3 июня Лаурия повёл свой флот мимо Салерно и вдоль южного берега полуострова Сорренто, направляясь к Неаполитанскому заливу с намерением спровоцировать прямое столкновение. Принц Карл узнал о его приближении от агентов на побережье Принчипато и отправил одного генуэзского моряка (вероятно, гвельфа) по имени Наварро на 60-весельном лёгком транспортном судне для разведки арагонско-сицилийского флота. Наварро заметил его издалека, когда тот "в таком тесном строю" обходил мыс Пунта-Кампанелла на полуострове Сорренто, что разведчик неправильно оценил его размеры. Он доложил принцу, что "помимо других лёгких быстроходных судов, там было не более 20 галер"[641]. Эта неточная информация способствовала созданию ложного впечатления о численном превосходстве арагонцев, что впоследствии для анжуйского флота обернулось катастрофой. Лаурия продолжил путь на Капри, где он и капитаны галер, чтобы разработать план действий, ночью провели военный совет[642].
Разработанная стратегия была приведена в действие на следующий же день. Арагонский флот пересёк Неаполитанский залив и направился к Байю в заливе Поццуоли, к западу от неаполитанского порта. Эта демонстрация, несомненно, встревожила неаполитанцев и угрожала торговому судоходству, но не вызвала ответа со стороны анжуйского флота, несмотря на очевидную угрозу блокады. Затем, согласно заранее разработанному плану, арагонский флот двинулся на юг, как будто намереваясь вернуться на Сицилию, но его цель была иной. С наступлением ночи корабли повернули на северо-запад и направился к острову Понца, расположенному примерно в 64 км к юго-западу от Гаэты, в надежде устроить засаду на провансальскую эскадру, когда та будет проходить мимо по пути в Неаполь (примерно в 112 км к востоку). Но арагонский флот, по-видимому, так и не добрался до Понца[643]. Ночью, в какой-то момент (точное время неизвестно) галеры Лаурии перехватили пару провансальских барок, и из допроса их экипажей выяснилось, что эскадра из Марселя прибудет только через день-два, имея в своём составе около 30 галер плюс, возможно, ещё 10 из Пизы. Учитывая численное превосходство провансальской эскадры, на очередном совете капитанов было решено, что будет разумно предпринять ещё одну попытку втянуть неаполитанский флот в бой. Итак, около полуночи арагонская армада вернулась в Неаполитанский залив и встала на якорь у островка Нисида в бухте Поццуоли, недалеко от мыса Позиллипо, захватив при этом две анжуйские галеры у Гаэты. Оттуда Роджер отправил некоего каталонца по имени дон Хосе Альберто на вооруженной барке для разведки анжуйского флота в гавани Неаполя. Чудом избежав пленения, Альберто вернулся и сообщил, что неаполитанский флот насчитывает 28 галер. Вооружившись этой важной информацией, адмирал направил свои корабли в Кастелламмаре, расположенный на противоположном берегу залива у северной оконечности полуострова Сорренто, чтобы провести там ночь[644].
На рассвете следующего дня (5 июня) Лаурия вывел 20 своих галер с якорной стоянки у Кастелламмаре и направился к Неаполю. Он оставил позади, скрытыми от посторонних глаз, по меньшей мере 10 своих военных кораблей[645]. С восходом солнца арагонский флот пересек залив и приблизился к волнорезу гавани на расстояние "трёх выстрелов носовой баллисты". Для анжуйцев это стало оскорблением чести, которое просто нельзя было игнорировать. "Принц явился к молу со всеми рыцарями и приказал протрубить в трубу, — рассказывает Мунтанер, — и объявил, что под страхом смерти все должны подняться на борт галер"[646]. Потрясенный кардинал Жерардо да Парма, естественно, умолял его передумать, но здесь, помимо высокомерия, действовали и другие факторы[647]. Во-первых, неаполитанские купцы, опасаясь пагубных последствий затяжной блокады, должно быть, подстрекали Карла Салернского к действиям. Во-вторых, количество арагонских галер, увиденных принцем за волнорезом, точно совпало с отчётом, представленным ему генуэзским купцом Наварро двумя днями ранее, что укрепило ложное представление о численном превосходстве его собственного флота. В-третьих, принца прозвали "Карлом Хромым", потому что из-за произошедшего несчастного случая в детстве он хромал, что, вероятно, заставляло его чрезмерно стараться доказать свою состоятельность. Наконец, как наследник короля-воина, он, должно быть, чувствовал огромное психологическое давление и стремился проявить доблесть в битве[648].
Тем не менее, нежелание уроженцев Южной Италии вступить в бой со смертельно опасным врагом, доказавшим свою силу, едва не спасло положение. Руководствуясь здоровым чувством самосохранения, они сначала отказались прислушаться к требованию принца, "потому что никто не хотел подниматься на борт", — отмечает Мунтанер[649]. Только после того, как некоторые из знатных баронов посоветовали принцу подать пример, поднявшись на борт первым, остальные осмелились это сделать. По иронии судьбы, одним из них был адмирал Жак де Бурсон, человек, на чье суждение Карл Анжуйский полагался, чтобы предотвратить столь катастрофическое решение[650]. "И когда бывшие с ним рыцари и бароны, а также другие солдаты, увидели, что принц поднялся на одну из своих галер, — пишет Десклот, — все они в большой спешке вооружились и бросились к кораблям"[651].
Как только анжуйские галеры стали выходить из порта, ликующий Роджер приказал своему флоту развернуться кормой и двинуться на юго-восток — навстречу восходящему солнцу. Воодушевленные притворным бегством противника, анжуйцы бросились за ними в погоню. Галеры, укомплектованные итальянцами, хоть и неохотно, но тоже последовали за кораблями с пылкими французскими рыцарями. В результате анжуйские галеры — растянувшиеся и дезорганизованные — отделились от остальных, преследуя арагонцев по всей ширине залива в 25 километров[652]. В какой-то момент пара анжуйских галер шедших в авангарде приблизилась к флагманскому кораблю Роджера на расстояние крика. Капитаном одной из них был мессинский дворянин-коллаборационист, Риккардо Рисо, командовавший эскадрой из 7 кораблей, отправленной ранее для подавления восстания в Палермо. Капитаном другой галеры был его соотечественник, сицилийский перебежчик Энрико ди Ницца. По словам Неокастро, эти двое дразнили арагонского адмирала веревочными петлями и предсказывали его скорую гибель, что было необдуманной бравадой, о которой они вскоре пожалели[653]. Бегство Лаурии, конечно же, было лишь ловким тактическим ходом. Когда его галеры приблизились на расстояние нескольких миль к Кастелламмаре, он раскрыл ловушку. Арагонские корабли внезапно замедлили ход и развернулись в один ряд, выстроившись в линию[654]. Десклот описывает, что произошло дальше:
Таким образом, галеры выстроились в плотный строй, одна к другой, и адмирал короля Арагона и Сицилии приказал гребцам отложить весла, чтобы арбалетчики с его кораблей могли свободно стрелять и поражать врага издалека, прежде чем галеры смешаются в бою[655].
К тому времени, как анжуйцы поняли, что их провели, было уже слишком поздно: они находились слишком далеко от Неаполя, чтобы вернуться в безопасную гавань. Их несло прямо на центр арагонской линии, оставляя мало возможностей для выстраивания галер в надлежащий боевой строй. Хуже того, выстраивание арагонских галер в линию почти наверняка стало сигналом для резервной эскадры выйти из Кастелламмаре и занять позицию позади основных сил. Плотный строй арагонских галер и яркое утреннее солнце, должно быть, скрыли движения резервной эскадры, когда она приближалась сзади к строю. Некоторые аналитики предполагали, что целью резервной эскадры было усиление центра линии Лаурии, но Мунтанер указывает, что "галеры адмирала были связаны вместе", как это было у Мальты, что исключало необходимость усиления для предотвращения прорыва противника[656]. Вероятно, вместо этого, резервная эскадра разделилась на две группы, каждая из которых двигалась позади и параллельно задней части классического боевого построения в форме полумесяца, чтобы расширить "рога" в двойном охвате противника в "клещи" (Карта 9). Это объясняет, почему Неокастро говорит о арагонском флоте как о "внезапно окружившим" анжуйцев, и почему Специале описывает, как "флот сицилийцев одновременно атаковал противника справа и слева"[657].
Когда принц Карл наконец-то понял, что происходит, он уже был безнадежно вовлечен в сражение. Авангард его флота (около 10 галер) в беспорядке набросился на центр линии Лаурии, вытянутые крылья арагонской флотилии сжались, словно клешни краба, врезавшись во фланги анжуйской эскадры и раздавили её. В этом случае удар арагонских галер в кормы анжуйских, привел бы к тому, что шпироны атакующих кораблей переломили бы весла кораблей противника и позволили бы абордажным командам альмугаваров перебраться на слабо защищённые часть атакуемых судов[658]. Маласпина почти лирично описывает какофонию боя:
Подобно шуму леса, взволнованного порывистым ветром под бушующим небом, так раздавался лязг оружия при обмене ударами. Звон оружия и плеск волн моря, слившись с пенящимися ударами весел, гулом голосов и блеском мечей, пронизывали воздух и долетали до наблюдавших за битвой с берега[659].
Альмугавары быстро расправились бы с любым, кого каталонские арбалетчики оставили в живых на анжуйских галерах. Чтобы дать своей легкой пехоте дополнительное преимущество, Лаурия приказал бросать на палубы вражеских кораблей горшки с мылом и салом, из-за чего французские рыцари в доспехах с трудом удерживались на скользкой поверхности. Таким образом, экипажи Лаурии систематически захватили или вывели из строя все анжуйские галеры, за исключением флагманского корабля принца[660]. Капитаны отставших 15 или 18 неаполитанских галер наверняка видели разворачивающуюся катастрофу, поскольку вскоре они повернули носы своих кораблей влево и "оставили их [французов] в пасти врага", — рассказывает Маласпина[661]. Сообщается, что Роджер приказал своим людям позволить им уйти,[662] вероятно, потому что он не хотел рисковать потерей контроля над своими кораблями в разгар сражения и, что более вероятно, потому что знал, что захват в плен Карла Салернского станет важным козырем в переговорах.
Тем не менее, Карл Хромой и его верные вассалы яростно сражались, затянув бой до позднего вечера. Рыцари принца доблестно отражала неоднократные попытки арагонцев взять галеру абордаж. Среди них был цвет анжуйского рыцарства: Жак де Бурсон, Гуго де Бриенн, Гийом Л'Этендар и Рено де Галар, а также графы Монпелье и Ачерры. Галар, по-видимому, бывший огромным мужчиной, оказался особенно искусен в нанесении смертельных ударов, периодически расчищая от противников пространство на палубе. В конце-концов арагонцы благодаря решительной атаке зашли противнику в тыл, но французские рыцари тут же образовали вокруг принца неприступную фалангу. Эти облачённые в бригандины воины стояли плечом к плечу, сводя на нет атаки проворных но легковооружённых альмугаваров. Роджер, должно быть, колебался, прежде чем приказать обрушить на противника смертоносные болты каталонских балистариев, опасаясь поразить принца, который был гораздо полезнее в качестве пленника, чем в качестве мертвого трофея. Поэтому Роджер послал каталонского трубача по имени Пагано, который также был опытным ныряльщиком, чтобы тот просверлил железным буром полдюжины отверстий в корпусе галеры ниже ватерлинии, в то время как другой член экипажа взял топор и прорубил обшивку в носовой части под палубой. Вскоре корабль стал быстро набирать воду и крениться на нос. Столкнувшись с надвигающейся угрозой бесславного утопления, французское рыцарство осознало безысходность своего положения. Галар и Л'Этендар посоветовали принцу капитулировать, и тот в конце концов отдал свой меч Лаурии[663].
Роджеру удалось спасти принца и большую часть его свиты до того, как судно полностью затонуло, предположительно, унеся с собой под воду менее именитых членов экипажа. Адмирал Арагона оказал Карлу и его рыцарям должное уважение, которое они в общем-то заслуживали, настолько, что когда вскоре после битвы к флагманскому кораблю подошла галера с посланниками из Сорренто, то эти посланники приняли принца за Лаурию. По словам флорентийского хрониста Джованни Виллани, они якобы сказали ему: "Если бы только Богу было угодно позволить вам взять в плен отца так же, как ты взял сына". И добавили: "Да будет вам известно, что мы первыми поздравили вас". На что принц Карл, как сообщается, иронично ответил: "Клянусь Богом, какие же это верные подданные короля!"[664]
Роджер вскоре воспользовался пленением принца. Он отправил две галеры в замок Кастель-дель-Ово, до сих пор возвышающийся над портом Неаполя (Илл. 12). Там один из рыцарей Лаурии передал послание жене принца, принцессе Марии, дочери короля Венгрии Стефана V, весь день простоявшей на самой высокой башне замка, с тревогой глядя на море в надежде увидеть хоть какой-то признак участи своего мужа. В послании требовалось немедленно освободить Беатрису, единокровную сестру королевы Констанции, и передать её под опеку рыцаря-посланника, иначе принца Карла обезглавят на глазах у жителей Неаполя. Принцесса Мария немедленно согласилась[665].
Теперь на борту флагманской галеры находились два драгоценных пассажира, и Лаурия был готов вернуться в Мессину и получить заслуженный триумф, но ему нужно было заняться ещё одним делом. Остановившись у Капри, он отомстил двум сицилийским ренегатам, Риккардо Рисо и Энрико ди Ницца, также попавшим в плен. Оба были без суда и следствия обезглавлены на флагманском корабле Лаурии[666]. Несколько дней спустя арагонско-сицилийский флот вошёл в гавань Мессины под безудержное ликование горожан и королевы Констанции. Так родилась легенда о непобедимом адмирале Роджере ди Лаурия. В конце концов, он бросил вызов невероятным трудностям, чтобы победить, казалось бы, превосходящую силу противника и привезти домой в качестве военной добычи не только наследника анжуйской короны и десять захваченных галер, но и прекрасную сестру королевы, которую та никогда не видела — ведь Беатриса, дочь короля Манфреда от его второй жены (Елены Ангелины-Дукены Эпирской), должно быть, была совсем маленькой, когда король Карл заключил её в тюрьму после триумфа при Беневенто. Теперь же в тюрьму должен был попасть сын Карла. Констанция заключила принца в замок Матегриффон вместе с Гийомом Л'Этендаром ("палачом Августы"), чтобы тот составил ему компанию. Поступив таким образом, она, вероятно, уберегла обоих от ужасной расправы толпой[667].
Примерно в то же время (через три дня после катастрофы в заливе) Карл Анжуйский вошёл в готовый восстать Неаполь и только тут узнал, что его сын ослушался приказа и потерял лучшую часть неаполитанского флота. Маласпина цитирует слова короля: "О великий царь, царь царей и господин господ, неужели это конец, который Ты предназначил всем нашим трудам?"[668]
Этим триумфом Роджер ди Лаурия заложил основу для всех своих будущих побед на море — часто против численно превосходящих сил. Он превратил свой по сути небольшой флот в решающее преимущество. Адмирал понимал, что, если он будет осуществлять жесткое командование и контроль над хорошо дисциплинированным, но меньшим по численности флотом, то сможет легко расчленить и уничтожить гораздо больший флот, состоящий из разрозненных эскадр, лишённых сплоченности. В эпоху, когда связь между кораблями ограничивалась визуальными сигналами и звуками труб, передаваемыми на относительно небольшие расстояния, Роджер понимал, что после начала сражения какофония и неразбериха ограничивают возможности адмирала управлять действиями флота в целом. Визуальные и звуковые команды часто терялись в этом хаосе. Адмирал Арагона знал, что единственным решением был хорошо продуманный, но простой план сражения, легко реализуемый в пылу битвы. В эпоху, когда лишь немногие военачальники обладали глубоким пониманием тактики морского сражения, Лаурия стоял особняком. В то время как его конкуренты рассматривали корабельные сражения как продолжение сухопутной войны, в которой они могли просто полагаться на бронированных рыцарей и численное превосходство, Роджер использовал различные подразделения своих военно-морских сил как шахматные фигуры в грандиозной морской партии. Именно эта гениальная тактика и стратегия сделали Роджера ди Лаурия тем врагом, которому Карл Анжуйский не смог ничего противопоставить.