Основной тактической единицей средневекового военного флота была галера, мало изменившаяся со времен античности. Соотношение длины корпуса к его ширине до 10:1, наряду с минимальным килем и малой осадкой, позволяло галере рассекать воду с бóльшей скоростью чем другие суда той эпохи. Вёсла являлись основным средством передвижения, позволяя судну двигаться и маневрировать независимо от наличия ветра. Как правило, чтобы использовать попутный ветер, галера имела один или два паруса, а установленные по бокам рулевые вёсла обеспечивали управление судном[512]. Это было самое сложное и трудоёмкое оружие Средневековья. Военачальники, рассматривавшие морскую битву просто как сухопутное сражение перенесённое на палубы кораблей, были обречены на поражение, в то время как те, кто понимал его особенности и уникальные возможности, одерживали победы. Анжуйские адмиралы относились к первой категории, а Роджер ди Лаурия — ко второй.
Прототипом средневековой боевой галеры был византийский дромон (Илл. 6). Считается, что он произошел от либурниана (лёгкого военного корабля позднеримского периода, созданного по образцу пиратских кораблей либурнов из Иллирии), и доминировал в морских войнах в Средиземноморье с конца V века до начала XII века[513]. Дромон, длиной примерно 31.25 метра (102 фута 6 дюймов) и шириной около 4.46 метра (14 футов 8 дюймов), представлял собой полнопалубную биремную галеру (два ряда гребцов с каждой стороны), на борту которой находилось 108 гребцов, а также около 35 морских пехотинцев и офицеров. Вспомогательными движителями были два косых парусами на фок- и грот- мачтах, а управление осуществлялось двумя рулевыми вёслами, установленными по обе стороны кормы[514]. С носа выступал прикреплённый к корпусу цепью шпирон (для удара по веслам вражеского корабля и абордажа), заменивший античный эмболос (таран) на уровне ватерлинии[515]. Морские пехотинцы размещались на баке (xylokastron) на носу, где находился сифон для извержения греческого огня, в средней части судна по обе стороны грот-мачты располагались две башни (kastelloma), служившие платформами для баллист или других метательных машин. Кентарх (kentarchos, капитан) командовал кораблём с кормовой надстройки, называемой краватос (kravatos)[516]. Гребцы располагались двумя рядами по 27 человек (один над другим на главной и нижней палубах) с каждого борта корабля, изящные обводы корпуса позволяли ему за 20 минут развивать скорость от 7 до 10 узлов, а небольшой киль обеспечивал маневренность и позволял легко приставать к берегу для высадки десанта[517].
Однако эти преимущества имели и свою цену: малый угол, под которым весла должны были входить в воду для повышения эффективности гребли (от 10° до 30°), обусловил низкий надводный борт (расстояние от ватерлинии до палубы в средней части судна) — возможно, высотой до 1 метра (около 3 футов); и эта особенность, наряду с минимальным килем, означала, что галера попав в шторм довольно легко могла затонуть. Эта же характеристика также существенно ограничивала использование двух косых парусов корабля[518]. Джон Прайор определил, что "крен под парусом всего на 10° или около того приведёт к тому, что края нижних отверстий для весел окажутся на уровне ватерлинии"[519]. Поэтому, паруса можно было эффективно использовать только при слабом волнении моря и слабом попутном ветре (менее четырёх баллов по шкале Бофорта — от 11 до 16 узлов, создающих волны высотой от 0,8 до 1,6 метра)[520]. Попутный ветер мог затопить судно, делая поворот практически невозможным. Средневековые хроники изобилуют рассказами о затонувших в бурю целых эскадрах галер. Вследствие этого галерам требовался легкий доступ к безопасным гаваням в случае непогоды. Этот фактор, наряду с примитивным состоянием навигации в то время, вынуждал их как можно ближе держаться береговой линии. Поэтому, флотоводцам предписывалось выходить в море только в светлое время суток и только в течение парусного сезона с апреля по октябрь[521].
Ограничения, накладываемые потребностями экипажа, были ещё более жесткими. Даже в оптимальных условиях гребля была изнурительным, совершенно истощающим трудом. Летом, когда температура в Средиземноморье часто колеблется около 35° по Цельсию (95° по Фаренгейту), работа гребца на средневековой галере была непрекращающейся пыткой. Плохая вентиляция под палубой и спёртый воздух, пропитанный запахом пота и мочи, создавали зловонную и клаустрофобную среду, которая, возможно, была даже более мучительной для гребцов, чем удушающая жара и изнурительное напряжение. Кроме того, из-за того, что погодные условия не позволяли разворачивать паруса, судно полностью зависело от человеческой мускульной силы в течение длительных периодов времени — возможно, до восьми часов в день. Поэтому обезвоживание представляло собой серьёзную и постоянную угрозу для работоспособности экипажа. Морские испытания копии афинской триремы Olympias, построенной в 1987 году греческими реконструкторами, показали, что каждому гребцу для жизнеобеспечения требовался постоянный запас воды: не менее одного литра в час. Это означало, что необходимый запас воды для стандартного экипажа дромона X века составлял как минимум одну метрическую тонну в день[522]. Таким образом, пресная питьевая вода была топливом, на котором работал средневековый галерный флот. Она определяла выносливость гребцов, дальность плавания и скорость передвижения судна; и это должно было учитываться в стратегии каждого адмирала.
Потребности в пище были ещё одним ограничивающим фактором в операциях галерного флота. Современные исследования показали, что длительные высокоинтенсивные занятия, такие как гребля, требуют суточного потребления от 4.000 до 5.000 пищевых килокалорий[523]. Венецианский государственный деятель начала XIV века Марино Санудо Торселло в своей книге Liber Secretorum Fidelium Crucis (Книга тайн верных Креста — план возвращения Святой Земли посредством крестового похода) подсчитал, что каждому члену экипажа, для нормального функционирования, потребуется около 715 граммов сухарей, 40 граммов сыра, 50 граммов солонины и 100 граммов бобов в день. Почти 70% необходимых калорий составляли сухари, которые венецианцы называли panis biscotti (дважды запечённый хлеб)[524]. Эти оценки подтверждают как анжуйские, так и арагонские архивы. Каждый из флотов стремился обеспечить своих моряков и морских пехотинцев не менее чем 4.000 калорий в день на человека. Анжуйцы выдавали каждому члену экипажа более 20 кг сухарей в месяц (около 733 граммов в день); аналогично, их арагонские коллеги выделяли на каждого человека около 800–900 граммов в день. Рационы сухарей считались настолько важными для операций флота, что при каждом арсенале был, подчинявшийся непосредственно канцелярии адмирала, штатный magister biscotti или maestro galletero (мастер сухарей), ответственный за обеспечение достаточных запасов этого продукта. Твёрдые и полностью обезвоженные сухари были съедобными только в сочетании с большим количеством какого-либо напитка, например, разбавленного вина. Здесь два флота существенно различались в своей практике снабжения: в то время как арагонцы выделяли каждому члену экипажа от 0,3 до 0,4 литра вина в день, дневная норма анжуйского флота составляла целых 2,5 литра на человека[525]. Джон Прайор предполагает, что эта значительная разница в винных пайках может помочь объяснить ужасающе разные военные показатели экипажей анжуйских и арагонских кораблей[526].
Необходимость снабжения экипажей огромным количеством воды и продовольствия представляла собой серьёзную проблему их хранения в длинных узких и судах, и без того переполненных людьми и снаряжением. Джон Прайор подсчитал, что средний дромон мог перевозить не более 4,5–5 метрических тонн воды, что обеспечивало ему около четырёх дней автономного плавания при дальности хода около 330 км (205 миль)[527]. В результате флоты были вынуждены почти ежедневно заходить в порт для пополнения запасов. Более того, пополнение запасов в пути представляло собой значительные трудности. Источников воды и продовольствия было крайне мало, и они находились далеко друг от друга. Особенно трудно было добыть пресную воду. Экипажи галер обычно должны были набирать её из колодцев или рек ведрами, а затем переливать в бочки для транспортировки на корабль на телегах — трудоёмкий и длительный процесс, а на вражеской территории представлявший собой настоящую боевую операцию, поскольку источники воды часто охранялись укреплениями[528].
В сочетании с сильной зависимостью от прибрежной навигации, необходимость постоянного пополнения запасов, укрытия от штормов и частых передышек от изнурительной гребли делала быстрый доступ к дружественным (или, по крайней мере, нейтральным) берегам крайне важным. Вот почему Джон Прайор утверждает:
Контроль над сушей означал контроль над морем, поскольку контроль над сушей подразумевал как контроль над убежищами, в которых все галерные флоты должны были отстаиваться в ненастную погоду, так и контроль над источниками воды, без которой ни один военно-морской флот не мог действовать более нескольких дней[529].
Это также делало выбор маршрута решающим фактором для флотоводцев, которые часто были вынуждены, для достижения своих целей, выбирать окольный путь из-за контролируемых противником береговых линий. Таким образом, в ходе длительного плавания галерный флот обычно продвигался мучительно медленно. Большинство морских историков оценивали среднюю скорость не более чем в 3 узла в час. Эксперт по классическому судоходству, Лионель Кассон, на основе изучения десятков плаваний пришёл к выводу, что "при неблагоприятном или очень слабом ветре флот мог двигаться со скоростью не более 1–1,5 узлов"[530].
Со временем, инновации в кораблестроении постепенно расширяли эти ограничения по дальности хода, скорости и выносливости. К началу XII века нормандцы Южной Италии и мореплаватели великих морских городов-государств Северной Италии (Генуя, Пиза и Венеция) разработали более быструю и маневренную замену дромону. Названная просто галея, она быстро стала образцом для военных кораблей средневекового Средиземноморья (Илл. 7). Будучи более чем на 9 метров (26 футов) длиннее стандартного дромона и немного шире, галея могла вместить всех гребцов на главной палубе, что позволяло использовать более эффективную систему гребли alle sensile (в один ряд). Вместо того чтобы гребцы работали сидя в тесном пространстве на двух уровнях (один над другим), гребцы на галее сидели бок о бок, по два на каждой скамье (гребной банке) — по левому и правому борту — на одной палубе с бóльшим расстоянием между отверстиями для весел, составляющим не менее 1,2 метра (около 4 футов), в отличие от менее чем метра на дромоне. Теоретически, за один гребок, это позволяло развивать бóльшую мощность, что приводило к бóльшей скорости судна. Кроме того, дополнительное пространство для гребли и свежий воздух значительно увеличили выносливость гребцов. Дальность хода также возросла, поскольку размещение всех гребцов на верхней палубе позволило вместо нижней палубы создать трюм для дополнительных запасов воды. К тому же это позволило кораблестроителям создать более обтекаемые обводы корпусов, обеспечивших бóльшую скорость кораблей. Бирема галея вскоре сделала дромон устаревшим[531].
Галея, после незначительных модификаций и усовершенствований, стала главным военным кораблём Средиземноморья конца XIII века и, таким образом, основным боевым кораблём как анжуйского, так и арагонского флотов. Благодаря склонности анжуйцев к скрупулезному ведению документации, об этом типе судна известно больше, чем о любой другой военной галере Высокого Средневековья. В Анжуйских регистрах содержится контракт от 18 февраля 1275 года, выданный в Бриндизи, на строительство лёгкой биремы под названием Красная галея Прованса, которая, скорее всего, предназначалась в качестве флагмана для запланированной экспедиции в Константинополь. По-видимому, она послужила прототипом для анжуйских галер во время Войны Сицилийской вечерни. Её размеры указаны точно: 39,55 м (129 футов 9 дюймов) общей длины от носа до кормы; ширина корпуса в средней части составляла 4,61 м (15 футов 1 дюйм). К носовой части с помощью железной муфты (или цепи) был прикреплен шпирон — выступ, простирающийся от носа на 6,59 м (21 фут 7 дюймов). Изображения на фресках и книжных миниатюрах указывают на то, что на корме находилось парное декоративное украшение — акростоль. Корпус имел сравнительно низкий профиль с высотой 3,6 м (11 футов 10 дюймов) у кормовой части и 2,99 м (9 футов 10 дюймов) у носовой части, в то время как глубина в средней части корпуса от досок грузового трюма до досок главной палубы составляла всего 2,04 м (6 футов 8 дюймов) — это означает, что надводный борт судна мог составлять всего около 0,55 м или менее 2 футов, в зависимости от веса загруженного судна. На судне было два довольно больших косых паруса: один на фок-мачте высотой 15,82 м (51 фут 11 дюймов) с реей 26,98 м (88 футов 3 дюйма), а другой на грот-мачте высотой 11,07 м (36 футов 4 дюйма) с реей 20,57 м (67 футов 6 дюймов). Но подъём парусов зависел от тех же ограниченных метеорологических условий (слабый ветер и волнение), которые доставляли проблемы и дромону. Основным средством передвижения по-прежнему оставались 108 гребцов, которые гребли стандартными вёслами (6,86 м или 22 фута 6 дюймов в длину) сидя лицом к корме на 27 поперечных скамьях с каждого борта. Наконец, основным средством управления галерой была пара кормовых рулевых вёсел (длиной 6,06 м или 19 футов 11 дюймов), называемых темонами (temones), которые дополнялись гораздо более длинными (16,87 м или 55 футов 4 дюйма) двойными рулевыми вёслами, называемыми спати (spati), установленными над ахтерштевнями. На судне было предусмотрено четыре якоря[532]. Другой контракт на строительство военной галеры от 10 ноября 1278 года (также выданный в Бриндизи) указывает на то, что указанные выше технические характеристики стали для анжуйского флота стандартными. Контракт требовал соблюдения точно таких же размеров, как и на Красной галее Прованса[533].
Арагонцы также приняли галею в качестве основной тактической единицы своего военного флота, но их версия судна имела ключевые отличия, которые — под руководством Лаурии — давали ей решающее преимущество перед анжуйским аналогом (Илл. 8). Короче говоря, каталонские кораблестроители пожертвовали скоростью ради размера. В ходе изучения отчётов о расходах арагонского флота, хранящихся в Архиве Валенсийского собора, Лоуренс Мотт установил, что галеры, построенные для короны в этот период, обычно имели либо 116, либо 120 весел[534]. Он также сделал вывод, что адмиралтейство под руководством Роджера де Лаурии отдавало предпочтение последнему варианту (120 весел), что сделало его стандартным военным кораблем сицилийского флота. Например, все пять галер, построенных Роджером в арсенале Мессины в 1289 году, были именно такого типа[535]. Увеличение числа гребцов на двенадцать по сравнению с обычными 108 потребовало трёх дополнительных рядов гребцов (четыре в ряд). При дополнительном межвёсельном расстоянии в 1,2 метра на ряд это означало, что галера с 120 веслами должна была быть как минимум на 3,6 м (почти 12 футов) длиннее стандартной анжуйской галеры, то есть общей длинной корпуса 43,15 м (141 фут 7 дюймов). Кроме того, увеличение длины корпуса потребовало бы пропорционального увеличения его ширины, что повлекло за собой увеличение осадки и водоизмещения судна. Другими словами, арагонская главная боевая галера была значительно больше и тяжелее своего анжуйского аналога[536]. Это, конечно, делало её медлительнее и неповоротливее, но в эпоху, когда победа на море чаще всего определялась обменом снарядами и рукопашным боем, а не скоростью и маневренностью, больше, означало лучше.
Это станет ясно по мере описания последующих событий, но пока достаточно сказать, что заказ на более крупные и тяжёлые суда позволил корабельным мастерам, с целью лучшей защиты кораблей, строить более толстые и прочные борта — особенно на баках и кормовых надстройках. Более того, Саба Маласпина говорит о каталонских галерах как о судах с "высокими кормовыми и носовыми надстройками"[537]. Изображения, найденные в Палау-Надале в Барселоне, подтверждают, что эти кормовые и носовые надстройки были значительно выше обычных, предоставляя арбалетчикам возможность для стрельбы по противникам находившимся на палубах более низких кораблей[538]. Каталонские хронисты, такие как Рамон Мунтанер, называют такое усиление надстроек корабля entaulament, основываясь на каталонском термине en taula — обозначающем усиленную, приподнятую платформу[539]. Эти модификации в конструкции кораблей давали каталонским арбалетчикам, решающие преимущества в многочисленных сражениях с их анжуйскими коллегами[540].
Помимо архитектуры галер, решающее значение имел и состав экипажа. Похоже, что сам Педро III, это отчётливо осознавал. Когда король (по словам Мунтанера) назначил Роджера на должность адмирала, он дал Лаурии следующие конкретные указания:
Адмирал, немедленно оснастите 25 галер и укомплектуйте их таким образом: на каждой должен быть один каталонский боцман и один латинский, четыре каталонских рулевых и четыре латинских; то же самое — в отношении матросов в носовой части корабля. Все гребцы должны быть латинцами, а все арбалетчики — каталонцами. И Мы желаем, чтобы впредь все флоты, которые вы оснащаете, комплектовались именно таким образом, и чтобы вы ни в коем случае этого не изменяли.[541].
Ключевое указание здесь — "все арбалетчики должны быть каталонцами". Каталонские балистарии (арбалетчики) были одними из самых опасных воинов во всей Европе, наравне конкурирующих с генуэзцами (Илл. 3)[542]. Мунтанер не скупится на объяснения, почему это было так:
Пока гребцы гребут, арбалетчики готовят свои арбалеты, ибо все каталонские арбалетчики умеют ремонтировать арбалеты, каждый из них знает, как их собрать, как сделать лёгкие дротики и болты, как скручивать и завязывать тетиву, и понимает все, что касается арбалета. Каталоны не считают арбалетчиком того, кто, от начала до конца, не умеет делать все что относится к арбалету. Поэтому арбалетчик носит все свои инструменты в ящике, представляющим собой переносную мастерскую. И никто не поступает иначе, поскольку каталонцы учатся этому у своих отцов, а другие народы мира — нет. Поэтому каталонцы — лучшие арбалетчики в мире, а адмиралы и капитаны каталонского флота всячески стараются заставлять своих людей практиковаться в этом деле, чтобы не утратить это уникальное умение, не встречающееся у других народов[543].
И очевидно, они ответственно практиковались, ибо в другом месте хроники Мунтанер утверждает, что эти арбалетчики "были настолько ловкими, что не сделали ни одного выстрела, не убив или не выведя из строя человека, в которого они целились"[544]. Позже он свидетельствует об их ужасающей эффективности: "Я хочу, чтобы все знали (а тот, кто вам это излагает, сам участвовал во многих сражениях), что от рядовых арбалетчиков зависит исход битвы после того, как галеры сцепят весла"[545]. Во время войны на каждой арагонской галере обычно находилось не менее 30 каталонских балистариев[546]. Каждый арбалетчик был экипирован сервельером (cervelliere, полусферический металлический шлем, похожий на каску), кожаной кирасой и металлическими наплечниками. Помимо защитного вооружения арбалетчик имел короткий меч, одноногий арбалет (для взведения которого требовалась одна нога) и двуногий арбалет (для взведения которого требовались две ноги), а также 300 болтов[547].
По всей видимости, Роджеру не требовалось аналогичных королевских инструкций относительно целесообразности использования альмугаваров в качестве морских пехотинцев. Их ловкость, быстрота и склонность к рукопашному бою делали их идеальными противниками для бронированных французских рыцарей, которых анжуйцы брали на борт своих судов[548]. Ловкие и увёртливые, альмугавары были чрезвычайно смертоносны на качающейся, скользкой палубе в рукопашном бою против неуклюжего противника, более привыкшего сражаться на ровной и открытой местности. "Альмугавары всегда находились с флотом во время рейдов, — отмечает Мотт, — и кажется вполне естественным, что они служили морскими пехотинцами"[549]. Поскольку рейды были неотъемлемой частью общей стратегии Роджера, немыслимо, чтобы он не использовал в полной мере способности этих бесценных воинов.
На борту кораблей также находились и другие сухопутные бойцы, особенно в экспедициях, где предполагались десантные операции. Легкие пехотинцы, называемые lancerii (копейщиками), составляли около половины состава supersalienti (морских пехотинцев) на анжуйских кораблях и, возможно, такие же служили и на арагонских судах. В качестве ударных отрядов обе стороны в основном использовали стипендиариев (stipendiarii, наемников) различных типов (некоторые из них были бронированы). Однако уникальной особенностью арагонского флота были janeti — лёгкая кавалерия, состоявшая в основном из мусульман, сражавшихся копьями и ятаганами сидя на небольших иберийских верховых лошадях, называемых roncini. Используя низкие седла и короткие стремена, их любимой тактикой было torna fuye (ложное отступление)[550].
Что касается регулярного экипажа корабля, то его состав был предсказуемо одинаков как для арагонского, так и для анжуйского флотов. Стандартный анжуйский экипаж галеи включал 2-х comiti (капитанов корабля), 4-х nauclerii (рулевых), 36 supersalienti (морских пехотинцев), двух pueri (юнг) и 108 marinarii (гребцов). Среди последних обычно было неуказанное количество protelati, гребцов, предположительно, сидевших у кормы. Также в составе команды было несколько proderi, матросов занимавших носовую часть судна и работавших с якорями, и palamarii, управлявших швартовными тросами и такелажем[551].
Аналогично, на каталонской 120-вёсельной галее находились 2 comiti (капитаны корабля, называемые comit и patron), 8 nauclerii (рулевых, иногда называемых noxters), 4 proers non bocantes (матроса) и 120 marinarii (гребцов, называемых rimerii)[552]. Среди comiti patron считался старшим капитаном корабля и главнокомандующим, что, вероятно, обеспечивало более чёткую структуру командования. Их команды передавали tubatores (трубачи). В число proers non bocantes (матросов, не задействованных на веслах) входили, по-видимому, два proderi, отвечавшие за якоря на носу, и два palamarii — один, называемый magister assisae, занимался парусами и такелажем, и другой, называемый calafatus, отвечал за конопатку и обшивку бортов. Rimerii (гребцы) делились на группы узких специалистов, гребцов сидевших на корме, по центру и на носу. Точные обязанности этих трёх групп членов экипажа остаются неясными[553]. Мунтанер также упоминает людей, которые, как полагают, были дополнительными гребцами, работавшими на третьей паре вёсел для дополнительного ускорения в чрезвычайных обстоятельствах — вероятно, чтобы компенсировать больший размер 120-вёсельной каталонской галеи[554].
Оба флота для комплектования своих кораблей в некоторой степени полагались на принудительный набор моряков и морских пехотинцев, но арагонцы, по-видимому, делали это в гораздо меньшей степени. Оба флоты справедливо оплачивали труд своих экипажей, примерно на равных условиях для каждой должности. Например, гребцы обеих флотов первоначально получали около 8 тари (примерно четверть унции) в месяц. Заметным исключением на арагонских галерах было жалование supersalienti: альмугавары и легковооружённые кавалеристы получали его почти исключительно из доли в добычи, в то время как высоко ценимые балистарии получали 18 тари в месяц, а вот анжуйские морские пехотинцы могли рассчитывать только на 12.5 тари на человека в месяц[555]. Но наибольшее различие в практике набора персонала между двумя флотами заключалось в том, что арагонцы, чтобы привлечь добровольцев, прибегали к различным поощрениям помимо жалования. Роджер де Лаурия, например, регулярно совершал набеги после почти каждой экспедиции или сражения, чтобы дополнить жалованье своих моряков и supersalienti долей в добыче. Более того, арагонское адмиралтейство при зачислении во флот обычно списывало долги новобранцев за счёт средств из собственной казны[556]. Анжуйцы же, напротив, добивались повиновения призванных моряков, угрожая им увечьями и репрессиями в отношении членов их семей. За правонарушения и дезертирство часто отрубали руку и/или ногу. Арагонцы были значительно менее суровы в применении наказаний. Например, сон во время несения службы карался только штрафом; а если правонарушение требовало более сурового наказания, вместо руки или ноги отрезали только ухо, поскольку безухий член экипажа все ещё мог быть дееспособным[557].
Поэтому, мотивация в арагонском флоте была значительно выше, и, по-видимому, даже на ранних этапах войны экипажи комплектовались в основном добровольцами[558]. Однако, по всей видимости, у противника ситуация была прямо противоположной. "Анжуйский флот был укомплектован призывниками, и имеющиеся данные указывают на то, что условия были далеки от идеальных, — пишет Мотт. — Если различные хроники хотя бы приблизительно точно описывают моральный дух в анжуйском флоте, то условия были ужасающими"[559]. Жан Данбабин поддерживает этот вывод: "В [Анжуйских] регистрах содержатся сведения о том, что гребцов было трудно набрать, они имели слабую подготовку и часто неохотно подчинялись приказам"[560].
Все члены экипажа считались комбатантами, то есть от них ожидалось участие в боях независимо от назначенных им регулярных обязанностей. Каждый из них имел как минимум баклер (небольшой круглый щит), какой-либо вид кирасы (часто кожаной), сервельер (шлем) и тесак или короткий меч[561]. В дополнение к личному оружию и защитному снаряжению, каждая галея была оснащена целым арсеналом метательных снарядов. Официальный перечень оружия анжуйской галеи включал 200 копий или дротиков, 400 дротиков, 25 железных ракет, два горшка греческого огня, 40 стеклянных бутылок, наполненных греческим огнём, и 100 горшков порошкообразной негашёной извести. Все эти чудовищные снаряды могли запускаться с корабельных катапульт, установленных на башнях[562]. Некоторые из этих галей, должно быть, также были оснащены баллистами — большими арбалетами, приводимыми в движение торсионными механизмами и стрелявшими тяжёлыми железными стрелами, называемыми "мыши" или "мухи". Морские сражения почти всегда перерастали в ужасающий обмен метательными снарядами. Есть даже свидетельства о том, что на палубы вражеских кораблей бросали различных ядовитых существ, таких как змеи и скорпионы[563].
С таким разнообразным вооружением сражения, как и следовало ожидать, были жестокими и кровавыми. Тактика состояла из перестрелки снарядами на ближней дистанции, за которой следовали беспорядочные схватки кораблей, неизбежно включавшие абордаж и, наконец, рукопашный бой на палубах участвующих в сражении судов. Подобные хаотичные столкновения зависели от множества переменных, которые часто делали исход непредсказуемым, поэтому большинство опытных командиров стремились любой ценой избегать крупных морских сражений. Отсутствие оружия, способного уничтожать корабли, подобно таранам античных времен, только усиливало неопределенность. Целью морской стычки в любом случае было не уничтожение или потопление вражеского корабля, а его захват в качестве военного трофея[564]. Таким образом, если сражения избежать было невозможно, разумная стратегия диктовала выстраивание флота в боевой строй — предпочтительно в виде полумесяца — с более крупными кораблями по флангам для охвата вражеского флота[565]. Для поддержания целостности строя галеры часто соединялись между собой цепями или канатами. Идея заключалась в массированном использовании баллист и арбалетов, для зачистки палуб вражеских кораблей перед абордажем[566]. Однако наиболее распространёнными действиями флотов того периода были не морские сражения, а десантные и логистические операции поддержки сухопутных армий, отсюда и высказывание Джона Прайора: "Важно понимать, что вся средневековая морская война по сути была прибрежной и десантной войной, поскольку многие из рекомендуемых стратегий и тактик были разработаны именно в этих рамках"[567].
Флоты, конечно же, состояли из множества вспомогательных судов. Наиболее важным с тактической точки зрения среди них была тарида (tarida) — гребное транспортное судно, которое, по-видимому, изначально было разработано мусульманами для перевозки лошадей. Её название, очевидно, произошло от арабского слова tarrīda, означающего либо "быть отброшенным", либо "нападать", в зависимости от используемой грамматической формы[568]. Независимо от точного происхождения, большинство крупных морских держав Средиземноморья к середине XIII века переняли тариду для перевозки людей, материальных средств и лошадей. В эпоху малого количества портовых сооружений тарида обладала явным преимуществом перед парусными судами, которые для погрузки и разгрузки приходилось швартовать к причальной стенке: тариду же можно было подвести на веслах вплотную к берегу, чтобы быстро выгрузить её содержимое через люк (или люки) на корме, который удобно откидывался, образуя трап. Тарида также была намного быстроходней, потому что не сильно зависела от ветра[569].
И снова Анжуйские регистры предоставляют точные данные о размерах этого судна (Илл. 9). Тарида, заказанная Карлом в Бриндизи в мае 1278 года, имело длину 37,97 м (124 фута 6 дюймов) и ширину 5,01 м (16 футов 5 дюймов), а глубина трюма в средней части составляла 2,11 м (6 футов 11 дюймов). Соотношение длины к ширине составляло около 8,7:1, что лишь немного меньше, чем у стандартной галеи, составлявшее около 10,7:1, делая её гораздо более изящным кораблём, чем торговое парусное судно того периода, среднее соотношение которых составляло около 3,8:1. Тарида имела три паруса на двух мачтах, но основной движущей силой оставались 108–112 гребцов. Самое важное то, что тарида имела один или два кормовых порта высотой 2,24 м (7 футов 4 дюйма) и шириной 1,45 м (4 фута 9 дюймов) для быстрой выгрузки лошадей, которых на судно можно было загрузить до тридцати голов[570].
Арагонцы тоже использовали тариду, но они также применяли корабль, специально предназначенный для перевозки и высадки лошадей во время десантных операций — galea aperta in puppa ("галера, открывающаяся с кормы"). В средневековых документах имеется немного технических характеристик, но это судно, по-видимому, было значительно более маневренным и боеспособным. Оно имело 116 весел, но могло перевозить всего 20 лошадей. Более того, оно несло такое же количество бойцов, как и обычная 120-весельная арагонская галера. Похоже, что galea aperta in puppa была специально предназначена для десантирования на открытые пляжи, что очень хорошо подходило Роджеру ди Лаурия с его склонностью к молниеносным набегам. У анжуйцев аналога этого корабля не существовало[571].
Для перевозки больших объемов грузов, а также значительного количества людей и снаряжения на большие расстояния как анжуйцы, так и арагонцы использовали навы (naves, обычные торговые суда), называемые "круглыми кораблями", поскольку их выпуклые борта придавали их силуэтам округлую форму[572]. Контракты, заключенные братом Карла, Людовиком IX, с Марселем, Генуей и Венецией на строительство таких судов в преддверии Седьмого (1248) и Восьмого (1270) крестовых походов, точно описывают ситуацию с круглыми кораблями во времена Войны Сицилийской вечерни. Как правило, это были двухмачтовые парусные суда с одной или двумя палубами, длиной от 28,9 м до 35,2 м и шириной от 7,75 м до 9,5 м, что давало водоизмещение от 323 до 806 метрических тонн[573]. Однако Мотт считает, что арагонцы (а точнее, адмирал и его nuntii) в основном использовали навы меньших размеров, такие как судно Контарини XIII века, обнаруженное в дельте реки По. Его размеры составляли всего 20,98 м на 5,2 м, но относительно скромные габариты делали это судно более приспособленным к существовавшим береговым сооружениям[574].
Также существовал ассортимент более мелких судов со специализированными функциями. Мунтанер упоминает лёгкую галеру с 45–80 веслами, называемую galeas lleugeras, в то время как другие арагонские источники называют судно сопоставимых размеров как galionus (галеон). Каталонский контракт 1360 года описывал характеристики такого судна: оно приводилось в движение одним парусом на одной мачте и имело от 40 до 80 гребцов, его длина составляла 21,75 м (71 фут 4 дюйма), ширина — 5,4 м (17 футов 9 дюймов), а глубина трюма — 2,1 м (6 футов 11 дюймов). Использовавшийся в основном для патрулирования и перевозки ценных грузов и персонала (например, денег для выплаты экипажам и послов), galionus управлялся одним comiti и четырьмя nauclerii. Ещё меньше по размерам была vaccetta (вачетта), имевшая только одного comiti и одного nauclerii. Вачетта, приводимая в движение единственным косым парусом и 14–28 веслами, служила разведывательным судном, часто выполнявшим задачи по доставке сообщений. Самым маленьким судном в арагонском арсенале была barca (барка или баржа), имевшая один косой парус и 16–20 весел. В другом контракте 1360 года указывалась длина барки в 12,4 м (40 футов 8 дюймов) и ширина 2,1 м (6 футов 11 дюймов). Вероятно, использовавшаяся в качестве судна для переброски провизии флоту, барка имела грузоподъемность около 9 метрических тонн[575]. Анжуйским эквивалентом этих меньших вспомогательных судов, по всей вероятности, были различные варианты сагитты (лат. sagitta, что означает "стрела"). Иногда называемая sagetia или saetia, она использовалась в качестве разведывательного судна с XI века. Самые ранние экземпляры имели длину около 12 м (40 футов), ширину менее 2 м (6 футов 6 дюймов) и всего 16 весел. Более поздние генуэзские хроники указывают на то, что к XIII веку это судно могло эволюционировать в более крупное, но эти свидетельства носят лишь повествовательный характер. Вероятно, этот термин стал применяться к любому небольшому вспомогательному вёсельному судну[576].
Большинство судов снабжения и вспомогательных судов имели торговое назначение и, следовательно, могли принадлежать частным владельцам призванным на службу короне. Но боевые галеры имели чисто военное предназначение, не подходившее для прибыльной перевозки товаров и таким образом, их приходилось специально строить в арсеналах, оборудованных для такого судостроения. Анжуйцы перед началом военных действий пользовались небольшим преимуществом в таких возможностях. Мотт утверждает, что ряд ордонансов, изданных Карлом Анжуйским в 1278 году, указывает на то, что он контролировал арсеналы на Сицилии и в Калабрии,[577] а также в Провансе, Кампании и Апулии. Однако, в начале войны, после потери Сицилии и части Калабрии основные анжуйские верфи, по-видимому, ограничивались Марселем, Неаполем, Салерно и Бриндизи. Карл увеличил объём производства кораблей, заключив контракты с Генуей и Венецией на поставку дополнительных галер. Управление этими арсеналами было, мягко говоря, запутанным[578]. Арагонцы же в начальной фазе войны могли полагаться не только на арсеналы Барселоны и Валенсии, но и на арсеналы Мессины, Палермо и Трапани — находившихся в ведении Officium Tarsianatuum (Управление арсеналов) под эгидой адмирала[579].
Королевская верфь Барселоны (Atarazanas Reales de Barcelona), или, как её называют по-каталонски, Drassanes Reials de Barcelona, до сих пор находится в районе Порт-Велл в Барселоне, являясь, пожалуй, лучшим сохранившимся образцом средневекового морского арсенала (Илл. 10). Построенное во время Войны Сицилийской вечерни по приказу самого короля Педро III, первоначальное готическое здание включало восемь ангаров (впоследствии покрытых стрельчатыми арками), каждый длиной около 150 м (492 фута), шириной 8,4 м (27 футов 6 дюймов) и высотой 9 м (29 футов 6 дюймов)[580]. Строительство арсенала, вмещавшего 25 галер и обнесённого прямоугольным обводом крепостных стен с четырьмя башнями, по словам Мунтанера, обошлось в 5.000 либр (около 2.000 унций)[581].
Работой каждого арсенала руководил magister tarsianatuus (магистр арсенала). В арсенале галеры не только строились, но и хранились, оснащались и пополнялись провизией. Периодически корабли приходилось вытаскивать из воды и подвергать palmizandus — трудоемкому процессу, в ходе которого обшивка корабля ремонтировалась, конопатилась и покрывалась жиром. Арсеналы даже производили большую часть стандартного вооружения, используемого для оснащения галер, такого как копья, баклеры, снаряды и баллисты. Ещё одной обязанностью арсеналов было обеспечение флота продовольствием. Как отмечает Мотт, для обеспечения продовольствием экипажей 20 стандартных галер всего на три месяца требовалось 230 метрических тонн сухарей, что стоило чуть менее 600 унций. В целом, работа арсеналов была чрезвычайно дорогостоящей. Мотт отмечает, что в 1289 году Арагонская корона потратила 1.731 унцию только на содержание арсенала Мессины, за вычетом расходов на такие обязательные материалы, как ткань для парусов и канаты для такелажа[582]. Джон Прайор оценивает расходы на оснащение анжуйской эскадры из 6 галер на полгода в ошеломляющие 3.200 унций[583].
Таким образом, неизбежно напрашивается вывод, что управление средневековым королевским флотом было чрезвычайно сложным и дорогостоящим предприятием, требующим серьёзных навыков управления и слаженного руководства. В то время как анжуйское адмиралтейство управлялось аморфным и постоянно меняющимся составом лиц, Арагонская корона с 20 апреля 1283 года имела только одного адмирала флота на протяжении всей войны — Роджера ди Лаурия. Его компетентное командование стало решающим отличием между двумя флотами. Роджер объединил свои смешанные экипажи из каталонцев и сицилийцев, как христиан, так и мусульман, в единое и высокомотивированное боевое соединение с единой целью,[584] в то время как его противники так и не смогли успешно объединить этнически разрозненные компоненты своего флота — гребцов, французских наёмников и провансальских моряков — в эффективную боевую силу, а также интегрировать наёмные генуэзские и пизанские экипажи[585].