись и повернули к центру, где ещё сражались, не ведая о смерти своего предводителя, всадники Кира. Пока они подошли, царские полки одержали верх и повернулись навстречу наёмникам. Но вразумительного боя с фалангой у персов не вышло и в этот раз. Стоило эллинам затянуть свой пэан, как персы бросились врассыпную. На поле битвы остались лишь наёмники, недоумевавшие по поводу того, куда подевались враги и друзья, ибо азиатские полки Кира также сбежали.
Более нелепого сражения, в каком участвовали столь значительные силы, трудно было представить. Две громадные армии разошлись, имея всего несколько сот убитых с обеих сторон. Но эллины не знали, что среди этих убитых, увы, оказался Кир, наниматель и источник великих надежд. Это стало известно с рассветом, когда прибыли гонцы от кирова войска, каким теперь командовал наперсник царевича Арией.
— Царь мёртв, — сообщили посланцы. — Мы собираемся повернуть на запад, чего советуем и вам.
— Что за бред! — воскликнул в ответ Клеарх, находивший нелепым бежать после столь славной победы. — Для чего мы проделали столь трудный путь? Для того чтобы бежать?! Да мы уже почти захватили царство и хотим получить нашу награду! Какая разница, Кир или кто-то другой?! Пусть будет царём Арией!
— Арией! — дружно подхватили наёмники, каким было всё равно, от кого получить обещанное серебро.
Но Арией был человеком благоразумным и царём становиться не желал, ибо в этом случае его отрубленная голова вполне могла занять место подле головы Кира. Он отказался, а к эллинам явились послы от победителей, какими нежданно вдруг стали побеждённые. Послы предложили просить пощады, но эллины с презрением отказались. Они уже договорились с Ариеем и готовились к отступлению. И они б отступили без каких-либо хлопот, ибо уже убедились, что варвар неспособен победить тяжеловооруженного гоплита, но судьба решила иначе.
Сначала предал Арией, какой договорился с царём и получил прощение. Затем объявился Тиссаферн, заявивший, что возвращается в свои владения и набившийся в попутчики к эллинам. Ну а затем приключилась беда.
Эллины жили по собственным понятиям, персы — по иным. Если эллин считал — в то время ещё считал — клятву нерушимой, то для перса в предательстве не было ничего предосудительного, если то было угодно Ахурамазде. Тиссаферн, поклявшись в дружбе, заманил к себе на обед Клеарха и прочих стратегов. На этом-то обеде предводители были перебиты, причём персы обвинили покойных в злом умысле. Погибли Клеарх-спартанец, Менон-фессалиец, Агий-аркадянин и Сократ-ахеец. Погиб и Проксен-беотиец. Наёмники остались без командиров.
Вот тут-то Ксенофонт и понял, что настал его звёздный час. Лучшего случая, чтоб заявить о себе, невозможно было и выдумать. К тому же следовало подумать о спасении собственной шкуры. Собрав беотийцев и афинян, он воскликнул:
— Нельзя падать духом! Друзей мы уже не вернём, но должны подумать о себе. Нужно избрать новых командиров и пробиваться к морю!
На фоне всеобщего уныния то был единственный бодрый голос, и эллины потянулись к нему подобно крысам, спешащим на зов приснопамятной дудочки. А Ксенофонт был красноречив! Ещё бы, ведь речь ему поставил сам Исократ, а здравости мысли научили Сократ и Продик. В чём в чём, а в умении говорить ему не было равных.
И, надо сказать, слова Ксенофонта оказали живительное воздействие на павших духом наёмников.
— Будем сражаться! — решили те. — Негоже нам, победителям, падать ниц перед жалкими варварами. Ксенофонт, веди нас! Веди!
Но тут наш герой проявил осторожность. Он знал, сколь непостоянна толпа, а разноплемённые наёмники являлись именно такой толпой. Толпа любит повиноваться, но не любит повелителя, ибо величие одного унижает всех прочих. Другое дело, если повелителей несколько.
Ксенофонт настоял, чтобы войско приняли несколько стратегов. И начался беспрецедентный поход отряда наёмников по бесконечным пространствам неведомой Азии, куда не забредал по своей воле ещё ни один европеец. Отступление, впоследствии наречённое Ксенофонтом Восхождением, длилось без малого год. Эллины шли через Мидию и Армению, Колхиду и Пафлагонию. Им пришлось испытать нужду и многие тягости, обагрить оружие кровью мидян и кардухов, таохов и халибов. Им пришлось пережить многое и отметить свой путь костями сотен и сотен товарищей, прежде чем беглецы достигли моря.
Это был миг ликования, ибо море означало спасение, море означало почти возвращение домой.
Но никто не спешил домой. Наёмники не получили обещанной Киром платы и потому жаждали добычи, Ксенофонт…
У Ксенофонта были иные мысли. Он уже немало прославил себя, славы было достаточно; теперь надлежало подумать о богатстве и власти. Ксенофонт был практичным парнем.
— Я вовсе не авантюрист, — говорил он. — Я больше всего на свете мечтаю о спокойной, размеренной жизни: о семье, домике, саде…
Афинянин задумал основать собственный город, в каком он был бы если не тираном, то, по крайней мере, ойкистом. Однако наёмники не пожелали становиться земледельцами. К чему тяжёлый труд, когда есть спрос на крепкие руки, способные держать меч! Войско обратилось в огромную банду, разорявшую земли по берегу Чёрного моря. Это была хорошо организованная банда, связаться с которой не рисковал ни один из местных правителей. Одни откупались, предоставляя еду и корабли, другие укрывались за стенами городов. Именно сейчас Ксенофонт окончательно пришёл к мысли, что зародилась в его голове уже в начале похода: могучей Персидской державы, на протяжении долгих лет державшей Элладу в постоянной тревоге, более не существовало. Достаточно было решительного полководца и небольшой обученной армии, чтобы эта держава пала, как переспелый плод, к ногам нового обладателя.
К сожалению, у Ксенофонта не было подобной армии. Его воинства хватало лишь на грабежи, да на сражения с отрядами варваров, в военном искусстве неискушённых. С таким войском невозможно завоевать громадную державу, но можно приобрести небольшое царство иль на худой конец княжество. Именно такое княжество предложил Ксенофонту фракийский царёк Севф, пообещав за помощь в борьбе с соперниками приморские городки в своих владениях. Ксенофонт купился на это обещание и уговорил воинов помочь царьку, но негодяй обманул.
На этом великая авантюра наёмников, в какой принял участие Ксенофонт, была завершена.
Но это вовсе не значило, что Ксенофонт решил вернуться к спокойной жизни. Приключения пришлись ему по душе, да и где её было найти, спокойную жизнь. В Афинах торжествовала чернь, обрекавшая на смерть любого сколь-нибудь известного человека. Чернь осудила на смерть Сократа, а Ксенофонт вовсе не желал разделить судьбу учителя. Не то, чтоб он боялся смерти, но подобная смерть представлялась слишком нелепой. Пасть по прихоти черни! Потому Ксенофонт остался в Азии. А вскоре там объявился Агесилай, спартанский царь, посланный воевать с персами.
Агесилай был ровесником Ксенофонта, характер имел жёсткий, а замыслы — дерзкие. Спартанец пришёлся по душе Ксенофонту, а афинянин, в свою очередь, приглянулся Агесилаю.
Ксенофонт стал приближенным царя, его ближайшим советником и свидетелем славных деяний. Это не понравилось в Афинах, где каждый спартанец считался врагом. Сограждане грозили Ксенофонту изгнанием, но тот не обращал внимания на угрозы, оправдываясь перед собой.
— Я вовсе не авантюрист, — говорил он. — Я больше всего на свете мечтаю о спокойной, размеренной жизни: о семье, домике, саде. Ну, может, ещё немного о богатстве и славе… Но совсем немного!
И впрямь, грешно было упускать новый шанс обрести богатство и славу. Грешно…
Агесилаю удалось поквитаться за соотечественника Клеарха. Он наголову разбил подлого убийцу Тиссаферна, за что тот был вскоре умерщвлён по приказу царя Артаксеркса. Власть персов пошатнулась, вся Малая Азия была готова отдаться под сильную руку Агесилая. Ксенофонт был вправе рассчитывать на лакомый кусочек…
Но судьба распорядилась иначе. Подкупленные персами, фиванцы объявили войну Спарте. Агесилай был отозван на родину, Ксенофонт отплыл вместе с ним. Он участвовал в битве при Коронее, где на стороне фиванцев сражались и афиняне. Неведомо, держал ли Ксенофонт в руке меч иль был лишь свидетелем сражения, но скорей всего держал, ибо ратное дело полюбилось ему.
Кровавая брань завершилась победой спартанцев. Израненный Агесилай торжествовал, Ксенофонт же с тревогой ожидал известий из Афин. Его опасения оправдались. Афиняне осудили изменника на изгнание.
— Презренному авантюристу не место среди нас! — заявили они.
Ксенофонт почти обиделся на эти слова.
— Я вовсе не авантюрист, — говорил он. — Я больше всего на свете мечтаю о спокойной, размеренной жизни: о семье, домике, саде…
Теперь ему не оставалось ничего иного, как воевать рядом с Агесилаем. То было непростое время для Спарты, стремительно терявшей свой авторитет и влияние. Ксенофонт был свидетелем сего процесса, горького его сердцу, ибо афинянин более прочих государств уважал именно Спарту, считая идеальным её государственное устройство. В этом он был солидарен со своим приятелем Платоном, наивным чудаком, мечтавшим переделать весь мир. И потому Ксенофонт с болью в сердце наблюдал за тем, как непобедимые прежде спартиаты всё чаще терпят обидные поражения, а их полководцы нисходят до коварства и преступления клятвы.
И настал день, когда Ксенофонт понял, что стар и уже никогда не исполнит заветной мечты сделаться властителем города или какого-нибудь княжества. В тот день он пришёл к Агесилаю и попросился на покой.
— Что ты будешь делать там, вдали от войска и браней?! Ты, искатель приключений и авантюрист! — воскликнул спартиат.
— Я вовсе не авантюрист, — устало возразил Ксенофонт. — Я больше всего на свете мечтаю о спокойной, размеренной жизни: о семье, домике, саде…
В благодарность за дружеское участие спартанцы подарили Ксенофонту небольшое поместье. Изгнанник укрылся там и… Все думали, что он скоро зачахнет от скуки, но этого не случилось. Ксенофонт начал писать. Не сумев добыть себе великую славу мечом, Ксенофонт решил заработать её стилосом. Он писал много и быстро, языком изящным, что и много столетий спустя будет восхищать потомков. Он описывал свои приключения, знаменитый поход в Персиду, отдавая должное дерзости и отваге эллинов. Он писал о своём учителе Сократе. Он сочинил нравоучительную повесть об идеальном государе, посвятив её легендарному Киру[6K27].
Мир вокруг взрывался жестокими войнами. Эллины проливали потоки крови, а Ксенофонт щедро лил чернила, запечатлевая этот мир, частью которого являлся. Он не сумел достичь богатства и власти и потому желал обрести хотя бы славу: славу авантюриста, воина, мудреца.
Победоносные фиванцы лишили Ксенофонта имения[6K28], он бежал в Коринф с мольбой на устах.
— Я вовсе не авантюрист, — сказал коринфянам Ксенофонт. — Я больше всего на свете мечтаю о спокойной, размеренной жизни: о семье, домике, саде…
Коринфяне не отказали, ибо уже велика была слава Ксенофонта: авантюриста, воина, мудреца. А ещё и историка, ибо в Коринфе Ксенофонт напишет самую значимую из своих книг — историю, что продолжит повествование афинянина Фукидида.
Агесилай, с отчаянием сражавшийся с великолепным Эпаминондом, будет звать его к себе, но Ксенофонт откажется.
— Стар я стал! — скажет он. — Куда уж мне думать о приключениях. Достаточно того, что у меня есть семья, домик, сад. Достаточно…
Агесилай отправится в Египет, где умрёт — собственной смертью, в возрасте, столь почтенном, что это вызовет общее удивление: и возраст, и естественная смерть. А Ксенофонт ещё будет жив и напишет похвальное слово в память друга. Седой, но ещё крепкий старик, он будет сидеть в саду, окружённый внуками и правнуками, и говорить им:
— Я вовсе не авантюрист, детки. Я больше всего на свете мечтаю о спокойной, размеренной жизни: о семье, домике, саде…
Он проживёт девяносто лет и умрёт своей смертью. И с уходом его в мире станет одним авантюристом меньше.
Люди запомнят его, как историка и философа, ученика Сократа. А он был прежде всего авантюристом, упрямо не желавшим в том признаваться.
Код Хранителя — Zet-194
Ещё один странный год. Развитие событий вызывает уже опасения.
Война в Италии приобретает новое ожесточение. Римляне бьют генералов Ганнибала, сам Ганнибал бьёт римлян, доказывая, что его полководческий дар непревзойдён. Центрами противостояния остаются Капуя и Тарент, судьба которых, кажется, решит исход войны.
Перспектива: Скорого окончания войны ждать не стоит, особенно, если Ганнибал найдёт возможности для пополнения армии.
Братья Сципионы чрезмерно зарываются в представлении о собственной непобедимости и бездарности противостоящих им карфагенских полководцев. Расплата оказывается незамедлительной. Оба Сципиона погибают, губя свои армии. Иберия фактически оказывается под контролем карфагенян.
Перспектива: Карфагеняне очистят Иберию и пойдут через Альпы на соединение с Ганнибалом.
Марцелл захватывает внешнюю стену Сиракуз и пытается развить успех. Но вопрос: окажется ли этого достаточно для овладения всей Сицилией?
Перспектива: Скорого ожидания войны в Сицилии ждать не стоит.
Странные события на Востоке Азии продолжаются. Загадочный Аландр собирает громадную армию и начинает движение на запад, совершенно уничтожая этнос юэчжи. В Средней Азии всё более заявляет о себе Бактрия, подчиняющая окрестные земли и фактически устанавливающая протекторат над Парфией, царь которой умирает на год раньше предначертанного.
Перспектива: Серьёзное эволюционное искажение, способное оказать глобальное воздействие на общее развитие событий. Преждевременно получен порох, какой должен быть изобретён и доведён до практического применения лишь спустя тысячелетие китайскими алхимиками, начиная с Сунь Сымяо.
Резюме Хранителя (код — Zet-194):
Течение событий всё более отличается от предначертанного. Глобальный перекос Отражения в Азии. Дальнейшее развитие событий трудно предугадать.