В результате из Камнеграда я выбрался куда позже, чем собирался, потому что еще пришлось добраться до поместья и дать указания собрать дополнительно два автомобиля: премиального качества — для патриарха и вариант попроще — для своего митрополита. Пришлось сразу, как прибыл в Святославск, отправлять Валерона собирать паучков по городу. Он настолько радостно бросился исполнять поручение, что я заподозрил: в планах у него еще и прокачивание нового навыка.

— Меня срочно надо отозвать, — неожиданно сообщил Птос. — Чувствую знакомый запах. Он сулит неприятности.

Я только сейчас обратил внимание на чужой экипаж около дома. Богатый, но без гербов или других опознавательных знаков. Обнаружился в нем один кучер, важный, в богатой одежде, сшитой явно на заказ — то есть седок явно не бедствовал.

— И кто это нас навестил?

— Отец моего прошлого хозяина. Он в доме. И подозреваю, сможет меня опознать даже в измененном виде и даже при невидимости. Во мне остались эманации энергии прошлого хозяина, а великий князь довольно искусен в магии. В отозванном состоянии этих эманаций не будет. Через твою энергию не пробьются.

— А еще ты сможешь отслеживать наш разговор?

Потому что судя по тому, что великий князь пришел открыто, пытаться меня убить он не собирался. Разве что потом, когда наблюдатели зафиксируют его уход из целого дома, в котором никто не умер.

— Смогу, но только отслеживать разговор, что-то пояснять будет невозможно. Одно должен сказать точно: будь осторожен. Он никогда не говорит то, что думает, хотя бывает убедительным даже без использования навыков.

— А навыки такого плана у него есть?

— Есть, — уверенно ответил Птос.

Божественный взор в свое время ничего не показал, но я и без уверения Птоса понимал, что навыков там куда больше, чем я увидел. Хватит ли моей ментальной защиты против этого человека и не выльется ли наш разговор в поединок? Последнее нежелательно. Не думаю, что император спустит мне исчезновение своего дяди в моем доме. Родственной любви там может и не быть, но точно есть обязанность показать, что на членов императорской семьи разевать рот нельзя даже князьям.

Николай Степанович ожидал меня на стульчике прямо у входной двери и, стоило мне появиться на пороге, сразу подскочил и рванул ко мне с прытью, несвойственной возрасту.

— Петр Аркадьевич, — торопливо зашептал он, даже не поздоровавшись, что для него было злостным нарушением этикета, — у нас в гостях великий князь Федор Николаевич. Такая честь, такая честь. Будьте осторожны, он опасный человек. Очень опасный. Не обманывайтесь его благородным видом, благородства там нет, одна видимость. Оценивайте каждое слово, каждый жест.

— Спасибо, Николай Степанович, я буду осторожен, лишнего ничего не скажу.

— Это само собой, Петр Аркадьевич, в вашем благоразумии я не сомневаюсь. И еще не вздумайте в знак уважения снять защитные артефакты.

Смотрел он встревоженно, переживая и за то, не сочту ли я слишком вольным с его стороны такое наставление. Но нет, я прекрасно понимал, что он беспокоится обо мне и хочет сделать для меня лучше.

— Благодарю вас за советы, Николай Степанович, — сказал я и прошел к гостиной.

— Плохой человек в доме, — прозвенел колокольчик Хикари. — Он враг, но пришел открыто и ни на кого не нападал. Я его не трогала. Он сильный и вкусный.

В ее словах мне чудилось противоречие: как она могла понять, что он вкусный, если не трогала? Но придираться не стал, дал разрешение пробовать и дальше.

— Потихоньку тяни с него энергию, — прошептал я. — Но не больше половины. И именно потихоньку, если не будет откровенной агрессии — тогда можешь вытянуть сразу много.

Кроме великого князя и моей супруги, в гостиной сидела еще Щепкина, что-то увлеченно рассказывавшая, но сразу замолчавшая при моем появлении. Выглядела она необычайно расположенной к нашему гостю. А ее питомица, Мадлен, сидела у ног великого князя и так внимательно смотрела, как будто впитывала каждое слово. Массовый навык? Мельком глянув на Наташу, я понял, что ее артефакты отразили воздействие великого князя. И хотя она распорядилась об угощении, на ее лице была обычная маска вежливости, а не слепое обожание гостя.

— Добрый день, — поздоровался я. — Ваше императорское высочество, какая невыразимая честь принимать вас в своем доме.

При моем появлении он так и продолжил сидеть в расслабленной позе, хотя я уверен: почувствовал мое приближение давно. Эх, нужно было мне тоже запрашивать у божка подобный навык. Хотя, как мне кажется, я и без того получил с него по максимуму и не стоит наглеть и лезть к нему еще за чем-то в ближайшее время. Но не в ближайшее — можно и запланировать.

— Считали бы вы это честью, Петр Аркадьевич, не отказались бы от моего опекунства. И да, я прошу, нет — требую, чтобы в вашем доме ко мне обращались без ненужных церемоний, просто по имени-отчеству. Если вы вдруг запамятовали — Федор Николаевич.

Выглядел он прямо-таки добрым дядюшкой, зашедшим к любимому племяннику: и поза, и выражение лица — всё указывало на глубокую приязнь, испытываемую ко мне.

— Благодарю за такую высокую честь, Федор Николаевич. Что касается опекунства, то, даже если бы не было патронажа Церкви, разве я мог бы принять от вас такую жертву? Вы необычайно занятой человек, да еще и трагедия, случившаяся в вашей семье, недавно… Нет, право слово, я показал бы себя неблагодарной толстокожей скотиной, согласись я на такое. Уж простите за грубое слово, Федор Николаевич.

При упоминании семейной трагедии лицо великого князя чуть заметно дернулось, а в глазах появился злой хищный блеск. Этот человек точно знал, кто виноват в смерти сына, к которой отнесся не столь спокойно, как сейчас показывал. Было ли это проявлением родственных чувств или злостью на нарушение собственных планов — для меня разницы не было. В любом случае напротив меня сидел человек, жаждущий меня убить и готовый воспользоваться любой подвернувшейся возможностью.

— А вот Анастасия Александровна уверена, что вы продули прекрасную возможность.

— Именно так, Петр, — сразу же вклинилась в разговор Щепкина. — Как можно было отказаться от опекунства великого князя? Это немыслимо. Это безумие, уж простите за прямоту.

— Анастасия, вы мне предлагаете оскорбить патриарха, чье покровительство я уже принял?

— Нет, — она замялась, понимая, что сказала глупость, но не нашла ничего лучшего, как добавить еще одну: — Но это же можно было как-то совместить, правда?

— Увы, Анастасия, это невозможно.

Она вздохнула и посмотрела на меня так, как будто глупость сделал я, а стыдно ей. Да уж, если она выйдет за Лёню, ее ждет много интересных открытий, в том числе: почему не стоит проявлять лояльность ко всем членам правящего семейства. Впрочем, сейчас она всё равно под воздействием навыка.

— Петр Аркадьевич, мне кажется, между нами есть некоторое непонимание, — вставил великий князь.

— Что вы, Федор Николаевич. О каком недопонимании может идти речь? У меня даже выбора не было, принимать ли помощь церкви. При восстановлении княжества она жизненно необходима, как вы понимаете.

— Мне кажется, Петр Аркадьевич, вы не понимаете, какой опасности подвергаетесь, давая такие права церкви на ваших землях, — вкрадчиво сказал великий князь и ощутимо надавил навыком.

Наверное, я должен был почувствовать полное к нему расположение, но мои артефакты и личная устойчивость отклонили влияние. Сам же великий князь побледнел — видно, Хикари восприняла его действия как откровенную агрессию. И правильно: нечего мне внушать ненужные мысли и настроения.

— Никаких особых прав церкви на своих землях я не даю, Федор Николаевич, — не без удовольствия ответил я. — Не больше, чем дозволено законами империи. Разве что пообещал помощь в восстановлении храмов. Но вы же не хуже меня понимаете, насколько необходимы храмы людям, вынужденным отражать нападение тварей зоны.

Мои слова ему не понравились. От неудачной попытки влияния он уже оправился, но вид продолжал иметь бледный и недовольный. И, кажется, приобрел желание поскорее покинуть наш гостеприимный дом. Он приложил руку к виску, показывая головную боль, и заявил:

— Петр Аркадьевич, не буду говорить экивоками, сюда я приехал для приватного разговора с вами. И, честно говоря, провел времени куда больше, чем собирался. Разговор с милыми дамами был весьма занимательным, и всё же…

— Мы прекрасно понимаем, Федор Николаевич, что вы человек занятой, — подхватила Щепкина. — Мы с Наташей покинем гостиную, дав вам возможность переговорить тет-а-тет.

— Мне кажется, будет лучше, если мы с Федором Николаевичем пройдем в мой кабинет.

— Прекрасная идея, Петр Аркадьевич.

Он первым поднялся. Чтобы не проявлять неуважения, встали и дамы, хотя они уходить уже никуда не собирались. Мы же с великим князем прошли в мой кабинет. Я подождал, пока он сядет, потом, не дожидаясь разрешения, сел сам, посчитав, что кабинет мой и если даже гость сочтет это неуважением, мне наплевать. По сравнению с тем, что стояло между нами, это вообще была мелочь, не заслуживающая внимания.

Он молчал. Я тоже не торопился что-то спрашивать. И зачем, если каждая дополнительная минута его пребывания в нашем доме — дополнительная энергия для духа-хранителя?

— Петр Аркадьевич, — не выдержал он, — вам не кажется, что наше противостояние перешло некие границы? Неписаные, так сказать, правила?

Это он о том, что меня можно убивать, а я при защите никого убивать не должен? У меня что, внезапно нимб вокруг головы появился, что меня можно укорять в подобных действиях?

— Не понимаю, о чем вы, Федор Николаевич.

— Всё вы прекрасно понимаете, — позволил он прорваться злости. — И втягивать в наши дела Церковь вы не имели права.

— Какие дела, Федор Николаевич?

— Связанные с нашими покровителями.

— Вы имеете в виду государя-императора? — притворился я идиотом. — Других покровителей у меня нет. Но почему вы говорите о нем во множественном числе?

Он прищурился, уже еле сдерживаясь. Маска доброжелательности трещала, грозя развалиться прямо на глазах.

— Я имею в виду существ из Лабиринта, Петр Аркадьевич.

— У меня нет обязательств ни перед какими существами из Лабиринта, Федор Николаевич.

— Вы можете в этом поклясться, Петр Аркадьевич? — насмешливо спросил он.

И я поклялся. Почему нет? Обязательств у меня более не было, я теперь свободная птица: хочу — освобождаю княжества, хочу — балы устраиваю. А кстати, хорошая идея с балом. Нужно будет запланировать на зиму так, чтобы совместить с очисткой соседнего княжества. Вот посажу отчима править — и представлю его на балу как нового князя. Идея мне понравилась. А вот собеседнику моя клятва — нет. Он вытаращился на меня, недоверчиво ожидая, когда магия прибьет клятвопреступника.

— По всей видимости, Федор Николаевич, вы в этом поклясться не можете, — заметил я. — Неужели вы дали клятву верности какому-то таинственному существу из Лабиринта?

— Не ваше дело! — досадливо рявкнул он.

— Я ни в коем случае не собирался выпытывать ваши секреты, Федор Николаевич. Прошу меня извинить, если мои слова показались вам недопустимыми.

— Пустое, Петр Аркадьевич. Но если у вас нет клятвы и вы не действуете под принуждением, не логично ли выбрать правильную сторону? Ту, которая сильней.

— Это вы про Скверну, Федор Николаевич? Мне не по душе ни она, ни методы, используемые ее адептами.

— Это я про себя, Петр Аркадьевич. Присягнув мне, вы получите по-настоящему хорошее вознаграждение.

Мне не нужно было даже покалывания от нового навыка по выявлению лжи, чтобы понять: мне врут. Стоит присягнуть великому князю — и у него сразу же появится возможность смахнуть меня с доски, не особо напрягаясь.

— Благодарю вас за предложение, Федор Николаевич. Но считаю, что князь не имеет права связывать себя клятвами.

— Даже если они позволят ему возвыситься?

— Любая клятва — это ослабление. Возвысившись внешне, на самом деле я опущусь на несколько ступенек. И пусть остальные об этом даже не будут догадываться, главное, Федор Николаевич, — это знаю я.

— То есть, Петр Аркадьевич, вы отказываетесь?

— То есть, Федор Николаевич, я отказываюсь.

— Вы понимаете, что тем самым превращаете меня во врага, Петр Аркадьевич? — усмехнулся он прямо-таки по-змеиному, причем змея была из зоны, такая, по сравнению с которой гадюка покажется милым безобидным домашним питомцем.

— Мне кажется, я и до этого не мог рассчитывать на ваше расположение, Федор Николаевич.

Я задействовал на полную катушку все свои ментальные навыки в попытках вывести его на откровенность. А чего стесняться? Он делает ровным счетом то же самое. Правда, с меньшим успехом. Он всё бледнел и бледнел под натиском Хикари. Эх надо было ей больше чем половину энергии разрешить взять.

— После того, что случилось с моим сыном? Разумеется.

— Вы сейчас про что, Федор Николаевич?

— Не придуривайся, мальчишка! — рявкнул он и стукнул кулаком по моему столу. — Если бы ты знал, как мне надоели эти политесы. Убить бы тебя с особой жестокостью за то, что ты сделал с Николашей.

Если он хотел добиться моего признания и последующего раскаяния, то просчитался. Ни признаваться, ни раскаиваться в том, что я сделал, я не собирался.

— Простите, Федор Николаевич, а разве в его смерти обвиняют не Симукова?

— Симуков доказал свою непричастность, его уже выпустили. И он так же, как и я, горит желанием восстановить справедливость. Мы с ним уже переговорили, я искренне сочувствую человеку, несправедливо обвиненному в столь жестоком преступлении.

— Вы хотите натравить его на меня за отказ принести вам личную клятву, Федор Николаевич? Не очень благородное решение.

— Поговори мне о благородстве. Сколько крови на твоих руках, благородный ты наш, — ощерился он, окончательно превратившись в подобие твари зоны.

Вот он, наглядный пример, почему нельзя принимать Скверну. Даже если бы раздумывал над таким вариантом, увидев этакую харю, однозначно бы определился не брать.

— Меньше, чем на ваших, Федор Николаевич, — ответил я. — И в отличие от вас, убивал я исключительно защищаясь. Как бы вы ни старались, у вас не получится возложить на меня вину в смерти вашего сына.

— Тоже можешь в этом поклясться?

В этом я уверен не был. Посчитается ли, что его убила реликвия, или она воспримется оружием в моих руках? Рисковать я не был намерен. И отмазка у меня имелась прекрасная.

— Принести подряд две клятвы, подкрепляемые силой? Смерти моей хотите, Федор Николаевич?

— А и хочу, Петр Аркадьевич, не буду скрывать. Ума не приложу, почему ты, сопляк, еще не сдох.

— Может быть, потому, что прикладывать нечего, Федор Николаевич? — отбросил остатки благовоспитанности и я. — Какой нормальный человек, зная последствия, примет Скверну и начнет работать на тварей зоны?

— Я не работаю на тварей зоны. Я не работаю ни на кого из Лабиринта. Я работаю исключительно на благо страны, — заявил он. — И обратного ты не докажешь, как не получишь от меня иных доказательств.

Он встал, пошатнулся от накатившей слабости и подошел к двери кабинета, и резко ее открыл.

— Не думай, что тебе сойдет с рук, — бросил он, не поворачиваясь. — Виновного найдут. К моим словам прислушаются.

— Кроме слов, желательны еще доказательства, — ответил я. — Потому иначе можно было бы обвинить любого на основании простого тычка пальцем от заинтересованного лица. И я бы советовал вам десять раз подумать, прежде чем бросаться подобными обвинениями.

Он ничего не ответил, захлопнул за собой дверь и пошел на выход. Как бы мне ни хотелось обратного, пришлось опять примерять на себя маску радушного хозяина и отправиться за ним, делая вид, что полностью удовлетворен результатом разговора.

В принципе, оно так и было. Хотя Симукова, конечно, могли подержать и подольше.