Когда, днём 25 февраля 1266 года, Карл, граф Анжуйский и брат короля Франции Людовика IX, вышел со своими войсками из Самнитских Апеннин и добрался до восточного склона горы Сан-Витале, неподалёку от укрепленного города Беневенто, его сердце, должно быть, ёкнуло. Там, под стенами города, на южном берегу вышедшей из берегов реки Калоре, расположилась армия его заклятого врага: Манфреда, короля Сицилии. Карл не ожидал его там увидеть[37].
Карл двинулся на юг из Рима, где в день Богоявления (6 января) Папа помазал его на престол Сицилийского королевства, занимаемого узурпатором Манфредом. Целью похода был Неаполь, резиденция и неофициальная столица Манфреда. Для этого Карл выбрал старую римскую дорогу Виа Латина, проходившую через Фрозиноне и Ананьи. Переправившись через реку Лири у Чепрано, он почти не встретил сопротивления. 10 февраля его армия даже захватила, казалось бы, неприступный замок Кассино (в то время называвшийся Сан-Джермано) обороняемый гарнизоном из 2.000 сарацин, посланных Манфредом для удержания перевала[38]. Но в Кассино он узнал, что Манфред ожидает его с большим войском за сильно укрепленным мостом через реку Вольтурно близ Капуи, блокировав главную дорогу в Сицилийское королевство. Решив, что наиболее разумным шагом будет обойти Манфреда с востока, Карл направился на восток мимо Телезе в труднопроходимые горы Табурно-Кампозауро и через узкое ущелье к Витулано к западу от Беневенто. Это был ужасный просчёт. Путь через долину Калоре в разгар зимы стал изнурительным переходом. Сезонные ливни превратили горные ручьи в бурные потоки. Большую часть обоза пришлось бросить. К тому времени, как армия добралась до долины Калоре, большая часть вьючных животных была съедена, как и некоторые из боевых рыцарских коней. Таким образом истощённые и обескураженные люди, столкнулись со свежим и сытым противником, защищённым почти непроходимой рекой в тени хорошо укрепленного города[39].
Манфред, получив от выживших сарацин из Сан-Джермано известие о том, что Карл пытается обойти его с фланга, предпринял блестящий манёвр, быстро перебросив свои войска из Капуи в Беневенто, через долину Каудина, разделяющую горы Табурно-Кампозауро и массив Монтеверджине. Теперь правителю из династии Гогенштауфенов оставалось только терпеливо ждать за бурлящей Калоре и питаться припасами из хорошо снабжаемого города, пока его измученный противник у него на глазах умирает от голода[40]. Так всё могло и закончилось. Казалось, что заветные мечты Карла о королевской короне пошли прахом. По мнению современников, Карл Анжуйский был человеком немногословным, флегматичным, не привыкшим к демонстративному проявлению эмоций. Францисканец Томмазо ди Павия, говорит о нём так: "Он не был болтлив, а скорее скуп на слова, выражение его лица не было ни радостным, ни весёлым, он не был склонен к улыбкам"[41]. Тем не менее, Карл, должно быть, с сожалением размышлял о долгом пути, приведшим его к этому моменту.
Карл родился 21 марта 1227 года и стал седьмым и самым младшим сыном Людовика VIII Льва (умершего от дизентерии 8 ноября предыдущего года). Он вырос при королевском дворе, не имея никаких реальных надежд когда-либо обрести корону. Поскольку у Карла не было своего апанажа, предполагалось, что он станет церковником. Но происхождение и воспитание научили Карла стремиться к большему. В конце концов, его отец ещё будучи наследником престола, во время Первой баронской войны, вторгся в Англию, а его мать, волевая Бланка Кастильская, после смерти мужа исполняла обязанности королевы-регентши. Именно его старший брат, Людовик IX, позволил Карлу выбрать другой путь, более соответствующий его характеру. Будущий Людовик Святой после смерти в 1232 своих братьев, Иоанна и Филиппа-Дагобера зарезервировал для Карла графства Анжу и Мэн, хотя принц стал официальным обладателем этих фьефов только в мае 1246 года после посвящения в рыцари в Мелёне. К тому времени его амбиции уже были в значительной степени удовлетворены благодаря выгодному браку с Беатрисой Прованской в Экс-ан-Провансе 31 января того же года, что дало ему контроль над одним из самых богатых и процветающих графств. Позже, в 1256 году, Людовик также пожаловал Карлу графство Форкалькье в Верхнем Провансе[42].
Однако именно запутанная череда внешних событий, тесно связанных с папской политикой той эпохи, неожиданно открыла Карлу путь к обретению собственного королевства. Эта череда событий началась со смерти от лихорадки императора Священной Римской империи Фридриха II в Кастель-Фиорентино (Апулия) 13 декабря 1250 года, что, несомненно, вызвало немалое ликование в папской курии. Дом Гогенштауфенов был бичом папства с тех пор, как отец Фридриха II, Генрих VI, в 1194 году отвоевал Сицилийское королевство у его основателей, нормандских Отвилей, в число выдающихся представителей которых входили Роберт Гвискар, граф Роджер Сицилийский и его сын, король Роджер II. Папа Григорий IX отлучил Фридриха II от Церкви, назвав его "Антихристом", а его преемник Иннокентий IV (после двухнедельного понтификата Целестина IV) метко охарактеризовал императорскую семью как "змеиное гнездо"[43]. Это произошло потому, что Гогенштауфены, как правители земель как к северу, так и к югу от Папской области (центральные районы Италии — современные Лацио, Марке, Умбрия, Романья и часть Эмилии), угрожали светскому папскому государству. И в отличие от Отвилей, они отказывались приносить вассальную присягу Святому Престолу за Сицилийское королевство. Таким образом, итальянский полуостров впоследствии разделился на два враждебных лагеря: сторонников императора гибеллинов, названных в честь замка Гогенштауфенов Вайблинген в герцогстве Швабия (южная Германия), и гвельфов, чье прозвище произошло от пропапски настроенных герцогов Баварии Вельфов — непримиримых противников Гогенштауфенов[44].
Все вышесказанное, во многом, объясняет, почему Иннокентий IV отказался признать сына Фридриха II, Конрада II, его преемником, хотя молодой принц был законным наследником королевства и официально назначенным таковым своим отцом. Конрад, став королём Германии, все равно принял корону Сицилии, но был готов пойти на уступки. Но Папа Римский этого не принял, категорически не желая, чтобы Германией и Сицилией правил один монарх. Вместо этого Иннокентий IV занялся поисками человека, который был бы удовлетворён правлением только Сицилийским королевством и непременно под папским сюзеренитетом[45]. В августе 1252 года он обратился к королю Англии Генриху III в надежде, что тот привлечет к этому проекту своего брата Ричарда, графа Корнуолла. Но Ричард не заинтересовался завоеванием королевства в качестве вассала Папы. Тогда Иннокентий написал Людовику IX с просьбой предложить трон Карлу. Однако честный французский монарх отказался, считая Конрада II законным королём Сицилии.
Но английский король не испытывавший подобных угрызений совести, в феврале 1254 года официально предложил, в качестве кандидата, своего сына Эдмунда Краучбека, графа Ланкастера, и Иннокентий IV, казалось, согласился, назвав английского принца в письме от 14 мая 1254 года "королем Сицилии". Однако смерть Конрада II от малярии в Лавелло всего неделю спустя заставила Папу заколебаться, из-за опасения открыто попрать суверенные права сына и наследника Конрада II, которого называли Конрадином ("Маленький Конрад"). Казалось, что этот вопрос был закрыт вместе с самим Иннокентием IV скончавшимся 7 декабря того же года[46].
Поскольку Конрадину тогда было всего два года, его дядя Манфред (внебрачный сын Фридриха II от Бьянки Ланчиа) в качестве викария или регента принял бразды правления королевством, пока король не достигнет совершеннолетия. Тем временем преемник Иннокентия IV, Александр IV, возобновил прерванные переговоры с английским двором, 13 мая 1255 года окончательно подтвердив передачу Сицилии Эдмунду и в октябре того же года официально предоставил ему инвеституру. Однако весной 1258 года соглашение быстро рухнуло, когда английские бароны отказались предоставить непомерные суммы денег, требуемые папской курией в качестве оплаты за инвеституру. Тем временем Манфред, воспользовавшись слухом о смерти Конрадина проживавшего в Верхней Баварии, при полной поддержке сторонников Гогенштауфенов добился коронации себя королем Сицилии епископом Джирдженти 10 августа в Палермо. В конечном итоге Александр IV 18 декабря 1258 года папской буллой отменил инвеституру Эдмунда[47].
Однако на этом усилия папства по поиску более подходящего монарха для Сицилии не закончились. Александр IV умер в Витербо 25 мая 1261 года, и два месяца спустя его сменил француз Жак Пантелеон Кур-Пале, принявший имя Урбан IV. Как и следовало ожидать, новый Папа вскоре выбрал защитником Церкви своего соотечественника Карла Анжуйского. Последний проявил и готовность рассмотреть предложение стать сицилийским королём. Нежелание его брата, короля Людовика IX, одобрить это начинание, наконец, было преодолено антипатией французского монарха к Манфреду, которого он считал узурпатором. Карл также не испугали драконовские условия, выдвинутые Папой в обмен на его согласие. После нескольких месяцев переговоров Урбан IV 26 июня 1263 года издал буллу, предоставляющую Карлу Сицилийское королевство в соответствии со жёстким набором условий, включавшим вассальную зависимость от Святого Престола, отказ от занятия каких-либо властных постов в Папской области или Королевстве Италия (по сути, в Северной Италии) и ежегодную выплату в папскую казну 10.000 унций золота. Карл почти не колебался, вероятно, потому что не собирался соблюдать эти условия и в конце следующего месяца ратифицировал договор[48].
В течении последующих нескольких месяцев Карл показал себя не совсем тем защитником Святого Престола, на которого надеялся Урбан IV. Партия гвельфов в Риме предложила ему титул сенатора, и он принял его, прямо нарушив договор. Папа оказался в безвыходном положении, не имея средств для обеспечения исполнения действующего договора, поэтому ему ничего не оставалось, как согласиться на обсуждения новых условий, сформулированных к апрелю следующего года и гораздо более выгодных для графа Анжуйского. Договор приобрёл окончательную форму в сентябре 1264 года, всего за несколько дней до того, как 2 октября Урбан IV скончался в Перудже от неустановленной болезни. Карл провел остаток года и первые несколько месяцев 1265 года в Провансе, готовясь к войне с Манфредом. Набор войск финансировался в основном за счёт церковной десятины, а 15 февраля его дело получило поддержку со стороны ещё одного француза, Ги Фулькуа Ле Гро из Лангедока, избранного Папой и принявшего имя Климент IV. Он оказался одним из самых верных сторонников завоевания графом Анжуйским Сицилийского королевства и придал этой кампании статус крестового похода. Теперь между Карлом и сицилийской короной стоял лишь Манфред[49].
Весной 1265 года Карл посчитал, что готов. 10 мая в Марселе он и его вооруженная свита из нескольких сотен рыцарей и арбалетчиков погрузились на тридцать галер и отправились в Рим. Благодаря неожиданно налетевшему весеннему шторму в окрестностях Пизы, флотилии Карла удалось избежать столкновения с флотом из примерно восьмидесяти галер, посланных Манфредом для её перехвата. Достигнув Остии, флотилия графа Анжуйского вошла в устье Тибра и 23 мая добралась до Вечного города. 21 июня Карл был официально признан сенатором Рима[50]. Но основная часть его войск ещё только собралась и должна была двинуться в Рим по суше, что было дорогостоящим предприятием, для которого Карлу ещё нужно было собрать достаточно средств. Лишь в начале осени Карлу в сотрудничестве с Папой удалось собрать достаточно денег для формирования армии, согласно преувеличенным оценкам хронистов состоявшей из около 6.000 рыцарей, 600 конных лучников и почти 20.000 пехотинцев (половина из которых были арбалетчиками). Коннетабль Франции Жиль Ле Брюн де Трасинье, и Роберт де Бетюн, будущий граф Фландрии, собрали войска в Лионе примерно к 1 октября. Это означало, что в конце сезона предстоит переход через перевал Коль-де-Тенд во французских Альпах, чтобы прибыть в преимущественно контролируемую гибеллинами северную Италию где-то в конце ноября. Но армии пришлось двигаться окольным путём, чтобы избежать столкновения с враждебно настроенными генуэзцами и войсками союзника Манфреда маркграфа Оберто Паллавичини, контролировавшего большую часть территорию Ломбардии с центром в Павии. Поэтому французы двинулись через Милан и Мантую и к концу декабря добрались до Болоньи, а затем далее на юг по Виа Эмилия через Анконскую марку, часть Папской области. Это был трудный поход, но по пути, в Парме, к французам присоединились 400 хорошо вооружённых всадников-гвельфов из Тосканы под командованием графа Гвидо Гуэрра. В конце концов армия перевалила через Апеннины и миновав Сполето 15 января 1266 года подошла к Риму. К тому времени у Карла опасно истощились ресурсы, и он чувствовал, что кампанию необходимо завершить как можно быстрее. Пять дней спустя он вывел свою армию из Рима[51].
Но теперь, утром 26 февраля 1266 года, преодолев столько препятствие, долгий и трудный путь к столь желанной короне казался безнадежно прерванным. И дело было не в отсутствии у него мужества. Карл уже зарекомендовал себя одним из выдающихся воинов своего времени, подавив множество восстаний в недавно завоеванном графстве Прованс и приняв участие в Седьмом крестовом походе своего брата в Египет. В Книге благочестивых речений и добрых деяний нашего святого короля Людовика Жан де Жуанвиль восторженно отзывался о доблести принца в битве при Мансуре (8 февраля 1250 г.), говоря, что граф "заслужил себе великую честь" и что сам Жуанвиль обязан своей жизнью доблести этого великого рыцаря[52]. Но одного мужества в данном случае было недостаточно. Ситуация сводилось к следующему: через бурлящую Калоре был всего один узкий мост, и его удерживали люди Манфреда. Атаковать в таких обстоятельствах было бы самоубийственной и бесполезной затеей. Фактически Карл оказался в тупике.
Конечно, Карл был расстроен, но, несомненно, на людях этого не показал. Флорентийский хронист Джованни Виллани так описал графа Анжуйского:
… доблестный в бою, суровый, внушающий страх всем правителям мира, великодушный с честолюбивыми намерениями, непоколебимый в осуществлении великого дела, твёрдый во время невзгод, верный данному слову, молчаливый и деловитый, почти не улыбающийся, целомудренный, как монах и добрый католик, суровый в суждениях и свирепый на вид, высокий и крепкий, с кожей оливкового цвета и большим носом на лице, по царственному величию превосходил любого другого сеньора[53].
В Палаццо деи Консерватори на Капитолийском холме в Риме находится статуя Карла, созданная его современником тосканским скульптором Арнольфо ди Камбио, которая, похоже, подтверждает такую характеристику (Илл. 1). Говорят, что это превосходное изваяние, создано человеком, почти наверняка воочию лично видевшим оригинал. Лицо статуи невозмутимое и почти бесстрастное, отражает, если уж на то пошло, мрачную решительность[54]. Таким образом, Карлу Анжуйскому, должно быть, было весьма трудно скрыть свою радость от того, что он увидел как тем утром собирается действовать Манфред. Необъяснимым образом Гогенштауфен решил перевести своих людей через мост и вступить в бой. Как человек верующий, Карл, должно быть, рассматривал действия Манфреда как поистине провиденциальные.
На первый взгляд, поразительная неосторожность Манфреда кажется весьма странной. Его позиция казалась неприступной, но, как всегда, внешность была обманчива. Возможно, суть власти заключалась не столько в военной мощи, сколько в её восприятии — в том, считается ли человек имеющим право править. Союзники Манфреда колебались, и он это знал, поскольку его уязвимость заключалась в природе его власти. Нельзя было отрицать, что он обладал многими атрибутами королевской власти. В конце концов, его отцом был император Священной Римской империи и король Сицилии Фридрих II, от которого он унаследовал многие черты, включая увлечение науками. Судьба также одарила его обаятельной личностью и необычайной красотой[55]. Миниатюра в так называемой Библии Манфреда, хранящейся Ватиканской библиотеке, созданная по его просьбе где-то между 1250 и 1258 годами, изображает светловолосого молодого человека с чертами лица подобными образам созданным Ботичелли[56]. Манфред был искусным дипломатом и доблестным военачальником, перехитрившим и одержавшим полную победу над посланными против него папскими войсками. После битвы при Монтиперти 4 сентября 1260 года, в которой гвельфы Флоренции были разгромлены гибеллинами, союзниками Манфреда, он стал главенствующей фигурой на Итальянском полуострове[57]. Однако лояльность многих из его подданных оставалась, в лучшем случае, шаткой. Проблема отчасти заключалась в том, что он не считался законным наследником короны Гогенштауфенов. А таковым был Конрадин, слухи о преждевременной смерти которого оказались ложными.
Манфред, по сути, был внебрачным ребёнком рождённым в 1232 году любовницей императора Фридриха II Бьянкой Ланчиа д'Альяно. Матвей Парижский и Салимбене де Адам в своих хрониках утверждают, что Фридрих II находясь на смертном одре женился на Бьянке, чтобы узаконить их потомство, но впоследствии этот брак был признан неканоническим[58]. Как бы то ни было, Фридрих II включил в своё завещание положение, согласно которому Манфреду, как принцу Тарентскому, были переданы огромные земельные владения в Южной Италии, и он был специально включен в линию престолонаследия Сицилийского королевства, если бы пережил Конрада II и его сыновей[59]. Поскольку выяснилось, что Конрадин ещё жив, положение Манфреда как короля значительно пошатнулось. Манфреда повсеместно считали узурпатором, несмотря на его заверения пересмотреть вопрос обладания короной, когда Конрадин достигнет совершеннолетия. Это позволяло союзникам и сторонникам с необычайной гибкостью менять свою преданность всякий раз, когда это было им выгодно[60]. Сильная зависимость Манфреда от семьи его матери, Ланчиа, в повседневном управлении королевством, также не снискала ему расположения других знатных семей, чувствовавшими себя оттёртыми от реальной власти[61].
Более того, репутация Манфреда как военачальника была подорвана недавними неудачами. Движимый амбициями на Востоке, Манфред в начале 1259 года заключил союз с деспотом Эпира Михаилом II Комнином Дукой и женился на его дочери Елене. Это втянуло его в борьбу за контроль над Балканами между Михаилом Эпирским, союзником принца Ахайи, Гийома II Виллардуэна, и никейским императором Михаилом VIII Палеологом. Весной 1259 года Манфред отправил отряд из 400 немецких латников вместе с сицилийской пехотой на помощь своему тестю, но эпироты в столкновении с войсками Михаила VIII Палеолога у Пелагонии бросили своих союзников и обрекли их на истребление. Поражение позволило Палеологу укрепить свою власть на материковой Греции и в конечном итоге, 26 июля 1261 года, отвоевать Константинополь у латинского императора Балдуина II. Это событие запятнало репутацию Манфреда как государственного деятеля и военачальника[62]. Второй инцидент, пошатнувший уверенность подданных в полководческих способностях Манфреда, произошел летом 1265 года. Узнав о прибытии Карла в Рим, Манфред повёл свою армию через Абруццо к Арсоли, расположенному всего в 24 километрах к востоку от Вечного города, но Карл, несмотря на имевшиеся в его распоряжении значительно меньшие силы, вышел из Рима и захватил высоты вокруг Тиволи, фактически преградив Манфреду путь. Блеф сработал. Манфред отступил, оставив северную и центральную Италию Карлу и это изменение позиции подтолкнуло некоторых сомневающихся сторонников короля к смене лояльности[63].
Таким образом, утром 26 февраля 1266 года у Манфреда были все основания полагать, что, если противостояние при Беневенто затянется, многие из его союзников (особенно из Кампании) могут дезертировать. Пьетро де Вико, один из его главных сторонников в регионе, уже перешёл на сторону противника;[64] а зять короля Рикардо Сан-Северино, граф Казерты, только что практически без сопротивления позволил Карлу пройти через Чепрано[65]. Кроме того, Манфред видел плачевное состояние людей Карла, когда они спускались с Самнитских холмов на севере, в то время как его собственные войска оставались относительно хорошо отдохнувшими. И хотя он ожидал, что его племянник, Конрад Антиохийский, приведёт подкрепление из Абруццо, король понятия не имел, когда оно прибудет. В любом случае, Манфред только что пополнил свою армию контингентом из примерно 800 конных наёмников из Германии. Очевидно, что он посчитал, что в данный момент не может рассчитывать на дополнительные подкрепления, и, учитывая жалкий вид армии противника, предположил, что его нынешних сил более чем достаточно. Манфред больше не собирался ждать и сначала отправил через мост свою хваленую сарацинскую пехоту (в основном лучников)[66].
Решение Манфреда привело к катастрофе, буквально ставшей ошибкой исторического значения. Он нарушил главный принцип военной стратегии, соблюдаемый с древних времен: никогда не вступать в открытое сражение, если нет другого выбора. Римский стратег IV века Публий Флавий Вегеций Ренат (обычно именуемый просто Вегецием) в своём трактате Epitoma Rei Militaris (Краткое изложение военного дела) в главе Общие правила войны писал: "Предпочтительнее победить врага голодом, набегами и ужасом, чем в битве, где удача имеет бóльшее значение, чем храбрость"[67]. Вегеций, оказавший влияние на многих средневековых полководцев, ниже добавил: "Хорошие полководцы никогда не вступают в генеральное сражение, за исключением случаев, когда представляется отличная возможность или когда возникает большая необходимость"[68]. И поэтому решение Манфреда вступить в бой стало фатальной ошибкой. Переведя свою армию через реку, он уступил Карлу тактическое преимущество. Теперь ему пришлось выстроить свои войска у подножия пологой равнины, называемой Санта-Мария-делла-Гранделла, с бурлящей рекой за спиной, в то время как французы удерживали господствующие высоты (Карта 2). Хуже того, его людям приходилось двигаться по узкому мосту так медленно, что у Карла было достаточно времени, чтобы расположить свои войска так, как он считал нужным. Наконец, Манфред переоценил деморализованное состояние армии противника. В действительности Карл обладал огромным преимуществом благодаря однородности своих войск. Почти все его люди были выходцами из южной и центральной Франции, в то время как армия Манфреда состояла из сарацин, немцев и итальянцев, включая некоторых дворян, которых сам король считал потенциальными предателями[69]. Ни при каких обстоятельствах Манфред не должен был отправлять своих людей в бой с баронами, которым он не мог доверять. Кроме того, французы и их союзники-гвельфы оказались прижатыми к Самнитским холмам, имея скудные запасы и не имея возможности отступить. Так что предстояло либо сражаться и победить, либо умереть.
Тем не менее, вначале шансы обеих сторон казались примерно равными. У каждой было около 3.000 конных воинов плюс пехота, разделенных на три баталии стоявших одна за другой, то есть, глубоко эшелонированным построением. Манфред, понимая неоднородность и, возможно, не совсем надёжный состав своей армии, решил послать вперёд своих сарацин — самых его доверенных воинов[70]. После неудачного восстания мусульман западной Сицилии его отец (Фридрих II) переселил многих из них в Лучеру, анклав созданный специально в Апулии. Там, в обмен на военную службу, им было разрешено жить автономно и без помех исповедовать свою веру. Таким образом, сарацины Лучеры стали одними из самых верных подданных монархии Гогенштауфенов, а их мастерство владения длинным луком было легендарным[71]. За этими мусульманскими лучниками следовала германская тяжелая конница — двенадцать сотен человек, облаченных в новые пластинчатые доспехи и вооруженных длинными мечами. Этими стойкими сторонниками Гогенштауфенов командовал кузен короля, Джордано ди Ланчиа, граф Сан-Северино. За ними следовала баталия итальянской кавалерии, состоящая примерно из 1.000 наемников (в основном гибеллинов из Тосканы и Ломбардии) и от 300 до 400 конных сарацин, под командованием дяди Манфреда, Гальвано ди Ланчиа, принца Салернского. Сам Манфред возглавил третью конную баталию из около 1.000 вассалов короны, в верности некоторых из них он глубоко сомневался. Помимо Рикардо ди Казерта, король подозревал в измене другого своего зятя, графа Томмазо ди Ачерра. Поэтому, Манфред оставил третью баталию в резерве, поручив своему камергеру Манфредо ди Малетта (ещё одному дяде) и верному другу Теобальдо Аннибальди, следить за своенравной знатью[72].
Когда колонна сарацин Манфреда переходила по мосту, Карл также развернул свою кавалерию в три баталии, а в авангарде поставил отряд пехоты из плохо вооружённых простолюдинов, называемых рибальдами (то есть ранней формой "пушечного мяса")[73]. Первая кавалерийская баталия состояла из примерно 900 провансальцев под командованием графа Филиппа де Монфора и маршала Франции, графа Гуго де Мирепуа. Сам Карл командовал второй и самой крупной баталией состоявшей из около 1.000 рыцарей, набранных главным образом в Шампани и Лангедоке, среди которых были епископ Оксерский и граф Вандомский. Вероятно, к ним были добавлены 400 конных гвельфов из Тосканы, под командованием Гвидо Гуэрра. Наконец, резерв состоял из 700 всадников (в основном из Фландрии, Брабанта, Пикардии и Эно) под командованием Роберта Фландрского и коннетабля Жиля Ле Брюна[74].
Недисциплинированность армии Манфреда проявилась в первые же минуты битвы, когда сарацины двинулись вперёд без приказа. Это привело к цепи событий, почти сразу же обернувшихся для дела Гогенштауфенов катастрофой. На основании рассказа Маласпины известный военный историк Чарльз Оман предположил, что сарацины двинулись вперёд, чтобы подготовить путь для немцев, прорвав первую линию французской кавалерии, но, по всей вероятности, они просто поддались сиюминутному боевому азарту, и их каиды (командиры) не смогли их сдержать[75]. Какова бы ни была причина, это спровоцировало контратаку со стороны рибальдов, что, в свою очередь, побудило метких сарацинских лучников выпустить шквал стрел, которые, по словам Маласпины, "шипели [в воздухе], как змеи, ползающие по стерне"[76]. Минимально вооружённые рибальды вообще не имели доспехов. Результатом их контратаки стала ужасающая бойня. В живых почти никто не остался. Разъяренные Мирепуа и Монфор двинули на мусульман отряд конных сержантов из числа провансальцев, которые, по словам Маласпины, "не имели другого оружия, кроме луков"[77]. Сарацины были частично истреблены и рассеяны "как воробьи, когда на них внезапно налетает коршун"[78].
Джордано ди Ланчиа, по-видимому, только что переведший свою баталию через мост, не стал ждать приказа Манфреда и бросил германскую тяжелую конницу на провансальских сержантов с предсказуемым результатом[79]. Немецкие наемники были рослыми мужчинами на столь же рослых боевых конях-дестриэ, высотой около пяти футов в холке[80]. Но что ещё более важно, они носили пластинчатые доспехи — недавнее изобретение, делавшее их практически неуязвимыми для стрел, мечей, копий и другого подобного оружия. Огромная мощь их атаки, должно быть, легко отбила гораздо более легковооружённых провансальских кавалеристов, защищённых лишь кольчугами и уже подуставших после столкновения с сарацинами[81]. Затем, основываясь на рассказе современника Андраша Венгерского, Оман пишет: "Продвигаясь шагом и держась так плотно, что никто не мог прорваться в их ряды, они медленно, но эффективно оттесняли провансальцев"[82].
Столкнувшись с перспективой неминуемого поражения, Карл Анжуйский не колеблясь бросил в бой всю свою вторую кавалерийскую баталию, включая тосканцев. Немцы теперь вели бой с двумя конных баталиями, но всё же, казалось, одерживали победу, постепенно оттесняя французов[83]. В конце концов, рыцари Карла буквально пробили в строю немцев брешь. Их доспехи представляли собой раннюю, примитивную версию лат, не имевших таких усовершенствований, как набедренники и пластины для защиты суставов и подмышек. Таким образом, когда немецкие рыцари замахивались для удара мечом, они открывали своим противникам брешь в доспехах[84]. Согласно некоторым хроникам, по рядам французской пехоты пронёсся клич: "Бей в подмышку!"[85]. Размахивая тяжелыми длинными мечами в таких стеснённых условиях, наемники Манфреда стали легкой целью для более коротких но острых клинков французов (таких как кинжал мизерикорд)[86]. Виллани утверждает, что французские пехотинцы использовали свои кинжалы и для ударов по коням немецких рыцарей[87]. В течение нескольких минут несколько рыцарей были смертельно ранены, и тесный порядок их рядов вскоре был нарушен. Разделившись на более мелкие группы и значительно уступая противнику в численности, германская кавалерийская баталия был быстро разгромлена[88].
Пока всё это происходило, Гальвано ди Ланчиа всё ещё переводил своих тосканских и ломбардских гибеллинов через мост и к тому времени, когда он и его люди смогли вступить к схватку, большая часть храбрых немецких латников была перебита. Итальянцы вскоре оказались втянуты в бой со значительно превосходящими их французами, воодушевлёнными своей победой над якобы непобедимыми немцами. Карл довершил разгром, приказав своему резерву атаковать итальянцев во фланг. Манфред же мог лишь с ужасом наблюдать за происходящим[89]. Король тоже бросил в бой резерв, но было уже слишком поздно, к тому же графы Казерты и Ачерры, видя безнадежность ситуации, покинули поле боя со своими свитами. Оставшись лишь с горсткой храбрецов, Манфред имел всего несколько секунд, чтобы решить, сражаться или бежать. Он выбрал первое и смело бросился в бой[90].
В конечном итоге король вскоре был убит, и как полагают, никто из его ближайшего окружения не пережил битву, включая его верного друга Теобальдо Аннибальди, перед сражением надевшего сюрко с гербом Манфреда, чтобы запутать противника. Считается, что Карл приказал двум рибальдам следовать за каждым французским рыцарем, чтобы добивать раненых вражеских бойцов[91]. Маласпина отмечает: "Они никого не щадили, а варварски перебили всех. Жестокость омыла руки победителей в крови убитых"[92]. Те, кому удалось избежать кинжалов рибальдов, в основном погибли в ледяной воде реки Калоре, утонув под тяжестью собственных доспехов, или в панической давке на забитом людьми мосту, который был их единственным путем к спасению. Из 3.600 воинов Манфреда погибли все, кроме 600[93]. Карл Анжуйский в один день уничтожил цвет рыцарства Гогенштауфенов и тем самым посеял семя своего будущего поражения. Среди погибших был заурядный калабрийский дворянин по имени Ричард (Рикардо) ди Лаурия, отец человека, который станет величайшим адмиралом эпохи и заклятым врагом Карла Анжуйского[94].