— А что, если мы сделаем из вас забор? — прошептал Сашка, и в его голосе прозвучала пугающая, почти нежная любознательность.

Сашка с циничным вдохновением оглядел комнату. Идея «забора» захватила его воображение: он хотел превратить этот дом в своего рода анатомический сад, где остатки людей служили бы декорациями. Он схватил зазубренный нож и с резким, влажным звуком вогнал лезвие в сочленение плеча массивного мужчины, проворачивая его с хрустом, напоминающим звук ломающегося сухого дерева. Колька и Васька, завидев этот маневр, с восторженным визгом бросились на помощь, вцепившись зубами в плоть вокруг раны, чтобы помочь Сашке «отделить деталь» от основного корпуса. Они тянули кожу и мышцы в разные стороны, чавкая и причмокивая, пока с мерзким, слизистым звуком рука окончательно не отделилась от плеча.

— Глядите, какая колбаса получилась! — закричал Васька, хватая оторванную конечность и с животным остервенением вгрызаясь в бицепс. Он не просто кусал — он буквально вырывал куски мяса, чувствуя, как сырая плоть сопротивляется его маленьким зубам. Кровь, еще теплая, брызгала ему в глаза, но он не моргал, завороженный тем, как под слоем кожи перекатываются белые нити сухожилий.

Лена, не желая оставаться в стороне, заметила, что одна из женщин всё ещё тихонько всхлипывает, забившись в угол за комодом. Девочка с диким, хищным оскалом прыгнула на неё, прижимая её голову к полу. С циничным удовольствием Лена вгрызлась в её веко, стараясь вырвать его вместе с ресницами. Женщина издала пронзительный, захлебывающийся крик, но Лена лишь сильнее сжала челюсти, чувствуя на языке соленый вкус ужаса и слизи. Она чавкала с закрытыми глазами, наслаждаясь тем, как под её зубами лопаются тонкие капилляры, и с торжествующим воплем отпрянула, выплевывая на пол окровавленный лоскут ткани.

Колька тем временем решил «доработать» подростка на диване. Он обнаружил, что если нажать на определенные точки в области шеи, тело всё еще может дергаться в конвульсиях. С жестоким азартом он начал вбивать пальцы парня в глубокие порезы на его собственном животе, создавая жуткую, кровавую сцепку.

— Смотрите, он теперь как пазл! — визжал Колька, с силой вжимая окровавленные пальцы в развороченное мясо, наслаждаясь тем, как из раны с хлюпаньем вылетают пузыри воздуха.

Сашка, наблюдая за «пазлом» Кольки, вдруг почувствовал, как внутри него закипает новая, еще более изощренная жажда. Обычное членовредительство стало казаться ему слишком простым, почти скучным. Он обвел взглядом комнату, где повсюду лежали разорванные тела, похожие на обрывки старой красной ткани. Его внимание привлек массивный комод из темного дерева, в ящиках которого лежало старое белье и кружевные салфетки.

— А давайте-ка сделаем из них живую гирлянду! — вдруг предложил Сашка, и его голос прозвучал неестественно тонко, почти нежно.

Он схватил зазубренный нож и с циничной методичностью вскрыл кожу на бедрах одного из убитых мужчин, вытягивая из плоти длинные, белесые нити сухожилий. С влажным, чавкающим звуком он начал вытягивать их наружу, словно доставая из мясного мешка прочную бечевку. Лена и Васька, заинтригованные новой затеей, с восторженным визгом бросились на помощь. Они вцепились зубами в края раны, помогая Сашке вытягивать эти «нити», причмокивая и слизывая теплую, соленую кровь, которая стекала по их подбородкам.

— Тяни-и! — закричал Васька, налегая всем весом на край кожи, чтобы помочь Сашке вырвать сухожилие целиком. Раздался резкий, сухой треск, и белая жила с хлюпаньем выскочила из сустава. Дети с диким хохотом начали связывать этими импровизированными веревками части тел, соединяя руку одного убитого с ногой другого. Они создавали гротескный, окровавленный узел в центре комнаты, переплетая плоть, кости и внутренности в один сплошной ком из мяса.

Когда «мясной узел» в центре комнаты обрел форму уродливой, пульсирующей горы, Сашка почувствовал, что в доме стало слишком тихо. Эта тишина не была мирной — она была сытной, тяжелой, пропитанной запахом разрытой земли и сырого железа. Дети стояли вокруг своего творения, тяжело дыша; их лица, измазанные в багрянце, напомилились масками из дешевого театрального грима, который потек от жары и пота. Васька, чьи губы теперь были плотно облеплены сгустками серой слизи и розовой плоти, с трудом сглотнул, чувствуя, как в животе начинает клокотать тяжесть от съеденного сырого мяса.

— А теперь, — прошептал Сашка, и его глаза блеснули холодным, почти стеклянным восторгом, — давайте поиграем в «почту».

Он схватил одну из вытянутых белесых жил, которая всё еще была прикреплена к руке одного из убитых, и с силой дернул её, как струну. Тело, связанное в общую массу, отозвалось глухим, влажным хлюпаньем, и из разверстых ран вырвался остаток воздуха, похожий на предсмертный стон. Лена с визгом восторга прыгнула вперед, вцепившись зубами в открытую полость грудной клетки одного из мужчин. Она начала с животным остервенением выгрызать куски легкого, чувствуя, как губчатая ткань лопается во рту, выпуская остатки воздуха с причмокивающим звуком.

— Глядите, у него внутри какие-то красные губки! — закричала она, выплевывая на пол окровавленный кусок, который больше напоминал обрывок старой тряпки.

— А теперь мы отправим «посылку» соседу! — Сашка вдруг замер, и в его глазах вспыхнула новая, еще более изощренная идея.

Он схватил зазубренный нож и с циничным восторгом вскрыл брюшную полость одного из тел, вываливая на пол скользкий, серый ком внутренностей. С влажным хлюпаньем кишечник распластался по паркету, как гигантская, окровавленная улитка. Сашка, не мигая, начал заталкивать в этот развороченный живот обрывки кружевных салфеток из комода, перемешивая их с кусками плоти и слизью. Он делал это с видом сосредоточенного ремесленника, аккуратно заправляя «посылку» обратно в плотский конверт.

— Васька, Колька, помогайте зашивать! — скомандовал он, указывая на длинные белесые сухожилия, которые они вытянули ранее.

6

Дети с визгом набросились на тело. Они использовали сухожилия вместо ниток, с диким азартом протыкая кожу пальцами и стягивая края раны в грубые, уродливые узлы. Каждый прокол сопровождался чавкающим звуком, и дети с циничным удовольствием слизывали кровь с пальцев, пробуя на вкус разницу между свежим багрянцем и застойной серой жидкостью, вытекавшей из разлагающихся тканей. Когда «посылка» была готова, они с трудом вытащили это бесформенное, раздувшееся мясо из дома, волоча его по дороге, оставляя за собой густой, липкий след.

Они волокли «посылку» к самому краю деревни, где в глубоком овраге стоял дом старого слепого деда Макара. Дети шли гуськом, переступая через собственные тени, которые в свете заходящего солнца казались длинными, костлявыми пальцами, тянущимися к горизонту. Васька, чье лицо теперь напоминало маску из запекшейся крови и слизи, шел впереди, с трудом пережевывая кусок чьего-то уха, который он приберег «на десерт». Каждый его шаг сопровождался чавкающим звуком, и он с циничным восторгом причмокивал губами, смакуя соленый привкус хряща.

— Дед Макар же слепой, он даже не поймет, что пришло, — прошептал Сашка, и в его голосе послышалась пугающая, почти взрослая насмешка. — Он будет щупать нашу «посылку» руками, а мы будем смотреть, как он пугается.

Они ворвались в дом без стука, наполнив маленькое помещение запахом сырости и старой псины. Старик сидел на табурете, бессмысленно глядя в пустоту выцветшими глазами. Дети, сдерживая визг, обступили его плотным кольцом. Лена, с диким оскалом, припала к его колену и с хлюпаньем вгрызлась в старую, дряблую кожу, чувствуя, как зубы легко прокусывают пергаментную плоть. Она не просто кусала — она пыталась вырвать кусок вместе с одеждой, наслаждаясь тем, как старик вздрогнул от неожиданного укуса.

— Что... что это? Кто здесь? — прохрипел Макар, его голос дрожал от внезапного ужаса.

— Это почта, дедушка! — завизжал Колька, с размаху швырнув окровавленную «посылку» из человеческих внутренностей и кружев прямо в колени к старику.

С влажным, хлюпающим звуком мясной ком распластался по ветхим штанам Макара, обдав его зловонным запахом разложения и сырого железа. Старик вскрикнул, его руки судорожно зашарили по поверхности, натыкаясь на скользкие, теплые петли кишечника и вшитые сухожилия. Он начал хрипеть, его пальцы в ужасе сжимали податливую, слизистую массу, которая по ощущениям напоминала огромного, полусгнившего слизня.

— Ой, глядите, как он её щупает! — заверещала Лена, заливаясь циничным смехом. Она с животным остервенением прыгнула на него, вцепившись зубами в его дряблую щеку. С хлюпаньем она рванула кусок кожи, чувствуя, как старая плоть рвется, словно мокрая бумага. Макар забился в конвульсиях, его безглазые глаза закатились, а из горла вырвался захлебывающийся хрип, который дети восприняли как команду к началу общего пиршества.

Сашка, наблюдая за этим хаосом с холодным восторгом, решил, что слепота старика — слишком легкое условие для игры. Он схватил со стола старый, заржавевший столярный гвоздь и с резким, влажным звуком вогнал его в открытую рану на щеке, которую оставила Лена. Он медленно начал вращать гвоздем, наслаждаясь тем, как старик выгибается дугой, а из раны с хлюпаньем вылетают пузыри крови и слюны.

— А теперь, дедушка, давай играть в «угадай, что в руке»! — провизжал Колька, с размаху прыгнув на спину старика и прижимая его лицом к грязному полу.

Сашка, не теряя самообладания, схватил с полки старую чугунную ступку. Он не стал бить сразу; вместо этого он с циничным любопытством начал медленно вжимать тяжелый дно ступки в глазницу Макара, наблюдая, как стекловидное тело глаза лопается с едва слышным, влажным щелчком. Старик издал пронзительный, захлебывающийся вопль, но дети лишь сильнее сжали кольцо, воспринимая этот звук как музыку. Лена, завороженная видом вытекающей из глазницы густой жидкости, припала к лицу старика и начала с животным аппетитом слизывать всё, что стекало по его морщинистой коже, причмокивая губами.

— Фу, какая-то горькая жижа, — прошамкала она, но тут же вгрызлась в мочку уха Макара, с хлюпаньем вырывая её вместе с куском хряща.

Васька, не желая отставать, заметил, что ноги старика всё ещё дёргаются в конвульсиях. С диким восторгом он вцепился зубами в лодыжку Макара, стараясь прокусить кожу до самой кости. Он чувствовал, как старая, сухая кожа сопротивляется, а затем, с резким треском, зубы вошли в мясо. Васька начал рвать плоть, вырывая длинные, серые волокна мышц, и с наслаждением жевал их, чувствуя, как во рту скапливается привкус старой крови и пыли.

Сашка отбросил ступку в сторону. Ему наскучило изучать анатомию слепца; старое тело было слишком дряблым, оно не сопротивлялось, а просто разваливалось, как перезрелый овощ. Он поднялся, обводя взглядом задыхающуюся в конвульсиях кучу из плоти и тряпья, которой стал дед Макар. В углу комнаты, в тени, тихо тикали старые ходики, отсчитывая секунды в мире, который перестал существовать для этой деревни.

— Слишком медленно, — разочарованно протянул Сашка, вытирая окровавленные ладони о свою рубашку. — Он даже не боролся. Давайте-ка поищем кого-то, кто умеет бегать.

Колька, чье лицо было сплошным багровым пятном из-за брызг крови и размазанного жира, с хлюпаньем оторвался от лодыжки старика. Он с трудом сглотнул кусок серого хряща и с циничной ухмылкой предложил:

— А давайте пойдем к дому почтальонши? Там же остался её племянник, который из города приехал. Он молодой, сильный, он будет визжать громче всех!

Дети с восторженным визгом высыпали из избы, оставив за собой развороченный труп Макара и кровавое месиво из «посылки». Воздух в деревне стал густым, почти осязаемым, как кисель из железа и гнили. Они шли по улице, перепрыгивая через лужи запекшейся крови, и каждый их шаг сопровождался чавкающим звуком, так как подошвы их сандалий намертво слиплись с дорожным слоем из слизи и размозженной плоти.

— Кто последний добежит до калитки, тот ест только кожу! — завопила Лена, срываясь с места с диким, почти ультразвуковым визгом.

Они неслись по пыльной дороге, и их маленькие тела, измазанные в багрянце, напоминали стаю демонических существ, вырвавшихся из самого ада. Племянник почтальонши, двадцатилетний студент из города, был для них идеальной целью: он был молод, полон сил и, что самое главное, совершенно не подозревал, что в этой забытой богом глухомани дети перестали играть в войнушку и начали её практиковать.

Когда они ворвались в дом, парень сидел за столом, читая книгу. Он вскинул голову, и в его глазах отразилось недоумение, которое в следующее мг Instant сменилось первобытным ужасом. Перед ним стояли четверо детей, чьи лица представляли собой жуткую смесь из запекшейся крови, слизи и торжествующего цинизма. Сашка, не давая ему вымолвить ни слова, с хлюпающим звуком вогнал скальпель в его бедро, пригвоздив плоть к деревянному стулу.

— Привет, горожанин! — прохихикал Колька, с разбега прыгая парню на грудь и с животным остервенением вгрызаясь зубами в его ключицу. Он не просто кусал — он рвал, стараясь вырвать кусок кожи вместе с подкожным жиром, чувствуя, как во рту разливается вкус свежей, горячей крови. Студент закричал, но этот крик был быстро прерван Леной, которая, с циничным восторгом, засунула пальцы ему в рот и начала с силой раздвигать челюсти, стараясь разорвать связки.

Студент забился в конвульсиях, его тело выгибалось дугой, когда Лена с хлюпающим звуком рванула его челюсть в сторону, едва не вырвав нижнюю часть с корнем. Парень попытался закричать, но из горла вырвался лишь клокочущий, захлебывающийся хрип — связки, разорванные детскими пальцами, больше не могли складываться в слова. Сашка наблюдал за этим с холодным, почти научным любопытством. Он заметил, как вены на шее жертвы вздулись, словно синие червяки, и с циничной ухмылкой решил проверить, что произойдет, если перерезать их одну за другой, как струны на гитаре.

— Васька, держи его голову! — скомандовал Сашка, и Васька с восторженным визгом вцепился в затылок студента, с силой прижимая его лицом к столу.