Когда маятник наконец затих, зажевав в себе остатки кисти часовщика, в комнате воцарилась короткая, звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием детей. Они стояли в кругу, глядя на истерзанный труп, который теперь больше напоминал груду мясных обрезков, чем человека. Сашка почувствовал, как внутри него закипает новая волна скуки; механическое повторение одного и того же действия перестало приносить прежний восторг. Ему хотелось чего-то масштабного, чего-то, что вышло бы за пределы одной комнаты и одного маленького дома.

— Слишком тихо, — прошептал он, вытирая окровавленные ладони о подол рубашки. — Они все там, в центре, заперлись в своих норах. Давайте устроим им настоящий праздник.

Дети переглянулись, и в их глазах вспыхнул знакомый, почти животный голод. Они высыпали из дома часовщика, оставляя за собой кровавый хаос, и направились к главной улице, где дома стояли плотнее. Теперь их походка была не просто уверенной — она была хищной. Колька, раззадоренный успехом в мастерской, начал бегать вдоль заборов, выкрикивая имена жителей деревни с издевательской интонацией, словно вызывая их на бой, который они заведомо проиграли.

— Выходите, трусы! Мы принесли вам подарки! — визжала Лена, чье лицо теперь представляло собой маску из засохшей крови и свежих брызг.

Они остановились у массивного забора дома старого пасечника, который славился своим скверным характером и тем, что никогда не пускал детей на свою территорию. Забор был высоким, с острыми кольями наверху. Сашка, с холодным цинизмом оценив ситуацию, приказал Ваське и Кольке повалить старый сарай, примыкающий к калитке. С грохотом, который эхом разнесся по притихшей деревне, ветхие доски рухнули, создав имповизированный мост. Дети, перепрыгивая через обломки, ворвались в сад, где в воздухе всё еще витал сладкий запах липы и разложения.

Пасечник, обнаружив захватчиков, попытался защититься, выскочив на крыльцо с тяжелым сачком для пчел, но он был слишком медленным. Васька, словно маленький снаряд, с диким криком врезался ему в колени, сбивая с ног. Не давая мужчине опомниться, дети облепили его, как стая голодных псов. Лена с восторгом вгрызлась в его мягкое, дряблое брюхо, буквально вырывая кусками кожу, которая отходила с противным, влажным звуком. Она чавкала, зажмурив глаза от удовольствия, чувствуя, как сырая плоть сопротивляется её маленьким зубам.

Колька, не желая уступать Лене в азарте, с диким визгом запрыгнул пасечнику на грудь, придавливая его своим весом к дощатому крыльцу. Он вцепился зубами в переносицу старика, с хлюпающим звуком вырывая кусок кожи вместе с хрящом, и с гордым видом отбросил обрывок в сторону, словно ненужный клочок бумаги. Пасечник пытался что-то прохрипеть, но из его горла вырывался лишь клокочущий звук, так как Васька, в порыве животной ярости, вгрызся ему в шею, с остервенением раздирая плоть зубами, чтобы добраться до пульсирующей вены.

Сашка стоял чуть поодаль, с холодным любопытством наблюдая за тем, как тело старика содрогается в конвульсиях. Он заметил, что в руках пасечника всё ещё зажат сачок — грубая сеть с тяжелым металлическим обручем. С циничной усмешкой Сашка подошел к жертве и, схватив край сети, с силой накинул её на голову мужчины, затягивая узлы так плотно, что сетка впилась в кожу, вгрызаясь в глазницы и губы.

— Глядите, он теперь как большая рыба в сети! — закричал Колька, вбивая кулак в открытую рану на животе пасечника.

Дети взорвались восторженным визгом. Они начали с животной жестокостью «выбирать» из сети части тела старика, словно улов после удачного похода на реку. Лена, захлебываясь в смехе, вцепилась зубами в его ухо, с влажным хрустом отрывая его пополам и с наслаждением пережевывая хрящ, который скрипел на зубах, как сухарик. Васька тем временем решил проверить, насколько прочны суставы старого человека: он схватил его за палец и, навалившись всем телом, с резким рывком потянул вверх, наслаждаясь тем, как сустав с противным щелчком вылетает из сустава.

— А теперь погнали к центру! — скомандовал Сашка, вытирая окровавленные пальцы о забор. — Там в большом доме заперлись остальные. Мы устроим им настоящий пир!

Дети, сбившись в одну сбивчивую, хрипящую стаю, помчались по главной улице. Их лица превратились в жуткие маски из смеси пыли, пота и запекшейся крови, но в глазах горел чистый, первобытный азарт. Колька бежал впереди всех, размахивая вырванным пальцем пасечника, словно победным трофеем, и визжал от восторга, когда капли крови брызгали на его белую рубашку. Для них деревня больше не была местом, где они жили — она стала игровой площадкой, где каждый дом был сундуком с сюрпризом, а каждый взрослый — хрупкой игрушкой, которую можно ломать, кусать и переделывать по своему усмотрению.

Они остановились у двухэтажного дома местного зажиточного хозяина, где, по слухам, забаррикадировались несколько семей. Внутри слышались приглушенные всхлипы и шепот, который доносил до детей запах застарелого страха. Сашка, чувствуя, как внутри него разгорается холодная ярость, приказал группе окружить дом. Он не хотел просто входить — он хотел, чтобы они почувствовали, как их мир сжимается до размеров одной комнаты.

— Васька, Колька, заходите сзади через окно в подполе! Лена, ты с нами на крыльцо! — распорядился Сашка, его голос теперь звучал с пугающей, взрослой властностью.

Они ворвались в дом синхронным, оглушительным всплеском визга и грохота. Васька и Колька, вынырнув из подпола, возникли за спинами забившихся в угол людей, словно маленькие демоны, вылезшие из самой преисподней. В гостиной, среди тяжелых бархатных штор и полированного дуба, сжались в одну кучу трое взрослых и двое подростков. Их лица были серыми от ужаса, а глаза расширились настолько, что белки казались ослепительно белыми на фоне красных, как у кроликов, век.

— Сюрприз! — закричала Лена, с разбегу врезаясь в самую крайнюю женщину.

Она вцепилась зубами в её мягкое плечо, с животным остервенением вгрызаясь в ткань платья и кожу. Раздался влажный, чавкающий звук, когда Лена, навалившись всем весом, вырвала из плеча крупный кусок плоти. Женщина даже не успела закричать — Колька, выскочивший из-за дивана, с диким воплем вцепился ей в шею, буквально обгладывая сонную артерию. Кровь брызнула фонтаном, заливая лицо мальчика, который зажмурился от удовольствия, чувствуя, как горячая жидкость пульсирует ему в рот.

Сашка медленно шел по комнате, рассматривая испуганных людей как экспонаты в музее. Его внимание привлекла самая массивная фигура — мужчина, пытавшийся закрыть собой подростков. Сашка с холодным цинизмом подошел к нему и, не говоря ни слова, наступил острым каблуком ботинка на пальцы ног мужчины, с хрустом раздавливая фаланги. Пока тот вскрикивал от неожиданной боли, Сашка с размаху ударил его по лицу тяжелым медным подсвечником, который прихватил с консоли.

Удар подсвечником пришелся точно в переносицу, и лицо мужчины вспыхнуло багровым, когда кости с влажным треском разошлись в стороны. Он рухнул на колени, задыхаясь от шока, но дети не дали ему даже секунды, чтобы осознать происходящее. Васька, раззадоренный видом крови, с диким визгом прыгнул мужчине на спину, вцепившись зубами в массивную мышцу трапеции. Он не просто кусал — он рвал плоть с остервенением голодного пса, вырывая длинный, слизистый лоскут кожи, который с противным хлюпаньем остался у него в зубах.

— Глядите, какая у него кожа толстая, как у кабана! — закричал Колька, с циничным восторгом наваливаясь на мужчину сбоку.

Он схватил мужчину за ухо и, набравшись сил, с резким рывком дернул его в сторону, стараясь оторвать его вместе с частью черепа. Мужчина издал гортанный, булькающий звук, но Лена уже была рядом. Она с животной жадностью вгрызлась ему в бедро, прокусывая плотную ткань брюк и впиваясь в мягкое мясо. Она чавкала с закрытыми глазами, наслаждаясь тем, как сырая плоть сопротивляется ее маленьким зубам, и с восторгом выплевывала куски ткани, перемешанные с кровью.

Сашка стоял над ними, скрестив руки на груди. Его взгляд стал еще холоднее. Ему наскучила простая расправа; он хотел увидеть, как устроены эти «кабаны» изнутри. Заметив на столе массивный кухонный нож с зазубренным лезвием, он медленно подошел к одному из подростков, который забился за диван, сжавшись в комок. Мальчик, дрожа всем телом, пытался закрыть лицо руками.

Сашка взял нож, чувствуя, как тяжесть металла приятно холодит ладонь. Он не стал сразу резать; вместо этого он медленно провел зазубренным лезвием по щеке подростка, оставляя за собой тонкую, алеющую полосу. Мальчик всхлипнул, и этот звук, похожий на писк раздавленного мышонка, вызвал у детей приступ неистового смеха.

— Ты чего плачешь? — с притворным сочувствием спросил Сашка, хотя его глаза оставались мертвыми. — Мы же просто играем. Смотри, какая у нас интересная игра!

С этими словами он резко, с циничной силой, вогнал нож в плечо подростка, пригвоздив его к обивке старого дивана. Мальчик закричал, но крик оборвался, когда Васька, задыхаясь от азарта, прыгнул ему на лицо. Васька не стал использовать нож — он предпочитал свои зубы. С животным хлюпаньем он вгрызся в губу и щеку парня, стараясь вырвать кусок плоти вместе с кожей. Он жевал медленно, с каким-то извращенным удовольствием, чувствуя, как во рту смешиваются соль слез и металлический привкус свежей крови.

Колька и Лена, увидев успех Васьки, набросились на оставшихся взрослых. Они больше не действовали как дети — они действовали как стая, в которой каждый стремился доказать свою жестокость. Лена, с диким визгом, вцепилась в живот женщины, которая пыталась отползти к выходу. Она не просто кусала; она буквально выгрызала куски из мягких тканей живота, с хлюпающим звуком вырывая лоскуты кожи. Женщина забилась в конвульсиях, ее пальцы судорожно скребли по паркету, оставляя кровавые разводы.

Колька тем временем занялся вторым подростком. Он схватил его за руку и, с циничной жестокостью, начал вбивать пальцы парня в щели между досками пола, используя в качестве молотка тяжелую чугунную сковороду, найденную на кухне. Каждый удар сопровождался сухим хрустом костей, и Колька с восторженным воплем закричал: «Смотрите, как он ломается! Как сухарик!»

Сашка с холодным любопытством наблюдал за тем, как Колька методично превращает кисть подростка в кровавое месиво. Ему стало скучно смотреть на однообразный хруст костей, и он перевёл взгляд на массивный дубовый стол, на котором всё еще стоял сервированный ужин — застывшие блюда, которые теперь казались нелепыми декорациями в этом мясном цеху. Сашка медленно подошел к пригвожденному к дивану мальчику, который уже не кричал, а лишь хрипло сипел, глядя на своих убийц остекленевшими глазами.

— А что, если мы сделаем из него картину? — вдруг предложил Сашка, и в его голосе прозвучала почти нежная, детская восторженность.

Он схватил зазубренный нож и с резким, влажным звуком вогнал его в пах подростка, проворачивая лезвие с циничной медлительностью. Мальчик выгнулся дугой, издав звук, похожий на всхлип утопающего. Лена, увидев этот маневр, с визгом отделилась от живота женщины и прыгнула к Сашке. Она с животным азартом вцепилась зубами в открывшуюся рану, буквально вырывая кусок плоти вместе с лоскутом кожи. Она чавкала, зажмурив глаза, чувствуя, как горячая, пульсирующая кровь заливает ей подбородок и стекает по шее, пачкая белую майку.

Васька, не желая оставаться в стороне, решил добавить «красок». Он схватил лежащего рядом мужчину-хозяина за волосы, с силой дернув его голову назад, и с диким оскалом вгрызся ему в открытый рот. Он не просто кусал — он пытался вырвать язык, вгрызаясь глубоко в горло. Раздался глухой, булькающий звук, и Васька с торжествующим воплем отпрянул, выплевывая на пол обрывок розовой слизистой ткани, перемешанной с сгустками крови.

— Смотрите, он теперь не может говорить! — закричал Колька, в очередной раз обрушивая сковороду на раздробленные пальцы подростка, заставляя того в последний раз вздрогнуть всем телом.

— А теперь давайте-ка проверим, что у них в животах, как в подарочных пакетах! — выкрикнул Сашка, и его голос, пронзительно-детский, эхом разнесся по затихшему дому.

Дети с восторженным визгом набросились на тела, которые еще минуту назад были людьми. Колька, задыхаясь от азарта, припал к животу мужчины-хозяина. Он не стал использовать нож — он вцепился зубами в пупок, с диким хлюпаньем прокусывая кожу и мышцы. С влажным звуком плоть поддалась, и Колька, зажмурив глаза от восторга, начал вытягивать из открывшейся раны розовые, скользкие петли кишечника, словно доставая из мешка разноцветные ленты. Он с циничным удовольствием начал пережевывать их, пробуя на вкус разницу между слизью и кровью, причмокивая губами в такт своему безумному смеху.

Лена тем временем обнаружила женщину, которая всё еще пыталась, дергаясь в предсмертных судорогах, отползти к двери. Девочка с животной прытью навалилась на неё сверху, придавив своим маленьким телом. С диким оскалом Лена вгрызлась в её шею, не просто кусая, а буквально выгрызая кусок плоти вместе с кожей. Она чавкала с жадностью голодного щенка, чувствуя, как горячая кровь пульсирует ей в рот, а затем, с резким рывком, оторвала лоскут кожи и, с гордым видом, прилепила его себе на лоб, словно окровавленную повязку.

— Смотрите, я теперь раненая в бою! — завизжала она, прыгая вокруг тел.

— А я — главный врач! — взвизгнул Колька, с разбега прыгнув на грудь пригвожденного к дивану подростка.

Он не стал пользоваться ножом. Колька с животным остервенением вгрызся зубами в мягкую плоть подмышки парня, стараясь прокусить до самой кости. Раздался влажный, хлюпающий звук, и мальчик, издав последний, клокочущий хрип, окончательно затих. Колька с циничным восторгом начал вырывать куски мышц, чавкая и причмокивая, словно ел сочное мясо на пикнике. Кровь заливала его подбородок, смешиваясь со слюной, и он с наслаждением слизывал её с пальцев, пробуя на вкус железный, соленый привкус смерти.

Сашка, наблюдая за этой сценой, почувствовал, что уровень его возбуждения достиг предела. Ему больше не хватало простого разрушения — ему хотелось абсолютного контроля над материей человеческого тела. Он заметил, что рука хозяина дома, массивная и тяжелая, всё еще лежит на паркете, отделенная от корпуса глубоким порезом, который оставил Васька. Сашка медленно подошел к ней и, с ледяным спокойствием, наступил на запястье, с силой придавливая его к дереву.