Согласно легенде, бережно передаваемой некоторыми современными историками, Ричард ди Лаурия, как преданный вассал, находился рядом с Манфредом в последние минуты его жизни. Он сражался на берегу реки Калоре близ Беневенто бок о бок с королем до самого конца и держал своего смертельно раненого сюзерена на руках, когда тот испускал последний вздох. Здесь Ричарда и пронзил сзади Жеронимо ди Самбиазе, рыцарь-гвельф, прорвавший поредевший строй королевской гвардии[95].
Проблема в том, что этой легенде нет никаких подтверждений. По правде говоря, происхождение Роджера весьма туманно, особенно в отношении его отца. Единственные достоверные сведения заключаются в том, что его отец был верным вассалом и, вероятно, погиб при Беневенто вместе с большинством других рыцарей Манфреда. Даже его имя с абсолютной уверенностью неустановлено. Хроника Рамона Мунтанера, один из немногих источников, вообще затрагивающих этот вопрос, говорит лишь о том, что Роджер "происходил из знатного рода рыцарей-баннеретов",[96] намекая на то, что его отец был бароном низкого ранга, командовавшим отрядом воинов под своим собственным знаменем. Позже это несколько подтверждалось утверждением, что "его баронство находилось в Калабрии и состояло из 24 замков в одном районе, а главный из них назывался Лаурия"[97]. Представление о том, что отец Роджера погиб в битве при Беневенто, на самом деле исходит из гораздо более позднего источника, Анналов Арагонской короны хрониста XVI века Херонимо Зуриты, в которых имя также не указано. Зурита называет его лишь gran privado короля Манфреда, подразумевая, что он был familiaris regis (близким королю), то есть членом королевской свиты[98]. Хотя рассказ Зуриты не совпадает с реальными событиями, его нельзя полностью игнорировать. Возможно, хронист имел доступ к более ранних источникам, до наших дней не дошедших. Известно, что за 30 лет, потребовавшихся ему для написания Анналов, Зурита побывал в Риме, Неаполе и на Сицилии в поисках документов за пределами архивов Арагонской короны.
Тем не менее, только в начале XVII века исследователи генеалогий начали изучать род Лаурия и высказывать предположения о имени отца Роджера: Риккардо или Ричард. В середине XIX века одним итальянским генеалогом была выдвинута гипотеза, что Ричард был потомком некоего Гибеля ди Лаурия, который, в свою очередь, имел предка Угоне Тудекстифена (Уго Тудабови в итальянских источниках)[99]. Если анонимный автор был прав, то этот предок Роджера был тесно связан с преданиями о нормандском завоевании Южной Италии и Сицилии. На латыни его звали Уго Тудебус, а на старофранцузском — Гуго Тубёф. Он был мелким нормандским сеньором, вместе с 250 другими такими же последовавшими за братьями Дренгот в Южную Италию в начале XI века[100]. Как рассказывал нормандский хронист Ордерик Виталий, герцог Нормандии (Ричард II) сослал Осмонда Дренгота за убийство во время охоты одного из своих виконтов, Гийома Репостеля, якобы за то, что тот соблазнил дочь Осмонда[101]. Вместе с ним были сосланы и его братья Гильберт Буатер, Асклеттин, Райнульф и Родульф. В среде современных историков у Ордерика Виталия сложилась незавидная репутация человека, неспособного удержаться от того, чтобы рассказать какую-нибудь басню, какой бы фантастической она ни была, но версии его историй содержатся в трудах многих нормандских хронистов той эпохи[102]. Например, Амат из Монтекассино пересказал ту же историю, с той лишь разницей, что именно Гилберт, а не Осмонд, убил Гийома Репостеля, сбросив его со скалы[103].
Дренготы, вместе с компанией нормандских охотников за богатством (включая Тубёфа), в 1017 году присоединились к восстанию лангобардского патриота Мела из Бари против греческого владычества в Апулии. Но в следующем году византийцы под командованием катепана (губернатора провинции) Василия Боянна разгромили восставших в битве при Каннах (месте победы Ганнибала над римскими легионами в 216 году до н. э.). Как сообщалось, из 250 компаньонов Дренгота все, кроме десяти, погибли, включая Осмонда и Гилберта, но те немногие, кто выжил (среди них Гуго), в конечном итоге завоевали собственные владения, став основателями нормандской Италии[104]. Райнульф, например, в 1031 году стал графом Аверсы в Кампании[105].
К 1041 году нормандцы Апулии стали достаточно сильны, чтобы отомстить грекам за резню своих соотечественников при Каннах. 17 марта они вступили в бой с византийским катепаном Докеяносом у реки Оливенто между Мельфи и Лавелло. Перед битвой Докеянос отправил посланника, чтобы предупредить нормандцев о надвигающейся гибели и потребовать капитуляции. Нормандско-итальянский хронист Джеффри Малатерра описал дальнейшие события с немалой долей злорадства:
Посланник, которого прислали греки, сидел на очень красивом коне, когда некий норманн по имени Гуго — с прозвищем Тудебус — начал гладить лошадь, а затем внезапно врезал кулаком по её шее, одним ударом сбив её с ног и лишив сознания[106].
Затем нормандцы столкнули несчастное животное с обрыва; после чего, заботливо предоставив сильно потрясённому посланцу другого коня, отправили его обратно. На следующее утро они атаковали греков и одержали сокрушительную победу. После этого нормандцы разделили большую часть Апулии между своими двенадцатью главными сеньорами, выделив Гуго город Монополи[107]. По-видимому, агрессивная тактика Роджера ди Лаурия в бою могла быть обусловлена унаследованной от нормандцев дерзостью.
К сожалению, эта общепринятая историография рода Лаурия, по-видимому, основана на ономастических методах, которые чреваты омонимическими же ошибками. Кроме того, исследователи, такие как Розанна Ламболья из Университета Базиликаты, до сих пор не нашли достаточных архивных свидетельств для её подтверждения[108]. Это не означает, что она не нашла упоминаний о дворянах по имени "Рихард Лаурия". Как раз наоборот: один Рихард при Фридрихе II служил юстициарием Базиликаты, другой вместе с двумя братьями, упомянут в анжуйских патентах конца 1260-х годов. Но Ламболья не смогла однозначно связать ни одного из них с Роджером. Первый Рихард был бы слишком стар, чтобы быть его отцом, а второй явно симпатизировал Анжуйской династии[109]. В действительности, по-видимому, существует общий пробел в документальных источниках, касающихся среднего слоя дворянства Меццоджорно (Южной Италии) XIII века, что побудило немецкого историк Андреаса Кисеветтера указать отца Роджера в Биографическом словаре итальянцев (Dizionario Biografico degli Italiani) просто как неназванного по имени "мелкого калабрийского вассала"[110]. И, за исключением маловероятного использования каких-либо сверхъестественных ДНК-тестов, сомнительно, что точная правда о его происхождении когда-либо станет известна. Тем не менее, такие красочные генеалогические теории происхождения Роджера остаются весьма интригующими.
Исследования родословной Роджера также осложняются упомянутыми выше пробелами в документации по Южной Италии того периода, особенно в отношении мелких и средних землевладельцев. Точное место его рождения долгое время было предметом дискуссий. Некоторые исследователи, такие как поэт и общественный деятель Мануэль Хосе Кинтана, склонялись к Скалеа в Калабрии, основываясь на не дошедшем до наших дней письме короля Хайме II Арагонского от 19 июля 1297 года[111]. Другие, в частности Херонимо Зурита, остановились на находящемся в Базиликате городе Лаурии, названном в честь семьи Роджера[112]. Современные жители Лаурии, основываясь на сохранившихся руинах семейной крепости на окраине верхней части города, давно утверждают, что Роджер уроженец этого места (Илл. 2). Однако исчерпывающий анализ имеющихся свидетельств, проведенный Розанной Ламболья, указывает на то, что это владение совпадало со средневековым графством Кьяромонте, расположенным на границе между современной Калабрией и Базиликатой[113]. По правде говоря, весьма сомнительно, что "пейзане" того периода так точно могли определить границы провинций. Опять же, точное место его рождения, вероятно, навсегда останется окутано тайной, но если Рамон Мунтанер, лично знавший Роджера, считал его калабрийцем, то, по всей вероятности, великий адмирал и сам так считал[114].
Тем не менее, существует множество косвенных доказательств, полученных из различных первоисточников, указывающих на то, что отец Роджера действительно был сторонником Гогенштауфенов, занимавшим достаточно высокое положение, чтобы входить в ближний круг придворных короля. Это предположение основано на том факте, что его жена, мать Роджера, была няней единственной дочери Манфреда, Констанции Гогенштауфен[115]. И, вероятно, что старший Лаурия погиб вместе с Манфредом под Беневенто, потому, что почти все королевские рыцари были там перебиты. То, что сам Роджер не разделил судьбу своего отца, наверняка является заслугой его матери, известной в каталонских источниках как Донна Белла.
Статус Донны Беллы как няни никоим образом не подразумевал, что она была просто домашней прислугой. На самом деле она была фрейлиной принцессы, занимая высокое положение в иерархии европейских дворов XIII века. Это означало, что она фактически воспитывала Констанцию как приемная мать и доверенное лицо. Титул "донна" или "донья", присвоенный ей в арагонских документах, сам по себе указывает на то, что она была высокородной дамой обладавшей соответствующей родословной[116]. Её полное имя было Изабелла Ланчиа ди Амичис[117]. Вторая часть фамилии, "Амичис" (или "Амикус"), указывает на принадлежность к одной из знатных нормандских семей Южной Италии. Генеалогические документы не приводят к однозначным выводам, но, возможно, её отцом был Роджер ди Амичис, юстициарий западной Сицилии при Фридрихе II, а братом, вероятно, Гийом ди Амичис, дипломат императора и барон Фикарры (близ Мессины)[118], возводившим свою родословную к Амичису, графу Лесины, и его сыну Готье, сеньору Чивитате, в середине XI века сражавшемуся вместе с Отвилями за завоевание Апулии[119].
Возможно, более важно то, что фамилия "Ланчиа ди Амичис" указывает на то, что Донна Белла принадлежала к младшей ветви родства Ланчиа, а значит, скорее всего, была дальней родственницей Бьянки Ланчиа д'Альяно: любовницы Фридриха II и матери короля Манфреда, а следовательно, бабушки Констанции. Родословная самой Бьянки, в свою очередь, восходит к Манфреду I Ланчиа, 2-у маркграфу Буски и графу Лорето, принявшему фамилию Ланчиа (что означает "копье"), будучи в середине XII века рыцарем Фридриха I Барбароссы[120]. Манфред Ланчиа, как утверждается, происходил из ветви дель Васто семьи Алерамичей из Савоны, что делает его родственником Аделаиды дель Васто, третьей жены Роджера I де Отвиля ("Великого графа" Сицилии) и матери Роджера II (первого короля Сицилии)[121].
Однако не знатное происхождение Донны Беллы или её статус давней сторонницы династии Гогенштауфенов в конечном итоге избавили её и её сына от позора анжуйского завоевания королевства. Это произошло благодаря её близким отношениям с принцессой Констанцией. По всем свидетельствам, Донна Белла была безмерно предана молодой госпоже и, по словам Мунтанера, "никогда не расставалась с королевой, до самой своей смерти". "И точно так же её сын, Роджер ди Лурия, не расставался с ней", — добавлят каталонский хронист[122]. Таким образом, когда Констанция отправилась в Монпелье (который в то время был владением Барселонской династии), чтобы 13 июня 1262 года выйти замуж за наследника престола Арагона инфанта Педро, то и Донна Белла, и Роджер, несомненно, её сопровождали[123]. Впоследствии они вместе с Констанцией прибыли в Барселону ко двору отца Педро, короля Хайме I Завоевателя, и остались в её свите. Существуют убедительные доказательства того, что Белла оставалась незаменимой для инфанты, будущей королевы Арагона. В архивах Арагонской короны зафиксировано, что она ведала драгоценностями королевы и, вполне возможно, управляла её двором[124]. В результате, как отмечает Мунтанер, Роджер "воспитывался при дворе"[125]. Это объясняет, почему он не пострадал в резне под Беневенто.
Роджер и его мать в свите Констанции, когда она прибыла ко двору короля Арагона, были не единственными беженцами из Сицилийского королевства. Прежде всего, там присутствовала младшая сестра Роджера, Маргарита и родственники Констанции, отпрыски семьи Ланчиа[126]. Манфред, Конрад и Маргарита ди Ланчиа были потомками Галеотто ди Ланчиа, сына Гальвано ди Ланчиа, генерал-капитана королевства и дяди короля Манфреда, что делало троих детей Ланчиа двоюродными братьями и сестрой самой инфанты[127]. Все пятеро молодых людей, по-видимому, были довольно близки по возрасту с Констанцией, которой, по утверждению Мунтанера, было всего "четырнадцать лет", когда летом 1262 года арагонские послы прибыли на "десяти хорошо снаряжённых галерах" в Неаполь, чтобы забрать её в Каталонию[128]. В одном документе арагонской королевской канцелярии Маргарита ди Лаурия упоминается как "молочная сестра" инфанты, что предполагает, что две девочки вместе воспитывались Беллой и, таким образом, были примерно одного возраста[129]. Ламболья интерпретирует эти данные как свидетельство того, что Роджер, вероятно, был ненамного старше сестры[130]. Мунтанер подтверждает это предположение утверждением, что Роджер "был ещё совсем маленьким мальчиком, когда приехал в Каталонию"[131]. Другой великий каталонский хронист того периода, Бернат Десклот (биограф Педро II), подтверждает это, процитировав саму королеву: "Дорогой Роджер! Ты прекрасно знаешь, что в детстве мы воспитывались вместе, и монсеньор, король Арагона, также заботился и нежно тебя любил"[132]. Все это привело историков к предположению, что, когда Роджер прибыл в Барселону, он вероятно, был подростком примерно 11-и или 12-и лет, что позволяет отнести год его рождения к 1250 году[133].
Мунтанер намекает, что Конрад и Маргарита ди Ланчиа, когда прибыли ко двору короля Арагона, также были близкими друзьями инфанты:
И точно так же вместе с госпожой королевой прибыл ещё один высокородный юноша, сын графа и родственник госпожи королевы, которого звали Эн Конрадо Ланса, и его совсем юная младшая сестра, воспитывавшаяся вместе с госпожой королевой[134].
По-видимому, все пятеро оставались верными друзьями до конца своей жизни. Манфред, по-видимому, был старшим из всех, но Конрад и Роджер, очевидно, были примерно одного возраста и оставались особенно близки. Маргарита ди Ланчиа стала первой женой Роджера[135]. Позже Маргарита ди Лаурия вышла замуж за Конрада ди Ланчиа[136]. Роджер и Конрад плодотворно сотрудничали и их карьеры были тесно переплетены. Сразу после прибытия ко двору юноши воспитывались в непоколебимой преданности инфанту и в конце концов, как пишет Мунтанер, Педро "посвятил их обоих в рыцари"[137].
Вряд ли их воспитание ограничивалось исключительно основами рыцарства и военного дела. Ещё будучи подростками, юноши, как правило, доверялись "гувернёру", обучавшему их "всем обычаям и манерам, подобающим добропорядочному и благородному сеньору", как писал кастильский военный историк конца XIV — начала XV века Гутьерре Диас де Гамес, автор Хроники деяний дона Перо Ниньо, графа Буэльны (A Chronicle of the Deeds of Don Pero Niño, Count of Buelna)[138]. Молодые дворяне проживая при дворе сюзерена могли изучать аристократический этикет и рыцарский кодекс, а гувернёр мог обучать их латыни, чтобы они могли усвоить основы государственного управления, юриспруденции, дипломатии и церковной доктрины. Свободное время юноши могли посвящать основному развлечению средневековой знати — охоте. Охота, почти исключительно была привилегией аристократии, и по словам историка-медиевиста Томаса Эсбриджа, "считалась хорошей подготовкой к войне, поскольку оттачивала боевые навыки, включая верховую езду и стрельбу из лука"[139].
Однако значительная часть подготовки молодых дворян, особенно по мере приближения к совершеннолетию (обычно наступавшему в возрасте около 16-и лет), должна была быть посвящена военному искусству, поскольку им суждено было стать воинами и опорой короны. Это означало овладение двумя основными составляющими рыцарского поединка: верховой ездой и рукопашным боем. Если судить по опыту знаменитого рыцаря середине XII века Уильяма Маршала, юноши каждый день проводили изнурительные часы в тренировках, обучаясь мастерскому управлению боевыми конями-дестриэ в боевых условиях, используя разнообразное оружие, от обоюдоострого меча длиной почти 3 фута до копья длиной почти 12 футов. Они делали это, обремененные доспехами весом от 35 до 50 фунтов, включая кольчугу, возможно, пластинчатые доспехи и цилиндрический шлем с плоской вершиной и узкими, ограничивающими обзор смотровыми щелями. Завершал вооружение деревянный щит треугольной формы, усиленный кожаными или металлическими полосами, который можно было носить перекинув через плечо. Использование всего этого снаряжения в условиях боевых действий, должно быть, было чрезвычайно изнурительным как в физическом, так и в психологическом плане, поэтому для достижения необходимой силы и выносливости требовались годы интенсивных тренировок[140].
Тем не менее, в 1265 году Роджер и Конрад оказались достаточно опытными, чтобы участвовать в походе короля Хайме I Завоевателя на Мурсию (прибрежный регион к югу от королевства Валенсия)[141]. Реальные боевые действия были оптимальным способом оттачивания навыков и, вероятно, они не были для этого слишком молоды. Диас де Гамес свидетельствует, что Дону Перо Ниньо было всего 15 лет, когда он впервые опоясался мечом находясь на службе у короля Энрике III Кастильского[142]. На тренировках невозможно было воспроизвести изнурительные тяготы войны, побудившие кастильского хрониста сделать знаменитое замечание о рыцарстве: "Многие призваны, но немногие избраны"[143]. Он также описал жизнь рыцаря в весьма мрачных подробностях:
Рыцари, находящиеся на войне, едят свой хлеб в печали; их удел — это усталость и пот; у них есть один хороший день после многих плохих; они дают обет всевозможным видам труда; они вечно подавляют свой страх; они подвергают себя всевозможным опасностям; они отдают свои тела на растерзание смерти. Заплесневелый хлеб или галеты, вареное или полусырое мясо; сегодня еды хватило, а завтра — ничего, почти полное отсутствие вина, вода из ручья или бочки, убогие жилища, ночёвки в палатке на подстилке из веток, тревожный сон в железных доспехах в близости от врага[144].
Нет никаких сведений о реакции Роджера или его матери, когда в начале 1266 года в Барселону дошли известия о катастрофе при Беневенто. Конечно, была скорбь и, возможно, желание отомстить, но с тех пор как летом 1262 года, принцесса Констанция в Монпелье вышла замуж за инфанта Педро они принадлежали ко двору короля Арагона. Их преданность будущему королю и королеве Арагона, по крайней мере, на данный момент, должна была преобладать над любыми мыслями о мести. В конечном итоге сам Педро выдвинет претензии на Сицилийское королевство от имени Констанции как законной наследницы Гогенштауфенов, но в тот момент он ничего сделать не мог. Он ещё не был королем, а у его отца, короля Арагона, Хайме Завоевателя, руки были связаны Корбейским договором 1258 года, обязывающим его сохранять нейтралитет в конфликте между папством и Гогенштауфенами в обмен на согласие Папы на брак с французской принцессой[145]. Что касается детей Ланчиа, то их отец Галеотто и дед Гальвано чудесным образом пережили резню при Беневенто и получили от Карла Анжуйского полное помилование[146]. Тогда у них не было немедленного стимула к мести или возвращению утраченных земель. Поэтому шестеро беженцев из Сицилийского королевства остались в Арагоне и преданно служили Педро и Констанции. Но, похоже, между Констанцией и Роджером возникла особая связь, поскольку в кровавой резне при Беневенто они оба лишились отцов[147]. Им оставалось лишь ожидать шанса.